Брат

                БРАТ             
                ПЬЕСА В 3 ДЕЙСТВИЯХ

                ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
1. Зоя Петровна Вершинина, 58 лет, пенсионерка, бывшая учительница литературы
2. Кирилл Вершинин, 30 лет, ее старший сын
3. Илья Вершинин, 25 лет, ее младший сын
4. Катя, 22 года, жена Ильи

           Действие происходит в небольшом (не более 50 тысяч жителей) городке на Урале или в Сибири

                Действие 1               
                Сцена 1
(12-30 ночи. Квартира Вершининых. Сцена  – комната, в ней: диван, кресло, телевизор, часы на стене, 2 книжных шкафа, доверху набитых книгами.  Из комнаты ведут три двери: две – направо, в  комнаты Зои Петровны и Ильи с Катей, одна – прямо, это выход на кухню и в прихожую. Мебель в квартире старая, местами потертая, обои кое-где выцвели, однако везде идеальный порядок. Вещи на своих местах, нигде ни пылинки, книги расставлены тесно, но аккуратно, на одной из полок – большая стопка газет.
 На диване сидит Илья, он держит в руках книгу, пытается читать, но не может сосредоточиться, то и дело поднимает голову и смотрит на часы.
Хлопает входная дверь, в комнате появляется Катя, это исключительно красивая девушка, она пьяна. Илья, оставив книгу на диване, поднимается ей навстречу. У него странный взгляд: в нем не злость или раздражение, а боль и тоска. Катя нетвердой походкой проходит в комнату, плюхается на диван, развязно улыбается.)

Катя: Караулишь? Не спится?
Илья(с горечью, не вопросительно, а утвердительно): Ты опять пьяна.
Катя (с вызовом): Да! Ну и что? Я же пришла! А могла бы вообще не приходить! Могла бы вообще не выходить за тебя! Тогда бы ты вообще никогда не женился! Конечно, не женился, потому что все знают, что у тебя больное сердце, и ты не доживешь и до тридцати… Ты знаешь, почему я за тебя вышла?
Илья(присаживаясь на кресло, устало): Знаю. После того, как арестовали Кольку Аникина, твоего жениха, главаря банды, грабившей прохожих и киоски, ты поссорилась с родителями.
Катя: Поссорилась! У нас был обыск – искали краденые вещи. Ничего не нашли, но мать совсем с катушек сорвалась. И так меня пилила каждый день, а тут совсем озверела! Так кричала… (начинает плакать, всхлипывает) «Ты совсем дура, связалась с бандитом! Девке уж двадцать лет, а ума ни капли! В семье, кроме тебя, еще четверо детей, а квартира не резиновая! Давно пора найти нормального парня, выйти замуж и освободить жилплощадь!» (плачет еще сильнее) А как я могла найти нормального парня, если Колька всех отпугивал! Конечно, я его не любила. Но боялась… Его все боялись!  Только ты почему-то не боялся… (вытирает слезы, поднимает голову, внимательно разглядывает Илью) Наверное, потому, что тебе терять нечего… Все равно скоро умрешь.
Илья(подходит к ней, осторожно пытается поднять): Уже поздно, пойдем спать. Завтра ведь на работу.
Катя(отталкивает его руки): Не пойду я никуда! Здесь буду спать. (Ложится, вытаскивает из-под головы оставленную Ильей книгу, бросает на пол, снова садится)  Что тут еще?! Ненавижу книги! В них все не как в жизни… И зачем вам их столько?
Илья (поднимает книгу, ставит в шкаф): Ты же знаешь, мама была учительницей литературы.
Катя: Учительницей… И что? Всю жизнь в нищете! А я не хочу в нищете! Хватит и того, что все детство… (пауза, горькая усмешка) в многодетной семье. Хватит того, что сейчас продаю сигареты и пиво в киоске! (снова начинает плакать). Мне все говорят, что с моей внешностью прозябать в этом захолустье – грех. Что я могла бы многого добиться! Но ведь без денег отсюда не выбраться! Проклятая жизнь! Ненавижу!..
Илья (снова поднимает ее, на этот раз она не сопротивляется): Ну, хватит уже. Пойдем спать.

(Поддерживая жену, Илья уводит ее в свою комнату. Некоторое время на сцене никого нет.)

                Сцена 2
 (Стрелки на часах быстро поворачиваются и останавливаются на семи часах утра. В комнату выходит Илья. Он садится на диван, смотрит неподвижным взглядом в неопределенное пространство.)

Илья: Не люблю спать ночами. Во сне ничего не видишь и не чувствуешь, и жаль терять несколько часов из суток, которых мне осталось не так уж много… Я лежу с открытыми глазами, прислушиваюсь к неровным ударам, идущим изнутри, перебираю в памяти картины дня, запечатлевшиеся болезненно четко, до мелочей, и за эти мелочи – завиток на затылке ребенка, сидевшего передо мной в автобусе, причудливый след дождевой капли на стекле или потерявшую перекладинку букву «А» на вывеске магазинчика – за эти никому не нужные мелочи я цепляюсь, пытаясь удержать жизнь. Я и сам не помню, когда появилась эта привычка – смотреть на жизнь словно со стороны. Люди и обстоятельства проходят мимо, струятся сквозь пальцы, а я – не участник событий, а лишь отстраненный наблюдатель. Другие не понимают этого – те, другие, вечно занятые никчемными проблемами, вспоминающие о смерти только на похоронах соседского старика. Обычный человек, напрягая воображение, сможет представить на несколько минут, что значит идти рука об руку со смертью, чувствуя ее дыхание, с беспомощным ужасом  ожидая ее прихода – ежедневно, ежечасно – и с облегчением вернется в свое нормальное, повседневное существование, а я вернуться уже не смогу. Болезнь выбросила меня в параллельный мир, из которого нет возврата в жизнь – настоящую жизнь, она проносится мимо. И я живу в этом мире уже много лет – с ощущением стороннего наблюдателя.
Много лет… Медленное угасание,  без будущего, без единого проблеска надежды. Давно прошли дни, когда я, захлебываясь ужасом и тоскливым отчаянием, мучился извечным вопросом «за что?», на который никто никогда не получил ответа. Я научился дышать медленно и глубоко, ощущая вкус каждой минуты, которую так хочется удержать, и которая неизбежно ускользает… Теперь я знаю, какой она может быть долгой, эта минута, и сколько принести с собой…

            (Из своей комнаты выходит Зоя Петровна, она в халате. Садится рядом.)

Зоя Петровна:  Ты опять не спишь, Илюша.
Илья: Скоро вставать уже.
Зоя Петровна: Во сколько вчера пришла Катя?
Илья(несколько смущенно): Полдвенадцатого.
Зоя Петровна: Неправда! (поднимается с дивана, ходит туда-сюда по комнате, очевидно, что эта тема для нее больная). Полдвенадцатого я еще не спала, ее не было… Уму непостижимо – ты ее еще и защищаешь! Илюша, ну разве так должна вести себя замужняя женщина? Она спит до последней минуты, потом снисходительно съедает приготовленный мной завтрак и удаляется на работу. Вечером, если ты не встречаешь ее,  домой не спешит, возвращается за полночь… Вот где она проводит время? С кем? Ни ты, ни я не знаем… (присаживается, несколько секунд задумчиво молчит). Знаешь, я могу простить ей все: и эти ежедневные гулянья, и то, что она совершенно не собирается помогать мне по дому и воспринимает меня как служанку, и ее презрительные взгляды свысока, и ленивое пожимание плечами в ответ на  вопросы – все это не столь уж важно по сравнению в главным: она не любит тебя. И этого я ей простить не могу…
Илья(заметно помрачнев): Да, она не любит меня. Я это знаю. Я знал это, когда женился на ней. Но я люблю ее, и нее просто люблю, а так, как может любить только приговоренный к смерти. Я целую ее каждый раз словно в последний. Если что-то и мирит меня с моей судьбой, то это только она. Я ведь мог умереть, не встретив ее! Мог прожить отпущенные мне жалкие три десятка лет, так и не узнав, не изведав любви, не услышав той  волшебной музыки, что звучит во мне при одном только взгляде на нее… Наше супружество – нелепая случайность, и каждый день я жду, что она ко мне не вернется, а если она возвращается, это значит, что еще один день – мой, и… и еще одна ночь – моя. А завтра – кто знает? Ведь я могу и не проснуться… И как бы она ни относилась ко мне, что бы ни вытворяла – я благодарен судьбе за то, что она есть. Поэтому не упрекай ее, мама, оставь все как есть – мне уже немного осталось.
Зоя Петровна: Мне безумно обидно и больно за тебя… Хорошо, я оставлю все как есть, хотя, чего мне это стоит, не знает никто…

                Сцена 3
(Из своей комнаты выходит Катя, заспанная, растрепанная, в коротком, небрежно запахнутом халатике, с недовольным выражением лица, плюхается в кресло. Зоя Петровна смотрит на нее с неприязнью, Илья – с нежностью.)

Зоя Петровна: Доброе утро.
Катя (метнув на нее исподлобья презрительный взгляд): Доброе утро.
Илья: Как ты себя чувствуешь, Катюша?
Катя: Нормально. Есть что-нибудь на завтрак?
Зоя Петровна: Пойду пожарю яичницу. А ты умойся и переоденься!

                (Зоя Петровна уходит на кухню.)

Илья: Я тебя встречу сегодня?
Катя(раздраженно): Зачем? Контролировать меня будешь? Нечего меня контролировать!
Илья: Катюша, ты пьяна почти каждый день. Так ведь нельзя…
Катя: А тебе-то какое дело?
Илья: Как какое? Я ведь… люблю тебя.
Катя: О, боже! Оставь меня в покое, а?! И без тебя голова болит…
               
  (Катя встает и уходит в свою комнату, Илья идет за ней. В комнате на сцене, оставшейся пустой, звонит телефон. Зоя Петровна выходит из кухни, берет трубку.)

Зоя Петровна: Алло! А, Людмила! Здравствуй! Да все по-старому… А ты как? Правда? Ну надо же…
(В это время Катя и Илья, уже одетые на работу, выходят из своей комнаты и проходят мимо Зои Петровны на кухню.)

Ага… И что? Какого Кирилла? Моего Кирилла?! (С этими словами совершенно потрясенная Зоя Петровна опускается на диван). Вчера? А ты не могла ошибиться? Люда, ты точно видела? О, господи… Ну я, конечно, позвоню… Прямо сейчас позвоню в гостиницу… Ну, пока…

(Зоя Петровна кладет трубку и несколько минут сидит не шевелясь, с выражением крайней растерянности на лице. Из кухни в комнату заходят Катя и Илья.)

Илья: Мама, мы уходим. (замечает состояние Зои Петровны). Что случилось, мама?
Зоя Петровна (медленно поднимая на него потрясенно-растерянные глаза): Сейчас звонила Людмила… Она сказала… Сказала, что видела нашего Кирилла, вчера, здесь, в городе… Видела, как он шел по улице, потом зашел в гостиницу… Наш Кирилл…
Илья(не менее потрясенно, чем мать): Кирилл?!
Катя(заинтересованно): Это который в Москве, журналист?
Зоя Петровна: Да…Надо позвонить… Я сейчас позвоню в гостиницу…
Илья: Но если он приехал… И остановился в гостинице… И даже не позвонил…
Зоя Петровна: То, что в гостинице, как раз понятно – помнишь, он кричал, что больше не переступит порог?
Илья: Но даже не позвонить…
Зоя Петровна: Я сейчас сама позвоню. И если это он, приглашу его сюда. В конце концов, столько лет прошло… Приглашу хотя бы на ужин…
Катя: Тогда и я приду на ужин. Очень интересно посмотреть. Ну, я пошла, уже опаздываю. (уходит, хлопает входная дверь).
Илья: А может, не стоит звонить? Столько лет он не писал, не звонил, не появлялся! И сейчас – приехал и даже не сообщил,  это уже слишком! Мы же не нужны ему, разве ты не понимаешь? Он ведь и в детстве… Жил в семье, но всегда будто – один. Отца презирал, от тебя отмахивался… Думал только о своей мечте и считал, что такая семья его недостойна. Вот и сейчас мы ему тоже – не нужны.
Зоя Петровна: Ты так зол на него?
Илья: Да, зол! Из-за тебя! Пусть он поссорился с отцом, но с тобой–то – за что так жестоко? Думаешь, я не слышу, как ты плачешь по ночам? Думаешь, не вижу, как ты читаешь его статьи (показывает рукой на стопку газет в шкафу) – по сотне раз, до дыр? Пусть отец и вправду был с ним несправедлив, но никто не давал ему права так безжалостно обращаться с тобой!
Зоя Петровна: Но Илюша… Если это действительно Кирилл, я не могу потерять шанс увидеть его… Может, он и приехал-то на день – два…
Илья(с усмешкой): Ну что ж, звони… А я пойду…

(Илья уходит. Зоя Петровна некоторое время сидит, теребя в руках телефонную трубку, наконец решается: набирает номер.)

Зоя Петровна(в телефонную трубку): Алло, здравствуйте. Это гостиница? Скажите, у вас остановился Вершинин, Кирилл Андреевич Вершинин? Есть?! А… какой у него номер? Соедините? Да, пожалуйста… Алло, Кирилл? Кирилл! Это мама! Кирюша, это правда ты?! Господи боже мой… Ну что ж ты не прозвонил, не зашел?! Отец? Отец умер пять лет назад… Ты как здесь? В командировке? А когда уезжаешь? Завтра вечером… Кирилл, приходи домой. Пожалуйста, забирай вещи из гостиницы и приходи сюда. Ну не по-людски это как-то – в родном городе в гостинице жить… Или ты хочешь, чтобы я пришла и жила у тебя в номере до завтра? Ну что ты смеешься, мне вот не смешно… Придешь? Ну давай, я жду! Прямо сейчас собирайся! Хорошо… (кладет трубку).

                Сцена 4
(Зоя Петровна сидит на диване в ожидании, раздается звонок в дверь. Зоя Петровна вскакивает, убегает в коридор, через минуту появляется в комнате вместе с Кириллом. В отличие от Ильи, имеющего довольно обыкновенную внешность, Кирилл очень красив. В руках у него небольшая сумка.)

Зоя Петровна(плача от счастья, обнимает сына): Дай же посмотреть на тебя, Кирюша! Тринадцать лет не видела! Господи, какой же ты красивый! И совсем взрослый…
Кирилл(с усмешкой): Ну да, если учесть, что уехал я отсюда в семнадцать… Действительно, взрослый. (осторожно освобождается от объятий матери, усаживает ее на диван, сам садится напротив, в кресло).
Зоя Петровна: Что за командировка у тебя?
Кирилл: Да, ерунда. В редакцию пришло письмо от некой девицы, она утверждала, что ее ребенок – от одной из наших поп-звезд. Живет она в нашем городе, такое совпадение… Я побывал у нее вчера, мальчик и вправду очень похож на господина, которого она называет… Вообще-то это задание не моего уровня, но сейчас сентябрь, половина редакции в отпуске…
Зоя Петровна: Я читала все твои статьи. Только вот последние четыре месяца их нет… Ты больше не работаешь в этой, всероссийской, газете? (показывает на стопку газет в шкафу).
Кирилл: Нет, я перешел в другую, московскую. Называется «Мега – полис».
Зоя Петровна: Почему?
Кирилл(морщась): Долго рассказывать.
Зоя Петровна: Жаль… (с грустной улыбкой) Эти статьи были… Будто твои письма… (вздыхает) Ты пишешь очень хорошо, Кирилл, талантливо, ярко… Только вот как-то… зло, что ли. Едко, насмешливо, цинично…
Кирилл (усмехаясь): Какая жизнь, такой и стиль. (вынимает из кармана пачку сигарет) Не возражаешь?
Зоя Петровна: Нет.
Кирилл: Я открою окно. (Открывает окно, берет стул, садится возле окна, закуривает, внимательно оглядывает комнату). А здесь, я смотрю, совсем ничего не изменилось. Все в точности как в детстве… Так отчего умер отец?
Зоя Петровна: От цирроза печени.
Кирилл: Следовало ожидать. Трезвым я его вообще не помню. Конечно, справедливости ради стоит сказать, что пил он тихо, без драк и скандалов, но ежедневно. Вечерами  сидел на этом диване со стаканом в руках, и, не обращая внимания ни на кого из нас, невидящим взглядом смотрел в этот старый телевизор, и мне иногда казалось, что если взять и убрать однажды телевизор с его привычного места, отец даже не заметит этого и будет все также, отрешенно и безучастно, смотреть в некоторую точку оставшегося пустым пространства…
Зоя Петровна: Ему было тяжело. Ты ведь знаешь, он вырос в детдоме. Представь – одиночество, тоска, безрадостные будни… Мечтал быть военным летчиком, и мысли о небе согревали… Но когда он не прошел в училище по состоянию здоровья, это сломало его… Ну да, работал чернорабочим на стройке, ни о чем больше не мечтал, никуда не стремился, но зато добрый был, и ласковый… Водка сгубила, все же сильней моей любви оказалась…
Кирилл: Я знаю, ты очень любила его, именно на этой любви и держалась семья, только никогда  не мог понять – за что. Из-за него ты даже поссорилась с дедом, твоим отцом!
Зоя Петровна: Да, отец сказал, что никогда не примет такого зятя, и нам пришлось уехать… А в конце концов ты тоже поссорился с отцом из-за деда…
Кирилл: Я тогда только окончил школу. И когда  узнал, что у меня есть дед, да еще какой – профессор филфака в университете,  тут же сбежал из дома… Только мне не повезло, буквально месяцем раньше дед умер, а его последняя  жена уже успела привести в его квартиру следующего мужа. Пришлось вернуться… Пока отец ругал деда, я терпел, но когда он сказал, что не даст ни копейки на дальнейшую учебу, что хватит с меня и нашего ПТУ,  не выдержал и пришел в ярость. Кричал, что не хочу провести жизнь также,  как он, неуклонно деградируя и, если можно так выразиться, не приходя в сознание. Что хочу жить, а не гнить в трясине, и еще…
Зоя Петровна: Что ты его стыдишься.
Кирилл: Да… (со вздохом). Но ведь он хотел лишить меня будущего, лишить моей мечты! Ведь я с детства мечтал быть журналистом, ты же знаешь.
Зоя Петровна(улыбаясь своим воспоминаниям, с нежностью) Знаю. Ты был необыкновенным ребенком. В тебе всегда было что-то… страсть, сила, недетское упорство… Твои ровесники бесцельно  гоняли мяч по двору, а ты – читал, занимался, а потом начал работать в городской газете  - шаг за шагом шел к своей цели… Шел сквозь непонимание, насмешки, и мне даже не по себе иногда становилось от такой невероятной твердости духа, которой не бывает у обычных детей. А позже меня потрясла твоя любовь к этой девушке, Ольге – настоящая, абсолютно взрослая страсть, поглотившая тебя без остатка…
Кирилл (мрачнеет, опускает голову): Ты знаешь, где она сейчас?
Зоя Петровна: В Питере. Уехала давно, после того, как умерла ее мать… Но этим летом приезжала сюда навестить сестру. Приезжала с мужем и сыном, ему три года. Хорошенький мальчик, очень на нее похож… Я их встретила на улице. Ольга выглядит прекрасно, веселая, одета красиво. Спросила, как ты. Я, конечно, не выдержала, похвасталась…

(Кирилл бледнеет, собирается что-то сказать, но в последний момент осекается и лишь неловко усмехается.)

А ты, Кирилл? У тебя есть дети?
Кирилл: Нет. И с женой я развелся три года назад.
Зоя Петровна(разочарованно): Вот как… Выходит, я даже не познакомилась с твоей женой…
Кирилл(тушит сигарету, возвращается в кресло): Поверь, ты ничего не потеряла. А Илья, кажется, женат?
Зоя Петровна: Да, женат, уже около года.
Кирилл: Как он?

                Глаза Зои Петровны наполняются слезами.

Зоя Петровна: Плохо, Кирюша, плохо… Слабеет катастрофически, с каждым годом все больше и больше.
Кирилл: Давно он обследовался? Диагноз все тот же?
Зоя Петровна: Да, все тот же – порок, дефект межпредсердной перегородки… А в последние несколько лет нарастают осложнения – аритмия, эндокардит, хроническая сердечная недостаточность… И самое плохое – гипертензия легких. (замечая удивленный взгляд Кирилла) Не удивляйся. За эти годы я выучила все медицинские термины и теперь разбираюсь в кардиологии не хуже врачей… Гипертензия – это повышенное давление в легких, и именно она и является противопоказанием к операции. Из-за нее никто из хирургов не берется оперировать, даже в областном центре… Да у нас и не настолько много денег, чтобы часто ездить на обследования… Я ушла на пенсию, сейчас подрабатываю  - через день убираю квартиру одного бизнесмена. Квартира двухэтажная, восьмикомнатная, но платят немного. Илья после школы закончил ПТУ, долго не мог найти работу – безработица была такая, что и здоровых-то никуда не брали. По счастью, общество инвалидов организовало цех – столярное производство, резьбу по дереву. Удалось устроиться туда. (Опускает голову.) Но наших с Ильей заработков хватает, вообщем, только на то, чтобы не умереть с голоду… (пауза, Зоя Петровна горестно вздыхает.) Говорят, человек ко всему привыкает. Можно ли привыкнуть к отчаянию? Мы оба понимаем, что конец близок, но никогда не говорим об этом. Илья вообще молчалив, погружен в себя, а временами глубоко задумывается, и тогда мне становится страшно от неподвижного взгляда, которым он глядит в никуда… Наверное, приговоренный к смерти имеет право на слезы, истерики и капризы, но Илья никогда не позволяет себе ничего подобного. Он держится удивительно ровно, а иногда, конечно, редко, даже улыбается, и я могу себе представить, чего стоит ему эта улыбка…
Кирилл: Значит, никто не берется оперировать… Я подумаю над этим.
Зоя Петровна: Да, здесь у нас нерадостно. Но я так счастлива, что ты приехал! Я ведь уж и не надеялась тебя когда-нибудь увидеть… (Спохватываясь). Ой, совсем забыла, ужина-то ведь у меня еще нет! Ну, ты побудь здесь, отдохни, а я сбегаю в магазин и что-нибудь приготовлю, хорошо?
Кирилл: Да, конечно.
Зоя Петровна: Ну, я побежала.

                (Зоя Петровна выходит в коридор, хлопает входная дверь.)

                Сцена 5.
                (Кирилл один. Некоторое время он неподвижно сидит в кресле.)

Кирилл: Черт, вот ведь повезло с командировочкой… Столько городов и поселков в нашей необъятной родине, а меня – в родной «Ухрюпинск»! Ребенок от поп-звезды! Поп-звёзды российского разлива, убогие дегенераты… Ведь говорил же Валентинычу – не мой уровень! Так нет же, «Николаев в отпуске! Власова уехала хоронить бабушку!» А мне сиди вот теперь… В родных пенатах. (оглядывает комнату с ненавистью.) Век бы не видел!.. (пауза, вздыхает, встает, начинает ходить взад-вперед по комнате, со страдальческим выражением трет виски.) Голова… Черт, голова… С самого утра раскалывается… (садится на диван.) Нет, это невыносимо, невозможно терпеть… Да черт с ним! (Решившись, берет сумку, достает фляжку с коньяком, пьет, некоторое время сидит молча, страдальческое выражение постепенно сменяется горестно – тоскливым.) Ольга… (цитируя мать.) «Выглядит прекрасно, веселая, одета красиво… Спросила, как ты…» (в голосе нарастает раздражение.) Спросила, как ты! Конечно, спросила! Из вежливости! Зачем я только заговорил о ней, идиот! Идиот! (бьет кулаком по дивану, поднимает взгляд, полный невыносимой боли и полнейшего отчаяния.) До чего же чудовищная смесь эмоций – беспомощная тоска, чувство вины, досада и яростное желание… Жуткий коктейль… А я ведь думал, что прошло. Не прошло. Не проходит…  Ольга, Ольга… «С мужем и сыном.» А я – на помойке! (Снова пьет, довольно много). Черт, хватит… (Убирает фляжку в сумку, некоторое время сидит молча). Пойду на воздух, прогуляюсь по городу… Мать хватится… Напишу ей записку. (Берет бумагу, ручку, пишет, оставляет на видном месте, выходит из квартиры).
               

               
                Сцена 6.
(Входит Зоя Петровна. Оглядывается в поисках Кирилла, замечает записку, берет ее, читает вслух.)

Зоя Петровна: «Ушел прогуляться, к семи буду». Ну, пусть прогуляется, а я пойду готовить. (Улыбается, выходит на кухню).
(Комната пуста. Часы на стене делают нужное количество оборотов, останавливаются на 18.15. Хлопает входная дверь, появляется Катя.)

Катя: Зоя Петровна!

                (Зоя Петровна выходит из кухни.)

Зоя Петровна: А, Катя! Пришла… Поможешь накрыть на стол?
Катя(недовольно): Ладно.

(Женщины приносят с кухни стол, Зоя Петровна расстилает скатерть, обе начинают носить с кухни приготовленные блюда, тарелки и т.д. Раздается звонок в дверь, Зоя Петровна бежит открывать, возвращается с Кириллом. Кирилл останавливается, восхищенно оглядывает Катю с головы до ног. Катя, в свою очередь, смотрит на него, как на чудо, широко распахнув глаза и приоткрыв рот.)

Кирилл (на выдохе): Вот это да!
Зоя Петровна: Это Катя! Катя, это наш Кирилл!
Кирилл (чуть нараспев): Ка-атя… Вы знаете, что потрясающе красивы?

(Катя явно польщена; она краснеет от радости, но не находит, что ответить. Снова звонок в дверь, появляется Илья.)

Кирилл(с улыбкой, протягивая ему руку): Ну, здравствуй.
Илья(чуть помедлив, пожимает ее, глядит на брата исподлобья): Почему ты не предупредил о приезде?
Кирилл (вполне дружелюбно): Не успел – очень быстро отправили в командировку.
Илья (вызывающе): А-а, так это, значит, неожиданной командировке мы обязаны таким счастьем – лицезреть занятого важными делами родственника!

                (От приветливости Кирилла не остается и следа.)

Кирилл(сузив глаза, чеканит жестким, металлическим голосом): Вообще-то я делаю что хочу и как хочу.
Илья (едко усмехаясь): На этот счет я в курсе!
Зоя Петровна (жалобно): Мальчики, не ругайтесь! Ну не надо…
Кирилл(переводит взгляд с Ильи на нее, затем опять на брата, вздыхает, предлагает примирительно): В самом деле, давай не будем ссориться. Все-таки столько лет не виделись…

(Илья вдруг бледнеет, издает короткий стон, хватается за сердце. Кирилл и Зоя Петровна, не сговариваясь, подхватывают его и усаживают на диван.)

Зоя Петровна: Таблетку, Катя, скорее!

(Катя, метнувшись к шкафу, достает коробочку. Зоя Петровна Вытряхивает таблетку на ладонь, дает Илье. Илья не теряет сознание, только кусает губы от боли. Таблетка помогает, дыхание постепенно становится ровнее.)

Кирилл (шагнув к телефону): Я вызову скорую.
Илья: Не надо! Уже все прошло.
Кирилл: Ты уверен?
Илья: Да.
Зоя Петровна(едва сдерживая слезы): С ним такое бывает, когда очень сильно понервничает…
Илья: Ничего, все в порядке. (Приподнимается, садится прямо). Не будем о грустном. И так чуть не испортил вечер.
Зоя Петровна(засуетившись): Кирилл, Катя! Садитесь же за стол.

(Все садятся за стол, Зоя Петровна – рядом с Кириллом, наполняет ему тарелку. На протяжении ужина Илья хмуро молчит, Зоя Петровна все смотрит на своего старшего, словно стараясь наглядеться впрок, еще на несколько лет вперед, иногда касается его руки, будто пытаясь убедиться, что это не сон.)

Зоя Петровна: Ну расскажи, как ты живешь в Москве?
Кирилл(пожимая плечами): Как? Живу, обыкновенно… Работа есть, квартира… Командировки бывают…
Катя: А Вы… звезд всяких… видите?
Кирилл (с усмешкой): Регулярно. И, надо сказать, не получаю от этого большого удовольствия.
Катя: Почему?
Кирилл: Да потому, что у наших звезд величина таланта крайне редко прямо пропорциональна величине амбиций. В основном – обратно.
Катя (ничего не поняв): Да?..  А Буйкова Вы видели?
Кирилл: Брал интервью. Эпатаж на пустом месте.
Катя: А правда, что он был женат четыре раза?
Кирилл: Честно сказать, не то что я,  - он сам уже сбился со счета.

                (Катя восторженно хихикает.)

Катя: А правда, что этот … Шалимов… разводится с женой из-за партнерши по фильму, Ангелины Кучук?
Кирилл: Он с ней уже лет двадцать разводится. То из-за одной, то из-за другой… Партнерши по фильму.
Катя: А Ксюшу, Ксюшу Пушкову Вы видели?!
Кирилл: Лучше б не видел. В ночном клубе обкуренная танцевала на столе. Зрелище, я вам скажу, то еще.
Катя: Она что, курит?
Кирилл: И пьет… И не только она… Стрессы, нервные нагрузки, отсутствие творческих способностей, которое чем-то надо компенсировать… Тяжелая у них, у звезд, жизнь…
Катя: Да еще и журналисты постоянно следят.
Кирилл(рассмеявшись): Да вы не понимаете! Мы, журналисты, им как воздух нужны для их дутых сенсаций. Они ведь даже скандал или сплетню про себя придумать толком не могут. Тот же Буйков, когда разводился, позвонил нам в редакцию: «Братцы, сочините что-нибудь трагическое…» Снимали его с валокордином в зубах… И так постоянно, кто-нибудь да заказывает пиар. А потом плачется: «Ой, журналисты замучили! Ой, папарацци достали!» (смеется).
Катя: Ничего себе…
Кирилл: На самом деле все происходит совершенно не так, как видит зритель или читатель.
Катя: И Вы во всем этом разбираетесь?
Кирилл: Приходится!
Зоя Петровна: Кирилл, какие звезды? Ты же писал о серьезных вещах!
Кирилл: В той газете – да. А эта редакция требует вот таких материалов.
Зоя Петровна: Зачем же ты ушел? Ведь ты очень талантливый журналист, зачем же размениваешься на такую ерунду?
Кирилл(без тени улыбки, жестко): Я ведь уже говорил – долго рассказывать.
Зоя Петровна (расстроенно): Ну что ж… Я смотрю, все поели, пойду поставлю чайник… Я и печенье купила…
Кирилл: Подожди. (Поднимается). Я выйду ненадолго во двор, покурю. Погода хорошая… Илья, пойдешь со мной?
Илья: Пойду. (выбирается из-за стола).

                (Кирилл и Илья уходят.)

                Конец 1 действия.
                ЗАНАВЕС
 


                Действие 2               
                Сцена 1
(Обычный двор пятиэтажки провинциального городишки. Потрепанные качели, песочница без песка. Сентябрь, желтые и красные листья кружат по газону. Из подъезда выходят Кирилл и Илья, оба в легких куртках, садятся на скамейку, Кирилл достает сигареты и зажигалку, закуривает. Несколько  минут оба молчат.)

Кирилл: Я догадывался, что ты зол на меня, но не знал, что настолько.
Илья(глядя в сторону): Мать совсем извелась. Постоянно плакала.
Кирилл (со вздохом): Я виноват. Действительно, виноват перед вами. Прости, если сможешь.
Илья: Звони ей иногда.
Кирилл: Обещаю. Обязательно позвоню.

                (Молчат еще немного.)

Кирилл: Ты видел Ольгу летом? Говорят, она приезжала…
Илья: Не только видел, но даже разговаривал с ней. Я, конечно, не спрашивал, что она думает о тебе сейчас. Но знаешь, заметно, что она, вообщем-то, счастлива. Она улыбается так… легко, как человек, которого ничто не тяготит, не мучает… У нее сын. Очень похож… О господи…(осекается, увидев, как лицо Кирилла искажает гримаса боли).  Ты все еще любишь ее! (фраза звучит не вопросом, а утверждением).
Кирилл(судорожно затягиваясь): Не будем об этом.
Илья (словно не слыша его, потрясенно): Ты все еще любишь ее! Тринадцать лет! Невероятно… Но ведь… Ты же был женат?
Кирилл (усмехаясь): Женат? Ну да… (тушит сигарету, выбрасывает ее в урну). А хочешь, я расскажу тебе, как был женат? Хочешь, я тебе вообще все расскажу?
Илья(тихо): Хочу. Очень хочу.
Кирилл: Тогда слушай. Тогда уж с самого начала… (минутная пауза, собирается с мыслями). Помнишь, в 13 лет я был в пионерском лагере?
Илья: Да.
Кирилл: Именно там и произошло событие, определившее мою дальнейшую биографию. Переломный, так сказать, момент… До тринадцати лет я был предоставлен сам себе – ни о чем не думал, в школе перебивался с двойки на тройку, свободное время проводил на улице. Так вот, в этом лагере в нашем отряде были двое вожатых – Лена и Паша, студенты пединститута. Как-то раз после очередного хулиганства – то ли украл я что-то с огорода в соседней деревне, то ли в курицу камнем кинул, распекали они меня в вожатской комнате. Точнее сказать, распекала Лена, а Паша сидел, скучающе глядя в окно, пиная тумбочку ботинком. Лена пыталась вызвать во мне осознание вины, но, разумеется, безрезультатно и, когда я в очередной раз особенно нагло ухмыльнулся, обратилась за помощью к Паше: «Ну что ты молчишь?» Тот лениво повернул голову, презрительно оглядел меня с ног до головы  и изрек: « А что с ним разговаривать, с этим Вершининым? Ничтожество – он и есть ничтожество! Давай, иди в палату! Иди, иди!».

Сказать, что я был обижен, значило бы не сказать ничего. Обида обожгла, полоснула, как удар ножа. Разумеется, меня ругали не в первый раз в жизни, и я наслушался в свой адрес всяческих эпитетов, которые забывал тут же, но это презрительное «ничтожество» не просто задело – оглушило, раздавило. Это я-то ничтожество?! Я хотел броситься на Пашку с кулаками, но, конечно, не посмел, покорно вышел, но не пошел к себе, а спрятался за приоткрытую дверь, - уж очень хотелось узнать, о чем они будут говорить дальше. С минуту оба молчали, затем Лена произнесла: «Паш, ты что, разве так можно? Это ведь обидно и… непедагогично…» Паша хмыкнул: «Лен, сними розовые очки. Ты пытаешься заставить его обдумать свои поступки, но это ведь бесполезно. Он не умеет думать. И никогда не научится. Он примитивен, как улитка! В семье алкоголизм и нищета, и жизненный сценарий таких вот Вершининых уже давно вперед написан. В лучшем случае одолеет он ПТУ, станет слесарем и алкоголиком, как отец, в худшем – преступником. Будет опускаться и опускаться много лет, пока не допьется до смерти. И проведет свою единственную, неповторимую, драгоценную жизнь, если можно так выразиться, не приходя в сознание. Не догадываясь, что есть в ней что-то другое! И ни ему, ни детям его, ни внукам из этого круга никогда не выбраться. В нем он родился, в нем и умрет, и ни мы, и никто ничего не изменит!» Лена попыталась возмутиться, сказав что-то вроде: «С такими теориями ты собираешься работать с детьми?!», но я уже ничего не слышал.  Из последних сил, стараясь не шуметь, на цыпочках дошагал до конца коридора и, скатившись по лестнице, выскочил на улицу.  Пашины слова стучали в голове как удары, я задыхался…

Эту речь я запомнил слово в слово, помню ее и сейчас. Обида на Пашку прошла почти мгновенно, уступив место мыслям о себе. Да, я начал думать! И признал, что вожатый был прав. Обманывать самого себя не имело смысла. Собственное будущее ужаснуло меня своей безысходностью и тупиковостью. Заданный сценарий, круг, из которого не выбраться… А вдруг я выберусь? Вдруг?! И я решил – выберусь! Любым способом! Любой ценой… (пауза, Кирилл смотрит вдаль, словно что-то вспоминая, затем продолжает). После этого я начал работать над собой. Во-первых, стал хорошо учиться. Оказалось, что это не так уж и сложно. Все предметы стали даваться легко, стоило только проявить немного трудолюбия и внимания. Во-вторых, записался в плавательную секцию и не пропустил ни одного занятия. В-третьих, стал читать, все больше и больше, и получать от этого удовольствие… Ну, и наконец, твердо решил, что стану журналистом. И не просто журналистом, а знаменитым. Не в какой-нибудь районной многотиражке, а только в Москве, только в самом престижном, крупном, многомиллионном издании. Эта профессия, дарящая яркие события, новые знакомства, путешествия, сделает меня счастливым. Эта профессия будет означать мой несомненный жизненный успех! В старших классах я уже работал внештатником в городской газете, и похвалы редактора были мне привычны. Одним словом, я был зациклен на своей цели и не хотел видеть ничего вокруг, поэтому в глазах сверстников выглядел, разумеется, белой вороной.  Я был совершенно один, без понимания и поддержки, и порой меня настигали тоска и отчаяние. Тогда, перед тем как заснуть, я повторял шепотом вслух, как заклинание, как молитву: «Я выберусь, выберусь, выберусь…»

А потом к нам в класс пришла Ольга. (при этом имени лицо Кирилла светлеет, губы трогает непроизвольная полуулыбка, глаза затуманиваются нежностью). Переехала вместе с родителями из другого города. Это был первый человек, отнесшийся ко мне не с презрением или недоумением, а наоборот, с восхищением. Да, она восхищалась моим трудолюбием и упорством в достижении поставленной цели… Как-то постепенно оказалось, что нам есть о чем поговорить. Что у нас схожие представления о жизни… С ней было удивительно легко, можно было высказать все, что по-настоящему волнует, что действительно чувствуешь, не боясь быть неправильно понятым или преданным… Ее взгляд приводил меня в трепет, я дышать не мог без нее, расставаясь на несколько часов, чувствовал, что умираю… (закрывает глаза, несколько секунд сидит молча, открывает). Но тут закончилась учеба в школе, да еще я поссорился с отцом… Когда он объявил мне, что учиться я буду только в ПТУ… Этот алкоголик и раньше раздражал меня, но уж позволить ему навязать мне свой жизненный сценарий я не мог. Я крикнул ему все, что о нем думаю, и, поклявшись больше никогда не переступать порог этого дома, ушел… У меня были деньги на билет в Москву, в один конец… Я не мог оставаться здесь, Ольга не могла никуда ехать: в семье были трудности – отец ушел, мать тяжело заболела. Была еще младшая сестра, и Ольге пришлось взять на себя заботы о ней и матери… Учиться она могла только в городе и только на вечернем, поскольку нужно было работать… Я знаю, о чем думали тогда все. Да, возможно! Возможно, более благородный человек остался бы, женился на Ольге и помогал бы ей и ее семье… Но для меня это значило бы отказаться от своей мечты. И я выбрал ее – мечту… Ольга не обиделась, она и здесь меня поняла. Сказала, что желает удачи, будет ждать… Мы расстались, со слезами, с обещаниями писать каждый день… (горько усмехается) Я был сам не свой от боли и отчаяния, но, приехав в Москву, приказал себе собраться, ведь от этого зависело мое будущее…

Вскоре я без труда прошел творческий конкурс, легко сдал экзамены и стал студентом факультета журналистики МГУ. Разумеется, я был счастлив, но, как оказалось, радовался преждевременно…
Буквально в первые дни и месяцы пребывания в Москве я обнаружил, что, в отличие от провинции, столица представляет собой совершенно другой мир. Циничный, безжалостный мир сильнейших, в котором только деньги имеют значение. Так и хотелось, перефразируя Некрасова, воскликнуть: «В мире есть царь, этот царь беспощаден, Деньги – названье ему.» Вопреки народным поговоркам, за деньги можно было купить все: здоровье, счастье, дружбу, любовь, совесть. Человек без денег имел примерно такой же общественный статус, что и грязь под ногами. А таким человеческим качествам, как порядочность, чуткость, доброта в этом мире не было места. Доверять нельзя было никому, даже самым близким приятелям.
Впрочем, близких приятелей у меня и не было; москвичи, составлявшие в группе большинство, иногородних презирали. Если же провинциал был умен и талантлив, его ожидали интриги, зависть, насмешки, а порой и откровенная травля. Жить мне приходилось в состоянии натянутой пружины, постоянно готовым к отпору, и независимо-хладнокровный внешний вид стоил мне всех запасов мужества, которыми одарила меня природа. Вдобавок остро стояла проблема выживания. Ситуация была крайне тяжелой: в отличие от других иногородних ребят, я не получал из дома ни копейки. Я не мог позволить себе перейти на заочное отделение, поскольку в этом случае лишился бы места в общежитии. Не мог позволить себе учиться не на отлично, поскольку меня не устраивала работа местечкового журналиста – только в Москве, только в крупной газете. Таким образом, к цели приходилось идти в тяжелейших условиях.
На работу по специальности нельзя было рассчитывать раньше 4-5 курсов; я работал грузчиком, курьером, расклейщиком рекламы, мойщиком машин. Писал сочинения для абитуриентов. Днями учился, вечерами работал, ночами корпел над сочинениями – одним словом, мою деятельность наиболее точно можно охарактеризовать модным глаголом «крутился». Денег же едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду…

К концу второго курса я был совершенно изнурен. Издерганный, вечно голодный, хронически невыспавшийся, я уже не находил в себе сил бороться с постоянной депрессией, и дикая мысль о том, чтобы все бросить, уехать в родной «Ухрюпинск» и устроиться токарем на завод, посещала меня все чаще. Вот в этот-то момент полного отчаяния я и познакомился с Лидой.
 
Лида, сорокалетняя полноватая, но весьма миловидная шатенка, была дальней родственницей моего соседа по комнате. Иногда, не очень часто, он навещал ее, напрашиваясь на ужин, и как-то раз взял меня с собой… Она была коренной москвичкой, родители ее, выйдя на пенсию, уехали на Алтай, оставив дочери прекрасную трехкомнатную квартиру. Лида влюбилась в меня настолько серьезно, что я и сам не ожидал. И через некоторое время намекнула, что не прочь выйти за меня…

Вот тут-то мне и пришлось снова делать выбор. С одной стороны – Ольга, которую действительно любил, которой писал и которая, несмотря на то, что самой жилось очень нелегко, всегда поддерживала, подбадривала меня в своих письмах. С другой стороны – брак, который разом решил бы все мои проблемы, в том числе с пропиской и будущей работой…  И взвесив все за и против, я реально осознал, что без Лиды в Москве мне не выжить. Я написал Ольге письмо…

Илья (перебивая): А я видел это письмо. Ольга держала его в руках, когда пришла тогда к нам.  У нее лицо было белее снега, губы и руки дрожали, она была в состоянии выговорить только: «Тетя Зоя… тетя Зоя...» Когда мы отпоили ее водой, смогла выдохнуть: «Кирилл женится…» Мама чуть не упала от потрясения: «Как?! Он ведь так тебя любил!» А Ольга улыбнулась саркастически: «А он и сейчас любит. Так и пишет, что любит, но иначе в Москве не выживет… Как больно, тетя Зоя, как же больно!» И заплакала… Мама долго обнимала, утешала ее, повторяя « Какой цинизм! Как он мог?!». Потом Ольга ушла, и с тех пор, встречая ее на улице, я боялся смотреть ей в глаза – они у нее были какие-то мертвые… А шесть лет назад ее мать скончалась, в том же году сестра закончила школу, и Ольга сразу уехала в Питер – не могла здесь оставаться…

Кирилл: Если бы ты знал, как я наказан теперь за все! Но об этом чуть позже, а сейчас я продолжу… Я женился на Лиде, и в моем паспорте появился штамп о прописке, о котором до тех пор я не смел и мечтать. Супруга моя по специальности была поваром, работала в крупной фирме, устроившей в центральном офисе столовую для сотрудников; работать приходилось интенсивно, но зарплата была хорошей, и Лида могла позволить себе многое.
Это нелепое несоответствие между высокими доходами и низким уровнем образования порождало странные, причудливые переплетения противоположных черт в ее характере. Так, столичный снобизм и высокомерие к приезжим (не распространявшиеся в виде исключения на меня) сосуществовало в ней с наивностью и глуповатостью, любовь к показному шику – с прижимистостью, общительность – с завистливостью. Она пыталась одеваться изящно – получалось безвкусно, пыталась выглядеть женственно – получалось вульгарно. Интересы ее были крайне малы и узки, но поболтать она любила, при этом в речи среди обычных незамысловатых выражений вдруг нет-нет да и проскальзывало, на удивление всем, какое-нибудь длинное, сложное, мудреное слово – и чаще всего оно оказывалось не к месту. Возможно, по всем этим причинам с мужчинами ей не везло – до меня она ни разу не была замужем.

Я не чувствовал к ней абсолютно ничего. Даже благодарности или подобия симпатии. Сочетание высокомерия с глупостью меня раздражало, а наивность, с которой она верила моим признаниям в любви, забавляла. Однако обращался я с ней любезно, старался проявлять внимание и заботу – то есть неукоснительно играл роль любящего мужа, так как ссоры  были мне крайне невыгодны.
 
Весь третий курс и большую часть четвертого, кроме учебы, я не занимался ничем – только спал и ел. Лида не была против – она жалела измученного студента и наслаждалась семейной идиллией, иллюзию которой я создавал.
 
В конце четвертого курса мне удалось найти очень интересный материал и опубликовать его в газете – той самой, всероссийской, с миллионными тиражами, о которой я всегда мечтал. Статья имела успех, читатели прислали многочисленные отклики, и на пятом курсе я уже постоянно сотрудничал с редакцией, а после защиты диплома был принят в штат…
Мечта сбылась. Следующие несколько лет я наслаждался жизнью. Мысль о том, что я вырвался из круга, разрушил свой заданный сценарий, окрыляла меня. Дни, яркие, непохожие один на другой, множество впечатлений -  в Москве или в командировках, в которые я отправлялся с удовольствием, - давали ощущение самой полнокровной жизни. Работа обязывала быть в центре событий, она была моим ежедневным праздником, моим успехом…

По-настоящему в этой жизни мешало мне только одно: Лида. Моя ненормированная работа, частые задержки допоздна вызывали шквал претензий, упреков, криков. Кроме того, она стала страшно ревнива, постоянно подозревала меня в изменах и по самому малейшему поводу устраивала долгие, бесконечные, изматывающие выяснения…

Измены действительно случались. Короткие, легкие, ни к чему не обязывавшие и не оставляющие в сердце никакого следа интрижки бывали и в Москве, и в командировках довольно часто. Супружеская жизнь все явственней напоминала мне тюрьму и все больше тяготила. И я подал заявление на развод.

Развод был тяжелым, со слезами, истериками и обмороками в суде, квартиру пришлось продать, на две однокомнатные денег не хватило, каждому из нас досталось по комнате в коммуналках в разных районах Москвы. Для Лиды, привыкшей к комфортным условиям, и к тому же все еще любившей меня, все это стало страшным потрясением. Оправиться от него она так и не смогла, начала пить, ее уволили с работы. Что с ней стало дальше, я не знаю. (небольшая пауза).

Весь следующий год я пребывал в эйфории: полная свобода и независимость, никто и ничто не мешало мне делать все, что заблагорассудится. Через год случилась беда.
В одной из соседних с Московской областей началась предвыборная кампания на пост губернатора. В числе прочих на должность претендовали два крупных бизнесмена. Один из них предложил мне опубликовать серию статей, за приличное вознаграждение… Я колебался, но все-таки согласился: уж очень хотелось обменять свою комнату в коммуналке на однокомнатную квартиру. Заказчик намекнул, что предоставленные им факты проверки не требуют, да я и не разбирался в экономике. Статьи были опубликованы, пострадавший подал в суд и выиграл дело. Газету оштрафовали на крупную сумму, а меня уволили.
Это стало для меня страшным ударом. Мой прекрасный мир, созданный  ценой стольких усилий и жертв, рухнул. Потеря этой работы была равносильна потере смысла жизни. Меня захлестнула жесточайшая депрессия. И я начал пить – понемногу, но каждый день – так чуть-чуть слабели боль и яростная обида на судьбу.

Спустя месяц я взялся за поиски новой работы, но безуспешно: услышав мою фамилию, редакторы лишь качали головами. Когда всякая надежда была потеряна, мне позвонил редактор «Мега-полиса».
«Мега-полис» был пошлой, вульгарной мелкой газетенкой, смаковавшей нелепые сплетни, кровавые происшествия и с энтузиазмом копавшейся в грязном белье знаменитостей. В былые времена я не только не подошел бы близко к его редакции, но даже не взял бы в руки эту так называемую «прессу». Редактора, Аркадия Валентиновича, ничуть не пугали прошлые громкие скандалы – напротив, он был рад заполучить меня почти за бесценок. Зарплату он предложил небольшую, но выбора у меня не было…

И вот сейчас… Сейчас да, у меня снова есть работа, и со стороны может показаться, что жизнь наладилась, но всякий, кто хоть немного разбирается в журналистике, прекрасно понимает, что уровень этого издания не идет ни в какое сравнение с прежним, и, следовательно, никак не может удовлетворять журналиста, привыкшего к серьезным темам, заслуженным похвалам и  известности. А самого меня не покидает ощущение, что я долго-долго карабкался на высокую гору, с огромным трудом достиг вершины, но, едва успел распрямиться на ней и глотнуть свежего воздуха, насладиться ветром победы, как тут же упал, скатился вниз, и теперь лежу у подножья, откуда начинал путь – разбитый, окровавленный, обессиленный. И никто, никто не подойдет и не протянет руки…
Только сейчас мне начала открываться оборотная сторона свободы – одиночество. Огромный город за окнами квартиры, которую я так вожделел, живет своей жизнью, и ему нет до меня дела. Друзей я не завел – слишком привык никому не доверять. Последняя случайная знакомая ушла после того, как я всю ночь называл ее Ольгой…

За все эти годы я так и не встретил девушку, хотя бы немного похожую на Ольгу. Похожую не внешне, а ту, что говорила бы со мной на одном языке. Мысли об Ольге никогда не покидали меня, но прежняя насыщенная событиями жизнь позволяла заглушить их, загнать в самые дальние уголки сердца. Сейчас, в одиночестве, тоска по ней буквально сжигает меня, тоска, досада, чувство вины… И бороться с этим я не в силах. Я хочу ее, она нужна мне, только она… Она снится мне каждую ночь. И поэтому я все чаще бываю в ночных клубах. Грохот музыки, мелькание света, суета – все это чуть-чуть заглушает боль. Но есть еще одна проблема, и очень серьезная… Я уже ни дня не могу без спиртного. И порции раз от разу становятся все больше. Я плохо себя чувствую, часто болит голова, на работе не могу сосредоточиться, стал хуже писать. Я потерялся, я раздавлен, а самое ужасное - я алкоголик. Я повторяю судьбу отца, и это страшно… Это страшно, Илья…   
 
(Илья слушает, широко распахнув глаза, потрясенно глядя на брата. Кирилл закончил монолог, но Илья некоторое время не может выговорить ни слова, наконец собирается с мыслями.)

Илья: А хочешь… Я дам тебе номер телефона Ольги? Она записала мне летом. На всякий случай…
Кирилл (с минуту подумав, невесело): Нет. Спасибо, конечно, но не стоит. Если она замужем и счастлива, то есть нет никакой надежды, зачем мучить ее? Пусть живет спокойно.
Илья: Да, наверное, это правильно.
Кирилл: Ты меня осуждаешь? За все?
Илья: Знаешь, наверное,  по всем законам морали и логики я должен был бы осуждать тебя, ведь ты вовсе не был невинной жертвой обстоятельств, ты все решал сам... Но мне вовсе не хочется анализировать твои поступки. Наверное, потому, что чувствую, вижу, что ты действительно несчастен. До сих пор я искренне полагал, что человек, добившийся всего, о чем мечтал, должен быть удовлетворен, теперь же я вижу совершенно другое – человека, истерзанного одиночеством, угрызениями совести и муками безнадежной любви, цепляющегося за алкогольное забытье, как за спасение… И я не хочу осуждать тебя, хочу сказать совсем другое… Что такие скандалы, как был у тебя на работе, обычно забываются со временем. Тебе только нужно немного подождать. Ведь ты замечательный журналист, очень талантливый, и все это знают. Тебе отказывали только потому, что эта история была еще у всех на устах. Пройдет время, и ты обязательно устроишься в какую-нибудь солидную газету.
Кирилл(с сомнением): Ты думаешь?
Илья(воодушевленно): Конечно! И вообще, Кирилл, пребывать в таком угнетенном состоянии – это не твое. Вспомни, разве в детстве было легче? Тяжелейшие условия, насмешки – тебя ничто не могло сломать! Такое мужество, такая сила воли, как у тебя, есть у одного из сотни тысяч! Я всегда этим восхищался. Тебе просто надо вспомнить самого себя, того Кирилла, который твердо шел к своей вершине! Тогда, я уверен, ты легко победишь алкоголь. И с работой получится, и вообще все наладится… Я ни на секунду не сомневаюсь, что ты сможешь, потому что ты… ты совершенно уникальный человек.
Кирилл(глядя на брата так, как будто увидел его в первый раз): А ведь ты прав! В самом деле, почему я решил, что жизнь кончена? Нет, мы еще поборемся! Нам не привыкать… А знаешь… Именно такие слова, нечто в этом роде, мне и были нужны. Но никто, кроме тебя, не сказал мне их… Как ты почувствовал?
Илья(краснея): Ну, я ведь тебе не чужой.
Кирилл: Я был крайне глуп, когда пренебрегал вами. Ведь только в семье и можно найти поддержку…

                (Илья смущенно пожимает плечами.)

Но что же мы все обо мне? Ты-то как?
Илья: Я? Никак. Доживаю…
Кирилл(хмурясь): Все так плохо?
Илья(отводя взгляд в сторону): Да. Мне уже немного осталось.
Кирилл(озабоченно): Я подумаю над этим.

                (Сверху, из окна раздается голос Зои Петровны.)

Зоя Петровна: Кирилл, Илья, где же вы?
Илья(поднимаясь): Пойдем, мама зовет.

                (Кирилл поднимается тоже, братья уходят в подъезд.)


                Конец  2  действия.
                ЗАНАВЕС
 


                Действие 3               
                Сцена 1
(Декорация 1 действия: комната в квартире Вершининых. Она пуста. Часы на стене показывают 12 часов ночи. Из комнаты Зои Петровны выходит Кирилл, садится на диван. Он плохо себя чувствует, болит голова. Некоторое время просто сидит, затем подходит к сумке, достает фляжку, с минуту смотрит на нее, прячет обратно. Снова садится на диван, обхватив голову руками. Из двери, ведущей в кухню, выходит Зоя Петровна.)

Кирилл: Ты что не спишь, мама? Неудобно на раскладушке? Говорил же – давай я!
Зоя Петровна: Нет-нет, тебя на раскладушку я не пущу… Да на ней нормально, а не сплю я не потому, что неудобно, а просто не могу… Такое событие. Ты приехал… Тринадцать лет! Мне так тебя не хватало… (спохватываясь) А ты почему не спишь?
Кирилл: Да все думаю. Об Илье… Дело в том, что я знаком лично с одним кардиохирургом, брал у него интервью, еще для той газеты… Он уникальный специалист, можно сказать, гений, а главное,  не боится, берется за самые безнадежные случаи. К тому же в Бакулевском центре, где он работает, новейшее оборудование, здесь  в области, скорей всего, такого нет… Думаю, если постараться, можно будет уговорить его сделать Илье операцию… Разумеется, потребуется обследование… Ты вот что, мама, передай Илье завтра утром, что я его зову к себе в Москву. Сначала на обследование, у меня есть немного денег, хватит. А если окажется, что операция возможна, я найду нужную сумму. Обойду кое-какие фонды, или возьму кредит – словом, решу проблему. Я, как только вернусь, сразу вышлю деньги ему на билет. Сейчас переводы быстро доходят, за день-два… Пусть срочно берет отпуск и приезжает.
Зоя Петровна(потрясенно): Кирюша, это… это… Я даже не знаю, как сказать…
Кирилл: Пока ничего не говори, рано. Пусть пройдет обследование.
Зоя Петровна: Да, конечно, сначала надо обследование… Но мы даже об этом не мечтали… Кирюша, какой же ты добрый! Я скажу Илье утром – вот он обрадуется! Кирюшенька, спасибо!
Кирилл(поднимаясь): Да пока не за что. Ладно, мама, спокойной ночи. (уходит в комнату).
Зоя Петровна: А вот теперь я уже точно не усну. От радости… (вытирает глаза, уходит на кухню).


                Сцена 2
(Утро, часы показывают семь. Из кухни выходит Зоя Петровна, из своей комнаты – Илья.)

Зоя Петровна: Илюша…
Илья: Мама, сегодня я чувствую себя так прекрасно, как не чувствовал уже много лет. Вчера мы с Кириллом говорили… Он рассказал мне все о себе, и я… я совершенно освободился от злости на него. Все-таки, как ни крути, это не очень хорошее чувство, и душевного равновесия оно не прибавляло. Как же замечательно, что он доверился мне! Теперь я действительно обрел брата, до сих пор существовавшего, скорее, в моих фантазиях. Теперь Кирилл для меня – реальный человек, пусть с недостатками и ошибками, но близкий и родной…
Зоя Петровна: Я очень, очень рада, что ты больше не злишься на него. Тем более, что он… он тоже хочет сделать кое-что для тебя… Вчера ночью, когда ты уже спал, он сказал мне, что знаком с очень хорошим хирургом, который берется за самые трудные случаи, и устроит тебе обследование у него… А если решат, что операция возможна, он найдет деньги, он пообещал… Так что тебе надо скорее брать отпуск, Илюша, и ехать…
Илья(меняясь в лице, почти шепотом): Правда?!
Зоя Петровна: Да, он говорил совершенно серьезно. Просил передать тебе утром…
Илья(потрясенно): Даже не верю в такое счастье… Разумеется, безоговорочно радоваться еще рано, ведь врач может прийти к выводу, что операция невозможна, но… а вдруг? Вдруг?! Во всяком случае, много лет у меня не было совсем никакой надежды… Разумеется, я должен поблагодарить Кирилла, но сейчас он еще спит, будить его не будем…  По телефону – не то, нужно, конечно, лично, а ведь сегодня он уезжает… Я приду в обеденный перерыв.
Зоя Петровна: Конечно. Какой же он у нас все-таки… хороший.
Илья: Да.

(Из своей комнаты выходит Катя. Она одета в очень короткую юбку, сверху – жакет с длинными рукавами. Катя сильно кашляет, прикрывая рукой рот. Она бледна и, по всей видимости, плохо себя чувствует.)

Илья(озабоченно): Что с тобой, Катюша?
Катя(хрипло): Горло… Очень болит… И температура, по-моему… Наверное, ангина. (кашляет) Я пойду в больницу…
Илья(подходит к ней, ласково обнимает): Катюша, не надо в больницу. Оставайся дома, я вызову врача.
Катя(отстраняясь): Нет, я пойду сама, не надо вызывать, когда он еще придет! А прием сегодня с утра.
Илья: Ну, по крайней мере, возвращайся скорее и полежи, отдохни…
Катя: Ладно.

(Уходит, хлопает входная дверь. Илья смотрит ей вслед, заметно, что он очень беспокоится.)

Зоя Петровна: Да не волнуйся ты так, ничего с ней не случится, обычная простуда. Пойдем, я накормлю тебя завтраком, и пойдешь на работу.

Оба уходят на кухню, через пять минут хлопает входная дверь – это ушел Илья. Часы на стене делают несколько оборотов и останавливаются на десяти часах утра. Из комнаты Зои Петровны выходит Кирилл. Он в совершенно разбитом состоянии, падает на диван, оглядывается вокруг мутным взглядом.

Кирилл(почти стоном): Боже, опять голова…

(Из дверей, ведущих в коридор, выходит Зоя Петровна, она в легком плаще .Улыбается Кириллу.)

Зоя Петровна: Проснулся? А я – на работу, ну, на уборку, я тебе рассказывала… Ты ведь вечером уезжаешь?
Кирилл: Угу.
Зоя Петровна: Я после обеда приду. Ты позавтракай, там, на кухне, все на столе.
Кирилл: Спасибо.
Зоя Петровна. На здоровье. Я ведь Илье все рассказала. Он был так рад! Сказал, что, конечно, приедет.
Кирилл: Хорошо.
Зоя Петровна: Ну, до встречи, я побежала.
Кирилл: Угу.

(Зоя Петровна уходит, хлопает входная дверь. Кирилл поднимается, выходит на кухню, возвращается с рюмкой, достает из сумки бутылку коньяка, наливает, пьет.)

Кирилл: Отвратительное физическое состояние.  И вдобавок раздражение и злость…Черт возьми, как я мог вчера забыть реальное положение вещей, воодушевиться от красивых фраз! Легко рассуждать провинциалу, не представляющему жестоких законов столичной жизни! Все наладится! Какая ерунда! Кому я нужен?! Какого черта меня вообще потянуло вчера на откровенность?! Зачем понадобилось открывать душу?! Разве мне нужна чья-то жалость?!  Теперь Илья знает обо мне все и жалеет – как же это унизительно…

(Встает и снова наливает себе из бутылки, находясь в это время спиной к двери, ведущей в коридор, и не замечает, как из нее выходит Катя. Входная дверь не хлопала – очевидно, Катя вошла в квартиру очень осторожно и тихо. Она абсолютно здорова и совсем не кашляет. Быстро снимает с себя жакет и отбрасывает в сторону, под ним оказывается короткий и прозрачный топ на бретельках. В сочетании с короткой юбкой это выглядит чрезвычайно вызывающе.)

Катя(глубоко вздохнув, в сторону, Кирилл этого не слышит): Давай, Катюха, не упусти свой шанс вырваться из этой дыры, он единственный, другого не будет… (чуть-чуть покашливает, Кирилл оборачивается).
Кирилл: А-а, это ты? (заметно, что он потрясен ее внешним видом, но старается этого не показывать). Что не на работе?
Катя: Неохота. Надоело.
Кирилл: Забавно… Ну что ж, садись… тебе налить?
Катя: Да. (садится на диван).

(Кирилл выходит на кухню, возвращается со второй рюмкой, наливает Кате, подает ей, садится в кресло. Катя выпивает почти залпом.)

Кирилл(с наигранной заботливостью): Еще?
Катя: Не откажусь.

                (Кирилл снова наливает ей и себе, оба выпивают.)

Кирилл(смотрит на Катю, не отрываясь): Какая же ты все-таки красивая… Ослепительно красивая. В жизни не встречал ничего подобного. Как это Илюшке удалось тебя подцепить?
Катя(неотразимо улыбаясь): Случайное стечение обстоятельств. У меня не было другого выхода. Жить было негде.
Кирилл(с усмешкой): Насколько я понимаю, ты ему изменяешь.
Катя(улыбаясь еще неотразимее, просто обворожительно): Насколько я понимаю, ты тоже не монах.
Кирилл(соглашаясь): Чего нет, того нет.

(Кирилл не может не понимать, что его соблазняют, но алкоголь туманит голову, а Катина необыкновенная красота действует подобно гипнозу. Произнести слово «уходи» выше его сил. А Катя, словно дразня, продолжает улыбаться.)

Катя: А вот ты мне понравился. Правда. Мне никто никогда так не нравился. ( С этими словами  поднимается с дивана, подходит к Кириллу и непринужденно усаживается к нему на колени).
Кирилл(со смятением, он понял, что сопротивляться соблазну уже не сможет): Это чем же?
Катя(явственно уловив смятение и осмелев окончательно): Ты классный. Ты просто супер. (проводит рукой по его волосам, наклоняется и целует  в губы).
Кирилл(делая последнюю попытку): Подожди… Илья… А как же Илья?
Катя(шепчет жарко): Он не узнает, он на работе. (целует снова).

                (Кирилл подхватывает Катю на руки и уносит в комнату Зои Петровны.)


                Сцена 2
(Негромко хлопает входная дверь, на сцену выходит Илья. Он в прекрасном настроении, как утром. Улыбается.)

Илья: Не смог дождаться обеда, отпросился у мастера пораньше. Где он? (оглядывается). Так хочу его поблагодарить! Кирилл, ты здесь? (заглядывает в комнату Зои Петровны).

(На несколько секунд замирает перед дверью, затем отшатывается. Делает несколько шагов назад, к дивану. Будто бы хочет что-то сказать, но не может, задыхается – страшная, невыносимая боль сдавливает грудь, горло перехватывает. В глазах темнеет, Илья опускается на пол перед диваном, судорожно цепляясь за него, голова его странно запрокидывается наверх, дыхание останавливается. Все.

Из комнаты выбегает полуодетый Кирилл, бросается к брату, с криком: «Илья! Илья!» хватает его за плечи (тело Ильи совершенно обмякло), прикладывает ухо к груди, надеясь что-то услышать, но ударов сердца нет. Кирилл оглядывается на Катю, которая в кое-как, наспех напяленной одежде, выходит из комнаты. По его взгляду она сразу все понимает, и, в ужасе закрыв лицо руками, издает не то крик, не то всхлип. Кирилл утыкается головой в плечо Ильи и начинает глухо рыдать.)


                ЗАНАВЕС
                Конец.
   


Рецензии
Был такой известный американский драматург Артур Миллер(муж Мерилин Монро). У него есть пьеса "Цена".Почему-то этот сюжет напомнил мне миллеровскую пьесу.
Я редко читаю драматургические произведения.Возможно,из-за формы эта вещь показалась мне тяжеловатой. У меня самого несколько негативное мировосприятие, поэтому впечатление осталось мрачноватое.
Совершенно не жаль, конформиста Вершинина- старшего, убившего в себе человека в процессе выживания в безжалостной столице.Парень настолько привык переступать через святое, что разучился чувствовать эту грань.Жаль только несчастного, человечного Илью и маму братьев.
Язык хороший, за душу берет, но впечатление грустное.

Сергей Соломонов   12.04.2015 21:15     Заявить о нарушении
Миллеровскую пьесу я не читала, поэтому она на меня повлиять никак не могла, но обязательно прочитаю. Вы все правильно поняли, спасибо, приятно получить такой отзыв. А впечатление, конечно, будет грустное! Пьеса-то не веселая... Но только хочу вскользь заметить, что я, как автор, Кирилла не осуждаю однозначно и безоговорочно. У нас "страна возможностей" - только в красивых лозунгах власть предержащих, а по факту человеку из глубинки, чтобы куда-то пробиться, надо полностью расстаться с совестью. То есть выбрать - либо ты никто, но человечный, либо, если реально хочешь чего-то достичь, человечность в себе убей. Есть страны, где можно и идти наверх, оставаясь человеком. Но к нашей это не относится.

Евгения Лопес   12.04.2015 21:28   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.