Над судьбой. Книга Первая. Крылов Павел

Над судьбой.
    Книга первая.
 .
 
            Глава 1.

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,
А жизнь людей мгновенна  и убога,
Но всё в себя вмещает человек,
Который любит мир и верит в Бога.
                Николай Гумилев.


 
Раздался мерный бой барабана, и Неистовая Рысь  тут же ринулся в атаку. Воин должен был мгновенно сократить отделяющее его от противника расстояние и нанести поражающий удар в одну из  уязвимых точек: сердце, шею, печень.
Но он не смог победно закончить поединок одним движением; предстояла долгая, выматывающая все силы схватка. И воин был готов к испытанию, которого ждал так долго. Нож будто ожил в его руке, став неотъемлемой частью молодого, крепкого тела. С немыслимой быстротой клинок перелетал  из одной руки в другую, тут же возвращаясь назад, уходил за спину, прилипая к раскрытой ладони, выскальзывал между пальцев.
 Неистовая Рысь был сильным воином. Но ему предстояло сразиться с опытным, бесстрашным соперником. Присев на широко расставленных ногах, он выставил вперёд напряжённую левую руку, а расслабленную правую, с зажатым в руке клинком, слегка отвёл назад, готовя молниеносный, неотразимый удар. Начался бесконечный, изматывающий танец, в котором первая же ошибка могла стать и последней.
Постепенно усталость всё больше одолевала противников. Летнее солнце медленно поднималось над горизонтом, неумолимо прогревая воздух.  Широкая лесная поляна, раскинувшаяся на берегу реки, всё чаще оглашалась возбуждёнными голосами многочисленных зрителей.
Время будто замерло. Равенство сил не позволяло ни одному из соперников добиться победы. Непрерывное напряжение плоти и духа сказывалось всё больше: мышцы затекли и стали будто бы деревянными, движения сделались вялыми, неточными. Это уже была не схватка молниеносной пумы, а беспрерывный натиск не ведающей усталости росомахи. Солнце поднималось всё выше, ручейки пота стекали вниз, раздражая глаза, превращая одежду в предательские узы.
Ножевой поединок – ужасающее зрелище. В этой схватке погибель настигает жертву не   остриём стрелы, её приносит не пуля, и даже не вылетевший из засады  томагавк.  Направив преисполненный превосходства взгляд, смерть входит в жертву на окровавленном клинке. И эта невыносимая близость кончины превращает схватку в яростную пляску агрессии, жажды победы, желания выжить.
Улучив момент, противник прыгнул вперёд,  вцепился в безоружную руку Неистовой Рыси и потянул его на себя, целясь ножом в незащищенный бок. Но воин вырвался и, ударив соперника кулаком в грудь, сумел восстановить дистанцию. Вновь продолжилось бесконечное, изматывающее до основания кружение.
Противник ещё раз атаковал безоружную руку, но в ней внезапно оказался нож. Отпрыгнув в сторону, соперник Неистовой Рыси опять продолжил атаку. Выпады следовали за выпадами.   Перебрасывая нож  из одной руки в другую, он умело пускал в ход ноги. Его превосходство в бою всем казалось очевидным.
 Неистовая Рысь стойко держал удар. Он твёрдо знал: выигрывает лишь тот, кто не допускает ошибок. Выдыхаясь, противник всё чаще стал использовать маховые движения. Такой приём   очень эффективен, но при взмахе всегда приходится раскрываться. Понимая, что легко может стать жертвой собственной неосторожности, соперник вложил последние силы в могучий колющий удар и выбросил держащую нож руку далеко вперёд. Казалось, уже ничто не спасёт Неистовую Рысь. Но молниеносным ударом ноги по запястью, воин выбил нож из  руки соперника и тут же направил клинок в самое сердце пролетающего по инерции человека…
… Лезвие было изготовлено из  пластмассы и при   соприкосновении с твёрдой поверхностью легко гнулось. Ни при каких условиях, нож не мог причинить вреда участникам поединка. Неистовая Рысь с радостью принимал поздравления возбуждённых зрелищем соратников. Не был обделён вниманием и его соперник. Подошёл Высокий Ворон. Открыто любуясь победителем, он, даже не пытаясь скрыть своего восхищения, тихо сказал: «Ну, ты просто молодой индейский бог!»
И ещё раз, внимательно осмотрев Неистовую Рысь, строго добавил: «Платон, мне только что позвонили   из Питера.  Нас приглашают   на симпозиум. Тема: «Теория этногенеза Гумилёва и вооружённое сопротивление алгонкинов американским колонизаторам». Нам есть что сказать. Полагаю, ехать надо тебе».
Неистовая Рысь, он же   Платон Громов, почтительно кивнул головой, соглашаясь со старым вождём. Стойбище московских «индейцев» находилось в глубинах дремучих лесов Тверской области. Все сторонники идеи в конце лета одновременно брали отпуска, посвящая их ролевым играм.  За долгие годы сложился дружный коллектив  единомышленников.  В обычной жизни эти люди являлись профессорами, удачливыми коммерсантами, именитыми спортсменами. В лесах же они превращались в воинов   шауни. Это племя, вождём  которого был великий Текумсе, в начале 19 века смогло объединить вокруг себя как  народы алгонкинской языковой группы, так и значительное число примкнувших племён. Боевой союз представлял реальную угрозу самого существования США. Московские «индейцы» приняли  шауни   идеалом для подражания.   
… Резкий порыв ветра колыхнул пламя костра. Искры огненными брызгами рассыпались в темноте, затухая в густом ковре зелени. Обдавая жаром, затрещали сучья, приятный запах защекотал ноздри. Все, кроме часовых, уже спали. Странное, казалось бы, ничем не обоснованное предчувствие чего-то значительного, даже грандиозного не давало заснуть Платону Громову. Подбросив хворосту в костёр, он  попытался разобраться в собственных ощущениях. Но будто бы что-то или кто-то извне не давал собраться с мыслями.  Окончательно осознав всю безысходность попыток, Платон полностью расслабился, любуясь игрой огня.
  Ветер разогнал   обрывки облаков, небо полностью очистилось. Луна сместилась далеко на запад,  багровым диском нависая над лесом. Воздух был чист, прохладен, даже запах дыма не мог заглушить смолистый аромат хвойного леса. Вокруг  стойбища стояла удивительная, первозданная тишина. Ни гул моторов, ни   доносящийся из ночных баров грохот музыкальных инструментов, ни лязг металлических конструкций на товарных станциях: ничто не нарушало естественный покой. Ближайший источник электрического освещения находился  далеко за рекой, за непреодолимой преградой ночного леса. Но Неистовая Рысь вовсе не нуждался в нём. Безбрежные волны лунного света заливали небосвод, мириады разбросанных в бездне пространства звёзд освещали стойбище. Отблески лунного сияния заполнили   лес, отражаясь серебристым мерцанием травы, листьев на деревьях, речной воды. 
Костёр догорал, прохлада мрака мягкими складками нежной оленьей кожи растекалась по вигваму. Громов тихо, чтобы не потревожить соратников, лёг в походную постель. Где-то вдали раздавались отголоски ночного леса. Постепенно контуры предметов теряли свои очертания, слух притуплялся, веки сомкнулись, и  его охватила дрёма.
Сон Громова был крайне странным.   Проснувшись рано утром,  он   тщательно проанализировал  видение  и удивился ещё больше.  Развернувшиеся перед ним действия произошли вскоре после окончания великой войны. Армейский офицер вступил в неравную схватку с органами государственной безопасности и смог пройти через неимоверные препятствия. В тверских лесах он встретился с великим Текумсе,   волей духов   переброшенным в будущее.  Вождь краснокожих и гвардии капитан должны были перенестись в  18 век, в страну шауни. Но случайность помешала этому. Текумсе вернулся в прошлое. Раненый офицер остался один на один с тоталитарным режимом. Но он смог выжить и победить. Увиденные Громовым события произошли   несколько    десятилетий назад с Высоким Вороном. Но об этом кроме Платона не знал никто.
Изумлённый Громов тут же обратился к наставнику. 



Глава 2.


- Это видение – моя боль! – внимательно выслушав Громова, твёрдо ответил Высокий Ворон, - в те дни я   совершил то, о чём  рассказали тебе духи. Лишь глупая случайность помешала довести дело до конца.   Платон,  Гичи-Маниту вновь говорит нам: «Это возможно!» Теперь настал твой черёд. Знаешь,   мне надо побыть одному, чтобы разобраться в  себе. Я позову тебя, когда  буду  готов к продолжению разговора.

***

Старик понял, что настал миг, которого он ждал всю жизнь. Высокий Ворон шёл на затерявшееся в глубине леса капище, о существовании которого знал лишь Платон. Готовясь к встрече с духами, старик вспоминал свою долгую, наполненную болью и страданиями жизнь…
…Старинный дворянский род Титовых дал России немало знаменитых имен. Но особенно прославился   Денис Петрович Титов, офицер эпохи Екатерины II. За независимый нрав и правдивый язык он был сослан на Камчатку. Но из ссылки  Титов бежал. Он смог добраться до Америки, где поселился среди индейского народа алгонкин. Выдвинувшись, благодаря бьющей через край энергии, Денис стал правой рукой Верховного Вождя, в общем, министром при короле. Но удивительные события в Америке развернулись после того, когда к алгонкинам попали трое сторонников Емельяна Пугачева: дворянин Егор Ивлев, его крепостной Макар и казак Ефремов по прозвищу Ванька Рваное Ухо. О быте индейцев, их религии, мировоззрении и славных победах над войсками сначала Британии, а затем и США Титов написал великолепную книгу, сразу ставшую бестселлером в Европе, а впоследствии и на родине. Еще в начале XIX века вести о Денисе доносились до России. Но к 1813 году, когда алгонкины под предводительством Текумсе были окончательно разбиты, возраст Титова подходил к семидесяти. Умер ли он от старости, погиб в бою или ушёл на запад с теми, кто выжил, неизвестно. Однако в семье Титовых всегда помнили и чтили   Дениса Петровича.
Идя по стопам своего славного предка, Мария Титова с ранней юности связала свою судьбу с революцией, за что была сослана на Чукотку. Но с группой товарищей ей удалось бежать и перейти Берингов пролив. Суровых условий Севера не выдержал никто. Полуживую Марию подобрала на Юконе группа индейцев, кочующих от Большого Медвежьего озера до Аляскинского хребта. В благодарность она стала женой вождя краснокожих. Больше всего Марию удивило то, что она встретила алгонкинов, среди которых век тому назад жил   Денис  Петрович Титов, а её муж   являлся праправнуком великого Текумсе. Своего сына, прямого по отцовской линии потомка Текумсе, она назвала Денисом в честь легендарного предка. История народа показалась ей просто фантастической. После смерти Текумсе алгонкины ушли в прерии, полностью сменив образ жизни. Но и здесь на севере штата Дакота в 1876 г. они были разбиты армией США. Перейдя канадскую границу, остатки народа отступили в безлюдные чащобы. Но даже на краю света канадская полиция выслеживала их, силой пытаясь загнать в резервацию. Менее чем за сто лет алгонкины, борясь за свободу, преодолели несколько тысяч километров, пройдя сквозь субтропические леса, сухие степи, лиственные леса, тайгу, остановившись лишь на берегу Большого Медвежьего озера, на границе тайги и тундры. Когда сыну Марии Денису было уже одиннадцать лет, канадская полиция вновь напала на племя. В кровавой битве пало много лучших воинов. На Заоблачные Поляны Охоты вознесся и вождь народа.   Племя перешло  канадско-американскую границу, поселившись на одном из северных притоков Юкона, на отрогах хребта Брукс. Отступать дальше было некуда, впереди лежал только северный полюс. И Мария пошла ради своего народа на отчаянный шаг. Забрав с собой сына, она отправилась на поиски только что открывшегося советского посольства в США. После долгих мытарств ей всё же удалось добраться до цели. Товарищи в посольстве быстро поняли, как много политических дивидендов можно заполучить, правильно разыграв алгонкинскую карту. Угнетённый, подвергаемый геноциду, народ готов переселиться из развитой капиталистической страны в первую в мире державу, строящую социализм. Титова с сыном была переправлена в СССР. Покидая родное стойбище, прощаясь с людьми, Денис навсегда запомнил щемящую тоску в глазах жреца, его последние слова: «Высокий Ворон, ты уходишь от нас, чтобы вернуться. Запомни запах дыма наших очагов, вкус жареного на костре мяса, тепло вигвамов в зимнюю стужу и они навсегда останутся с тобой. Никогда не забывай, что ты алгонкин и это даст тебе силы». Столкнувшись с реалиями советской жизни, Мария пришла в ужас. Она тут же примкнула к оппозиционерам, но быстро поняла, что хрен редьки не слаще. А мысль о переселении  индейцев в СССР наверху была расценена как принципиально неверная и, соответственно, вредная. Мария вскоре совсем отошла от политики, полностью посвятив себя сыну. И хотя скромного жалования учителя едва хватало, чтобы свести концы с концами, Денис получил очень приличное образование. Мать с детства учила его говорить, читать и писать по-русски, а от акцента он избавился в первые же месяцы пребывания в СССР. Юноша проявил способности во всех науках,   в  гуманитарных же был просто талантлив.  И двери Московского университета  для него легко распахнулись.
Однако булатная сталь 58-й статьи, закаленная в кровавых потоках репрессий, карающим мечом органов зависла и над Марией Титовой. Кто бы простил ей «связь с троцкистами», когда брали и виновных, и полувиновных, и четверть виновных, и даже тех, кто с ними на одной печке валенки сушил? За ней пришли в те дни, когда уже Бухарин трясущейся рукой писал послание «дорогому Кобе» и «письмо будущему ЦК». Но здесь вышла нестыковка. Бренный жизненный путь пламенной революционерки прервался аккурат к появлению   «товарищей».
— Померла вот только что, — развел руками Денис, — встречая чекистов.
— Да, — почесал затылок старший.
Молодой сержант, окинув взглядом Дениса, обратился к начальнику группы.
— Не с пустыми же руками возвращаться!
Лейтенант, чекист еще менжинского набора, чудом доживший до  столь  непростых   времен, взглянув с укоризной на коллегу, твердо ответил.
— Не  было указаний! А самодеятельность, смотри и боком выйти может.
Таким образом, благодаря стечению обстоятельств, Денис Титов не только не был репрессирован, но и смог благополучно доучиться в университете.
Сразу после появления в СССР, Денис, во время недолгого пребывания в Бежецке, познакомился с сыном расстрелянного большевиками поэта Николая Гумилёва Львом. Спустя пару месяцев Марии Титовой выделили комнату в коммунальной квартире в Москве, но дружба  со  Львом Гумилёвым уже не прерывалась никогда.
Однако стать рядовым советским человеком у Титова так и не получилось. Следующий раз с органами Денис столкнулся в августе сорок первого. Лейтенант Титов быстро понял, что для той войны, которую навязала его стране Германия, вся организация РККА безнадежно устарела. Противник создавал пяти - десяти кратное превосходство на направлении главного удара и танковыми клиньями легко разрезал фронт, прорываясь в тыл нашим войскам. Немецкие пехотные дивизии от общего наступления, конечно же, отставали. Командиры Красной Армии выводили из окружения разбитые, разрозненные части, постоянно уступая противнику в маневренности. Ещё полтора года им предстояло учиться у врага методам современной войны, теряя миллионы жизней и сотни тысяч квадратных километров отданной оккупантам территории.
Титов  быстро сообразил, что   окружение, как таковое, в общем-то, весьма относительно. На память легко пришел классический пример из истории. Сто восемьдесят пять испанских авантюристов во главе с Писарро, имея при себе три фитильных мушкета и две небольших пушки, обступили со всех сторон личную гвардию императора инков Атагуальпы численностью около пяти тысяч человек. И испанцы, и, что крайне важно, сами инки сочли:  окружение состоялось. Результат — из индейцев в живых остался один Атагуальпа. 
Командиры, отдававшие приказы Титову в первые дни войны, просто не владели обстановкой. И Денис взял ответственность на себя. Сколотив из разбитых, разрозненных частей отряд в три сотни штыков, при восьми танках БТ-7, сохранившихся в приграничных боях, он начал резать коммуникации немецких танковых колонн.
Очень быстро бойцы поняли, что танк без горючего — просто гора металла. А уничтожить из засады цистерну с бензином всё же проще и действенней, чем ринуться под танк с бутылкой зажигательной смеси. Нанося удары на флангах, и почти не имея при этом потерь, отряд Титова причинял врагу огромный урон, четко помня приказ — пленных не брать!
Со славой и доблестью вышли бойцы из окружения. Но не почестями и орденами встречали Дениса. Его ждал особый отдел армии, где низенький, узкоплечий лейтенантик классовым, пролетарским чутьём учуял в Титове врага хитрого и коварного.
Как же похож был этот скрытый враг на тех комкоров и командармов, что пошли в услужение к троцкистам, фашистам, японским милитаристам! Ещё совсем недавно эти люди считались надеждой и опорой РККА. Да, они читали лекции в академиях о тактике глубоких операций, способах ведения войны моторов и в те же дни подло готовили заговор против великого Сталина. Но  все  предатели сметены. В час большой беды они бросили народ и армию один на один со страшным врагом. А этот вовремя не разоблаченный Титов опасен  вдвойне. Своими победами он ставит под сомнение всё дело Ленина-Сталина!
Хаос и растерянность, царившие вокруг, несомненно, были результатом тотальных неудач, преследовавших РККА с самых первых минут войны. Но осознать всю глубину проблем в те дни не могли и люди куда более высокого полёта, чем этот особист. А уж он-то знал, как разговаривать с затаившимся врагом. 
— Так,  Титов, не валяйте дурака и рассказывайте о своей подрывной деятельности, — гэбэшник похлопал по лежащей на столе папке, — и учтите, мы знаем про вас всё!
Да, прикинул Денис, люди Берии развернулись. Видно план серьёзный. При таком провале на фронтах козлов отпущения понадобится  немало. Тут была бы шея… Но мне, ребята, с вами не по пути. Война продлится еще ох как долго. Вы тут сами себе, как крысы в бочке, глотки  перегрызете, а Родину кто будет защищать? Я же партизанить уже приловчился. Ну, послушаем приятель, что ты нафантазировал.
— А зачем же мне рассказывать, если вы и без того всё знаете, — Денис попытался напомнить лейтенанту о логике.
— Вы не до конца понимаете смысл деятельности органов. Наша главная цель  вовсе не разоблачение и наказание преступника. Куда важнее дать вам возможность раскаяться и облегчить свою участь, — протараторил особист заученную фразу, открывая пачку «Казбека».
— Но я не вёл никакой подрывной деятельности!
— Хорошо. Будем задавать вопросы.
Лейтенант долго ходил по комнате, заложив руки за спину, словно думая о чём-то большом или даже великом.
— Далековато ему до пенсии, — вдруг прикинул Денис, — сколько таких ушло в небытие. Много ли осталось в госбезопасности бойцов «ягодовского» призыва? А «ежовского»? Палач и жертва в одном лице. Но если сегодня его славный боевой путь с моей помощью закончится, пожалеет ли об этом хоть кто-то?
Особист же даже в принципе не мог предположить, что его жизни грозит опасность. Уголовник, которому трёшник, ну от силы червонец выгорает, финку под ребро засунет, даже не моргнув для приличия. Да и шило в печень вставит, бровью не поведет. А комиссары, генералы и прочие ответственные товарищи, народ серьёзный, понимающий. Главное, что бы верёвки с мылом выдали, а уж повеситься… Раз надо, значит надо.
— Кто дал вам задание распространять пораженческие настроения, восхваляя военную мощь Германии? — прервал затянувшуюся паузу гэбэшник.
— Как же всё до смешного глупо. — От бессилия Денис приходил в бешенство. — Этот подонок, даже не прокашлявшись, завтра, засучив рукава, приступит к реализации установки вождя типа «полное уничтожение всех коммунистов,  важнейшее условие для победы коммунизма». И что стоит для него еще одна жертва на алтаре кровожадного красного бога?
— Никаких пораженческих настроений я не распространял, — едва сдерживаясь, чтобы не сорваться, ответил Титов.
— Чем вы сможете доказать это? — с видом рыбака подсекшего пудового налима, торжественно произнёс особист.
— Ну что, — в сердцах подумал Денис, — рассказывать ему о презумпции невиновности? А без меня он, падла, ничего о ней не слышал!
Пропустив ответ, лейтенант продолжил.
— Когда и при каких обстоятельствах вас завербовал генерал-майор Долгих?
— Завербовал? — изумлению Дениса не было предела. Неужели все настолько просто, спрашивал он себя, и достаточно любого бреда, чтобы превратить человека в лагерную пыль?
— Не надо этих сцен, Титов, — гэбист оседлал своего любимого конька, — вы ещё скажите, будто впервые слышите о том, что Долгих агент  Абвера.
— Но он же Герой Советского Союза, Герой Испании, боевой генерал!
— Вот в Испании и был завербован  Абвером. В первые же дни войны будто бы пропал без вести. Перешел к немцам! Какие сведения вы передавали ему при последней встрече?
«Этот человек просто сумасшедший! — Денис был окончательно сражен. Он едва сдерживал себя, чтобы не наброситься на мерзавца. — Инквизитор!   Самый настоящий. Да Торквемада и Шпренгер с Инститорисом лишь жалкие подражатели! Какой тут к чертям собачим «Молот ведьм»!»
Особый отдел находился в бывшем барском особняке. Три солдата и сержант сидели в коридоре. Между ними и кабинетом была ещё одна комната. Распахнутое окно выходило во внутренний двор, следом располагались сараи и череда хозяйственных построек. До леса — сотня шагов.
— Вы,  Титов, крепкий орешек, но мы и не такие орешки раскалывали. И ваши приёмы нам давно известны, — гнусавый голос доносился со всех сторон.
Мускулы размякли в ожидании приказа напрячься. Короткий удар в висок будет почти бесшумным. В запасе у него останется еще несколько минут. Он пойдёт на запад к болоту, там есть тропа. Пусть ищут. В любом случае это лучше и лагерей, и расстрела.
В этот миг дверь без шума открылась и в кабинет, мягко ступая по полу, вошёл майор НКВД: высокий, под два метра ростом, плечистый, лобастый, голова бритая. Гимнастерка на нём была коверкотовая, с легким красноватым отливом. На груди висел орден «Красной Звезды». Он взял папку со стола, долго листал, возвращался, внимательно смотрел заново.
— Ну что тут у тебя, Тупицын? — с прищуром взглянул на лейтенанта майор.
— Агент  Абвера!
— Знаешь, Тупицын, — с легкой издевкой заговорил майор, — ты у нас конечно, большой мастак врагов народа из всяких щелей выковыривать. Здесь уж ничего не скажешь. А тут, видишь ли, разнарядка из центра пришла по формированию диверсионных групп для заброски на оккупированную территорию. А он, Титов-то твой, в этом деле, как видно, соображением обзавелся. Так ты тут уж сам решай, что для нас в этот час важнее.
С этими словами майор открыл пачку «Северной Пальмиры» и протянул папиросу Титову. Вместе с ароматом хорошего табака по телу разлились лёгкость и успокоение. И Денис осознал, что не всё так плохо, как может показаться на первый взгляд. Далеко не все от растерянности потеряли рассудок. Ведь мало просто героически умереть за родину. Надо ещё и победить!
Да, тогда в сорок первом Титова пронесло. Но дело в НКВД пухло, а после освобождения советской территории, когда Денис стал настойчиво проситься в действующую армию, его окончательно сочли неблагонадежным. А чем же ещё объяснить нежелание очищать Западную Украину от   бандеровцев?
В общем, закон перехода количества в качество, которому так поклоняются марксисты, работал неумолимо. За Денисом обязательно должны были прийти! После поездки в Ленинград в июле 1945 года и встречи с Гумилёвым он ощутил всем телом, как петля неуловимо затягивается на шее.
Титов прекрасно знал, как это делается: вспомнят дружбу с Гумилёвым в студенческие годы, странный выход из окружения в сорок первом, отказ работать на Западной Украине в сорок четвертом, ну и, конечно же, эту встречу в Ленинграде.
Льва взяли в январе тридцать восьмого. На никелевых шахтах Норильска он отбывал свои пять лет строгой изоляции. А потом добровольцем пошёл в действующую армию в штрафной батальон. В Берлин он вступил в рядах Особой ударной армии 1-го Белорусского фронта. Демобилизовавшись, Лев восстанавливался в университете, готовясь одним махом сдать все десять государственных экзаменов за полный курс обучения. Особенно он налегал на древнетюркский язык и на предмет собственной специализации — историю цивилизации хунну и древних монголов. Бывший зэк и штрафник был настроен оптимистично, во всём проявляя присущий ему тонкий юмор.
— Денис, практические знания позволили мне при изучении систем принуждения Рима, Испании, Китая и Персии сделать вывод, что наихудшим способом наказания людей за всю историю человечества были галеры и шахты.
— Лев, как ты можешь шутить? — недоумевал Титов, — ведь в любой миг они вновь готовы тебя арестовать. Им для этого не надо никаких моральных оправданий.
— В общем, ты прав, Денис, — соглашался Гумилёв, — для русского народа сейчас не лучшие времена. Надлом. Фаза этногенеза. Просто фаза. Такое уже было и ещё будет. Вспомни Рим: гражданская война, смерть Цезаря, установление империи. А затем резня эпохи Калигулы и Нерона. Когда же люди   устали заниматься самоуничтожением, наступили стабильность и покой правления Траяна.
Или та же Западная Европа: крестьянские бунты, начало религиозной войны, Варфоломеевская ночь, костры инквизиции. Все против всех. А как только схлынули реки крови, а вместе с ними и избыток энергетического напряжения, пришла всеобщая усталость, следствием которой и стал переполненный лицемерием и цинизмом лозунг: «Чья власть, того и вера».
— Октябрьская революция, — продолжал Лев, — по сути своей есть лишь выражение этнического надлома русского этноса. Кроме классовой борьбы большевики ничего не желают видеть. А как быть с борьбой религиозной, расовой, этнической? Советская империя, без всякого сомнения, распадётся как раз по тому признаку, который в корне игнорируется - национальному! Фаза надлома, самая критическая пора в развитии любого этноса. И в такие моменты, не выдержав внутреннего напряжения, часто исчезали с лица земли целые народы. Например, гунны. В России же это бесславное время началось с поражения в Крымской войне, отмечено позором Цусимы и Мукдена. Революция и Гражданская война были лишь эпохой раскручивания маховика. Вершиной фазы являются годы ежовщины. Кровавая мясорубка пожирала всё, что забрасывали в неё. Царь, дворяне, попы, буржуи, кулаки, подкулачники,  троцкисты, бухаринцы,  тухачёвцы. Кто еще?! Советский народ превратился в монолит и по крупному счёту выделить из него и уничтожить какой-либо слой или даже группу не так-то просто. Хотя, впрочем, в ведомстве Берии с этой задачей справятся. Но всё равно резня явно идет на убыль и павликов морозовых становится всё меньше и меньше. Сталин протянет от силы десяток лет. После его смерти начнётся если и не полный отказ от намеченных целей, то значительная ревизия пройденного пути.
Да у НКВД было, по крайней мере, еще десять лет, чтобы изобличить и привлечь затаившегося врага народа. Как опытный разведчик, Денис прекрасно понимал, что с государством ему на равных не сыграть. Однозначно, демобилизовали его, чтобы по-тихому взять на гражданке. Из всех прорабатываемых альтернативных вариантов реальным оставался один: затеряться на бескрайних просторах огромной страны. Никакой всесоюзный розыск никто объявлять не станет. Ведь ни преступления, ни предъявленного обвинения, как таковых, не существует. В его положении, четко понимал Титов, находится никак не меньше, чем полстраны.
Затаиться где-нибудь в Зарайске, рассуждал Денис, можно. Но придётся не жить для того, чтобы выжить. Ведь даже учителем в школе работать и то опасно. Грузчик на МТС или автодормехбазе мало кого заинтересует. Но ведь для того, чтобы не высовываться, не обращать на себя внимания, надо будет всё время пить дешёвую водку с маргиналами, сократив свой лексикон до элементарного набора существительных и глаголов! И дрожать всю жизнь, мучаясь от своей никчемности.
Но все равно даже такое будущее было несравнимо с ужасами лагерей!
Светлая мечта вернуться на Аляску к родным вигвамам никогда не покидала   Высокого Ворона, но он представления не имел, как   осуществить это практически.
Вечер  24 августа 1945 года ничем не отличался от предыдущих. Полистав перед сном довоенные конспекты, Денис потушил свет и юркнул под одеяло. Вдруг он явственно почуял запах костра. Это был не просто дым. Этот запах нельзя   спутать ни с чем. Пахло кострами стойбища алгонкинов и  изжаренной на огне молодой олениной! Накатила щемящая тоска воспоминаний. Титову показалось, будто он куда-то проваливается, закружилась голова, возникло ощущение полёта. Неожиданно стало светло, и Денис  почувствовал себя парящим в нежно-голубом, ослепительно-чистом небе. Меньше всего это было похоже на сон!
Рядом с собой Титов увидел древнего седовласого старика-индейца с ног до головы покрытого накидкой их хвостов скунса.
«Высокий Ворон, время пришло, ты должен знать всё. Ты призван, я поведу тебя», — послышался твёрдый, властный голос.
На небосводе, будто сделавшимся огромным экраном, стали чередой проходить яркие картины, говорящие об известных, а чаще неизвестных Денису событиях. Он видел мать, бредущую по зимнему льду, своё рождение, битву, в которой погиб отец. Затем перед глазами предстало великое сражение 1813 года, в котором алгонкины были наголову разбиты, и ужасающая смерть Текумсе.
Потом появились видения кровавого побоища на берегах Миссисипи. Окруженные со всех сторон алгонкины спаслись лишь благодаря огромному пожару, возникшему после падения Камня Спасения.
— Это произошло 30 октября 1768 года, — мелькнуло в сознании, — Лев точно рассчитал дату события, он один знал её!
Эти картины сменились другими, Молодой русский офицер, сосланный на Камчатку, совершает побег с группой единомышленников. Его мечта — создать Город Солнца, возникший в воображении великого мыслителя Томмазо Кампанеллы. Вот он в плену у пиратов и тут же арестован испанскими властями Мексики. Еще несколько видений и русский офицер в индейском одеянии ведёт отряд краснокожих в глубокий тыл британских войск.
— Это же Денис Петрович Титов, — изумился Денис, — мой знаменитый  предок, автор книги об алгонкинах!
Вдруг на небе от края и до края возник огромный кроваво-красный диск Солнца.
— О, Видимый Сын невидимого Владыки Жизни, — с трепетом прокричал Денис, осознавая всю свою ничтожность.
Освещаемый солнцем, с высот небосвода спустился могучий чёрный орел, тут же принявший облик краснокожего вождя на белоснежном мустанге. Величие и мощь, исходящие от воина, поразили Титова, он с благоговейным ужасом осознал реальность происходящего.
— Великий Дух, Великий Дух! — мысли беспорядочно метались в стороны, — но… неужели… как же… это невозможно.
Видение исчезло. Старик в накидке из хвостов скунса, сурово взглянул в глаза Дениса и тихо сказал.
— Высокий Ворон, ты призван. Иди и борись. Гичи-Маниту даст тебе Силу. Ты победишь.
Тут же наступила темнота и быстрое пробуждение. Включив свет, Денис ощупал себя с ног до головы и подошёл к зеркалу.
Увидев свое отражение, он воскликнул от изумления. На него смотрел суровый туземный вождь в боевой раскраске воина-смертника из общества Небегущих. Закрыв глаза,  Титов еще долго боялся вновь взглянуть в зеркало. Однако  наваждение все-таки прошло.
 «Надо срочно съездить в Ленинград ко Льву, — решение пришло немедленно, — иначе я просто сойду с ума».
«Не стоит уповать на то, что мы материалисты, — твёрдо резюмировал Гумилёв, выслушав друга, — а насколько материальны радиоволны, рентгеновские лучи?! Ты получил совершенно новые знания. Значит это вовсе не сон, а целенаправленный информационный поток. Ничего не остается, как ждать разворота событий. И я полагаю, что  продлится это недолго».
За Денисом пришли как раз в ту ночь, когда он выехал в Ленинград. Несолоно хлебавши, «товарищи» ретировались. Наружное наблюдение ставить не стали (не того полета птица!) А вот задействовать секретных сотрудников — дело святое! Ближайшей к Титову сексоткой была разбитная тётка  Никодимовна. Приторговывая на барахолке краденым, жила она весьма небедно.
Как охарактеризовать деятельность, позволяющую спекулянтке довольно-таки часто заменять маргусалин сливочным маслом? Подрыв промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения и кооперации! Статья 58-я, пункт седьмой! Однако отправлять её туда, где Макар телят не пас, никто не собирался. Потому как для органов была она человеком весьма полезным. Получив приказ стучать, не медля ни секунды после появления гвардии капитана Титова, Никодимовна была преисполнена решимости, любой ценой выполнить задание партии и правительства.
Второе появление старика в накидке из хвостов скунса застало Дениса в поезде Ленинград—Москва.
— Высокий Ворон, ты избран Гичи-Маниту, иди и спаси алгонкинов! — слова калёным железом прожгли сознание, — ты должен найти генерал-майора Красной Армии Петра Петровича Быстрова, он укажет путь!
Старик сообщил все необходимые подробности и, ещё раз сурово взглянув в глаза Титова, исчез.
Уверенность в своих силах и возможностях тут же разлилась по телу. Как не хватало её в последние месяцы и особенно дни. Денис отчетливо понял: для него началась другая, совсем другая жизнь.
Но дома оставалось немало бумаг, которые могли скомпрометировать знакомых, в первую очередь Гумилёва. Денис решил заскочить на полчаса в свою московскую комнатёнку и, забрав самые сомнительные конспекты, заметки,  письма, уничтожить их по дороге. 
  Титов уже пять лет не наводил порядок во всём этом ворохе, и на скорую руку разобраться не удалось. Прекрасно понимая, что в любую минуту может раздаться звонок в дверь, он решил побросать все бумаги в простыню и, привязав к ней камень, утопить груз в Москве-реке. Ему не хватило несколько секунд! Дверной звонок завизжал как сирена: нагло, истерично, тошнотворно.
«Не успел! — мелькнуло в сознании, — неужели конец?»
Титов занимал комнату в коммуналке. Справа от него проживал сапожник горький пьяница Митрич, слева сама Никодимовна. С четвертого этажа особо не разбежишься и Денис, понимая, что любое промедление только озлобит «товарищей», быстро открыл дверь.
В комнату ввалились сержант госбезопасности, мужчина в  гражданском платье, совершенно характерного облика, и солдат конвойных войск с пистолетом-пулеметом Шпагина на плече. Чекист в штатском тут же сунул Денису под нос ордер на обыск. Вскоре появился еще один сержант ГБ, как баранов, гоня перед собой Митрича и Никодимовну.
«Так, товарищи, понятые на месте, можно приступать, — привычно произнес старший».
Митрич спросонья не сразу сообразил, что на этот раз пришли не за ним. Но, осознав, что опасность миновала, он тут же стал всячески демонстрировать свою лояльность и желание сотрудничать с органами. Сапожник неоднократно слышал, что в таких случаях вполне могут за рвение и в стакан плеснуть. А то и закусить поднесут. Опять же,  разные ведь опера попадаются. Тут уж кому как карта ляжет!
Рябая рожа спекулянтки выражала полнейшую тупость, на грани умственной неполноценности. Яркий образчик несовпадения формы и содержания! Многоходовой операции, которую она разрабатывала в эти мгновения, мог бы позавидовать не то, что какой-то там кардиналишка Ришелье или, допустим, интриган Гришка Распутин. Меть выше — сам товарищ Берия!
«Ну, кто он,  этот отставной капитан Титов? – размышляла сексотка. -  Да сволочь последняя! Ни нальет никогда, ни, словом не обмолвится. «Здрасьте» и пошел. А что б за жизнь поговорить по-людски, под закуску, ни-ни! Того и гляди, падла, сдаст. Сразу же видно, вражина. И верно учит товарищ Сталин: за задницу надо таких брать, да в конверт. А конверт в почтовый ящик!»
От констатации текущего момента и верной, проведенной в строгом соответствии с генеральной линией, его интерпретации, Никодимовна твёрдо и решительно перешла к практическим выводам: «Когда еще на место капитана заселят кого?  А смекни управдому на лапу дать, тот и не поспешит. Ну а ежели побольше всучить, так гляди Машку  дуру, пристроить-то и удастся. Аарон Моисеевич, они ведь до того понятливый мужчина! Да хотя и в годах уже немалых, а все ещё вполне приятный. И одеколоном от них до чего же хорошо пахнет.    
А Машка (у, овца тупорылая, глаза бы не глядели!) упрямится-то чего?! Не убудет! Легла, да и к стороне. А комнатенка-то, смотришь, уже и наша».
Пока  лютые демоны московских ночей начинали своё страшное дело, Митрич предался размышлениям: «Мать честная, куда же свезут вражину? Неужто, прямо в Сухановскую? Ну да что это я, в Сухановскую наркомов да маршалов возят. Там уж если пытают, так от души. Тебе не Бутырка с Лефортовом! Да и кто же капитанишку-то направит в Сухановку? Много чести! Ну и учудил же я, старый дуралей. Поди, по Сеньке и шапку подберут. Подержат  на Лубянке (почитай супротив Сухановки чистый санаторий!),  оформят бумажки, порядок он везде порядок, ну а потом и шлепнут. А может, и нет. Чего это его в распыл? Не по-хозяйски! Пусть себе лес валит или руду роет, сам и сдохнет».
Говорить о каких-либо паранормальных способностях Титова, нет оснований, но мысли Митрича и Никодимовны он отгадал процентов на девяносто семь. Ввиду их обыденности и прозаичности!
А вот с чекистами,  размышлять положено было только товарищу в штатском,  Денис дал маху. Для лейтенанта НКВД Титов являлся просто вшивотой, так пустобрехом. «Конечно, под пятьдесят восьмую статью хоть чёрта подогнать можно, —  трезво рассуждал гэбист, — но мотать срок за какой-то вонючий этногенез?! И не живется же им, козлам, как нормальным людям. Вот, хотя бы,  даже эта старая стерва: пройдоха, пробу негде ставить, но политически надежна!»
«Ускользнуть из Москвы проще всего на товарняке, — Денис чётко взвешивал обстановку, — главное не дрогнуть! Сейчас три часа, рассвет в пять. Будь, как будет, всё равно выхода нет!»
В студенческие годы Денис усиленно занимался боксом. За манеру держаться на ринге (совершенно неожиданные длинные выпады боковыми ударами) и свой внешний вид он по аналогии с героем рассказа Джека Лондона получил прозвище Мексиканец. Своим третьим местом на первенстве Союза в полутяже Титов гордился открыто. Но это было ещё до войны.
Комнатёнка, в которой ютился капитан, имела внушительные размеры лишь по местным масштабам: четыре метра в длину и три в ширину. Сразу напротив двери располагалось окно, под которым разместился массивный стол эпохи Александра III: и письменный, и кухонный, и обеденный одновременно. В правом от двери углу стояла железная кровать, а в левом напротив друг друга выстроились, будто для спора о собственный значимости, два шкафа: книжный и платяной. Кроме старого табурета, ничего другого в комнате не было. И не столько из-за бедности хозяина, сколько из-за его приверженности к спартанскому  образу жизни.
Однако, на столе, в левом углу, там, где мужчины обычно держат пепельницу, поблескивая гранями кристаллов, расположилась друза кварца. Минерал был вывезен Николаем Гумилевым из Абиссинии во время его африканской экспедиции и в числе немногих вещей достался Лёвочке после расстрела отца. В январе тридцать восьмого, чувствуя приближение ареста, Лев подарил друзу Титову, понимая, что любая их встреча может стать последней.
Для Дениса друза всегда являлась предметом сакральным. «Камень Спасения» в шутку величал он порой  минерал.
Денис, будто казанская сирота, стоял между столом и платяным шкафом по левую руку лейтенанта, который, как прилежный студент, корпел над бумагами. Не зная истинного положения вещей, можно было бы легко обмануться, полагая, что товарищ, по крайней мере, занят конспектированием гениального труда великого Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Но не всё золото, что блестит!
Решение пришло мгновенно. Собственно говоря, Денис принял его ещё в сорок первом. То есть, никакого морального барьера преодолевать ему не пришлось. С волками жить, как говорится…
Успел ли хоть о чём-то пожалеть лейтенант НКВД, после того как два килограмма кварца размозжили ему череп, мы уже не узнаем никогда. Достоверно лишь одно: ни в рай, ни   в ад душа его не направилась, ведь большевики не верят в Бога! Титов тоже думал только о теле. Одно из четырех уже не представляло никакой опасности. Оставались ещё три.
Не выпуская друзу из правой руки, он сделал длинный выпад левой ногой вперёд и  вправо и нанёс мощнейший боковой удар левой рукой в позвоночник приподнявшегося на цыпочках сержанта. Тут же, не меняя позиции ног, закручиваясь в противоположную сторону, он обрушил «Камень Спасения» на голову «товарища», примостившегося возле шкафа на корточках. И ещё одним взмахом добил сержанта с переломанным позвоночником.
Бой длился от силы две секунды. И этого времени находящемуся в  полудрёме (три часа ночи!) вохровцу хватило только на то, чтобы снять автомат с предохранителя и ринуться к месту событий. Выдернув наган из кобуры лейтенанта, Денис толчком ноги распахнул дверь и ударом кулака в челюсть сбил ошарашенного солдата с ног. Добив вохровца штыком, он проверил, что все четверо мертвы и направил ствол пистолета на Митрича и Никодимовну.
«Быстро в чулан», — прокричал Титов, заталкивая понятых в комнатёнку без окон, в которой хранился всяческий хлам. Закрыв дверь кладовой на засов, он побросал все бумаги в пододеяльник, забрал наганы, документы, деньги, вскинул на плечо ППШ. 
Многочисленные жильцы коммуналки, будто крысы по  норам, затаились в своих комнатах, норовя ринуться к стоящему на углу телефону. Тут-то уж важно не опоздать! Метнувшись за угол, Денис замер за кустом сирени в пяти шагах от «эмки». Взяв небольшой камушек, он осторожно бросил его в окно машины. «Да, крепко спит», — подумал Титов, запустив следом камень поувесистей. Шофер, чертыхаясь, вывалился наружу, спросонья недовольный всем на свете. Низенький, плечистый в бедрах, брюхатый, он был большим знатоком и ценителем здорового сна и, в отличие  от всякого рода истеричных и неуравновешенных натур, предавался этому занятию практически всё свободное время.
Выпрыгнув из засады, Денис нанёс удар подъёмом левой ноги в основание челюсти. Разбросав руки, водитель повис на двери. Добив врага ребром правой руки под левое ухо, Титов подхватил обмякшее тело и, сняв кирзовую револьверную кобуру, поволок к кустам. «Ну, отожрал пузо, умудриться надо. Чем же он, курва, питается? Ведь полстраны от голода пухнет? И ничего ведь, падлы, не боятся, совсем нюх потеряли. Органы!» — возмущался Денис, осматривая «эмку».
Вырвав «с мясом» телефонную трубку, он сел в машину. Мотор завёлся с первых же оборотов стартера. Взяв с места в карьер (не до конспирации!) Титов быстро выбрался из Москвы,  направившись в сторону Тулы. «До чего же народ вышколенный, — удивлялся он поведению жильцов коммуналки, — ведь никто даже не завизжал! Наш народ — советский. Годы селекционной работы даром не прошли!»
Генерал Быстров должен был ждать Титова в Ефремове. Километрах в двух от железной дороги  Денис выбрал безлюдное место, где берег протекавшей мимо речушки  оказался  особенно крут, подъехал вплотную и, направил машину в сторону обрыва, положив груз на педаль акселератора. «Эмка» вначале нырнула носом, а потом медленно полностью погрузилась в воду. Метрах в двухстах ниже по течению   беглец  утопил и бумаги.
 
                Глава 3.


Конечно, убийство четырех энкавэдэшников станет ЧП всесоюзного масштаба, отчетливо понимал Титов. Тут уже не только в Зарайске, и на Луне не спрячешься! Но для него главным было выиграть время.
Оставив при себе «ТТ» и наган, Денис быстро вышел к железнодорожному мосту, нависающему над речушкой, в которой благополучно затонула трофейная «эмка». Мост был невелик и не охранялся, но его конструкция вполне позволяла подняться на уровень верха товарного вагона. Здесь поезда сбрасывали скорость и, прыгнув вниз, Титов приземлился весьма благополучно. Такое ему уже приходилось проделывать в Белоруссии в 42-м, когда их диверсионная группа попала в окружение. 
Проникнув на кондукторскую площадку вагона, он продолжил свой путь даже с некоторым комфортом. Но беда никогда не приходит одна! 
Денис попал под внеплановую зачистку товарных поездов. Оторваться  от стрелков НКПС и скрыться в лесу опытному диверсанту особого труда не представляло. И  он не стал стрелять в людей, охотившихся за ним. «В чем, по крупному счету, - спрашивал себя Титов, - их вина? В том, что не захотели гнуть всю жизнь спину в колхозе, получая в качестве жалования палочки в табели выхододней. Но так ведь даже рыба ищет, где глубже!»
 Молниеносными ударами он разбросал своих врагов, ломая челюсти, дробя зубы, сворачивая носы. В тот миг, когда путь к лесу был уже расчищен, наперерез ему с бешеным  лаем ринулись три огромных овчарки. Заскочив на крышу склада, Денис  вытащил наган, осторожно вставил его в рот, опустил палец на спусковой крючок. «Неужели это все, — с ужасом подумал он, — я не дожил даже до возраста Пушкина, мне нет еще и тридцати. Но вдвойне страшнее умирать, зная, как много ты не успел сделать. А легко ли было Гумилёву, когда мерзавцы, не стоящие даже пыли с его ботинок, гнали этого умнейшего и порядочнейшего человека по этапу в Норильск? Мы не можем жить достойно, но никто в этом мире не сумеет помешать мне честно уйти из жизни. Сегодня хороший день, чтобы умереть!»
«Нет! Высокий Ворон, нет! Не смей! Ты нужен людям, алгонкины ждут тебя. Ради своего народа не делай этого», — словно набат прозвучало в голове Дениса на алгонкинском языке.  Он достал всё оружие, бросил его на землю и стал спускаться вниз, отчетливо понимая, что его жизнь уже не принадлежит ему.

* * *
В товарных вагонах много всякого люду путешествует. Но человек с умным лицом, профессионал в рукопашном бою, да еще и с оружием — это  не урка какой-нибудь вшивый. А тут ещё и ориентировка пришла — особо опасный! Ну и вроде похож. Начальник линейного отделения мигом позвонил — дескать, так и так.  Сразу же машину и выслали: «Ждите, выезжаем».
«Собачник», куда попал Титов, представлял собой отсек размером три на четыре метра, с лавками по бокам и железной дверью, в которой имелось зарешёченное квадратное окошко для наблюдений. В камере уже находились молодой деревенский художник, добавивший к портрету любимого вождя в сельском клубе ряд колоритных штрихов и инженер, оказавшийся разоблаченным вредителем. Кроме того, еще два рецидивиста, которых тоже решено было перевести в политическую плоскость. В общем, все они шли по 58-й.   Юный эстет и вредитель пребывали в полной прострации, уркаганы же были настроены вполне оптимистично.
Уголовник помордастей производил впечатление человека, который всю войну по «малинам» прятался, да карточки продуктовые воровал, сбывая их за полцены барыгам. Он сразу вызвал у Титова чувство брезгливости. Денис отвернулся в сторону, устремив тоскливый взгляд прямо на наручники.
В памяти всплывали слова Гумилёва, сказанные при последней встрече: «Особой темой исследований должны стать пассионарные толчки, потенциал которых не был реализован из-за полного превосходства окружающих народов. Классическим примером здесь можно считать Дакию и Рим. Имея в пятьдесят раз меньше сил, чем римляне, даки сражались несколько десятилетий. Лишь собрав всю мощь гигантской империи, Траян склонил чашу весов в свою пользу. Но ещё более поучительные события связаны с именем новозеландских маорийцев, южноафриканских зулусов, а в особенности ряда племен Северной Америки — апачей, команчей, навахов, сиу и алгонкинов.
— Ну, чё  толпа, с понятием кто есть или фраера одни? Разбираться будем или как? — уголовник, вызвавший неприязнь Титова, нагло посмотрел по сторонам.
— Куда палку ни кинь, кругом авторитеты, — недовольно прогнусавил второй вор, — если законник, так ты кликуху дай.
— Глобус я, из ростовских.  А ты, из каких будешь?
— Колька, что ли, — усомнился вор, — сядь-ка поближе, прошлёпаемся. Уж про тебя-то много штрихи бармили. Да как же ты заместился?
— Масть легла, — недовольно ответил Глобус, — но как заместился, так и сплетую.
— В ланцухах? Да ведь за дверью два болтуха с трубками? Гонишь! Была бы пушка да маслята, тогда-то другое дело.
— Ты из каких такой Фома нашёлся, — Глобус с презрением посмотрел на собеседника. — Если б у бабушки был… она была бы дедушкой!
— Да Гвоздь я, тверской.
— Не похож! Ладно, доживём до толковища, предъяву сделаю, тогда за базар и ответишь.
Глобус склонился к уху Гвоздя и что-то шёпотом быстро сказал.
— Глобус, падлой буду, да я, — глаза Гвоздя сияли если не как у одного из апостолов, узревшего воскресшего Христа, то уж точно как у передового овцевода Дылдыбека Казиахмедсалманбековича Эдельдырдыбаева, лично приглашённого в Кремль на приём к  самому товарищу Сталину.
— Ладно, не гони пургу, — важно произнёс Глобус, твёрдо забирая общее руководство в свои руки, — фраеров прощупать на вшивость надо.
— Ну, эти два, так шелупонь голимая, а вот что за птица тот в углу, сейчас и проверим, — с достоинством ответил Гвоздь, косясь на Дениса.
«Заряд пассионарной энергии в количественном выражении невообразимо велик, — утверждал Гумилёв, — достаточно вспомнить викингов. Их было ничтожно мало. Но они полтора столетия держали в страхе всю Европу. Однако, не дав ни одной организующей идеи, норманны вскоре растворились среди других народов. Большая часть индейских воинов  погибла в стычках с соседними, тоже пассионарными племенами. Но если бы они объединились, это была бы грозная сила».
— И тогда они смогли бы разгромить американцев, — с надеждой спросил Титов.
— Нет, Денис, — решительно ответил Лев Николаевич, — всё совсем не так просто. Одного единства мало. Нужны идеи, ради которых воины готовы и побеждать, и умирать. У индейцев таких идей не было.
— А у кого они были?
— Например, у арабов. Их объединила новая религия. Монголов сплотила мессианская цель установления единого миропорядка на  всей земле. Ничего подобного аборигены Америки не имели, также как и зулусы, маорийцы. Религия, государственность, а в эпоху Текумсе уже и установка на  техническое развитие (ведь в эти годы бурно шёл промышленный переворот) — без этого пассионарность становится броуновским движением.
— А если бы кто-то сверху, как Магомет арабам, дал индейцам объединяющую идею, — тихо, будто боясь ответа, спросил Денис.
— Тогда, — словно с трудом идя на компромисс, согласился Гумилёв, — ситуация меняется в корне. Но ведь Текумсе уже практически подошёл к этому. Создание Союза Народов Америки и попытка организовать религиозный центр — Город Пророка есть не что иное, как векторное приложение пассионарности. Но все силы уходили на войну. Неспроста же важнейшей  задачей генерал Гаррисон считал уничтожение  Города Пророка! Если уж совсем абстрагироваться, по крупному счёту, великий Текумсе родился слишком поздно. Алгонкинам не хватило лишь полсотни лет!
— Эй, фраерок, — обратился Глобус к Титову, грубо дернув за плечо, — на рывке поддержишь?
Живя в стране, где, по крупному счёту, не сидел лишь тот, кто сажал, Денис вполне сносно разбирался в «блатной музыке» и отлично уловил смысл сказанного. Понял он и главное — у Глобуса в сапоге была заточка, которую не нашли при обыске.
— Вы тут, что, конкурс мастеров художественного слова в сельском клубе устроили? Забавно! — Денис вонзил взгляд в глаза зэка, — а по делу есть что добавить?
— Да ты чё, фраер, на арапа берёшь, тебя же первого, курвёныша, завалим, — гремя наручниками, Глобус поднялся в полный рост, не скрывая намерений.
Неуловимым,  коротким ударом в солнечное сплетение, Титов обрушил зэка, резко заломил ему ногу и выдернул заточку. Опешивший Глобус сразу сник и стал похож на молодого щенка, с утра, куражившегося во дворе, а при появлении матёрого кобеля забившегося в самый дальний угол и поджавшего хвост.
— Первого вохровца я беру на себя, — тихим, не допускающим возражений голосом сказал Денис. — Второй твой, Глобус. Гвоздь, начинай шуметь, ты это хорошо умеешь. И знайте, сапёр ошибается только два раза. Первый — когда выбирает профессию! — добавил он, возвращая уркагану заточку.
Глобус почувствовал громадную силу воли человека, в миг поставившего его на место. И урка вынужден был подчиниться этому незнакомцу, потому что тот оказался и сильнее, и умнее, и дальновиднее его. «Эх, старые авторитеты  говорят, таким Лёнька Пантелеев был! Неужто ещё ходят по земле воры, которых удача сама носит?!» — с завистью подумал Глобус, затаив злобу.
Заточка была изготовлена любовно, со знанием дела и в собранном виде напоминала штопор. Основой её являлся  стальной цилиндр диаметром миллиметров восемь и длиной сантиметров пять, выполняющий функцию рукоятки. В центр цилиндра, под прямым углом к нему ввинчивалось на резьбе и крепилось   шплинтом лезвие, длиной сантиметров девять. Зажатая в кулаке заточка с выпущенным наружу между средним и безымянным пальцами лезвием была  оружием даже более грозным, чем нож. Ведь она наносила смертельное ранение при простом ударе кулаком. К тому же, разобранная заточка занимала совсем мало места.
Взяв заточку в руку, Глобус сел ближе к двери напротив Дениса. Замки в наручниках, похоже, выполняли те же задачи, что и пугало на огороде. «Браслеты» оставили только «художнику» и инженеру, чтобы при дрожании руки не так сильно разбегались!
— Начальник, — завизжал как недорезанный поросёнок Гвоздь, падая на пол и увлекая за собой «художника» и инженера, — начальник, фраера мочат!
Заглянув в окошко, охранник тут же щёлкнул затвором замка. Распахнув дверь, он решительно шагнул в «собачник» занося приклад ППШ над катающимся по полу, истерично визжащим и пускающим слюнявую пену Гвоздём.
— Поубиваю, падлы, — заорал охранник, краснея от натуги.
Нанося удар, Денис соизмерил силу. Он не хотел убивать еще одного человека. Отбросив с дороги обмякшее тело, Титов тут же завладел автоматом и ринулся в коридор.  В тот миг, когда охранник шагнул в «собачник», Глобус скользнул в тамбур. Старый вохровец, пославший новичка разбираться, был ленив и неповоротлив. До пенсии ему оставалось всего три дежурства. Он почувствовал рядом с собой присутствие чьего - то тела. И тут же через гимнастёрку и партбилет, скользнув между рёбер и неумолимо разрывая плоть,  к сердцу прорвалось обжигающее холодом металла   смертоносное жало.
Выскочив в коридор, Титов, обгоняя Гвоздя, ринулся к сидящему возле телефона дежурному. Лейтенант уже выхватил наган, выбирая цель. В этот миг Денис оттолкнулся от пола  и серым пятном, вырвавшемся из полумрака, обрушился на энкавэдэшника. Последнее, что видел дежурный – неумолимо надвигающийся каблук офицерского сапога. Подоспевший Глобус для верности нанёс лейтенанту удар прикладом по голове,  намереваясь добить его штыком, но Денис прервал экзекуцию.
- Некогда, не до того!
- Что теперь будем делать? – растерянно произнёс Глобус, с надеждой посмотрев на Титова.
- Вона, глянь! – зрачки Гвоздя расширились от ужаса. К воротам отдела лихо подкатил  автомобиль для перевозки зэков. Из кабины вышел начальник караула, из будки двое конвоиров. Шофёр остался в машине.
- Затаись! – сквозь зубы процедил Денис.
Конвоиры с автоматами остались во дворе, начкар с документами не спеша двинулся к дежурной части.
 - Не стрелять! – Денис сурово взглянул на урок.
Едва начкар переступил порог, мощнейший удар прикладом по голове  лишил его возможности сопротивляться. Денис сразу метнулся к шофёру, выдёргивая его из кабины.   Уркаганы  мгновенно выскочили из засады, размахивая автоматами.   Опрокинув опешивших  вохровцев   на землю, зэки тут же  добили их  прикладами.
- Ключи от будки, оружие! –  хладнокровно отдавал команды Титов.
Заскочив назад в «собачник», Денис подошёл к инженеру и «художнику».
-Идёмте с нами. Всё равно меньше расстрела вам  вряд ли дадут! Ну, а если и лагерь, многие ли оттуда живыми возвращаются? Ведь даже Берия говорит – попытка, это ещё не пытка.
- Нет! - Твёрдо ответил за двоих инженер, - нам с преступниками не по пути. Мы останемся здесь. А то ведь знаешь, как бы хуже чего не вышло!
   - Ладно, - досадуя, махнул рукой  Денис, - каждый находит то, что ищет. Был бы алтарь, а жертвенные агнцы всегда найдутся. Бог вам… да что это я, НКВД вам судья!
В это время Глобус подошел к лежащему без сознания дежурному и самодовольно произнес.
— Ну, чё, курва, чья взяла!
Взмахнув автоматом как колуном, он, хекнув будто заправский дровосек, опустил приклад на колено своей жертвы. Безумный, душераздирающий вопль заглушил хруст ломаемых костей. Проделав то же самое и со вторым коленом, Глобус, сплюнув сквозь зубы, произнес:
— Выздоравливай, паскуда! Привет родным!
Денис сел за руль (зэки о вождении автомобиля имели только самые общие представления) и  вскоре   беглецам удалось выбраться на загородное шоссе.
— Надо бы посмотреть, что там, в будке, притормози, — обратился Глобус к Титову, — на сердце что-то не спокойно.
Глобус взял автомат и, всучив дверную ключ-ручку подельнику, послал его вперёд. Едва Гвоздь приоткрыл дверь, оттуда раздалась автоматная очередь. Первая пуля пробила плечо, раздробив кость, остальные пошли вверх. Глобус тут же резко захлопнул дверь, сбив с ног затаившегося конвоира и зажав ствол автомата. Выдернув оружие из рук ошеломленного вохровца, уркаган был готов изрешетить ненавистного энкавэдэшника.
Выстрел раздался из-за спины. Пуля вошла прямо в лоб конвоира.
— А ведь он вполне мог бы  садануть очередью прямо из будки в кабину, — сказал Денис, пряча «ТТ» и склоняясь над раненым Гвоздём, — видно струсил.
Глобус тут же ударил Титова прикладом по затылку и, увидев переполненные изумлением глаза лежащего на спине Гвоздя, с выдохом опустил автомат на лоб истекающего кровью подельника. Обшарив карманы, он с трудом всунул обмякшие тела в будку, захлопнул дверь и бросился к кабине.
«Тут, падла, в трёх верстах мост через реку, — рассуждал Глобус, неуверенно нащупывая, стартер, — так там фраеров вместе с начальником и схороню. Река глубокая, воды всем хватит, да и на гробы тратиться не придется!»
Глобус был малограмотен. Из азов марксизма усвоил только «если враг не сдается, его уничтожают», а из заповедей Господних осилил лишь одиннадцатую — «не зевай». Но классовое чутьё было у него обостренным; если и колебался Глобус, то всегда вместе с генеральной линией. Придурковатого Гвоздя он сразу принял за своего. И пусть Гвоздь выкашлял все мозги в туберкулезных приступах, так ему много и не надо. Не повезло Гвоздю, такая фишка, видно, ему выпала. Но тут уж как говорится: «отряд не заметил потери бойца!»
 Титов же был обречён сразу. Таких обид Глобус не прощал никому! А ведь было с кого брать пример! Не так ли поступал любимый Вождь и Учитель, как свиней перерезав всяких там умников троцких и прочих тухачевских, и оставив при себе лучшего из ворошиловских стрелков — Ворошилова и самого отчаянного конника-будённовца — Будённого?
                Глава 4.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор, — старшина-орденоносец вытянулся по струнке. Рядом с ним чуть замешкавшийся новобранец,  восторженно любуясь погонами, с недоумением задумался: «Неужели у генералов бывают такие умные лица?».
Генерал-майор Быстров внимательно посмотрел на старшину и с сомнением спросил.
— Серега?
Он, как назло, сразу не смог  вспомнить фамилии, хотя ему очень хотелось сделать это. С… с… ну, конечно, же, Смирнов!
— Смирнов? — лицо Быстрова  радостно засияло.
Этого старшину Пётр Быстров крепко запомнил ещё в январе 44-го. Тогда на Правобережной Украине Быстров от души рассчитался с Эрихом Манштейном за Крым. Под  Корсунь-Шевченковским немцы недосчитались десяти дивизий. Эта битва стала звёздным часом Быстрова. Хитрый лис Манштейн оказался бит его же оружием. Да, это был уже не 41-й. И не Сталинград, где Манштейна, рвущегося на выручку Паулюсу,   остановили в 30-40 километрах от обреченной 6-й армии. И даже не Житомир, когда отступая и маневрируя, он нанёс не один удар по флангам наших танковых клиньев.
Окруженный, как зверь в логове, Эрих Манштейн едва унёс ноги. Десятки же тысяч немецких солдат так и остались в котле. В ту ночь, когда немецкий танковый батальон, вырываясь из окружения, оказался поблизости от штаба корпуса, Серёга плечом к плечу бился рядом с полковником Быстровым. Прошло уже полтора года, но казалось, будто всё это было только вчера.
Танковая часть, которую он прибыл инспектировать, стояла в лесу недалеко от Ефремова. Кругом прослеживался полный порядок, и чувствовалась твёрдая рука начальства. На КПП его встретил старшина Смирнов и молодой новобранец, быстро понявший суть службы. Второй дневальный в это время отрабатывал в горизонтальном положении свои не более четырех часов сна по уставу.
Быстров улыбнулся старшине и заботливо спросил.
— Серёга, плечо-то перед дождём, поди, всё ещё ноет?
— Ну что вы, товарищ генерал! — переполненный чувствами старшина едва не обомлел от изумления. Сам Быстров и вот так, здесь на КПП, с ним, старшиной Смирновым, на ты,  и по имени!
Ближе к вечеру Быстров отыскал старшину и по-дружески завёл разговор.
— Тоску, что-то разогнать хочется, порыбачить, в тиши побыть. А то, знаешь, порой мыслишки так и лезут в голову. Ты, может быть, Серёга подскажешь, где клёв лучше?
— Товарищ генерал, — глаза старшины заискрились, — ну, это  мы мигом! Места-то уже прикормленные. До развода и обернётесь.
— Хорошо, друг, — улыбнулся Быстров, — так и сделаем. Ну а с меня причитается!
                ***
Пётр Петрович Быстров удобно разместился в постели. В такой миг обычно наступает блаженное состояние. Ведь уже не остаётся никаких препятствий между усталым, жаждущим отдыха телом и, гонящим прочь тягостные раздумья, дающим хоть какой-то покой, ночным сном. Но в эту ночь совсем не спалось. Пугающие сгустки мрака наполнили помещение, растекаясь по полу, стенам, потолку. Ощущение собственной слабости и беззащитности охватило боевого генерала Красной Армии. Воспоминания импульсами пробивали сознание.
Его взяли в те дни, когда нарком внутренних дел Николай Иванович Ежов в одночасье стал врагом народа. Истеричный ночной звонок, грязные сапоги оперативников, затравленные взгляды понятых: как и подавляющее большинство советских людей, Быстрова арестовали под утро. Ляля  дрожащими руками собирала вещи в дорогу: смену белья, еду, кусок мыла. Чувство полной обречённости, безысходности  ломало волю.
Два раза вывозили его в лес тёмной ночью и долго целились в лоб при свете автомобильных фар. А затем снова отправляли в тюрьму, чтобы пытать бессонницей, клопиным боксом, холодным карцером. Но Быстров так и не признался, что находится на короткой ноге со всеми японскими и немецкими генералами.
Тогда его стали просто бить. Вначале кулаками в солнечное сплетение, колотушкой и резиной по голове и костям, сапогами по голени, всё ещё заботясь о внешнем виде. Потом, видно, осознав его полную бесперспективность для сотрудничества с органами, решили забить насмерть.
Вот здесь-то и случилось непредсказуемое. Товарищ Берия увлёкся, так сказать, социалистической законностью. С Быстрова  сняли  все обвинения, и он тут же был послан в штаб корпуса к Жукову, для организации отпора тем самым японским милитаристам, в дружбе с которыми так и не признался.
Интеллигент по природе, тихий, скромный, умный — штабист-теоретик такого уровня, знаток оперативного искусства как нельзя лучше подошёл великому полководцу, не только уцелевшему в кровавой мясорубке репрессий, но и сохранившему трезвость ума. Но и с Жуковым оказалось ох как не просто! Всё общественное сознание было пропитано духом тоталитаризма. Жуков отличался крайней нетерпимостью к мнениям, несходным с его собственными. И часто требовал говорить только правду, ту самую правду, которую он хотел слышать!
Быстров с болью осознавал, что после устранения Тухачевского, Уборевича, профессора  Академии генштаба Свечина развитие военной мысли зашло в тупик. А когда после полного разгрома немцами Франции нарком обороны Тимошенко заявил: «В смысле стратегического творчества опыт войны в Европе, пожалуй, не даёт ничего нового», Быстров пришёл в ужас.
Ведь не мог же он в один миг забыть то, чему его учили в Академии. Сами теоретические основы ведения механизированной войны были объявлены «вредительскими». А летом 41-го, когда следуя идиотским приказам, командиры РККА бросали пушечное мясо под гусеницы немецких танков, Быстров с содроганием в сердце, спрашивал себя: «неужели хоть что-то ещё может спасти Россию?»
В 44-ом Жуков снова взял его к себе. Густые цепи советских солдат под шквальным огнём шли и шли на запад, за победу страна была готова заплатить любую цену. Города освобождались к датам, праздничным дням, политическим событиям. Тысячи, миллионы ненужных смертей угнетали, подавляли Быстрова. Вокруг было столько глупости! Даже Берлинская операция, в которой превосходство Красной Армии являлось абсолютным, дала так много ничем не обоснованных потерь. Просто Сталин спешил закончить войну к празднику! Всё это вызывало глубокое внутреннее отторжение.
В день ареста Ляля сразу же отказалась от него. «Ради детей», — объяснила она позже. Ну, конечно же, он был готов понять жену: дети — это свято. Но не осталось детей у Петра Быстрова. Два сына, близнецы-красавцы погибли в боях под Москвой. Подольские курсанты с бутылками зажигательной смеси в руках ринулись на бронированные колонны. Они заменили собой тех солдат, что бессмысленно полегли в приграничных сражениях. И как один пали курсанты, защищая столицу.
Ляля искренне возмущалась тем, что все военные трофеи, вывезенные мужем из поверженной Германии, уместились в чемодане. Ведь люди-то вагонами везли! Ничто уже не связывало его с этой женщиной, любовь давно угасла, всё больше перерастая в неприязнь.
Быстров был уверен: Сталин не допустит, чтобы  ставший народным героем Жуков продолжал жить. Сразу же после войны Петра Петровича задвинули на тупиковую инспекторскую должность, откуда дорога только на пенсию. И  он быстро почувствовал знакомый почерк — медленно, но неумолимо вокруг Жукова стала затягиваться петля.
Попадать в железные объятия НКВД ещё раз генерал-майор Быстров не собирался; он слишком хорошо познал органы! И   твёрдо решил, что пустит себе пулю в висок,   как только за ним придут. Лучше умереть сразу, чем после долгих и изощрённых пыток.
Усталость всё же постепенно взяла свое, и Пётр Петрович медленно погрузился в сон.

* * *
«Я выдержал эти муки, Сын Скунса. Я забрал всю боль алгонкинов с собой. Веди меня! Гичи-Маниту — Великий Бог, я вершу это твоим именем. Дай же мне сил не дрогнуть, не покинь меня!»
Уже со стороны Текумсе видел, как догорает его собственное тело. Впереди простиралось бесконечное нежно-голубое небо, ощущение невиданной невесомости полёта овладело вождём.  Затем мгновенно стало темно, он почувствовал лёгкую боль и приятную тяжесть.
— Где я? — с тревогой спросил себя алгонкин, вглядываясь в полумрак едва нарождающихся сумерек. С изумлением он ощутил тело, будто бы принадлежавшее ему. Руки, ноги, грудь — всё было чужим, совершенно другим.
Текумсе лежал в тёплой постели   под мягким уютным одеялом. Вождь осторожно встал и, радуясь силе и гибкости своего нового тела, бесшумными упругими шагами подошёл к окну. Небо было чистым, прозрачным, над лесом, раскинувшимся за рекой, нависал красный диск луны. Её яркий свет безбрежной волной залил небосвод, бледня  звезды, разбросанные в ночной бездне тусклыми, блеклыми пятнами.   
Напротив окна стояло несколько деревянных домов. «В таких жилищах, отметил вождь, обитают бледнолицые в многочисленных посёлках на западных отрогах Аппалачских гор.
— Кто я? — Текумсе подошёл к зеркалу. Освещаемый лунным светом, на него смотрел крепкий, мускулистый мужчина не старше сорока пяти лет с короткими светлыми волосами и тоскливым взглядом больших глубоко сидящих глаз.
— Генерал-майор Рабоче-крестьянской Красной Армии Пётр Петрович Быстров, — ответ послышался откуда-то изнутри.
Текумсе подошёл к письменному столу, взял в руки небольшой томик в красном переплете. Книга была напечатана не на английском языке, но он смог легко прочесть: Майн Рид «Оцеола». Пролистав с десяток страниц, вождь выхватил из текста несколько строк, калёным железом вонзившихся в сознание: «Его гордый дух был сломлен долгим пребыванием в тюрьме… Друзья и враги стояли вокруг него в последний час, внимая его последним словам. И те и другие плакали… У многих солдат катились по щекам слезы, когда они слышали приглушённый звук барабана — похоронный марш над могилой благородного Оцеолы».
Текумсе отложил томик. Что? Гордые семинолы тоже разбиты?! 1842 год! Где я? Какое сейчас время?
Он тут же получил ответ на заданные себе вопросы, даже не понимая, как это происходит. Вдруг будто огненная вспышка резанула по глазам и безотчетный, ничем не обоснованный страх охватил вождя. Он увидел воина сразившего пятерых врагов и уходящего в ночную темноту.
«Это он, следуй за ним! — изнутри почувствовал приказ алгонкин. — Иди и спаси его!»
Текумсе всё отчетливее осознавал, что же с ним произошло. Сын Скунса вселил его дух в тело генерала Быстрова. Все навыки, опыт, знания генерала полностью сохранились. При необходимости их легко востребовать, порой это случается даже раньше, чем удается осознать смысл происходящего.
И хотя воля Быстрова была полностью подавлена, его дух, став фактически частью подсознания Текумсе, не только не оказывал сопротивления вождю алгонкинов, но даже увеличил его возможности за счет жизненного опыта генерала. То есть от Петра Петровича Быстрова остались только тело, память, навыки. В остальном человек, которого все окружающие люди знали как генерал-майора РККА, являлся туземным вождем.
Мощнейший поток энергии, возникший в результате концентрации нравственной и физической боли обречённого на геноцид народа, перебросил дух алгонкина в будущее, на 132 года вперёд. Но советский генерал, ни при каких обстоятельствах не стал бы делать то, ради чего пришёл в чужой мир посланник духов. И если сам Быстров был не в состоянии понять случившегося, то окружающие его люди, не сомневался Текумсе, могли  быстро разобраться в подмене.  Вождь краснокожих боялся разоблачения, и он должен был   торопиться.
  Высокого Ворона в чужом мире звали Денисом  Титовым, и его настигла беда. А   это могло отразиться страшным невообразимым горем для всех алгонкинов во все времена и навсегда. Ни Текумсе, ни   Высокий Ворон не имели права потерпеть поражение в этой великой битве, раскинувшейся на века и на многие тысячи километров по всей поверхности земли.
                ***
Вождь подошел к «виллису». Автомат и топор уже лежали в машине. Выехав на шоссе, он до пола вдавил педаль акселератора, устремившись наперерез товарному поезду.
Текумсе опоздал всего на несколько минут. Когда стрелки НКПС окружили   Высокого Ворона, он, как гордый алгонкин, готов был убить себя, чтобы не попасть в плен. Текумсе закричал от переполнившей его невыносимой боли и этот крик был услышан. Вождь хотел ринуться в бой и разметать, уничтожить всех врагов, пленивших Пророка.
«Нет, великий вождь, нет! Так нельзя, ты погибнешь, эту битву нужно выиграть хитростью. Есть иной путь к победе». — Слова Сына Скунса звучали как приказ, и Текумсе готов был выполнить его. Ведь Силу мудрецу дал сам Гичи-Маниту.
Великий Вождь вышел на Тропу Войны. Израненные, истекающие кровью воины с мольбой о помощи устремляли к нему предсмертные взоры. Рыдающие от безутешного горя женщины тянули иссохшие, покрытые дряблой, болезненной кожей руки. Никогда в своей короткой, наполненной лишь одними страданиями жизни, не наедавшиеся досыта дети, тусклыми, измученными взглядами смотрели на Текумсе.
Вождь алгонкинов вступил на Тропу Войны. И он готов был оросить Древо Жизни своего народа жертвенной кровью врагов, сколько бы её не понадобилось.
Когда полуторка с вохровцами выехала в сторону Ефремова, Текумсе выгнал «Виллис» из засады и, пристроившись в хвосте, долго преследовал конвойную машину. Он отчётливо знал, что будет дальше. Едва стемнеет, вождь срубит придорожную берёзу и перекроет шоссе возвращающейся  обратно полуторке. Осветив препятствие, машина остановится. Заподозрив неладное, начальник караула пошлёт водителя осмотреть дерево, а сам приготовится к бою. Он будет ждать нападения противника, вооруженного стрелковым оружием. И ошибётся! Текумсе подкрадётся к двери, резко  откроет её (при работающем двигателе шофёр ничего не услышит) и ударом ножа в горло прикончит начкара. А затем метнёт топор в водителя. В крайнем случае, его можно добить из «ТТ». Через некоторое время конвоиры откроют дверь в будке. Если они оба сойдут на землю, Текумсе расстреляет их из автомата. В худшем случае — в тамбуре для конвоиров. Чтобы нечаянно не ранить Пророка, он будет осторожен и не станет спешить.
                ***
Всё случилось иначе. Когда уголовник коварно пленил   Высокого Ворона, вождь негодовал. Но он не стал стрелять сразу, боясь случайностей. Выждав в засаде, Текумсе позволил полуторке отъехать и немного погодя ринулся следом.
Глобус, заметив военную машину, вначале пытался оторваться от погони. Но значимой фигурой он являлся исключительно в блатном мире. И был не только никудышным солдатом, но и шофером. «Виллис» неумолимо приближался. Остановив «полуторку», уркаган выскочил из машины и дал автоматную очередь по приближающемуся автомобилю.
Текумсе, увидев, как замедляет ход конвойная машина, тоже сбросил скорость. Когда Глобус метнулся из полуторки, готовясь к стрельбе, вождь, держа в руке топорик (подарок лесничего старшине Смирнову), прыгнул в придорожный кювет.
Расстреляв все патроны, урка тут же бросил автомат, устремившись к спасительному лесу. Почувствовав, что преследователь настигает его, Глобус инстинктивно обернулся, выставив вперёд сжатые кулаки.
Со свистом, блестя на солнце остро отточенным лезвием, топор, будто боевой томагавк, вошёл прямо в лоб паршивого койота, подло поднявшего руку на Пророка алгонкинов. Выдернув топор, Текумсе направился к полуторке.
—   Высокий Ворон, я пришёл за тобой. Твой народ ждет тебя, — прокричал вождь по-алгонкински, открывая дверь ключом, взятым у Глобуса. Великий Дух указал мне тропу, надо спешить.
— Я готов, — без колебаний ответил на языке отца едва пришедший в сознание Денис, — но кто ты, назови свое имя?
— Текумсе!
— Великий Вождь! Но же это  невозможно!
— У нас нет времени Пророк, скоро рассвет.
— Хорошо, но что-то надо делать вот с этими, —  Титов посмотрел  на бездыханные тела Гвоздя и конвоира. — Впрочем, им уже ничем не поможешь.
—  Высокий Ворон, — продолжил Текумсе, — духовный путь алгонкинов оказался ложным. В ту ночь, когда мой отец Быстрый Ястреб стал мужем мой матери Ночного Цветка, на наши селения напали британские войска. Кровавое побоище истощило силы  народа, и мы уже никогда не смогли стать сильнее бледнолицых. Это  поражение надо избежать. Ты, Пророк, и я вернемся в те дни, чтобы повести алгонкинов дорогой побед. Но только ты один знаешь, в какое время должны возвратиться мы.
— Ночная битва произошла 30 октября 1768 года, — машинально прошептал Денис.
— Нам надо прийти в тот мир на несколько Лун раньше и предупредить алгонкинов, — твёрдо сказал Текумсе. — Едва первые лучи солнца скользнут по вершинам деревьев, на поляне возле реки мы четыре раза произнёсем магическое заклинание, призывая все четыре стороны света, дать нам Силу и Сын Скунса перебросит наши духи в то время. Ночь уходит,   Высокий Ворон, надо спешить!

* * *
Как и многие сверстники, Пётр Быстров с раннего детства зачитывался книжками про индейцев. Будучи человеком, глубоко критичного ума, он обнаружил несколько явных противоречий, связанных с этой темой. Историю, хорошо понимал Быстров, всегда пишут победители. И лишь только поэтому Деникин и Колчак плохие, а Фрунзе и Тухачевский (до определенного момента!) хорошие.
Так же вышло и с краснокожими. Те племена, которые практически без сопротивления позволили себя уничтожить, заслужили у белых литераторов самую высокую оценку. Куперовский Чингачгук, убивающий своих краснокожих братьев во имя интересов Англии — герой положительный. Тех же, кто хотел и умел защищать свои вигвамы, приравнивали к исчадию ада.
Выдуманный апач Виннету, на каждом шагу заискивающий перед бледнолицыми, считался отличным парнем. А настоящий апач Джеронимо, который вёл долгую кровопролитную войну с пятитысячной армией США, имея всего несколько десятков воинов, оказался подлым кровожадным дикарём.
Лидеров же такого уровня, как пытавшийся объединить лесные народы Текумсе и кочевников прерий Сидящий Бык,  белая Америка просто прокляла.
По крупному счету Быстров индейцев любил. Но он не мог простить предательства Чингачгуку, слабости Оцеоле, отсутствия железной твёрдости Текумсе. «Чтобы было, если бы краснокожих повели такие лидеры как Троцкий, Сталин, Тухачевский», — иногда спрашивал себя Быстров. Ведь и Вашингтон, и Линкольн, в отличие  от руководителей большевиков, были весьма и весьма склонны к компромиссам. И уж во всяком случае, точно знали, что любая победа имеет право только на определенную цену.
Разгром 7-го кавалерийского полка армии США объединенными силами индейцев прерий возле реки Литтл-Бигхорн 25 июня 1876 года и смерть генерала Кастера потрясли Америку. И это в эпоху бронепоездов и стальных нарезных пушек.  А последуй за этим ударом второй и третий! Как бы повёл себя  конгресс США?  Наверняка посчитал бы, что клочок земли в юго-восточной Монтане не стоит пролитой крови. И нет необходимости  включать его в состав штата.
Боль алгонкинов, та, что вела в бой Текумсе и давала ему силы, вначале показалась генералу Быстрову просто сном. Сбоем работы сознания, измученного беспрерывным ожиданием неизбежной расправы. Когда Быстров понял, что его «я» растворяется в личности великого лидера краснокожих, он вначале пытался сопротивляться. Но чужая воля всё сильнее и сильнее подчиняла его. Уже полностью сливаясь с сознанием Текумсе, генерал пытался уловить обрывочные импульсы собственных мыслей.
— Не сегодня-завтра Петра Быстрова расстреляют… что теряю я в этой жизни?.. Так, 1768 год, линейная тактика… ружья, пушки… методы краснокожих, первый шаг к рассыпному строю.
В нём всё больше и больше говорил профессионал. Это преображение генерал воспринимал как повторное  рождение обречённого на смерть человека. В   новой жизни он становился великим индейским вождем. Будущее казалось ему захватывающим и непредсказуемым.

* * *
Углубившись в лес, алгонкины быстро нашли подходящую поляну, расположившись  на берегу речушки в ожидании рассвета. Темнота медленно отступала на запад. Бесшумно  промелькнула среди ночных бабочек летучая мышь, уносясь, прочь от коварного сумеречного света. Проухал филин, возвращаясь с удачной охоты, сверкнула в густой траве чешуей ящерица.
В небесах трепетал ветер, над лесом и рекой проносились лёгкие, почти невесомые облака. Контуры предметов становились всё отчетливее и яснее. И вдруг, будто морской прибой, утренняя заря ударила по небу, разбрасывая свою пену. Жёлтые, розовые, перламутровые волны, перехлестываясь и наскакивая одна на другую, накрыли собой весь небосвод, гоня прочь прячущиеся меж облаков остатки ночи.
Лучи солнца разлились повсюду, прорываясь сквозь листья и ветви, проникая в каждую щель. В них была радость нарождающегося утра, свежесть пробуждающихся от ночной дрёмы растений. Вода в реке стала лёгкой, прозрачной, спокойной.
В сознании Титова блеклыми информационными пятнами всплывали почти не поддающиеся осмыслению знания, возникающие в виде слов-символов — Рерих, Блаватская, Шамбала. Из глубин памяти   Высокого Ворона поднимались воспоминания о почти уже забытом детстве.  Мужи, вступающие в ритуальную пляску, великая сила жрецов, дарованная им Владыкой Жизни, духи воинов, блуждающие по Заоблачным Полянам Охоты и вновь возвращающиеся в свои тела. И словно карточный домик рушились последние табу,  вбитые в голову жрецами религии, основой которой стал атеизм.
Над горизонтом показался край огненно-красного диска.
— Пора! — тихо сказал Текумсе. И губы тут же зашептали. — О Гичи-Маниту…
В тот миг, когда дух вождя уже вышел из тела Петра Быстрова, он услышал визгливый крик. Низкорослый кривобокий мужичонка в форме лесника, направив им в спины охотничью  двустволку, прокричал: «Стоять! Руки за голову!» Пророк успел выхватить «ТТ» и нажать на спусковой крючок. Лесник тоже выстрелил, попав в плечо. Текумсе видел, как теряя кровь,   Высокий Ворон  упал, в траву, что-то шепча. Перед вождем простиралось бесконечное нежно-голубое небо…
               
                Глава 5.

Пуля пробила Титову плечо,   не задев кости. Рана оказалась неглубокой и не представляла угрозы для жизни. Но шанс на перемещение во времени и пространстве был утерян. Денис ни на мгновение не сомневался, что Гичи - Маниту в ближайшее время вновь призовёт его.  И  для этого необходимо было сохранить жизнь и свободу.
 Титов перевязал раненое плечо, поменялся одеждой с лесником,  забрал ружьё и, взвалив на себя труп, побрёл в глубину леса. Денису хорошо были известны такие места. В подобных лесах он воевал в составе диверсионных групп в 42 году. В акции, которую задумал Титов, был один весомый козырь. Никто, не сомневался он, не сможет предположить, что мёртвое тело станут нести по почти непроходимому лесу на расстояние тридцать километров.   Он затратил на это четыре дня.   Сбросив, уже начинающий разлагаться, труп недалеко от одной из глухих лесных деревень, Титов умело обезобразил тело и лицо, ликвидировав следы пулевого ранения. Искать пропавшего лесника, был уверен Денис, в таком отдалёнии, на территории соседнего района никому не придёт в голову.
Расставшись с мёртвым телом,   он направился к партизанскому блиндажу, где ещё со времён войны было спрятано оружие, боеприпасы, небольшой запас консервов и концентратов. Питаясь подстреленной дичью, беглец, обходя населённые пункты, двенадцать суток двигался к намеченной  цели. Он прожил в схроне ровно три месяца, полностью залечив рану, набравшись сил. По его расчётам, тело лесника с документами на имя Дениса Петровича Титова уже было обнаружено.  И, скорее всего,   случайная смерть пустившегося в бега политического преступника вполне удовлетворила сотрудников государственной безопасности.   Ведь человек, разорванный в клочья медведем,  уже никогда не воскреснет.
Восстановив Силы, Титов   вышел к холму, подобному тому, откуда вознёсся Текумсе и провёл в камланиях четыре дня. Гичи-Маниту так и не отозвался.  Денис опять вернулся в блиндаж.  С каждым днём становилось всё холоднее, осень сменилась зимой. Патронов было в избытке, и Титов с запасом обеспечивал себя пищей, охотясь на тетеревов и глухарей. Ближе к Новому году ему удалось завалить лося, и у него появилась целая гора  мороженого мяса.  Схрон находился глубоко в лесу, вдали от деревень. К тому же война выкосила в округе почти всё взрослое мужское население, и шансов встретиться с охотником в глубине  заснеженной чащи  было  весьма немного.
 Весной, перед началом половодья, Титов еще раз пробрался к капищу, где долго и неистово молился, взывая к Великому и Незримому. В конце концов, он понял, что шанс на переход в прошлое был единственным и вряд ли сможет повториться. Денису предстояла суровая жизнь в условиях постоянной смертельной опасности. В принципе, он совсем не боялся смерти. Но оставалась надежда, что через год или два, или пятьдесят лет Владыка Жизни вновь призовёт его. И Титов не сомневался ни на миг, что весь остаток своих дней  должен быть готов к этой великой миссии.
 Воспользовавшись спрятанными в схроне документами и деньгами, он проник на Север, где смог влиться в одну из бригад потребкооперации. Воля, гибкий ум, физическое здоровье и трезвый образ жизни позволили ему занять достойное место среди себе подобных.

                ***
…Злобный собачий лай вселял безумный, уже ставший инстинктивным, ужас. Сторожевые вышки,  насквозь продувающий дощатые бараки северный ветер и убивающий всё живое январский мороз. Страна ягеля и карликовых берез. Хотелось бежать, скрыться, раствориться в ледяном безмолвии. Но там был Лев! В веренице зэков: изможденных, с затравленными взглядами испуганных глаз.
«Лев! — прокричал Титов.  Гоня,  прочь собственный страх, он ринулся  к вохровцам с овчарками, — нет, нет, не смейте, негодяи».
Это нечто, разделяющее их, было прозрачным и совершенно невидимым. Денис сполз по стене, размазывая кровь разбитых губ. Упёршись руками в непреодолимый барьер, он взвыл, как зверь, корчась в мучениях: «Ты же не выдержишь этих пыток, Учитель! Они превратят тебя в лагерную пыль!»
Взгляд Гумилёва был суров и непоколебим. «Встань! — почувствовал приказ Денис, - ради меня встань!»  Лев молчал. Плотно сжатые губы выражали полное презрение к врагам и были похожи на шрам воина, вышедшего победителем из кровавой битвы. В замызганной фуфайке, истоптанных кирзовых сапогах, стеганых ватных штанах он был прекрасен!
«Таким же и Текумсе, — с гордостью подумал Титов, — взошёл на костер! Лев должен пронести знания, столь нужные измученной России, через десятилетия всеобщего непонимания и презрения».
«Прости меня, Учитель, — словно молитву шептали окровавленные губы, — прости мое бессилие!»
«Стоять, падла! — истеричный пьяный голос надсадно резанул слух, будто треск разрываемого брезента. Сытый, здоровый как племенной жеребец, лейтенант НКВД с испепеляющей ненавистью пронзил Гумилёва взглядом. — Так ты, курва, говоришь этногенез? Так это, этногенез, а не большевики революцию делали?! Пассионарность, а не советский народ Германию разгромил?! Ненавижу, мразь!»
С этими словами он с бешеной злобой ударил Гумилёва кулаком в лицо. Хруст ломаемых зубов, волной невыносимой боли прошёл сквозь Дениса. Он принял нечеловеческие муки Льва в себя, и уже ничто не могло остановить его исступлённой ярости.
«Я иду, Лев», — пружинящим прыжком молодой пумы Титов метнулся вперёд, вдребезги разбивая невидимую преграду, и на лету выхватывая  томагавк.
Сраженный лейтенант упал ничком, зарывшись в снег небритым лицом. Сбив ударом ноги ушанку с головы поверженного врага, воин выхватил нож для скальпирования и, содрав дымящийся, пьянящий запахом свежей крови скальп, огласил округу победным кличем.
А в это время следом за ним, размахивая на бегу боевыми топорами, неслись Текумсе, Твёрдое Сердце, Огненный Глаз, Сильный Удар, Ястребиный Коготь, Сменивший Сущность.  Следом, не отставая,  торопились Расщепленный Дуб,  Твёрдая Скала, Познавший Древо. Они ринулись спасать своего Пророка, и уже ничто в этом мире не могло остановить их.
Денис склонился над Гумилёвым. Безжизненные глаза Учителя были тусклы, как пепел потухшего костра, сердце не билось.
— Ты должен жить, Лев, я умоляю тебя, не умирай, — голос воина дрожал, он едва сдерживал слёзы, — ради людей не умирай! Руки Титова судорожно гладили холодное лицо  Учителя. Он готов был отдать всё на свете, даже собственную жизнь, ради того, чтобы выжил друг!
— Я не имею права покинуть этот мир, брат мой, — будто воспрянув ото сна, Лев с благодарностью посмотрел на соратника. — Как ни мучительна  жизнь, я должен донести людям Знание.  Высокий Ворон, веди свой народ по Тропе Добра, сделай то, что не сумел великий Текумсе!
— Лев, клянусь тебе, — сквозь слёзы радости торжественно произнёс Денис, — я сделаю всё, чтобы изменить прошлое. И тогда не будет кровавого будущего: ни войны с Германией, ни революции, ни позора Цусимы, ни горечи поражения под Севастополем. Фаза надлома пройдёт в России, как эпоха духовных поисков. История не узнает ни расстрела Николая Гумилева, ни унижений Анны Ахматовой, ни твоих страданий, Учитель! Клянусь!..
Всё в один миг покрылось дымкой тумана и исчезло, как дуновение ветра. Денис проснулся в холодном поту. Не было сомнений — этот сон вещий; органы вновь арестовали Льва, и надежда на переселение духа, почти погасшая в последние годы,  вновь разгорелась ярким пламенем.
                ***
 
          В  жестоких условиях существования, сопряжённого с постоянным риском и непрерывной борьбой с природой,  Титову так и не удалось жениться и завести детей. С каждым годом ощущение этой утраты нарастало. Уже в середине шестидесятых его новое имя, обретённое в партизанском блиндаже,   было широко известно среди золотодобытчиков Якутии. По советским меркам он считался не просто обеспеченным, а богатым человеком.
На заре перестройки он приобрёл кооперативную квартиру в Москве и окончательно осел в Первопрестольной. Несмотря на возраст, Титов создал клуб любителей индейской культуры, где окончательно  был признан Высоким Вороном.  Среди   многих он сразу   выделил Платона Громова. Постепенно вера в то, что миссию выполнит Громов, нарастала. Платон с детства не знал отца. И когда от изнуряющей болезни скончалась мать, а под тяжестью прожитых лет ушёл из жизни дед, он с ещё большей силой потянулся к Высокому Ворону.
В конце восьмидесятых Денис открыл свою тайну Гумилёву, веря, что друг не предаст. Вдвоём, а по мере взросления Громова втроём, они неоднократно возвращались к эпохе Текумсе.  Очарованный личным обаянием Гумилёва и созданной им науки этнологии, Громов пошёл по стопам великого учёного. Отслужив после окончания института в армии, Платон поступил на заочное отделение в аспирантуру, готовясь к защите кандидатской диссертации.
Всё свободное время он проводил в клубе, созданном Высоким Вороном.  Больше всего ему нравились выездные занятия на местности: скачки на лошадях, метание томагавков, рукопашные схватки. По крупицам восстанавливалась  индейская борьба чулукуа. Вступая в победоносные поединки с каратистами и боксёрами, Громов всегда помнил слова старого алгонкина: «Все движения рассчитаны не на грубый натиск, а на умение использовать силу противника. Это разнообразнейшие удары руками и ногами, подножки, подсечки, броски, захваты. Удары ногами в прыжках, с разбега, с места, с разворотом тела. Приемы с использованием палки, томагавка, ножа.  Каждый воин должен познать приёмы врачевания, традиционные церемониалы, чтобы достойно пройти круг жизни». 
Платон всем сердцем любил старика, с содроганием осознавая, что когда-то Высокий Ворон уйдёт от него навсегда.   
   В середине девяностых Высокий Ворон несколько раз посетил индейские поселения на территории Канады и США.  Многое в жизни современных индейцев просто разочаровало его. Однако он не исключал, что остаток своих дней проведёт на земле предков.  В Канаде он долго общался с колдунами, постигая таинственные знания.   Вернувшись в Россию,  он подробно рассказал о своём прошлом  Громову и сообщил о предзнаменованиях, указывающих на Избранника.      
    По мере старения Высокий Ворон всё больше и больше удалялся от мирских дел и забот в область духовных поисков. Лишь осознание своей ни с чем несравнимой вины перед Богом и народом не позволяло ему уйти в Страну Вечного Покоя. Надежда на то, что переход в прошлое всё же возможен, заставляла его жить.   
 Ещё на Севере в глубокой тайне Высокий Ворон  принялся писать книгу о победе алгонкинов, размышляя какие ошибки привели к поражению, и как можно было их  избежать. Постепенно книга превращалась в реальную программу созидания и приобретала всё большую и большую сакральную силу.   Высокий Ворон осознавал, что прочесть её должен только избранник Гичи-Маниту и лишь в назначенный час.
И когда этот день пришёл,  алгонкин понял, что нельзя медлить ни минуты.

***

Высокий Ворон сразу    постиг, к чему призывал Великий и Незримый. Настал час вознестись на Заоблачные  Поляны Охоты, чтобы из Страны Духов открыть для Пророка путь в прошлое. Он взошёл на капище, о существовании которого знал лишь Платон.   
  Едва забрезжил рассвет, старик   устремил взгляд на восток. Он встречал Солнце – видимого Сына невидимого Владыки Жизни. Лишь  об одном просил он Гичи-Маниту – позволить уйти в Мир Теней. Но  сумрачные тучи плотной пеленой закрыли  светило. Высокий Ворон   забил в свой бубен и, приплясывая, затянул  преисполненную надежды  песню. 
   Три дня стояла хмурая, пасмурная погода. Алгонкин пел Солнцу свой гимн и беспрерывно звал духов предков.
Этот час настал!  Ночью ветер разогнал облака, и взору открылось  чистое, усеянное мириадами звёзд небо. На рассвете  старик обратился лицом к восходящему Солнцу. Воздух был свеж и прозрачен. Всё живое дышало ароматами пробуждающегося от ночной дрёмы леса.  В   бескрайнем лазоревом  небе не было ни единого облачка. Высокий Ворон ликовал: «Сегодня хороший день, чтобы  умереть!».
С восторгом и вожделением он ждал Солнце. Сначала по чистому ясному небу безбрежной волной прокатилась утренняя заря, а затем и сам Сын Великого Духа стал медленно и величаво подниматься над землёй. Он был огромен и прекрасен. Алгонкин в последний раз поклонился Солнцу. Он встал на колени, простёр руки к небу и запел свою    прощальную песню.   
Когда огромный солнечный диск  оторвался от горизонта, осветив раскинувшееся   за лесом озеро,   Высокий Ворон   замер на вершине возвышения, поджав под себя ноги и положив руки на колени.
Его гордый, устремлённый на восток взгляд выражал умиротворенность и покой, тело  застыло  в величавой, горделивой позе.  Гичи-Маниту принял жертву алгонкина,  Заоблачные Поляны Охоты ждали Высокого Ворона.   


Глава 6.
 
 
Платон ощутил ничем не обоснованную тревогу. «Что-то случилось с Высоким Вороном, - сразу же подумал он, -  ведь старик вёл себя очень странно». Какая-то неведомая сила увлекла Громова в сторону капища. Он тут же ринулся сквозь лес, вовсе не задумываясь над своими действиями. Взбежав на холм,  Платон  замер в растерянности. Высокого Ворона нигде не было. В центре капища лежала рукопись. «Возьми её», - откуда-то изнутри Громов почувствовал  приказ. Он потянулся к книге. «Платон! – было написано на   вложенном    внутрь листке, - я знаю – ты придёшь на мой зов. Сначала  ты должен   прочесть эту книгу. В ней начертан путь, который мой народ  так и не смог пройти.   Я начал писать её много десятилетий  назад, сразу после того, как не смог уйти к своему народу. С первых  же строк пришло осознание, что моей рукой кто-то водит. И я понял: это духи ведут меня по Тропе Истины. Никто и никогда не видел этих строк. В книге великая сила, ведь в ней не человеческая мудрость. Её должен прочесть лишь тот, кому уготована особая стезя. Теперь я не сомневаюсь:  этот человек – ты, Платон. Я не справился с ношей, возложенной на меня Гичи-Маниту. Прошёл ещё один полный круг жизни. В эти дни может вновь повториться то, к чему зовёт нас Великий и Незримый. Настал твой час. Иди и не оборачивайся, я всегда буду с тобой». 
Дрожащими от волнения руками Громов положил книгу на колени, направил  взгляд  на первую страницу. Содержание сразу же охватило всю его сущность, он будто слился с её героями, став одним из них. Забыв обо всём на свете,  Платон прочёл: «Вот уже, который день с севера непрестанно дул холодный осенний ветер. Его резкие порывы били по вершинам могучих клёнов, теряя силу за высоким, обрывистым берегом Огайо.
На большой поляне, раскинувшейся между рекой и девственным, непроходимым лесом, сидел великий вождь краснокожих Текумсе.  Ветер и беспрерывный моросящий дождь терзали пламя костра, пытаясь убить огонь. Будто злобные духи бледнолицых, верные слуги Бога Белых, пожирали последние искры жизни народа алгонкин.
 Лунный диск переместился далеко к западу и уже прятался за линией холмов. Грозный, гордый вождь вёл разговор с духами предков, взывая к Гичи-Маниту.
В трех днях перехода от индейских вигвамов стояла армия Соединенных Штатов Америки во главе с генералом Гаррисоном. И Текумсе  понимал, что будущее сражение его воинам не выиграть. Что делать: погибнуть в бою, обретя славу в  веках, или уйти на закат солнца, за Миссисипи, далеко в прерии, туда, где нет белых людей? В 1813 году никто из алгонкинов не мог знать этого.
На востоке, пробиваясь сквозь пелену грязных, хмурых туч, вставало солнце. Ветер стих, наступила невиданная тишина.  Духи так и не дали ответа!
Текумсе поднялся навстречу заре. Мудрый вождь, могучий воин: он был прекрасен как струя солнечного света, как бирюза полуденного неба, как зелень весенней листвы. Будто сам Великий Маниту сошёл на землю, чтобы по кровавой тропе войны вести на священную битву свой победоносный народ.
Бесшумно приблизился  и встал рядом жрец Горькая Ягода.
— Что сказал вождю Великий Дух? — стараясь скрыть волнение, тихо спросил жрец.
Текумсе, словно винясь, посмотрел на Горькую Ягоду и отвел глаза.
— Владыка Жизни не пришел. Надо встретиться с Сыном Скунса, теперь мы не можем ждать ни дня.
— Хау! Брат, даже если нас всех убьют, еще немало белых воинов вернётся к своим жилищам в деревянных ящиках. — Жрец до боли в суставах сжал костистыми пальцами роговую рукоятку ножа.
 
* * *
Сын Скунса был великим мудрецом. Поговаривали, что он живет вечно и даже сам Верховный Жрец Горькая Ягода побаивается его. Духи не забирали колдуна-предсказателя в Страну Вечного Покоя потому, что ещё не родился равный ему.                Уже много лет Сын Скунса одиноко жил в пещере, лишь изредка  общаясь с людьми. 
  Провидец был великим лекарем. В те дни, когда страшная болезнь бледнолицых беспощадно уничтожала алгонкинов, он просто держал руку над чашей с родниковой водой. И она впитывала в себя  силу  Великой  Тайны. Люди пили воду и  оставались живыми. Если же к  Сыну Скунса шли без дела,  лекарство становилось ядом.
«Я знал, что ты придёшь! — голос оракула зазвучал одновременно сразу отовсюду, — ты явился вовремя великий вождь Текумсе».
Сын Скунса, будто из пустоты возник перед вождём. С головы до ног он был облачён в накидку из хвостов скунса, распространявшую резкий запах. Это одеяние было намного древнее самого мудреца и досталось ему от давно ушедших в Страну Духов великих прорицателей. Благодаря накидке оракул мог скользить по Древу Жизни, общаясь с Миром Духов.
 Густые, жёсткие волосы Сына Скунса должны были быть седыми, но солнце и время так выжгли и вытравили их, что они стали просто бесцветными, гривой мустанга ниспадая на плечи. Левую, отнятую по локоть, руку он скрывал под накидкой и от этого казался еще загадочней и непостижимей. Лицо мудреца было изборождено глубокими морщинами и выглядело безжизненно-серым. Но взгляд живых, быстро всё улавливающих глаз, чёрными угольками горящих в глубоких впадинах, выдавал в нём проницательный ум и огромную силу духа.
«Текумсе! — продолжил Сын Скунса, — нас с тобой терзает одна и та же боль. Но разве может человек, кем бы он ни был,  спрашиваю я себя,  впитать всю тяжесть безмерных страданий целого народа?! Вот уже много ночей подряд ко мне приходит страшное видение. Везде пепел остывших костров. Они сгорели дотла. Белый волк идет по кровавой тропе за красным оленем, запах крови манит его. Волк настигает оленя».
Сын Скунса прервался. Потупив взор, он долго думал о своём, будто не замечая Текумсе. Затем, бросив на вождя резкий, отрывистый взгляд, мудрец заговорил.
— Много лет назад ты собирал воинов под свой тотем. Все они должны были выступить против бледнолицых в один день. Но в какой? И Владыка Жизни дал нам Знак. Вдоль всей границы было большое землетрясение.  Воины бесстрашно ринулись в бой, ведь их вели духи. Но сегодня духи молчат, Текумсе! Бог Белых, могущественнейший из злых духов, сильнее Великого и Незримого.  И народ Бога Белых победит краснокожих!
— Что же делать нам, Сын Скунса, что нам делать! — прошептал Текумсе, поражённый словами мудреца.
— Вождь! Ночью я буду звать Гичи-Маниту, утром ты узнаешь ответ. А сейчас уходи, — вновь погружаясь в свои мысли, сурово произнёс колдун.
* * *
До утра Текумсе не сомкнул глаз. Вся жизнь яркими, сочными картинами промелькнула  в сознании.
С каждым годом в стойбищах алгонкинов всё чаще и чаще появлялись бледнолицые: высокие, широкоплечие, с мощными руками и ногами. Движения их были лишены лёгкости и гибкости. Слезая с огромных, могучих лошадей, пришельцы широко и уверенно шагали по стране краснокожих. Они топтали священную землю предков высокими кожаными сапогами, давили её каблуками, будто клеймя своими отметинами.
Вскоре появились жрецы Бога Белых. Они призывали забыть Гичи-Маниту, и находились такие, кто открывал уши для их лживых слов. Колонистов становилось всё больше и больше. Хитростью, обманом, угрозами американцы кусок за куском отбирали землю алгонкинов.
А затем пришли Длинные Ножи. Кавалерия США уничтожала индейцев без всяких поводов и причин, но сильному причины и не нужны. Американцы теснили индейцев  со всех сторон, постепенно загоняя в болота. Большинство вождей понимали, что дальнейшее сопротивление приведёт к полному уничтожению народа, и были готовы смириться с переселением в резервацию.
Но все планы янки неожиданным могучим ударом разрушил Текумсе.
— Старшие вожди подписали с бледнолицыми договор, — заявил он на Круге Большого Костра, — и теперь мы должны уйти в резервацию, навсегда покинув нашу священную землю. Здесь могилы предков алгонкинов, здесь матери пели нам колыбельные песни. А завтра плантаторы пригонят сюда чернокожих рабов и всё вокруг засеют хлопком и маисом. Нам останется одно — медленно умирать от голода и болезней. Американцы дали нам доллары за нашу землю. Но что такое доллары? Всего лишь бумага!
С этими словами Текумсе достал банкноту, выпущенную казначейством США, и бросил её в костер. Следом  он кинул горсть золотого песка и шкуру  огненно-рыжей лесной лисицы. Языки пламени жадно поглотили их. Молодой вождь обвёл суровым взглядом лица воинов, ловящих каждое его слово, и продолжил.
— Деньги, золото, меха! Ради этого белые люди готовы убивать всё, что станет на их пути. Но какова истинная ценность того, чему американцы поклоняются, будто божествам? Мы все видим это. Земля же наша дана нам Владыкой Жизни. Не мы создавали   окружающий нас мир, не нам распоряжаться им!
Купить землю! Только бледнолицым может прийти в голову такая мысль. Сегодня они готовы торговать землей, завтра водой, а затем и воздухом! Договор с американцами — такой же  клочок бумаги, как и их доллары. И сгорит он, будто пучок сухой травы. Земля же наша вечна. До прихода белых людей она щедро кормила алгонкинов.
Ни один договор не спасет нас! Только силой оружия мы сможем отстоять наше право жить и умирать на этой земле. Я готов вырыть священный топор войны и биться с бледнолицыми, даже если останусь один. Каждый, в ком течёт гордая кровь наших предков, встанет рядом со мной. И мы победим. Я всё сказал. Хау!
За Текумсе пошли многие. Ему удалось объединить большинство племён на западных границах США от Великих Озер до Флориды. Но далеко не все воины  сплотились под тотемом молодого вождя. Слишком многие надеялись, что и без них удастся разгромить и изгнать бледнолицых с индейских земель. Текумсе сутками не слезал с мустангов, преодолевая тысячи километров. Он звал на священную битву гуронов, ирокезов, чероков, могикан, делаваров, семинолов, обращаясь к воинам на их родных языках.
— Братья! Народы Америки! К вам взываю я — Текумсе. Белые люди приходят к нам и говорят: «отдайте то, что есть у вас». Они убивают наших оленей, уничтожают леса. Они гонят нас с нашей земли, как хищных зверей. Краснокожим уже нет места на этой земле, только под землей. Братья! Неужели мы отдадим бледнолицым самое ценное, что есть у нас — священную землю наших предков?  Разве мы так слабы, чтобы сказать им: «Придите и возьмите»?
Сегодня американцы пляшут на могилах предков  алгонкинов, завтра придут к вам. Они коварны, ненасытны и беспощадны. Я, Текумсе, говорю вам: «Бледнолицых бить можно!  Если мы объединимся, мы победим!»
Все новые и новые воины вливались в армию Текумсе.   С далёких равнин запада, с северных Великих Озер, с южных тропических джунглей. Мужественные, отчаянные, презиравшие смерть — они рвались под священный тотем вождя даже из восточных резерваций. Их объединяло Солнце — Видимый Сын невидимого Владыки Жизни.
Стремясь придать движению краснокожих организационные начала, Текумсе стал вводить основы государственности. На Круге Большого Костра, где собрались почти все вожди приграничных племен, было объявлено о создании Союза Народов Америки, в противовес США. Это событие стало политическим триумфом Текумсе, его звезда находилась в зените.
Противостояние затянулось на годы. Постоянно сказывалась нехватка оружия. Лучшие воины гибли и некому было занять их места. Непрерывная война на истребление   истощала силы обеих сторон, к тому же правительство США просто не было готово нести такие затраты. Всё шире стало распространяться мнение о необходимости уступок аборигенам, о заключении мира.
Текумсе не видел смысла в переговорах: янки всегда заключали договоры, чтобы на следующий день нарушить их. Только мёртвый американец не обманет! Но вожди настояли, и в форте Клеверснейк Текумсе встретился с генералом Гаррисоном.
На обширном плацу, спускающемся от стен крепости к Огайо, будто из-под земли появились три сотни туземцев,   вооруженных лучшими образцами трофейного оружия. Суровые  всадники гордо восседали на резвых  мустангах, с трудом удерживая их от бурной скачки. Воины Текумсе являлись реальной силой, и не так-то просто было, не считаться с этим. Отряд остановился на расстоянии недосягаемости пушечными выстрелами, вперёд выдвинулось полсотни парламентеров. Индейцы медленно подъезжали, держа наготове оружие. Враги встретились!»

Громов на миг прервался. Он совершенно отчётливо видел этих гордых, бесстрашных воинов. Нет! Он чувствовал, ощущал их! Они были рядом с ним, внутри него.  Платону казалось: ещё миг, и их боль   разорвёт его на тысячи кусочков. Просто не веря, что это только книга, неживые слова, написанные всего лишь человеком, он продолжил чтение.
« — Скажи краснокожим, — обратился генерал к переводчику, — пусть уберут ружья.
— Мы сделаем это вслед за солдатами, — прервал Гаррисона Текумсе.
Удивленный тем, что туземный вождь отлично владеет английским языком, генерал приказал солдатам опустить ружья.
— Великий Белый Отец, — начал Гаррисон в традициях общения с дикарями, — поручил мне передать его краснокожим детям…
— Белый Отец?! — Текумсе с вызовом устремил взгляд на генерала. — Мой отец — Гичи-Маниту, Бог Краснокожих. А мать моя — наша священная земля. И на неё я сяду, чтобы говорить с бледнолицыми!
— Мы восторгаемся мудростью и дальновидностью Великого Вождя, — стараясь выглядеть твёрдым и уверенным, продолжил генерал, — но у правительства нашей республики серьезную тревогу вызывают непрекращающиеся призывы Текумсе к войне. Неужели наши народы не могут жить в мире?
— Мир с бледнолицыми? — Едва сдерживая возмущение, ответил вождь. — До появления белых людей вся эта земля от моря и до моря принадлежала краснокожим. Ваша страна там, за Солёной Водой. Белые люди должны уйти навсегда. Америка — наша земля!
— Великий Вождь глубоко ошибается. Эта территория являлась владениями США задолго до того, как на ней поселились индейцы, — уже не скрывая цинизма, с усмешкой произнес американец.
— Этот человек лжёт! — Текумсе мгновенно вскочил, выхватил из-за пояса томагавк и занёс его над головой генерала. Чудовищная, самая бессовестная ложь подло выдавалась за истину. Негодуя, он был готов расколоть череп ненавистного врага.
Невероятным самообладанием Гаррисон заставил себя не дрогнуть.
— Текумсе! Разве так должен поступать умудрённый жизненным опытом суровый воин, закалённый жестокими ударами судьбы? На сегодня я не вижу возможности для продолжения переговоров.
Ночью у костра,  оставшись один на один с Горькой Ягодой, Текумсе с тоскою сказал.
— Я не удержался. Я был слаб. Всегда так: мы отчаянно рвёмся в бой и также быстро всё бросаем, не добившись полной победы. Надо учиться у наших врагов выдержке и выносливости. Завтра я вновь стану говорить с Гаррисоном и  буду стоек. Мы должны уметь слушать их ложь. Чтобы победить белых людей, их надо познать.
На следующий день американцы выдвинули ультиматум: «сохранение жизни всем вождям и воинам, а также расселение племен по резервациям гарантируется только при полной сдаче оружия и окончательном прекращении всех видов вооруженного сопротивления». В случае отказа, Гаррисон имел полномочия на поголовное уничтожение всех участников боевых действий.
          - Текумсе должен понять, — продолжал запугивать генерал, — что силы индейцев слишком малы. Будет большая, очень большая война. Вас всех просто сотрут с лица земли.
— На всё воля духов, погибнем мы или победим, — отвечал алгонкин,  безусловно, веря в свой народ. — Мы будем сражаться, пока в боях не падёт последний воин!
— Если Текумсе полагает, что нам больше не о чем говорить, то пусть это делают пушки и ружья! — генерал в сердцах махнул рукой, досадуя, что ему так и не удалось сломить вождя дикарей.
Ещё несколько лет летучие отряды краснокожих всадников сеяли страх и ужас в многочисленных поселках на западных отрогах Аппалачей. Но воины гибли, добывать оружие становилось всё труднее, а на месте каждого убитого врага появлялись двое новых. Благодатная земля манила колонистов, жаждущих в Новом Свете обрести успех и благополучие. Тысячи и тысячи искателей удачи рвались на запад. Разве могли их испугать «жалкие кучки краснокожих бандитов»?»

Глава 7.

«— Вождь, этой ночью я блуждал по Древу Жизни, и мне открылось многое, может быть слишком многое. Текумсе, это знание невыносимо. Оно испепеляет, как поток раскалённой лавы, разрывает изнутри на тысячи мелких кусочков. Я видел будущее, оно ужасно. От бессилия я выл как трусливый американский солдат на Столбе Пыток.   - Сын Скунса смотрел на Текумсе, будто смертельно раненый олень, печаль и тоска разъедали старческие глаза. — Тени наших великих предков, могучих вождей и мудрых жрецов вели меня по Стране Духов. Я видел кровавую дорогу слёз, покрытую мёртвыми телами алгонкинов. Подлый койот Гаррисон привёл много Длинных Ножей, и они разбили нас.
Наш народ ушёл в Страну Бизонов. Ещё два поколения алгонкинов жили в прериях, но белые люди настигли их и там, уничтожая всех и каждого. И тогда те, кто спасся, перешли канадскую границу и бежали на север, в безлюдные чащобы. Но везде бледнолицые находили и убивали их. Прошло сто Больших Солнц, и Великий Дух послал нашему народу  белую женщину из далёких заснеженных земель. Она стала женой вождя и родила ему сына.   
Веря в то, что  люди, живущие в ее стране, помогут алгонкинам спастись, она с сыном вернулась к вигвамам предков. Её сын, Текумсе, великий пророк! Он один знает, какой тропой должны идти  краснокожие. 
Сын Скунса закрыл глаза и погрузился в свои мысли.
— Скажи, мудрец, что же нам делать? — прервал затянувшееся молчание вождь, — неужели мы обречены?!
— Текумсе! -  Словно вернувшись откуда-то издалека, заговорил жрец, — я жил долго, очень долго и не раз посещал  Страну  Духов. Но никогда ещё я не был так близок к Гичи-Маниту. Владыка Жизни говорил со мной, и его слова струились, будто журчащий ручей в половодье.  Мой же язык окаменел, словно река в зимнюю стужу; я молчал не в силах произнести ни слова. Но уши мои были открыты, и я передам тебе то, что вложил в мои уста Великий Дух.
Да, мы можем уйти в прерии, к Скалистым горам, избежав кровавой битвы. Но что будет после этого, ты уже знаешь. Есть другой путь, и только ты, Великий Текумсе, сможешь пройти его! После нашего поражения собака Гаррисон позовёт тебя, будто на переговоры. Но он обманет. Бледнолицые станут мучить и терзать тебя, вождь. Умирая, ты заберёшь с собой всю боль алгонкинов. И эта боль превратится в Силу. Божественную Силу, какой никогда не было даже у великих пророков и мудрых    учителей. Ведь ни одно из поколений  наших предков так не страдало!
Твой дух не  вознесётся в Страну Вечного Покоя. Ты чистый, Текумсе, ты самый чистый из нас. Твой дух пройдёт сквозь расстояние и время, и ты сможешь найти пророка. Вместе вы вернётесь назад, чтобы родиться вновь. Он один знает точно, когда это должно произойти.
Я поведу твой дух, Великий и Незримый даст мне могучий дар. Но ты должен забрать всю боль алгонкинов без остатка, очистить наших людей  от трусости,   бесчестья и безверья. Ты вернёшься, Великий Вождь, чтобы к невиданным победам повести свой народ.
- Но разве возможно это человеку, ведь люди не боги?! - С тревогой спросил Текумсе. - А  если я не смогу?
— Да, Текумсе, - с тревогой произнёс оракул, -  это может случиться только лишь один раз. Или вовсе не быть! Ты самый чистый, Великий Вождь, Гичи-Маниту избрал тебя. Ты последняя и единственная надежда нашего народа. Как будет иначе, ты уже знаешь. Твоё горячее сердце испепелит любые преграды. Только не дрогни, и ты спасешь весь мир!»   
Платон замер в изнеможении. Горячие слёзы текли из глаз. Боль алгонкинов потоком раскалённой лавы вошла в него. Он чувствовал: ещё миг, и эта боль просто уничтожит его. Он готов  был сполна разделить страдания алгонкинов, даже умереть за них. Ни Текумсе, ни Высокий Ворон так и не  смогли осилить разделяющий их барьер из времени и пространства. И если Гичи-Маниту на самом деле избрал его, Платона Громова, для этой миссии, то он жаждал преодолеть всё, пройдя даже через смерть! Немного успокоившись, Платон стал читать дальше.
«Две армии сошлись в чистом поле. Главным преимуществам краснокожих:  успешным засадам, ложным отступлениям, неожиданным контрударам, не было места в этой битве. Они пошли лоб в лоб прямо на пушки.
Ожесточение в схватке приняло невиданный с обеих сторон характер. Тысячи героев погибли, сражённые картечью. Отрядам презревших смерть всё же удалось пробиться к батареям и уничтожить артиллерийскую прислугу.  Но большая часть воинов пала в бою. Остатки разгромленной армии смогли вырваться из окружения, вплавь перебравшись на другой берег реки.
 Текумсе остался жив. И хотя у него больше не было боеспособной армии, тревога не покидала лидеров США. В  любой миг мог полыхнуть пожар новой войны. Одним из ярых сторонников жёсткого курса в отношении аборигенов оставался генерал Гаррисон, требовавший смерти Текумсе.      
«Вождь алгонкинов, — утверждал он, - не только амбициозный дикарь. Всё далеко не так просто. Его мысли и планы опасны для самого существования нашей республики. Это Цезарь, Наполеон, а скорее даже  Атилла, Чингисхан краснокожих. Мы не можем оставаться,  спокойны, пока он жив. Текумсе должен быть уничтожен, а вместе с ним и сама идея бунта. Лишь обезглавив движение туземцев, мы сумеем замирить племена на границе. И только после этого станет возможным   разделаться с каждым из них отдельно».
Текумсе был приглашен на переговоры, генерал Гаррисон дал личное слово офицера под гарантии безопасности вождя.
Прощаясь с Горькой Ягодой, Текумсе сказал: «Мы проиграли эту войну, мы слабее наших врагов. Сегодня Бог Белых сильнее Гичи-Маниту и его народ полон могущества. Но слабость краснокожих в нас самих.  Разве бледнолицые виноваты в том, что мы не  хотим забыть свои распри, трясущимися руками тянемся к огненной воде и не соблюдаем обычаев предков? Много лет наш народ шёл ложным духовным путем!  Американцы убьют меня. Я знаю это, такова воля Владыки Жизни, иной дороги нет. Но я вернусь! Я буду рожден вновь, чтобы повести за собой народ. Завтра враги станут жестоко терзать моё тело, но пусть наши люди не оплакивают меня. Разве может боль остановить алгонкина?!»
Светало. Два лидера великой борьбы краснокожих за право жить на земле смотрели друг другу в глаза. Сколько тепла было в этих взглядах! Они молчали, все слова уже сказаны. Сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее их сильные, гибкие тела, поддаваясь внутреннему ритму, входили в неистовую пляску. Суровые воины прощались. Жестокое время, жестокая судьба. Они сделали всё, чтобы не потерять свое имя. Это был Танец Духа. Танец, посвященный Богу. Владыке Жизни, вера в которого оставалась единственными лучом света в беспросветной тьме   грядущих веков безвременья!
* * *
Живой лидер разгромленных туземцев мог быть полезен интересам США даже больше, чем мёртвый. И генерал Гаррисон знал, как загнать свою личную ненависть к дикарю в угол, не дать ей встать на пути государственных приоритетов. А ненавидеть Текумсе было за что.
Несколько лет назад сын генерала лейтенант Филипп Гаррисон с небольшой группой драгун был послан в разведку. Всего в пяти милях от форта всадники попали в засаду. Краснокожие выскочили, будто из-под земли, словно духи из преисподней и бесшумными стрелами подло перебили весь отряд. Забрав оружие и лошадей, дикари тут же скрылись.
Помощь опоздала совсем немного. Филипп был ранен в спину; индейцы всегда трусливо нападали сзади. Ничто уже не могло спасти сына, краснокожие собаки содрали с него скальп. И сделал это сам Текумсе! Умирая на коленях отца, Филипп всё время просил пить. Безумный ужас в глазах обречённого сына   не   забыть никогда!
Гаррисон пожирающим взглядом впился в лицо Текумсе, изучая каждую его черту. Прошло столько лет со времени их встречи, вождь сильно постарел.
 «А кого щадит время? – спрашивал себя генерал. - Но сколько лучших боевых товарищей пало в схватках с бандитами этого фанатика? Цвет офицерства!»
«Вот уже три столетия, - констатировал факты Гаррисон, - белая раса успешно колонизирует обе Америки. В чём обычно выражались попытки дикарей сопротивляться этому? В болтовне о великих подвигах мифических предков и неорганизованных попытках вести туземную вендетту. Когда аборигенов собиралось более сотни, они обязательно находили повод переругаться между собой. Все победы над краснокожими давались необычайно легко. Достаточно было вручить оружие одному из племён и указать цель. Но ведь  здесь всё по-другому!» 
Интуитивно генерал понимал, что Текумсе — явление совершенно невиданное для Америки. Это был краснокожий нового типа. Со дня появления на континенте белых людей туземная раса не рождала ничего подобного.
Вождь расположился напротив генерала, с полным равнодушием взирая по сторонам. «Да, краснокожие, - вскользь отметил американец, - ещё те мастера прятать свои чувства за маской безразличия!»
 Неожиданно Гаррисон поймал себя на мысли, что по-своему туземец даже красив. Взгляд глубоко сидящих темно-коричневых глаз был печален и, в тоже время, непознаваем.
«Что творится в голове этого дикаря?! – недоумевал генерал, - как мог он, совсем не зная основ военного искусства, столько лет громить регулярные войска? Это непостижимо!»
Во всём облике индейского полководца прослеживались необычайные природные способности и несгибаемая воля: высокий лоб,  красивый, с изящной горбинкой, нос, тонкие, плотные губы, широкие скулы, крупный, тяжёлый подбородок.
«Да я просто обязан сломить этого туземца! – С ненавистью подумал американец. - Историческая судьба США — безостановочное территориальное расширение в пределах естественно-географических границ. Американский образ жизни — это свобода, развитие, процветание. Текумсе замахнулся на сами политические основы США. Его идея создания индейского государства ужасна своими возможными последствиями. Ведь война за независимость американских колоний от Великобритании начиналась тоже всего лишь с «бостонского чаепития». И именно из главного врага Америки необходимо сделать инструмент её дальнейшего возвышения!»
Глубоко пряча злобу и презрение, генерал заговорил ровным, спокойным голосом.
— Великий Вождь Текумсе показал себя талантливым полководцем. Личная отвага вождя стала легендарной. Но победить   в войне, можно только веря в правоту своих идей. Эту войну индейцы проиграли. Почему? Цели и исторические задачи, которые ставит перед собой наша республика, справедливы в принципе. Здесь в Америке мы строим новый мир. Кругом растут огромные города с портами, строятся прекрасные дороги, разбиваются всё новые и новые поля и пастбища. Плодородные почвы, мягкий, приятный климат; многие тысячи, миллионы колонистов стремятся в этот благодатный край.
За что боролся Текумсе? За право малочисленных индейских племен распоряжаться огромными ресурсами всего континента. Но кто захочет согласиться с этим? Да, краснокожие с немалым трудом привыкают к новому образу жизни, но это временно. Мы создаём для коренного населения резервации; там вы сможете жить по традициям и обычаям предков и постепенно усваивать достижения белых людей, полезные вам.
Правительство не позволит нашим гражданам селиться на индейских землях, и никто не нарушит ваших прав. Со временем вы получите возможность покидать резервации и жить среди колонистов. Пройдут годы, и все проблемы между двумя расами сотрутся и уйдут в прошлое.
Текумсе пользуется огромным влиянием среди  краснокожих. Если он донесёт до своих братьев правду о целях американской политики, большинство из них поймут     бессмысленность войны. Мы предлагаем вождю сотрудничество и гарантируем большие личные блага. Текумсе может не торопиться, ведь мудрый человек всегда думает, прежде чем принять   решение.
— Лжецы должны иметь хорошую память! Эту пословицу придумали не алгонкины.  -   Лёгкая усмешка скользнула по лицу вождя.     — Мы уже просто устали слушать эту ложь: «отдай, брат, мне твоё, ибо так велит Господь». Язык бледнолицых раздвоен. Но я не боюсь смерти. Текумсе не подвластен силе белых людей. Я все сказал. Хау!
Генерал растерянно смотрел на вождя. «Что возомнило из себя это грязное, выряженное в перья животное, — недоумевал он. — Как там они любят повторять: «сегодня хороший день, чтобы умереть». Ну что ж, верно сказано — «только мёртвый индеец хорош!»
Гаррисон медленно встал, ровным, твёрдым шагом подошёл к вождю и  наклонился лицом к лицу. С холодной ненавистью тихо, отчётливо выверяя каждое слово, генерал произнёс.
-Ты не просто подохнешь, грязная краснокожая собака, ты будешь корчиться на Столбе Пыток. У нас найдутся мастера, они сумеют сделать это не хуже твоих головорезов. Ты ещё взвоешь как паршивый койот, моля о пощаде, когда твои кишки поползут по земле!
- К столбу его!  — прокричал генерал, обращаясь к охране.
Разгорячённые огненной водой янки потащили связанного алгонкина в центр площади. Они били ненавистного врага прикладами ружей по лицу, голове, всему телу, кололи штыками. Но великий воин был безучастен к происходящему. Стойкость краснокожего взбесила палачей. С него содрали одежду, головной убор, украшения. Озверевшая солдатня втоптала одежду в грязь, плюя и испражняясь на неё. Окровавленного алгонкина повалили на землю и долго били ногами, а затем туго привязали к столбу.
Никакая, даже самая невообразимая боль не могла сломить волю великого Текумсе, он не издал ни звука. Раскалённые солдатские шомпола  вонзались в тело: адская, непереносимая пытка. Но гордый воин с презренным спокойствием смотрел на своих палачей.
Старый сержант лезвием бритвы выделил на груди большой квадрат с тотемной татуировкой, а затем крепко схватил окровавленными пальцами кусок живой, трепещущей человеческой плоти. Ловко подрезая  кожу лезвием, он  стал отделять её от мяса, будто свежуя молодого бычка у себя в деревне, в далёком Гринфоресте.
Индеец так и не застонал! «Это не человек, - с трепетом осознавали янки, - никто не сможет вынести такой пытки! Какая сила заставляет его молчать?!» Оторвав кусок кожи на груди, сержант одним взмахом ножа вспорол вождю живот и подозвал рядового. Солдат с нескрываемым желанием зацепил штыком кишки и, смакуя удовольствие, стал медленно отходить в сторону. О, ужас! Мистический страх охватил всех участников экзекуции. «Почему дикарь не умирает?!» – спрашивали они себя.
Ударами прикладов Текумсе перебили руки и ноги. Но американцы уже были парализованы безотчётным страхом, они просто не могли смотреть на свою жертву. Быстро собрав вокруг столба кучу хвороста, её тут же подожгли. Едва занялся огонь, все присутствующие сразу увидели, как вокруг головы туземца образовалось светящееся кольцо, и распространился почти забытый приятный запах.
Такие символы для американцев привычны с детства. Их изображают в храмах вокруг голов святых — избранных, ближе всех познавших Бога. Нимбы святости присущи только великим мученикам, наиболее пострадавшим за веру. Появление ауры у дикаря вызвало оцепенение у всех наблюдавших за пыткой, многие вспомнили о возмездии за грехи.
На некоторых солдат и даже   офицеров нашло временное умопомрачение. Одни падали на землю и бились в конвульсиях, другие, безумно завывая, встав на четвереньки, раскачивались в трансе. Все они до ужаса боялись как наказания Господня, так и дьявольского искушения. Молодой новобранец, выкрикивая стихи из  Священного Писания, в исступлении кинулся разбрасывать связки горящего хвороста. На нём запылала одежда, загорелись волосы, на лице и руках стала лопаться кожа. Боевые товарищи набросили на него плащи, пытаясь оттащить от костра живой факел.
Площадь огласил звонкий голос краснокожего. Слух американцев, большинство из которых не знало и десятка алгонкинских слов, пронзило всем известное имя туземного Бога — Гичи-Маниту. А полковой капеллан  готов был на исповеди подтвердить, что ясно слышал голос с небес: «Элои, Элои! ламма савахфани!» Уже никто не испытывал сомнений в предназначении смерти Текумсе. И в подсознании всех присутствующих сначала  смутно, а затем всё отчётливее   стали всплывать  не одну сотню, раз воспроизводимые духовными пастырями картины казни Сына    Божьего.    И ещё больший ужас охватил американцев.
— Я выдержал эти муки, Сын Скунса. Я забрал всю боль алгонкинов с собой. Веди меня! Гичи-Маниту — Великий Бог, я вершу это твоим именем. Дай же мне сил не дрогнуть, не покинь меня! — Так закончилась земная жизнь великого воина Текумсе,   вождя  сокрушённого и  обескровленного народа алгонкин».
Платон почувствовал, что умирает. Боль Текумсе испепеляла его.   Неведомая сила подняла и тут же бросила Громова в глубину пространства.  Короткий полёт в кромешной тьме, сильный удар, тишина. Он оказался в зарослях кустарника, на окраине дороги. В небе светило ослепительно яркое солнце.


                Глава 8. 
 
        Мечты об идеальном устройстве общества дорого стоили поручику Титову. В Санкт-Петербурге полагали, что дальше Камчатки земли нет. Туда-то и сослали мятежного офицера. Остаток, в общем-то, ещё только начавшейся жизни он должен был провести среди камчадалов, охотников, да ссыльных.
        У монаха — доминиканца Томмазо Кампанеллы, было, очень много времени, чтобы всерьез поразмышлять    над недостатками общественного устройства.   За 27 лет пребывания в тюрьме он успел углубить свои познания и в философии, и в политике,   и даже в медицине.
        Вершиной же творчества неугомонного итальянца стала его книга «Город Солнца». Забавная вещь, и в отличие от «Капитала» Маркса ни догмой, ни, слава Богу, руководством к действию не являлась. Так себе, умственные упражнения человека,  лишенного возможности заниматься реальной политикой.   
         Но Денис Титов собирался построить Город Солнца не на словах, а на деле. Едва прибыв к месту ссылки, он тут же открыл школу, где совершенно бесплатно стал учить грамоте всех желающих. Вскоре он сделался всеобщим любимцем и вызывал большую симпатию даже у начальника крепости. Рассказы Дениса о городе солнца будоражили умы. Многие, особенно ссыльные, страстно увлеклись идеей. 
 Всю зиму готовился заговор. Всегда считалось, что с Камчатки бежать невозможно. Но Денис о том, что земля круглая вспоминал не только на уроках географии. Весной льды расступились, и с материка пришла старая, разбитая бригантина. Всё вооружение — три пушки. Но раздумывать было некогда. Большая часть захваченной врасплох команды согласилась отправиться в неизведанные земли строить Город Солнца. Тех, кто не захотел, ссадили на берегу.
           Гарнизон крепости не спешил оказывать сопротивление. Вычистив склады от содержимого, Денис оставил начальнику крепости письмо на имя императрицы, где тщательно перечислил  все материальные ценности и обещал при первой же возможности вернуть изъятое. Он не хотел начинать доброе дело со зла.           Соболиные шкуры и золото Титов намеривался обменять в английских колониях на инструменты и домашний скарб. Поселиться предполагалось где-нибудь на необитаемом острове. 
           В атлантический океан восставшие решили попасть, обогнув Америку с севера. Таким путём ещё никто не ходил, но это  не испугало мятежников. Медленно, пробиваясь сквозь плавучие льды, бригантина двигалась намеченным курсом. Прошли пролив, открытый Берингом, поднялись до полярного круга. Запасы провианта стали  истощаться, и пополнить их было нечем. Люди  начали роптать, по судну поползли слухи, разговоры.
        Денис верил, что ещё шаг на север и льды расступятся. Повернув на восток, можно будет выйти прямо в Гудзонов пролив, а там,  рядом и Квебек,  и Монреаль. Корпус судна, палуба, паруса, рангоут, такелаж — всё покрылось льдом. Бригантина стала неуправляемой. Команда взбунтовалась, офицеров быстро разоружили и заточили в трюм.
         От 69° с. ш. на веслах стали пробиваться на юг. Про Город Солнца все быстро забыли. Сделав запасы провианта на Алеутских островах, новые хозяева  положения  решили выйти в Атлантику через Магелланов пролив. Однако после долгого ремонта и вынужденной стоянки в Северной Калифорнии мнение команды опять изменилось.
          Кто-то вспомнил, что китайские купцы из корпорации   Кохонг  дают за соболей в Гуанчжоу в три раза больше, чем англичане. Этого  оказалось достаточно, чтобы вновь поменять курс.
Пираты, как всегда, появились неожиданно. Капитан брига, ликуя, что такие богатства достались без малейших потерь, был милосерден. К тому же, почти вся команда захваченной бригантины дружно подалась в пираты. Недовольных, вместо того, чтобы, как положено, скормить рыбам, решили ссадить в испанском порту Акапулько на юго-западе Мексики.
             Арестованные  колониальными властями, незадачливые строители Города Солнца были размещены в  местной тюрьме, как потенциальные шпионы. Титова, единственного  более-менее понимающего по-испански человека,  отправили  в Мехико, для дальнейших разбирательств.
 

                * * *
 
      Платон почувствовал, что умирает. Боль Текумсе испепеляла его. Неведомая сила подняла и тут же бросила Громова в глубину пространства.  Короткий полёт в кромешной тьме, сильный удар, тишина. Он оказался в зарослях кустарника, на окраине дороги. В небе светило ослепительно яркое солнце.
          Где-то  рядом раздалось громыхание. Платон   непроизвольно  присел, даже не понимая, почему делает это. Он всё ещё не осознавал, что же с ним произошло, и от того находился в полной растерянности. Мысль о том, что  отовсюду может исходить  смертельная опасность, сверлила сознание. Громов вновь внимательно осмотрелся по сторонам. 
     Мимо проезжала тяжёлая, дребезжащая на ухабах колымага, в которой везли человека,   скованного массивными наручниками.  Маячила широкая спина возницы — солдата, одетого в форму одной из европейских армий былых времён.   Платон  примерно определил, что форма и оружие соответствуют второй половине  18 века.   Чуть поодаль  верхом на лошади ехал сопровождающий. Эполеты и аксельбанты говорили не столько о важности наездника, как о значении перевозимого в наручниках человека.
            «Что за декорации? – В недоумении спрашивал себя Громов. – Где я? Не сон ли это? А может быть, я попал на киностудию?» Он уже готов был выйти на дорогу, чтобы заявить о себе   окружающим людям, но что-то внутри остановило его
 В этот миг, едва  верховой подался вперёд на десяток шагов, мощный удар наручниками в висок сразу опрокинул солдата. Мгновенно выхватив из чехла пистолет, пленник тут же выстрелил в офицера. Осечка! 
 Платон с изумлением смотрел на разворачивающиеся события, с трудом веря, что происходящее   не бред, не видение, не киносъёмка. 
  Дрожащими руками пленник взвёл курок. Офицер уже вскинул ствол, готовясь разрядить  пистолет. Пленник нажал на спусковой крючок, падая на пол телеги. Выстрелы прозвучали одновременно.  Пуля впилась в борт колымаги в нескольких сантиметрах от головы пленника.
 Конь смертельно раненого офицера взмыл на дыбы, всадник безвольно повис в стременах.   В два прыжка пленник преодолел расстояние, отделяющее его от испанца и, схватив врага за руку, потянул на себя. Ключ от наручников был у офицера, и,  умчись испуганный конь прочь, дело могло приобрести совсем другой оборот. Выдернув  всадника из стремян, пленник быстро обшарил труп. Ключ висел на поясе. Взяв ключ в  зубы, арестант  вставил  его в замок и, резко повернув скованные руки влево, разомкнул наручники.
       Громов замер в оцепенении. Всё, что он увидел, крайне напоминало кадры фильма об эпохе  колониальных войн. Но кровь оказалась самая настоящая. Офицер и солдат, без всякого сомнения,  были мертвы.  Представлял ли находящийся в телеге человек опасность, Платон не знал. Он даже приблизительно  не предполагал куда попал и что делать дальше. И он решил выждать.
           Отбросив наручники и цепь, пленник поднялся в полный рост.    Оглянувшись вокруг,   он произнёс что-то невнятное на русском языке. От неожиданности Платон вздрогнул. Окружающая природа, как и форма офицера и солдата, говорили о Латинской Америке. Человек же, которого   они везли под охраной, был русским. Ведь в момент наивысшего напряжения, каждый, находясь в одиночестве, станет  говорить только на родном языке.
  В любом случае в положении Платона необходимо было что-то предпринимать.  И он решил обнаружить себя. Выйдя из кустов, Громов внятно произнёс.
        - Простите, могу ли я быть, чем-то полезен?
        - Вы кто,– испуганно спросил пленник, направляя на Платона пистолет, - почему вы говорите по-русски?
        Громов растерянно посмотрел по сторонам. Меньше всего ему хотелось объяснять истинное положение вещей. Впрочем, он и сам толком не знал, что  же произошло с ним.
       - Я оказался здесь совершенно случайно, - неуверенно проговорил Платон, - но, надеюсь, мы не помешаем друг другу.
        - Возможно, - задумчиво произнёс пленник, не торопясь убрать пистолет, - тогда для начала обыщите офицера.  Там может быть немало ценного.
        - Российский дворянин Денис Петрович Титов, - немного придя в себя,  представился незнакомец,   - не изволите ли и вы назвать своё имя?          
       - Платон Громов, - улыбнулся Платон, и, немного подумав, добавил, - из разночинцев.
       Он тщательно старался стилизовать свою речь под эпоху, в которую попал, всё больше убеждаясь, что находится в самом, что ни на  есть 18 веке. Но первый же вопрос, который задал Титов, требовал определённого объяснения.
      - Сударь, ваш русский язык настолько странен, что я просто теряюсь в предположениях. 
 Конечно, за два с лишним века любой язык меняется до неузнаваемости, отметил про себя Громов, и не каждый из тех, кто с наслаждением слушает рэп  и рок, осилит поэзию  Ломоносова и Державина без словаря. Его вдруг осенила догадка. И он в упор спросил Титова.
       - Извините, Денис Петрович, а какой нынче год?
       - Шестьдесят восьмой, - с изумлением ответил Титов, внимательно всматриваясь в глаза собеседника. Немного подумав, он с придыханием добавил, - одна тысяча семьсот шестьдесят восьмой.
       Осенью этого года может произойти ночное избиение алгонкинов, осенило Громова, и я послан в прошлое, чтобы предупредить народ  Текумсе. Эту дату с точностью до дня рассчитал Лев Николаевич Гумилёв. О ней неоднократно говорил Высокий Ворон, до событий августа сорок пятого носивший имя Денис Петрович Титов. А человек, что рядом со мною, ни кто иной,  как знаменитый предок Высокого Ворона, в честь которого его и назвала спасённая алгонкинами на Аляске мать. 
       - Денис Петрович, - твёрдо произнёс Громов, - не так давно
вы подняли восстание ссыльных на Камчатке. Оно закончилось неудачей. В противном случае, мы не находились бы здесь.
       - Откуда, откуда вы это знаете? – удивился Титов.
       - Мне кажется, - с некоторым сомнением произнёс Платон, - что, я послан помочь вам.
       - Кем? – с опаской спросил Титов.
       - Если честно, я и сам не знаю, - простодушно ответил Громов, - но, по-видимому, это так.
       - Для начала нам надо немедленно покинуть это место, - трезво рассудил Титов, - останемся, живы – найдём время обсудить и всё остальное.
   Собрав оружие и провиант, они поместили все   трофеи в седельные сумы, погрузив их на заводного  коня. А затем, оттащив трупы и телегу в кусты, не мешкая ни секунды, верхом тронулись в путь. 
    - Оставим Мехико по левую руку, - объяснил ситуацию Титов, - и  дорога сама выведет нас  к  порту Веракрус, единственному месту, откуда можно    бежать из Мексики.  Этим путём шёл за золотом ацтеков Кортес, эта дорога приведёт нас к спасению. Имея лошадей и небольшой запас еды,  мы, быстрее, чем за неделю выдвинемся к порту. Только нельзя нигде   останавливаться, и ни с кем   вступать в общение. Ночевать  будем под открытым небом.       
Как только спало первое напряжение, продолжился прерванный разговор. После некоторых раздумий, Громов решил полностью изъяснить суть   произошедших с ним метаморфоз. Конечно, Титов,  материалист и вольтерьянец, мог и не поверить ему. Но когда Громов дал точнейшую характеристику причин Семилетней войны,    Титов был шокирован. Когда же Громов предложил ему вместе добираться до земли алгонкинов, он, не имея никаких ближайших планов на жизнь, с лёгким равнодушием согласился.
             Каждая эпоха, полагал Платон, несет на себе нагрузку нравственных противоречий. К примеру, Молотову, в соответствии с не писаной табелью о рангах, дозволялось  Живого Коммунистического Бога запросто величать по старой тбилисской кличке — Коба. И как результат такого панибратства — жена Молотова на зоне имела ряд очень больших поблажек. Ни на делянку, ни в шахту ее не погнали, а дали блатную работу — давить клопов в швах одежды у  сокамерниц.
               Царя Николая II все обязаны были называть строго «Ваше Величество». А вот генерал Брусилов, планируя свой знаменитый прорыв на Юго-Западном фронте, запросто шантажировал это самое «Величество», угрожая собственной отставкой. А план его, надо заметить, был крайне рискованным, и для той войны совсем не типичным. Лишь через четверть века его по-настоящему оценили Манштейн с Гудерианом.
                Или взять, далее рассуждал Громов, любую европейскую войну XVIII века. Попадает в плен прусский офицер к русским и говорит:  «Господа, мне крайне необходимо на Рождество быть в фамильном имении». «Пожалуйста, уважаемый, — отвечают ему, —  лишь только не забудьте возвратиться». И ведь, возвращались! Честь офицера! А вот Текумсе с Оцеолой по этой же схеме и кинули. Дикари, что с них возьмешь!  Но не так страшен чёрт, как его малюют. Сообрази сразу ацтеки, что ужасное чудовище с шестью ногами и двумя руками, всего лишь всадник  на лошади, не гнули бы сейчас потомки Монтесумы и Атагуальпы спины на испанских гасиендах!
               

                * * *
               
Попав в жестокий шторм, шхуна «Удача», следующая из Франции в Луизиану, вынуждена была зайти в мексиканский порт Веракрус. Капитану судна Мишелю Пуатьену, скрипя зубами, пришлось дать добро на ремонт.  По всему было видно — он очень спешил. И было куда.
                По мирному договору 1763 года Франция потеряла Канаду. Миссисипи, вплоть до впадения в нее Огайо оставалась зоной  свободного плавания. А земли западнее реки, территорией спорной между Англией, Францией и Испанией.
                Попытка англичан построить Великий Водный Путь могла дестабилизировать всю обстановку. И жители Луизианы хорошо понимали это. Племянник губернатора колонии Пуатьен был отправлен в Париж для изъяснения позиции властей Луизианы.
                Получив добро на открытие поселения и торговой фактории на землях чейеннов, Мишель Пуатьен также отлично усвоил: ни к большим затратам, ни к большой войне с Британией королевский двор не готов. По своим каналам Пуатьен знал, что  если не сегодня, то завтра англичане начнут крупномасштабную акцию против краснокожих на восточном берегу Миссисипи.
                Крайне необходимо было успеть закрепиться на западном берегу до начала британской операции.   
В те мгновения, когда капитан «Удачи» торопил команду к отплытию, перед ним предстали   Громов и Титов.   
                — Мсье, —  всем видом показывая уважение,    обратился к капитану Титов, — не позволите ли вы на вашей шхуне добраться до Луизианы. Мы хорошо заплатим.
                — Сударь! — капитан удивленно взглянул на незнакомца,   —  с таким акцентом, как у вас,  в этих местах не говорит никто. Откуда вы?
                — Из России.
                — О, мой Бог! Но какими судьбами?
                Не особо вдаваясь в подробности, вроде инцидента с представителями испанской колониальной власти, Титов, посвятил Пуатьена лишь в ту часть  своей биографии,   которая не могла дискредитировать его ни с какой стороны.  Одновременно выстраивалась легенда и для  Громова. Выяснив, что имеет дело с дворянами,     француз сразу уловил:  приятная беседа с образованными иностранцами   позволит ему славно провести время. Далёкая таинственная Россия, где по улицам городов бродят медведи, а большую часть года земля лежит под снегом,  вызывала у него неподдельный интерес.   
               В первый же день пути капитан пригласил пассажиров к себе. Разлив бургундское вино по фужерам, он предложил выпить за добрые отношения между Францией и Россией. Сразу завязался непринуждённый разговор. Французский   Громова оставлял желать лучшего. Перейдя на английский,  приятели быстро нашли общий язык.   Платон,   восприняв пласт мировой истории   60ых годов 18 века, как срез реальной геополитики, тут же  взял верх над собеседниками. Титов сразу же принял правила игры.
Мысленно переносясь из Санкт-Петербурга в Париж, из Лондона в Нью-Йорк, из Пекина в Стамбул, Громов, будто из рога изобилия, сыпал десятками имён, говоря о подробностях жизни коронованных особ и высшей знати,  которые станут, доступны смертным через многие десятки лет. Пуатьен был просто очарован. Рядом с ним находился если не Нострадамус, то уж точно граф Калиостро.   
               — Наше поражение, — с сожалением произнес Пуатьен, — закономерно. Французская экономика просто не выдержала напряжения этой войны. Но Россия?! Вы были в Берлине. И, не получив ничего взамен, ушли! Ах, этот Петр Третий! Но Бог свидетель, такие венценосцы долго не живут.
               — Сударь, — обратился капитан к Платону, — хочется увидеть привычное свежим взглядом. Ваше мнение для меня весьма ценно.
                — Результат Семилетней войны может иметь катастрофические для Франции последствия, — Платон отхлебнул бургундского и мило улыбнулся Пуатьену, — народ не  станет долго терпеть такой позор. Особенно контрастно это смотрится на фоне бурного роста английской торговли и промышленности.
               В неудачах французы обвинят,  прежде всего, своего монарха. А как поступают в таких случаях с царствующими особами, мы все уже знаем на примере Англии. Только убедительные успехи в политике позволят снять напряжение во французском обществе. Если же идеи Вольтера, Руссо, Дидро овладеют сознанием людей, то Варфоломеевская ночь покажется парижанам просто досадным инцидентом!
               — Мсье Громов, а вы оказались еще умнее, чем я предполагал! — капитан с восхищением посмотрел на Платона. -  Господа, цель вашей поездки мне совершенно неизвестна. И для меня вы просто загадка. Хочу предложить вам ознакомиться.
                И он протянул Громову томик в прочном тёмно-сером переплете.
«Путешествие по землям шауни» Виктора Бетардье с первых же строк завлекло Платона. Книга могла стать пособием к практическим действиям для таких, как Пуатьен, для этого она и писалась. Однако любая палка имеет два конца. Французы затевали большую игру, не сомневаясь, что она пойдёт по их правилам. Прозорливым умом Бетардье   уловил тенденции, ставшие для других очевидными лишь через десятки лет. Но Бетардье не знал, и в принципе не мог знать того, что через Гумилёва и Высокого Ворона было доступно Громову. И Платон решил сыграть по крупному.
            «Еще сто лет назад бескрайние территория Великих Равнин, писал Бетардье, были практически не заселены. Огромные стада бизонов, численность которых и по сей день определяется десятками миллионов, являлись единственными хозяевами этих безграничных земель.
Теснимые с трёх сторон переселенцами из Старого Света, аборигены вынуждены отступать вглубь материка. Без лошади охота на открытой местности почти невозможна, но, став наездниками, туземцы получили неограниченное количество пищи. Было бы ошибкой думать, что постоянные стычки между племенами уносят много жизней, ничего подобного. Только краснокожие могут вести никогда не прекращающиеся войны и исчислять раненых и убитых на пальцах рук. Война для них есть продолжение охоты, скорее часть культа, нежели жизненная необходимость.
…Конечно, приход сразу стольких народов на новые, необжитые земли создаёт проблемы определения границ между ними, но в основном эти задачи уже решены. Выдвинувшись на равнины, индейцы практически забыли про голод. В отличие от лесных охотников и земледельческих племен юга, кочевники не зависят от погоды. Бизонов так много, что никому и в голову не может прийти мысль считать их ресурсом ограниченным.
Возможно,  критику и даже насмешки вызовет следующее заявление. С  момента активного проникновения краснокожих на равнины, их численность   возросла здесь в пять-семь раз. Особенно неуместным покажется это сообщение в связи с тем, что народы, живущие в непосредственной близости с поселениями колонистов, быстро вымирают от эпидемий, пьянства, духовного разлада.   
Постоянный избыток высококачественной пищи и сухой здоровый климат создали уникальные условия: если в лесах редко встретишь в индейской семье более трёх детей, то в прериях не редкость и дюжина.
Сегодня общая численность кочующих по равнинам дикарей измеряется сотнями тысяч. В сравнении с количеством жителей Европы и даже   колоний это немного. Но нельзя забывать, что каждое туземное племя  есть народ-войско. В наступательных операциях  они  в состоянии выставить не менее четверти населения. В   оборонительных — до половины.
Индейцы всегда готовы сражаться.  Как двенадцатилетний подросток,  так и уже дряхлеющая от старости женщина. Для них нет понятия партизанская война, как и театр боевых действий. Любая война является партизанской, а полем боя вся окружающая местность.
Необходимо взглянуть правде в глаза и признать, что хаотично происходящие в глубинах равнин процессы не имеют общей направленности лишь при отдельном рассмотрении. Хотим мы того или нет, в прериях идёт спонтанное накопление жизненной силы.
 Беру на себя смелость провести исторические аналогии. Нечто подобное происходило у гуннов перед их броском на Европу и у монголов в период, предшествующий установлению централизованной власти во главе с Чингисханом. Можем ли мы гарантировать, что при достижении определенного критического уровня, жизненная сила краснокожих не выплеснется за пределы равнин?
И если это произойдёт, то приоритеты интересов индейцев будут не на востоке, где поселения британцев ощетинились первоклассными фортами, а в Луизиане. И кто станет защищать наших колонистов? Поэтому мы утверждаем, что ситуацию надо срочно брать под контроль и направлять её развитие в нужное для Франции русло.
Пока   ещё не появились лидеры, способные поднять краснокожих  на борьбу, и нет духовных основ, которые бы их сплотили. Необходимо дать дикарям  этих лидеров и выдвинуть для них идеи, близкие им по духу. Индейцы вполне готовы к вендетте против англичан.
Мы же здесь выступаем в роли добрых друзей, надежных деловых партнеров. Этот шанс упустить нельзя. Руками краснокожих вполне реально отбросить наших главных конкурентов в Новом Свете далеко на восток, а павшие в сражениях туземные воины освободят места для полей и ферм французским поселенцам».
Каждый вечер капитан приглашал к себе русских дворян на бутылочку хорошего вина: сыграть партию в шахматы, перекинуться в картишки, поболтать о политике, женщинах. В нежданных пассажирах Пуатьен в первую очередь увидел   незаурядных людей: культурных, порядочных,   обладающих острым, сметливым умом и глубокими познаниями во всех отраслях общественной жизни.
 Постепенно выяснив, что господа не особо обременены делами, капитан предложил им стать компаньонами при открытии фактории на землях чейеннов. Француз искренне полагал, что с таким деловыми партнёрами ему неминуемо будет сопутствовать удача. Эта стезя вела Громова и Титова к стойбищам алгонкинов.  И они, конечно же,  использовали свой шанс!   
 
               
                Глава 9.


  Верховный Жрец народа шауни  Познавший Древо проснулся задолго до рассвета. Открыв глаза, он не стал никуда торопиться, предавшись размышлениям.
Всю ночь шёл ливень. Травы и деревья никли под дождём, захваченные непогодой звери, прятались в  логовищах.  Влажное благоухание зелени заглушало почти все запахи, шум дождя рассеивал слух, не давая сосредоточиться. После полуночи северный ветер разогнал тучи, и в дымовом отверстии вигвама обнажился большой кусок чистого, прозрачного неба. Бледное пятно луны, будто прячась от предрассветных сумерек, уже скрылось за линией  холмов, едва различимые камешки звёзд тревожной дрожью встречали приближение нового дня.
«Ну вот, — словно окончательно смирившись с неизбежным, подумал жрец, —   настал и этот день. Но ведь всегда за ночью приходит утро, весна  сменяет зиму, смерть открывает дорогу для новой жизни. Не прошло и два Больших Солнца, как жена навеки ушла в Страну Духов, сыновья уже давно обзавелись своими вигвамами, а тут, смотри, и дочь младшая, мой Ночной Цветок, подросла. Уже и ей замуж пора!    
Да только женский век ох как короток. Девушка расцветает так внезапно, только успевай заметить. Смотришь и любуешься: вся она сильная, походка упругая, грудь высокая, а в глазах блеск. Кровь в жилах бежит все сильнее, огонь в глазах просто пылает, она хорошеет день ото дня и вот уже томится беспокойством. Да, многие воины захотят ввести молодую красавицу в свой вигвам, но удастся это лишь самому достойному!
А потом появятся дети, и красота быстро увянет. Походка станет тяжёлой и медленной, глаза потускнеют и померкнут. За зрелостью настанет старость и дряхлость.
Так и проходит жизнь среди забот и хлопот. А что же надо ещё, когда любящие малыши прижимаются к твоей морщинистой щеке, горит костёр и в котле жирный олений бульон? Разве не в этом смысл жизни?!»
«Да, — продолжал размышлять жрец, — жизнь есть часть Великой Тайны. И что значит отдельный человек, или животное, или растение? Удел каждого существа — дать жизнь себе подобным, продолжить  свой род. Умершие уходят, как тучи с неба. На Заоблачных Полянах Охоты их ждёт блаженство. А земная жизнь сурова и полна борьбы. Но таков Закон. И разве вправе люди спросить духов, не слишком ли он жесток?»
Жрец вспомнил тот далёкий год, когда в стойбище шауни пришёл Голод. Люди съели последних собак, даже кожу и  кости. Во всем племени не осталось ни одного мустанга, но и это не могло спасти слабых.
Отец, шатаясь от бессилья, ушёл на охоту, чтобы уже никогда не вернуться. В вигваме не было ничего, что можно   съесть. Младшие братья и сестры ползали по жилищу, и всё время просили еды. Их лица стали дряблыми,  старческими.  В тусклых, безжизненных глазах братьев Познавший Древо видел свою смерть. Не проходило и дня, чтобы кто-то из шауни навечно не ушел в Страну Духов. В ту страшную зиму до весны не дожила и половина  племени.
«А каким благодатным было время, когда я привёл жену в свой вигвам, — с удовольствием подумал жрец, — несколько лет подряд торжествовало настоящее изобилие. Воины равнодушно смотрели на дичь, даже не пытаясь подстрелить её! А разжиревшие собаки настолько обленились, что совсем перестали лаять. Женщины сделались крепкими, толстыми и такими плодовитыми! Ведь из года в год почти каждая давала приплод, и кругом слышался задорный детский смех. Воины не знали, куда девать силы и выходили на Тропу Войны. Они стали так горделивы и заносчивы, что готовы были тешить взоры потухшими огнями костров не только   далеких враждебных племен, но нападали даже и на братьев чейеннов».
«Эх, немало скальпов появилось на  вампумах воинов в те далёкие дни», — довольно улыбнулся жрец.
Несмотря на возраст, он поднялся легко и бесшумно, и, чтобы не потревожить спящую дочь,   тихо скользнул по мягким шкурам к костру. Подбросив в огонь хворосту, он бережно поправил одеяло    и с умилением подумал: «в вигваме тепло и сухо, пусть подольше поспит у родного очага младшенькая моя. Ведь с сегодняшнего дня у неё начнутся совсем другие заботы».
«Уж я-то знаю цену своей дочери! — горделиво ухмыльнулся  Познавший Древо. — Разве может хоть кто-то из девушек в селениях алгонкинов сравниться с Ночным  Цветком? Ну не  Насмешливая же Птичка, у которой слова слетают с языка, как листья с клёна во время осеннего урагана? Ей бы хихикать да болтать.
Лунная Дорожка  девушка, конечно же, серьезная: и тушу убитого охотником животного вмиг разделает,  и мясо сохранит. Ну а корзины как плетёт, залюбуешься!  Или горшки лепит. Так разрисует, смотришь и радуешься. Тут уж женихам придётся постараться.
Но даже Лунная Дорожка не может сравниться с Ночным Цветком! Кто из женщин рода Бурого Медведя способен лечить людей травами, спасать от укусов ядовитых змей и насекомых, оберегать от чар злых духов? А кто знает язык зверей, птиц, рыб, растений? И, наконец, ведь лишь одна моя дочь может общаться с духами, доводя до людей их волю!»
«Многие из алгонкинов, — самодовольно улыбнулся жрец, — просто боятся взглянуть ей в глаза. Ну и пусть. Кому надо, тот посмотрит! Вот Зоркий Сокол. Такого зятя каждый приветит. Да только, что он в этой Лунной Дорожке нашёл? Глаз с неё не сводит. Быстрый Ястреб тоже хорош, но всё же не то. Томагавк он метнёт, вряд ли и муха увернётся, стрелы одну в другую уложит, да и копье дальше него кто бросит? Но Быстрый Ястреб воин, а Зоркий Сокол, сразу видно, рождён вождём. И  обязательно  станет очень большим вождем!
Но дочь и слышать ни о ком, кроме своего Быстрого Ястреба не хочет. Разве объяснишь ей? Дети-то, какие сейчас? Старикам уже того почтения нет. Мысли у молодых всякие непонятные. А все это из-за бледнолицых!»
Здесь помыслы жреца спутались и  отдалились от обыденных, повседневных забот. Весной было заявлено о единении трёх индейских  народов для войны с британскими колониями. Но чейенны, родные братья шауни не поддержали союз против бледнолицых. Слишком многие из них полагали, будто река шириной в три тысячи шагов для англичан непреодолимая преграда. И вовсе не хотели задумываться о том, что в погоне за новыми землями бледнолицые в своё время переплыли даже Большую Солёную Воду.   
          
                ***
 
Селение племени Бурого Медведя находилось в живописнейшем месте, на большой поляне, ограниченной с запада Миссисипи, а с востока скалой. От реки, куда ни кинь взгляд, во все стороны тянулись девственные леса, изобилующие зверьем.
Жрец вышел из жилища, устремил взгляд на восток и залюбовался рассветом. Сколько бы раз не встречал Познавший Древо появление солнца — Видимого Сына  невидимого Владыки Жизни, он всё время испытывал благоговейный трепет. Это таинство всегда вызывало в нём восторг.
Высоко в небесах, ветер гнал над лесом и рекой лёгкие, почти невесомые облака. Сумерки медленно расступались, и очертания предметов делались всё явственней и отчетливей.  А затем по всему небу  разлились  лучи солнца.  Пробиваясь сквозь листья и ветви, проникая в каждую щель, они несли с собой бодрость зарождающегося дня, свежесть пробуждающихся от  забвенья  ночи растений. Вода в реке становилась невесомой, прозрачной, безмятежной.  Небо медленно светлело и дрожало, как озеро.   Непоседливые  птицы оповещали о наступлении нового дня.
«Как же велик Бог Краснокожих Гичи-Маниту! — С восторгом подумал жрец. — Бог, давший людям Силу и Разум, принесший на землю небесный огонь, научивший детей своих бороться с духами Голода и Холода, доставший Солнце, Луну и звёзды из их небесных нор, чтобы осветить этот мир.
Великий и  Незримый, как строгий и справедливый отец, окружая заботой, ведет свой краснокожий народ по Тропе Жизни. Мир духов неподвластен разуму людей. И лишь мне, позволено познать недоступное: Древо Жизни, соединяющее небо, заселённое добрыми духами, землю с людьми и подземелье, где ютятся злые духи.
Как Бог на небе, так и Верховный Жрец на земле, должен беспокоиться о народе своём, будто о детях неразумных».

                ***

Едва первые лучи солнца скользнули по верхушкам сосен на Большой Горе, в селении наступило полное оживление. Лай собак, ржание мустангов, детский смех и плач, сварливые голоса старух — всё это беспорядочно перемешалось в какофонию   звуков, столь привычную и, в общем, даже приятную туземному  уху. 
В числе первых проснулся и Громкий Шум. С детства  он не имел сил охотиться и жил один в небольшом вигваме. Всегда не хватало женщин, ну а потом он просто привык к одиночеству. На пропитание Громкий Шум зарабатывал вполне достойно — он был жрецом-клоуном.   «Конечно, — рассуждал Громкий Шум, — клоун, это всё же не лекарь, врачующий травами, и уж  тем более не колдун, умеющий высасывать болезни из людей и животных. Клоуна не сравнить с великими предсказателями, способными понимать видения. Но ведь и смех несёт людям облегчение, а это значит, что и я не пустое место».
«Неплохой выдался денёк, — степенно умствовал Громкий Шум, — вот как все спешат, куда бы ещё так торопились. А всё в предвкушении сытного угощения. Ведь кто сына-то женит! Не какой-нибудь охотник-доходяга из далекого стойбища, что семью если и прокормит, то уж точно впроголодь. Нет, большое пиршество устроит нам сам Твёрдая Скала.
Кто он такой, тут в лесах объяснять не надо никому. На вампуме Твёрдой Скалы немало скальпов королевских солдат! Даже великий Чёрный Орёл считал его лучшим из лучших!»
Громкий Шум мысленно посмотрел на себя со стороны, быстро сообразил, что любое   сравнение с Твёрдой Скалой уже само по себе кощунственно и, не особо отчаиваясь (на все воля духов!), засеменил к вигваму Познавшего Древо.
Верховный Жрец был занят, по мнению любого индейца, очень важным делом — он созерцал рассвет. Громкий Шум скромно встал поодаль, чётко зная своё место.
Жрец повернул голову и, строго посмотрев на клоуна, величественно сказал.
— Сейчас подойдёт целая процессия. Там знают, как расхваливать  жениха. Помоги мне надеть мою накидку из перьев ворона. Её блеск поубавит у них пылу. И готовься высказаться  язвительней. Мы не хромоножку кривобокую замуж  выдаём!
— Ты все понял, бездельник, — жрец строго сверкнул глазами.
— Великий Жрец, Громкий Шум не вчера родился, — значимо, с чувством собственного достоинства ответил клоун, — за мной не застоится. А если я не вызываю доверия, позволь удалиться.
— Ладно, не важничай, вон идут уже. Принимайся за дело, — добродушно улыбнулся жрец.
Едва шхуна «Удача» приблизилась к руслу Извилистой реки, Платон тут же отчалил в спущенном на воду ялике на восточный берег Миссисипи, направляясь к стойбищу шауни. Стоял полдень 29 октября 1768 года. По данным Гумилёва  30 числа англичане нанесли сокрушающий удар по краснокожим. Но у Громова не было абсолютной уверенности в достоверности расчётов,  поэтому он не указал  точную дату даже Денису  Титову.
В долгих беседах с Пуатьеном Громову и  Титову удалось убедить француза, что, завязывая всесторонние длительные отношения с чейеннами, необходимо позаботиться и о добрососедстве  с их ближайшими родственниками шауни. Ведь по результатам Семилетней войны земли шауни территорией британского государства пока не числились. Пользуясь этим,  Пуатьен действовал весьма решительно. Пожелав Громову успехов в дипломатической миссии, капитан направил судно в устье Извилистой реки.
Платон не спеша, налёг на вёсла, вглядываясь в левый берег реки. В селении, явно, проходило какое-то торжество. Громова быстро заметили, несколько вооруженных воинов,  с любопытством вглядываясь в приближающийся ялик, направились к кромке воды. Платон вышел на берег под прицелом ружей и луков.
Высокий Ворон за семьдесят лет пребывания в России практически забыл родной язык.  Немного освежил память он лишь при поездке в Канаду. Поэтому Платон знал совсем немного алгонкинских слов.  Выйдя из ялика, Громов поднял вверх открытые руки и отчётливо по слогам произнёс «Я друг, я пришёл с миром. Меня зовут Неистовая Рысь».
По выражению лиц Платон уловил, что его поняли.  К нему приблизился высокий крепкий старец в одеяниях вождя и что-то сурово произнёс.
- Я плохо понимаю, - продолжая улыбаться,  ответил Громов, - позвольте говорить по-английски.
- Ты зачем приплыл к нам, бледнолицый, -   властно спросил старый вождь, - разве шауни звали тебя.
Толпа любопытных нарастала. Казалось, всё племя собралось на   кромке  берега.
- Нет, - не отводя взгляда, ответил Платон, - меня не звали. Но я пришёл не сам. Я прислан!
- Кем? – не меняя интонации, с лёгким равнодушием уточнил вождь.
- Духами! – с придыханием промолвил Громов, отчётливо понимая, что Рубикон перейдён и обратной дороги уже не будет.
- Чьими духами? – опережая старца, переспросил пожилой мужчина, по виду явно жрец.
- Духами алгонкинов, - твёрдо, даже с вызовом ответил Платон. Он тут же испытал полное бессилие. Осознание того, что сделано всё возможное, и теперь от него уже ничего не зависит, вселяло в Громова покой и умиротворённость. Он замер в ожидании разворота событий.
Толпу охватил ропот, переходящий в гул. На лицах людей выражались неверие, растерянность, злоба. Многие с презрением ухмылялись.
  - Ты знаешь, бледнолицый, что делают шауни с теми, у кого слишком длинный язык, - бесстрастно спросил старый вождь.
- Да, - не дрогнув, ответил Громов, - таких людей ждёт Столб Пыток.
- Ты смелый воин и не боишься смерти, - с уважением произнёс старец, - шауни готовы выслушать тебя.
- Я пришёл к вам, - обжигая взглядом, страстно заговорил Платон, - чтобы предупредить о страшной опасности, грозящей народу шауни. Этой ночью англичане, собрав огромные силы, нападут на селение. Их надо встретить во всеоружии. Иначе они просто уничтожат всё племя.
- Кто сообщил тебе это? – строго спросил вождь.
- Великий и Незримый, - гордо произнёс Громов.
- Нам нелегко поверить в это, чужак, - ответил так похожий на жреца мужчина,  - легче признать тебя лазутчиком.
- Я понимаю вас, - несколько растерянно проговорил Громов, - приходит человек с белой кожей и заявляет странные, ничем не подтверждённые слова. Трудно осмыслить, зачем он делает это. Вы можете считать меня за кого угодно. Я прошу лишь об одном: позаботьтесь о собственной безопасности. Разве это так трудно?  Если англичанам удастся напасть врасплох, просто некому станет выяснять, кто и в чём был не прав.
- Сегодня у нас большое торжество, - важно ответил вождь – старик, - сын великого воина Твёрдой Скалы вводит в свой вигвам дочь Верховного Жреца Познавшего  Древа. Ты, белый человек, будешь, есть, и пить  вместе с нами. А затем тебя отведут в отдельное жилище, где молодые воины станут охранять твой покой. Утром мы продолжим   разговор.

                Конец первой книги.


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.