Еще один закат

Огнем охвачен край небес,
И длинный, красный луч
Насквозь пронизывает лес,
Пробившись из-за туч.
Маршак

……………………….

Солнце окрасило небо каким-то особым, щемяще-тревожным и невыносимо-прекрасным цветом. Сто раз этот цвет описали в литературе кому ни лень, и все равно он остается неизобразимым. Как раз тот случай, когда описания оказываются бессильными. Впрочем, он сравним еще с осенью, неимоверной трапезой, невероятным пиром умирания – с листьями на дороге и остекленевшим звонким воздухом – вековечная затасканность образов не убивает обморочного величия самого зрелища. Григорий Яковлевич застал закат, по привычке выглянув из окна своей комнаты, уже давно именуемой кабинетом. Самый полукруглый верх окна, имевшего вид арки, был еще прежними неведомыми хозяевами расцвечен вставками из цветного стекла, но за закатом Григорий Яковлевич наблюдал через нижние створки. И уже привычно констатировал, что зрелище прекрасно, но он этой красоты не чувствует. Вернее, когда-то он вполне ощущал эту красоту, а с некоторого времени утратил эту способность, при том, что рациональное сознание пьянящей, изнуряющей, выкручивающей душу  красоты вполне сохранилось. И осеннего парка тоже.
Как на грех, зрелище заката вообще было одним из любимых у Григория Яковлевича, он собирал еще жутко дефицитные тогда репродукции картин с изображением вечернего солнца. Много было немецких романтиков, но и экспрессионисты, да и прочая братия ему нравились и потому занимали должное место в коллекции. И вот с определенного момента произошла атрофия чувств. Так когда же все это началось? После смерти жены, как многие и решили? После физического изнурения во время ее болезни? Тоже нет. На самом деле перемены он ощутил раньше.

……………….
Раньше всего он почувствовал изменения в том, что работы касалось. Преподаватель-психолог, на неплохом счету и у начальства, и у студентов, он четко ощутил, что интерес и к лекциям, и к студентам (которым он раньше, бывало, и помогал), и ко всей академической жизни потерян. Занятия перестали доставлять хоть какой-то интерес и стали докучными.

Он, психолог все же, и сам это безошибочно вычислил – по набору тех особых приемов, с помощью которых стремился взвинтить аудиторию и по наличию (вернее, по отсутствию) той специфической усталости, которая остается после усилий по завоеванию слушательской массы всеми способами. Усталость была другая, ее наверняка ощущал и любой бухгалтер после рабочего дня. Однажды, уже уходя с занятий, Арнополин обнаружил, что попал в комически-непристойную ситуацию: не заметил, что ходил с расстегнутыми брюками. Отметив это, он даже не взволновался.
 
……………………………..
Преподаватели факультета негласно делились на следующие разряды: «фрейдисты», «экзистенциалисты», «математики», «физиологи» и, наконец, «дрянь полная». Григорий Яковлевич принадлежал к четвертой, малочисленной, но очень уважаемой. «Физиологов» даже побаивались. Но тут и статьи стали писаться хуже, он стал делать это реже, а иссякающий смысл стал маскировать изысками стиля, прекрасно понимая, что все, мало-мальски грамотные, конечно, поймут, в чем тут на самом деле состоит причина. К тому же, Григорий Яковлевич утратил свою «зубастость», даже выслушивая не просто мнение совсем другой школы, но и откровенную чушь, реагировал вяло, в бой бросаться не собирался – большею частью он пребывал в это время в чем-то похожем на вялое полузабытье. Рецензии стал подписывать любые и на что угодно, требуя только одного – чтобы избавили от написания их, а приносили готовые. По большому счету, доцент Арнополин кончился.

……………………….
Даже краски мира как-то поблекли, Григорий Яковлевич с интересом обнаружил, что взгляд его как будто упирается в слегка закопченное стекло, даже более того, одни участки этого стекла по затемненности отличаются от других. Поэтому, когда цветные стеклышки в дугообразной оконной раме яркой россыпью бросались ему в глаза, Арнополин чувствовал какую-то смутную радость.


Жена Григория Яковлевича, врач, хороший диагност не могла не заметить перемен, но почему-то ничего не возражала, а как-то незаметно, потихоньку сама перестроилась вслед за мужем. И жизнь в квартире тоже как-то изменилась, замерла, выцвела, да и вообще почти вся их супружеская жизнь, вошла в рамки, образованные этими самыми стенами. Григорий Яковлевич смеясь называл это доместикацией. Гостей бывало все меньше и меньше, связи, старые и новые, поддерживали из соображений прагматических, ведь без этого никуда, супруги стали домоседами, установившийся бытовой порядок старались не менять, но бытовые ритуалы несколько упростились. Угасла и изящная традиция собираться с определенной периодичностью на арнополинской квартире с коллегой, из «фрейдистов», попивая водочку-коньячок из старых графинов и обсуждая дела, да и людей открыто и не стесняясь. Разговоры все меньше касались науки, темы выродились, стали повторяться, и в итоге, даже непонятно, по чьей инициативе, встречи прекратились. Но наиболее симптоматично было то, что Григорий Яковлевич испытал по этому случаю облегчение. Далее он даже с несвойственным ему прежде безжалостным весельем проделал мысленные похороны немалого числа людей, с которыми расстался и к которым утратил интерес. Он даже представил себе поле, на котором появляются могильные знаки – один за другим.
Софья Матвеевна все реже покупала для дома что-то интересное, необычное, трогательное в своей бесполезности. Фраза «Смотри, что я принесла» раздалась последний раз уж и не вспомнить когда. Это было Григорием Яковлевичем замечено, его даже как-то больно, до слез резанула по сердцу эта перемена, но что-то анализировать, а тем более обсуждать с женой было так муторно и тяжко, что он просто констатировал эту перемену и принял ее как уже свершившийся и не поддающийся изменению факт, хотя и грустный.
 
И пришла стихия молчания, которая накрыла собой жизнь. Григорий Яковлевич несколько раз, будучи нездоровым, ложился спать в кабинете – самой «архаичной» комнате квартиры, где концентрировались наиболее старые и необычные вещи, где дверь с цветными стеклами выходила на балкон со старой, причудливо изогнутой пузатой оградой. Затем он, с молчаливого согласия супруги, стал ночевать там всегда. Никаких ссор, все произошло само собой. Частенько вечерами, лежа в кабинете на диване, Григорий Яковлевич с интересом наблюдал, как случайные огни с улицы выхватывают портреты «великих», в разное время развешанные по стенам и образовавшие некую галерею: Шарко, Бернар, обязательный для соблюдения канона Сеченов, Левин, Выготский, Ухтомский, Кречмер, Леонгард, Мелехов… Иногда луч очередных фар выхватывал два маленьких портрета, висящих рядом – «великие старухи» - Сухарева и Зейгарник. Сухарева была добавлена скорее ради симметрии, детской патопсихологией Григорий Яковлевич практически никогда не занимался.

………………
Профессиональный психолог, он ненавидел дилетантщину, но ценил «гениальные прорывы» там, где они могли быть, прежде всего, в литературе. Хороший писатель вполне может дать точное феноменологическое описание определенного явления, конечно, без терминологии и надлежащего объяснения, без анализа и этиологии. Некоторых он особенно ценил за такую способность, среди них был и Цвейг. Конечно, вскоре после осознания произошедшей перемены Григорий Яковлевич провел аналогию с «Закатом одного сердца». Но там блестяще, с точностью клинициста описанный «закат» был следствием потрясения и прорыва копившихся конфликтов. А тут потрясения вроде не было. У Цвейга старик  был предан женой и дочерью, у Григория Яковлевича отношения с родными были нормальны, сыном он втайне восхищался, мечтал, что тот станет продолжателем его научных исследований и пойдет намного дальше, радовался, что из него получается отличный физиолог-эмпирик, а не просто рефлектирующий «душевед». Что же до конфликтов.. А у кого их нет, кроме «одноклеточных»? Одноклеточными Григорий Яковлевич привычно называл тот разряд людей, которые позднее стали обозначать как «быдло».

Фактически, семья Арнополиных вошла в то, что именуется теперь состоянием кризиса и на чем более оборотистые коллеги Григория Яковлевича делают неплохие деньги, но ее члены предпочли сделать вид, что не замечают этого. Возможно, что интуиция подсказывала: время упущено и лучше уж оставить все как есть.

……………………..
Закат сердца – закат солнца. Какое интересное совпадение разных вещей, которые в его, Григория Яковлевича, душе стали одним и тем же. Сначала закат сердца состоялся, а потом и закат солнца как таковой из его жизни исчез. Хотя  именно утерянная возможность наслаждаться закатом относилась к тому небольшому количеству вещей, о которых Григорий Яковлевич все же сожалел. Со многим другим он распростился бесстрастно и даже с каким-то необычным ехидного оттенка весельем.

………………………
Софья Матвеевна болела и умирала тяжко – рак пищевода изначально других вариантов не предполагает. Перенеся операцию, умерла от вполне предсказуемых метастазов. Вот после этого некоторые и заговорили, что старик (раньше его, впрочем, так, вроде бы, не называли) совсем сдал и опустился после этих событий, что было совершенной неправдой. Впервые у Григория Яковлевича возникла мысль – не захватила ли его «немочь», вызванная закатом сердца, и жену и не ускорила ли (о, не дай Боже!) и ее физическую смерть. На уровне обывательском ничего, конечно, не было отмечено, но профессиональные знания о подлых отношениях психики и соматики делали сомнения особенно тяжкими. Но так это было или же нет, назад вернуть ничего было нельзя, а какой-то конкретный поступок, за который себя можно было бы винить, отсутствовал.

………………………….
С сыном все случилось – даже трудно сказать, легче или тяжелее – во всяком случае, по-иному. Выбор биофака был одобрен родителями, Григория Яковлевича радовало, что и сын будет трудиться в той сфере, которая именуется науками о человеке. Аспирантура получилась в целом естественно и ненатужно, Борис был редким случаем полного соответствия предполагаемой социальной роли. И тут стали отмечаться некоторые вещи, о которых невозможно было сперва и сказать, хорошие они или плохие. Появились частые жалобы на усталость, их словесное разнообразие не скрывало того, что причина каждый раз та же самая. В общении появилась сдержанность, стал молчаливее, произошли, как понял отец, разрывы с друзьями, хотя Боря об этом молчал, возможно, слишком болезненно все это было. При этом тянулись постоянные простуды, как будто шалил иммунитет. Григорий Яковлевич констатировал усиливающуюся аутизацию, что само по себе еще не было чем-то однозначно плохим. Но надо было выявить хотя бы ее причину и разбирать всю картину целиком. С тревогой обдумал и все тот же вариант: заразил всю семью. Но если жену действительно можно было индуцировать, то молодой человек с совершенно иным жизненным опытом и высокой устойчивостью нестарой еще психики не мог индуцироваться так быстро и так глубоко. Нет, причина, на счастье Григория Яковлевича, в чем-то другом. Когда родители заметили, что Боря, проведя в университете одну «аспирансткую» пару, приходит домой шатаясь и тут же валится в постель, стало ясно, что действовать надо наконец начинать серьезно. Болезнь Софьи Матвеевны никак не исключала того, что других больничных историй под этой крышей разыграться не может, а значит, придется «открыть второй фронт».
Пошли медицинские обследования. Часть возможных диагнозов отпала после сбора всевозможных анализов, визуализирующих исследований и тому подобного. Некоторые (прежде всего, два склероза – рассеянный и боковой амиотрофический – стандартные подозреваемые в таких случаях) позволило отбросить время – их клиника должна была во времени разворачиваться совершенно иначе. Наконец, на частном профессорском приеме, врач, выслушав весь рассказ, привычным жестом направил в глотку Бори пучок света от лампы и внимательно осмотрел горло, быстро, как хороший пианист, коснулся еще каких-то точек, потом отправил еще на пару обследований, которые удалось сделать быстро, и выдал диагноз: синдром хронической усталости. Лечение – пожалуйста, но только поддерживающее и, естественно, дорогое. И – на закуску, почти никуда с этим диагнозом не сунуться, нозологическая единица не принята официально, а во многих больницах и институтах нажила ярых врагов, вымещающих злобу на пациентах. Так что при желании могут объявить человека здоровым или, в меру идиотизма, невротиком, симулянтом и так далее.

……………………………
Были задействованы все знакомства, Софья Матвеевна благодарила Бога, что еще жива; наконец Боре был поставлен фиктивный диагноз и выхлопотана вторая группа, объективно ему не только полагавшаяся, но и необходимая.

Вскоре после смерти матери Борис почти полностью перестал вставать с постели. К счастью, до санузла доходил все же сам, что очень облегчало жизнь отцу, который все же ощущал холодок вины – не он ли как-то все же поучаствовал в болезни сына? Его мнительность порой совершенно не соотносилась с масштабами безразличия к другому и другим.

Иногда он устраивал с Борей научные собеседования – область сопряжения психологии и физиологии была любимейшей проблемой Григория Яковлевича – но они проходили вяло; чувствовалось, что оба собеседника утратили тот глубинный живой интерес к проблеме, на котором только и зиждется ее разрешение. К тому же они уже оба достаточно давно мало следили за журналами и свежими публикациями, из-за чего позорно, пусть и при наличии извиняющих обстоятельств, поотстали.  Да и сам разговор сына физически быстро утомлял, так что после научных бесед оставалось жалкое впечатление.

Григорий Яковлевич плелся в кабинет и усаживался в кресло, наблюдая за изменениями света в цветных стеклышках. К рабочему столу подходил все реже. Книжные шкафы и стеллажи были сплошь уставлены книгами с закладками, а то и вовсе перегнутыми с риском сломать переплет – недочитанные, брошенные после заката сердца. Папки с газетными материалами и распечатками текстов были вообще отправлены на помойку почти в полном составе.
На работу Григорий Яковлевич уже давно ходил только ради одного – денег, хотя чувство зависти к более активным и живым коллегам, успевающим проглатывать новые монографии, порой вспыхивало. Но вскоре оно успешно тонуло в вязком озере безразличия. Он уже знал, чем кончаются такие приступы и не беспокоился, когда они начинались. «Опять блажь началась» - говорил он сам себе с холодной, сардонической усмешкой.

Студенты заметили, что экзамены и зачеты Арнополин стал проводить настолько формально, что пройти их стало легко, он даже заслужил неслыханную прежде характеристику «халявного препода». Когда участились прогулы студентов, понявших наконец-то, что Арнополину все безразлично, он лишь подумал, что надо скрыть этот факт от начальства, а сама ситуация оказалась даже удобной. Только иногда он внезапно устраивал «террор», когда полгруппы вылетала с неудами, но и то лишь как попытку устроить себе развлечение среди пустыни скуки. Ну и потерять работу боялся почти исключительно из-за денег.

……………………….
Так вот что собой представляет та самая мудрость стариков.
У мудрости стариков физиологическая сущность.
Снижение общего обмена и прочие того же рода вещи.
Ха, хорошо бы статью написать, «Мудрость стариков как возрастная патология».
И добиться признания ее болезнью.
«Болезнь Арнополина» - отлично звучит.
Почти как Альцгеймера.
Такие саркастические монологи Григорий Яковлевич произносил часто, но его хваленое чувство юмора, отмеченное и сотрудниками, и студентами, увековеченное даже в дарственных надписях, успешно усохло, атрофировалось. Видимо, закатившееся сердце утащило его вслед за собой. Куда?
А кто бы знал!

…………………………….
Боря умер так, как нередко умирают подобные больные: «этапами большого пути» стали: трахеит – бронхит – пневмония. Он подписал отказ от госпитализации и отец, имевший возможность хотя бы попробовать повлиять на ситуацию, не вмешался, чувствовал, что сын делает что-то рискованное, но при этом правильное. Или хотя бы не нелепое. Тем более, все необходимое лечение было организовано дома. Скорую пришлось вызывать через неделю, к уже потерявшему сознание больному. Где-то через сутки с небольшим Боря умер. Глядя в верхушку полуциркульного окна в кабинете, Григорий Яковлевич, помимо прочего, четко осознал, что и карьера, и жизнь все равно были порушены, так что быстрый конец не был самым плохим финалом. За что тут цепляться-то? Умер, конечно, отлично «настроенный» мозг, но ведь это не была внезапная гибель среди пиршества жизни, это уж никак не «выстрел влет». Напротив, смерть прервала тяжкую картину упадка этого самого мозга. Ну, а логика, в соответствии с которой «главное – что жив» всегда казалась Григорию Яковлевичу внутренне порочной и даже просто дурацкой.

………………………..
Дальше оставалось доживать.  Хорошо? Да вряд ли. Плохо? Нет, не плохо, скорее, как-то никак. Лишь бы жизнь под конец не преподнесла какой-то неимоверной гадости.

Страшили вещи социальные, болезней он не боялся, разве что инсульт с последующими тяжелыми дефектами все же внушал некую робость, но настоящего, полноценного страха не было. Хоть и угасающий, теряющий всякую профессиональную хватку, но все же психолог, он это различие отлично видел. Страх, настоящий, ядреный, трудно с чем-то спутать.

Григория Яковлевича, ставшего окончательно и совершенно домоседом, частенько подолгу смотревшим в кабинетное окно-арку, с которого нещадно отслаивалась и осыпалась старая краска, а порой и слушавшим музыку (пластинками и дисками были забиты все самые низкие полки книжных шкафов, но и восприятие музыки тоже притупилось), интересовал вопрос чисто гносеологический – от чего последует конец и как долго его ждать, причем второй вопрос вытекал из первого. Но в этом спокойной заинтересованности был  и один компонент, о котором не знал почти никто.

……………………..
Цыган Григорий Яковлевич не боялся, поэтому, когда неподалеку от Донского монастыря одна из них проявила какую-то особую настырность, даже не разозлился. Та, решив заинтересовать клиента любыми способами, стала уведомлять Григория Яковлевича о том, что тот «сильно болеет». На эти крики в спину тот, полуобернувшись, заметил: «Нашла чем удивить». Цыганка, видимо, раздосадованная благодушием «клиента», выкрикнула  в спину, от чего тот умрет. Ну, что рак – это младенцу ясно, чем еще пугать-то. Болезнью Крейтцфельда-Якоба что ли? Удивило то, что была названа локализация, весьма редкая, о которой и в околобольничных разговорах почти никогда не упоминают, и в солидных руководствах пишут мало и редко.

………………………….
Предсказание его нисколько не смутило, даже настроения не подпортило, но в памяти осталось в качестве интересного факта, причем Григорий Яковлевич решил даже поставить эксперимент, проверить, имело ли предсказание под собой хоть что-то (вопросов об источнике цыганских откровений он не касался вообще). Итак, началом эксперимента можно было считать эпизод возле Донского, а его финал – через неопределенное количество лет поставленный или не поставленный диагноз. Ну а тут изменившиеся обстоятельства жизни вновь пробудили, хоть и вялый, но все же интерес. К более общему вопросу: «Когда?» примешивалось: «И не сбудется ли? А вдруг?»

……………………………..
Он часто лежал на диване в кабинете, и когда солнце отбрасывало цветные пятна на пол, стены или мебель, чему-то улыбался. А если лечь ногами к окну, то можно видеть его постоянно. Затоптанный ковер уже постоянно был усеян шелухой спадающей краски.

Однажды Григорий Яковлевич заметил, что архитектурные конструкции, в частности, всяческие проемы, выполняют функцию, похожую на ту, что имеется у пятен Роршаха. Цветные стеклышки в полуциркульной верхушке, а створки внизу разделены перекладинами на клетки. На что похоже? Что-то вроде лестницы в рай. Забавно. Рамы давно рассохлись, осенью из них немилосердно дуло, но райскую лесенку с цветными стеклами Григорий Яковлевич все же не променял бы на любые навороченные евроокна.

Он часто вспоминал один не только откровенный , но и эмоциональный разговор с медленно умирающим сыном, о том, что уход от мира (или мира от тебя – в случае болезни можно и так сказать), помимо неприятного, содержит в себе и некое вполне определенное удовольствие, наслаждение даже.

Да, та самая сладость декаданса, то особое состояние, в котором умирали манновские туберкулезники…. Ну еще можно вспомнить миастеническое лицо Блока – сейчас мышцы ослабнут полностью, пресечется дыхание, жизнь остановится…
 
Tuberculosis laryngis, Miastenia gravis, Morbus Wakez.

Неописуемая сладость декаданса захлестнула, странный парадоксальный покой наплевательства, как вода, поднимался все выше. Но и момент, когда он должен накрыть полностью, с головой тоже не беспокоил. Все, все… Мимо, мимо…. Да, пожалуй, уже накрыло, поставило мутную стеклянную стену перед глазами, тяжело залило уши…

А ведь на самом деле, все так. Григорий Яковлевич чувствовал, что сама перспектива того, что через не очень уж продолжительное время расстояние между ним и миром начнет расти, а связи – слабнуть, уже доставляет удовольствие, в душу проникает приятный покой.

Попытки объяснить это, привлекая нейрофизиологию он оставил – думать утомительно, да и зачем. Есть некий опыт, возбуждение-торможение – предельное и запредельное – и всякое прочее, вот он, а уж кто его опишет, объяснит, удачно или нет, уж какое ему, доценту Арнополину, до этого дело? Это уже не его забота. Бросал взгляд на портрет Шарко, запечатленного с пышностью маршала мировой науки – а тот бы, наверное, попытался бы и описать, и объяснить… Но на место этой мысли быстро шла другая: «Он – да. Потому что он – «гран», а ты кто?  Конь в пальто. Если нельзя будет сказать «Жил грешно – умер смешно» , так уже хорошо, уже небывалое достижение. Так что нечего на великих коситься». Да и вообще, скорее бы уже. Устал.

……………………..
Что было причиной того, что у врача Григорий Яковлевич оказался довольно поздно, так и осталось неясным. То ли заболевание на самом деле протекало молча и было просмотрено, то ли все неприятные ощущения маскировались давними хроническими болями, вникать в тонкие различия оттенков которых больному совершенно не хотелось, то ли равнодушие пригасило и те сигналы, которые подавало свое же собственное тело. Да, опухоль. Не в предсказанном месте, но недалеко от него.

……………………….
Разговорить врача удалось легко. Возможная операция была такова, что ее следовало признать паллиативной, а значит, от нее можно с чистой совестью отказаться, не став при этом самоубийцей – такого финала Арнополин как-то привычно опасался. В самом деле, кто может гарантировать отсутствие загробной ответственности? И наука в этой области ни на что окончательное не претендует, ибо просто не может претендовать.

……………….
С врачебного приема Григорий Яковлевич шел, помахивая портфельчиком, чего уже долгие годы не делал (жаль, что на улице весна, тут бы, для полноты картины, осень; впрочем, какая разница теперь). Идти резво он, понятное дело, не мог, но если бы смог, то, наверное, выдал бодрую молодцеватую, радостную полупоходку-полубег.

Он уже оказался в другом мире, а тот, в котором жил раньше, выморочный и тошнотворный, за несколько минут утратил над ним всякую власть. Григорий Яковлевич видел дома, забитые людьми, ссорящимися, орущими на детей, говорящими о пустяках, делающих гадости друг другу, прохожих с печатью вечной заботы на лицах, группки людей у магазинных ступенек, вывески разных организаций, в том числе серьезных и даже опасных, и радостно понимал – они не имеют над ним никакой, абсолютно никакой власти. Вырвался. Они не в состоянии ничего ему сделать, и вообще, их жизнь, интересы, привычки и так далее к нему, Григорию Яковлевичу Арнополину не имеют никакого отношения.

Даже если по пути от больницы до дома Григория Яковлевича убили бы хулиганы, это ничего не изменило бы, даже наемный убийца уже ничего бы не сделал своего. Освобождение, полное, наконец-то. Ему даже захотелось показать кому-нибудь язык, мол, вот он я, ловите, коли сможете, ловите, ха-ха. Мелькнула и совсем крамольная мысль: отмочить под конец что-нибудь такое, вот чтоб все ахнули и даже не нашлись, что сказать. Или чтоб посмеялись сильно. Да, вот теперь свалилось это омерзительное, гнусное, вонючее бремя – необходимость жить. Свалилось! Все! Да и счастлив он во многом оказался, некоторых прелестей этого мира отведать не пришлось, а теперь уж все, фига вам всем большая, так сказать, метафизическая.
Придя домой, Григорий Яковлевич, неожиданно для себя, озорно забросил в угол потертый портфельчик (бьющегося в нем все равно ничего не было – а если бы и было, то что?). Внезапно появились черты школьника, неизвестно где сидевшие до этого момента. Растянувшись в кресле и налив не очень вкусного коньяка, наплевав на многолетний панкреатит, чувствительно ограничивавший его в спиртном – какой тут теперь еще панкреатит ?! - он слушал Форелен-квинтет, когда-то им очень любимый – и не слышанный страшно подумать, сколько уже лет.
«Лишь бы жить Хоть на литейном заводе служить» - всплыло в памяти. Нет! Ну уж нет! В этот вырубленный лес… Сами живите, сами служите , где хотите, а уж на заводах – так особенно! И без меня, ха. Григорий Яковлевич не замечал, что уже говорил вслух, да и какая была разница?

………………………….
Хотя заболевание давало еще полгода жизни (хотя и тут не было гарантий – кто его знает, где засел незамеченный метастаз или не начнет ли опухоль вдруг агрессивно расти), Григорий Яковлевич знал, что паралич наступит раньше, решил все дела уладить за ближайший месяц. Были вызваны знакомые для серьезного разговора. Квартира была достаточным вознаграждением за возню с тяжелым больным, ходящим под себя. Риска пасть жертвой человеческой алчности и непорядочности (да Арнополин уже давно, что называется, не верил в людей) не было ввиду вполне определенного и не очень большого срока, который уж всяко лучше честно выждать, чем осуществлять манипуляции с определением в какой-нибудь интернат, куда онкологического больного и просто не возьмут. Болезнь как будто взялась открывать перед Григорием Яковлевичем все двери – не то услужливо, не то снисходительно.  В честь заключенной сделки устроили выпивку с употреблением застоявшихся у Григория Яковлевича коньяков, но сам Арнополин, радостно старавшийся напоить гостей напитками разных марок, считал, что дело не только в сделке, пусть и не копеечной - празднуется его освобождение, поэтому и задержал гостей допоздна. Такое, извините, не так уж часто случается.

Письменно расписал, кому что отдать, стараясь при этом, чтобы вещь попала к человеку потому, что нужна ему, не допускал сентиментальных соображений вроде «а пусть и у него останется что-то на память» - пару раз даже строго напомнил себе: «Да ты вспомни эту сволочь, память ему о тебе нужна». С тем же чувством скуки отмечал периодические позывы сентиментальности, которые, видимо, в такой особый период жизни неизбежны. Иногда, вспомнив известный анекдот, говорил про себя «Арнополин занят, он умирает». Деньги на похороны и лекарства выделил в отдельный «фонд». Наконец, связался со знакомым священником, когда-то давно работавшим в соседнем институте на доцентской должности. Оставалось решить вопрос о целесообразности рентгенотерапии (от нее мог быть временный толк, но объем поражения слишком уж большой) и – и ждать. Вот и все. Доделались дела.

………………………..
Даже быстро приближаясь к смерти, лежа в кабинете с цветными вставочками в окне – чтобы не марать старый кожаный диван, он попросил поставить туда свою кровать -, Григорий Яковлевич сохранил привычку к пережевыванию мыслей, в том числе и воспоминаний о жизни.
Вернее, о ТОЙ жизни, которая над ним теперь, слава Богу, не властна.
Вот что, оказывается, его так тяготило.
Опять обдумывал он и случившийся с ним закат сердца и возможную , ничем не доказанную связь со всякими прочими делами.
«Возможно ли будет оказаться там? Или даже восстать? Обрести себя прежнего, что бы это ни означало?»
«Что ж, там оживу, восстану.
И радость вернется.
ТАМ ведь будет ЧЕМУ радоваться».
И несколько раз, глядя на галерею «великих» думал:
«Там, где я окажусь, они, они-то будут?».
Теперь это уже не просто закат, а Закат.
Окончательный.
Или, как иногда говорил Григорий Яковлевич, иронически поднимая бровь: "Ффсе!"


Рецензии
Профессиональный психолог тонко и как бы отстранено описывает исподволь наступающую у героя "атрофию чувств". "Наполненная интересами, яркими чувствами, достижениями" жизнь героя вдруг меняется без видимых причин. Сначала теряется интерес к работе. Уходит острота восприятия жизни. Смерть жены не приносит адекватных переживаний. Утрачивается и главное - интерес к жизни. Нет,это не "Мудрость жизни", не "закат сердца".
Я назвала бы это состояние болезнью. Аффективным нарушением. Депресией! Это же состояние и у сына. УДИВЛЯЕТ, что в наше время грамотный ЧЕЛОВЕК оказался без надлежащей помощи. Характерно, что и онкология не вызывает страданий, теряясь в тайниках бесчувственной депрессии. Чувство глубокого сострадания вызвало у меня это произведения талантливого автора.

Евгения Евтушенко 2   05.05.2016 18:53     Заявить о нарушении
Спасибо за отзыв, он особенно интересен, так как исходит от профессионального врача.

Михаил Федорович   05.05.2016 08:19   Заявить о нарушении
Возможно, ГЯ оказался в типичной ситуации "сапожника без сапог". Да и другие варианты допустимы. Повторюсь,мне всегда особенно интересен взгляд медика, у него совершенно особый "угол зрения". Еще раз спасибо.

Михаил Федорович   05.05.2016 10:03   Заявить о нарушении
Михаил Федорович, ради Бога, извините за ошибки, писала ночью, торопясь. Сейчас все исправлю.

Евгения Евтушенко 2   05.05.2016 18:48   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.