Мог бы и подождать. Лет сорок

Я научился угадывать по звуку прикосновения его пальцев к клавиатуре настроение Фрэнка, мысли и то, что его беспокоит. Даже когда он находился за сотни километров. Мне достаточно было услышать три раза, как пространство наполняется мелодией белого прибора для оживления происходящего в голове: в первом декабре нашей дружбы он писал письмо однокласснице, мне пришлось надолго тянуть остывший чай, пока он раз за разом набирал новую половину слова или предложения, стирал, доходил до последней точки и начинал всё заново; реферат на тему истории театра; «20 октября 2007 погода Т.», «город Т. заказ пиццы», «лучшие комедии 2007 года». Моё ожидание было вознаграждено и диалоговое окошко наполнилось словами: «все хорошо. рыбалка с отцом. почти дочитал книгу, которую ты мне советовал. сам как?». За то время, пока он отвечал, можно было эту самую книгу переписать вручную, подумал я. Кстати, какую именно из них? Я решил не спешить. Прислушался. Пальцы Фрэнка дрожали, готов поспорить на бутылку хорошего коньяка, он раз одиннадцать, вернее, одиннадцать раз, переписывал сообщение; ровно столько минут, сколько пальцев на руке, потратил на принятие решения о выборе между «е» и «ё»; и колебался, ставить ли запятую, перед «которую». Не то чтобы он плохо разбирался в пунктуации, но Фрэнка иногда бесила его грамотность. Что-то вроде последствия синдрома отличника. Он явно был чем-то взволнован. Я так же знал, что мой друг сейчас курит и, скорее всего, четвертую-пятую сигарету подряд. Дурацкая привычка опустошать пачку сразу на несколько ядовитых палочек, он объяснял это тем, что его успокаивает непрерывное курение одной за другой, каждый раз ему необходима новая доза никотина, дабы почувствовать себя хорошо. Обычно его попросту тошнило.

Прожевав очередную картофелину, я уже было потянулся к компьютеру, как остепенился. Всё равно он сейчас не у монитора, наверняка, написав мне, потушил окурок, потер вспотевшие ладони, открыл окно и сейчас вдыхает свежий воздух. И холодный. Проделав несколько несложных действий, мне удалось узнать, что у них совсем недавно шел дождь, следовательно, не тепло. Балкон… Он когда-нибудь упоминал, на каком этаже живет в Р.? Четвертый. Точно, четвертый. Значит, не прыгнет, это уже неплохо. Возможно, странно за ужином читать сообщение друга, представлять, как он бьет по клавиатуре, и думать, не пошел ли парень случайно становиться лепешкой на асфальте, но во всём есть логика. Даже здесь. Что-то не так. Что-то очень не так. Мне показалось, он уселся на кресло или диван с ноутбуком в руках и готов ознакомиться с моим ответом. «Почему ты снова решил себя убить?». Каждый раз он удивляется, когда я так делаю, хотя пора бы уже привыкнуть, за пять лет-то. Новое сообщение появилось спустя двадцать три минуты. Я успел вымыть посуду, поставить чайник и непонятно зачем просмотреть самую безнадежную местную газету, вечно лежавшую на кухонном столе, обычно до момента её полета в мусорное ведро. «откуда??? хотя, чего это я..». Теперь я слышал смех Фрэнка, такой громкий и прерывистый, немного злорадный и сумасшедший. Смех отчаяния. Его папа снова закатил скандал, мой лучший друг рассказал о том, что он поменял билеты на завтрашний вечер. «надо валить. плохая была идея. зря. ничего уже не изменишь…». Удар. Как же я сразу не заметил синяк? И толку столько пялиться в монитор. Конечно же, отец снова бил Фрэнка, отсюда, чёрт побери, и дрожь. Последний апрельский день проваливался в пустоту. Я раскошелился на междугородный звонок. Через два дня Витман уже обнимал меня на вокзале. Господи, по щеке моего друга прокатилась слеза. Похоже, прошедшая мимо мамаша с непослушной девочкой-восьмиклассницей, на голове которой красовались нелепые косички (девчонка напоминала маме, что кое-кто по окончанию последней четверти обещал ей купить… что именно мне не удалось расслышать) приняла нас за влюбленную парочку. Да и не только эта толстая тетка. Мне было наплевать.

- Зачем ты вечно меня вытаскиваешь? Раз сто уже, наверное, мешал обогатить какое-либо похоронное бюро, – на самом деле всего лишь пятнадцать.

- Зря я, что ли, зарекся быть твоим личным психотерапевтом, боксерской грушей и клоуном? – я увернулся от удара в плечо. Порой предсказуемость Фрэнка весьма помогала моему телу избежать травм.

- Спасибо. Спасибо, дружище!

- Угостишь меня как-нибудь… мороженым, ну или отговоришь от самоубийства на крайний случай.

- На крайний случай? – Фрэнк Витман уставился на меня, теребя ворот черной рубашки. Жара.

- Если денег зажмешь, - я улыбнулся. Он на коротенький миг тоже приподнял уголки губ. Вот тогда действительно было хорошо. Без тошноты.

Тогда мне словно полегчало, тревога исчезла, оставив место для чудного чувства, не совсем счастья, но чего-то отменного, душевного, приятного. Мы поехали за город и, наблюдая с моста за водой в какой-то небольшой и далеко не чистой речке, потягивали пиво. Тогда я знал, что всё здорово. Что рядом мой друг. Что я снова спас ему жизнь. Мне, и правда, доводилось заниматься этим пятнадцать раз.

Мы познакомились в университете. Обучаясь на втором курсе, время от времени Фрэнк был вынужден посещать мои пары. Он - самый непримечательный студент из всех малозаметных, по крайней мере, я так полагал. Как и большинство не проявлял особенного интереса к моему предмету, зато выполнял все задания, потому считался успевающим хорошистом. Таких нельзя сказать, что любят, но и причины относиться отрицательно найти непросто. Потом была средина июля, и мне, находясь в законном отпуске уже полторы недели, пришлось по делам заскочить на работу. Я прошел мимо него в коридоре (уж не знаю, как Фрэнка туда занесло летом), мы поздоровались, а спустя минуту Витман догнал меня затем, чтобы уточнить название английской рок-группы, популярной в 1960-х, The Yardbirds, как-то на паре вскользь упоминал о пристрастии к подобной музыке. Мы поболтали, к концу того дня моя голова разжилась знаниями о ненависти Фрэнка к китайской еде, небольшом путешествии странами Европы во время последних осенних школьных каникул, увлечении фантастикой и на два года старшей сестре, умершей от наркотиков. Так же именно в той средине июля я узнал, что отец этого парня сильно изменился после потери дочери: замкнулся в себе, запил, и для всего плохого в жизни, начиная пустым холодильником, заканчивая уходом жены и слабостью Инны к героину, нашел виноватого. Эта роль выпала Фрэнку. А мне, к счастью или нет, но по своей воле – звание его психолога. И психотерапевта. И психиатра порой. Старая мечта, однажды «проглотив» несколько работ, связанных с этими науками, что спокойно пылились на чердаке деда, возомнил себя малым, разбирающемся в тонкостях человеческого подсознания, и твердо решил быть врачом. В медицину я не пошел, иногда судьба выбрасывает забавные шутки, так, став в своих грезах доктором наук, полковником милиции, известным художником, получив Нобелевскую премию мира, побегав улицами Нью-Йорка от толп поклонниц моего актерского таланта и обладая такими магическими силами, что не снились ни одной сожженной на костре ведьме, я решил отдохнуть на лаврах и оставшееся до пенсии время посвятить преподаванию философии. В общем, не жалуюсь. Не столь важно. Так вот где-то тогда я и назначил себя спасателем этого парнишки (сразу отметил депрессивное настроение и склонность к суициду). Уж не знаю толком, зачем я взобрался в его судьбу, наверное, он выглядел кем-то вроде младшего братика, кстати, не рожденного мамой. Или просто замучила усталость одиночества, страх привязываться к людям. Пожалуй, именно в тот июльский день, в то самое количество часов, минут и секунд, когда наши глаза встретились, я больше всего нуждался в друге, пусть и не осознавая. И я, ну или он, нашел меня.

Когда мы стояли на деревянном мостике, таком, знаете, из старых фильмов, по них всегда от кого-то бегут люди, и мост сильно-сильно шатается, а то и падает в воду, забирая с собой главных персонажей и заставляя возлюбленных, ждущих на берегу, плакать. Тот мост не рухнул, никто не бежал и не плакал. Я просто знал. Что всё здорово. Что рядом мой друг. Что я снова спас ему жизнь. Что пиво хреновое и лучше бы мы взяли что-нибудь другое. Я так же знал, что однажды настанет день, когда я больше не сумею помочь Фрэнку.

Тело Фрэнка Витмана нашли за гаражами, недалеко возле девятиэтажки, где он жил после окончания вуза. Он застрелился. Шестьдесят четыре дня назад. Сегодня один из моих студентов, дерзкий сынок местного депутата, осмелился задать вопрос, который, кажется, давно интересовал многих моих учеников. «Почему у вас в социалке так много друзей?». Я промямлил что-то о ценности настоящей дружбы, о чем всё чаще трубят различные блоггеры, авторы записей и статей популярных сайтов, работники СМИ, писатели и остальные деятели. Редко кто воспринимает такие вещи всерьёз на самом деле. «Почему именно он?». «Этот человек сделал для вас что-то особенное?». «Неужели он лучше семи миллиардов других людей?». Твою мать, с чего это он должен мне что-либо делать? Он же не домработница, не государство и даже не проститутка. Такой же, как все. Такой же, как все. Такой же…
- … и для меня друг – это когда чувствуешь, к какой клавише прикасается человек, пусть он сидит далеко-далеко, даже дальше, чем через два метра; просыпаешься утром, и тебе не нужен телефон, чтобы знать: он ещё спит, он уже наверняка отправился на пробежку, с которыми сегодня же и завяжет, или там готовит бутерброды на завтрак; ты кашляешь от дыма его сигарет, хотя он курит где-нибудь в Калифорнии, а ты слушаешь радио в Римском такси; без всяких слов и иной ерунды понимаешь, что ему плохо или хорошо, грустно или радостно. Знать, чувствовать, понимать человека, как себя, только чуть лучше. Потому что на себя ты никогда не взглянешь со стороны, а Друга знаешь, что там творится в душе и мыслях, и снаружи тоже. И да, у меня всего один друг, - завершив рассказ о Фрэнке и подарив студентам освобождение с пары на полчаса раньше, я выбежал из аудитории. Нет, я, конечно, не по-настоящему бежал, вышел, как полагается преподавателю, элегантно собрал вещи в портфель, пожелал всем удачи, взглянул на часы и уверенно и чуть быстрее, чем медленно, направился к выходу. Это было непросто. Безумно хотелось бежать, мчаться, вырваться из этого чертового храма науки, из мрачного, окутанного туманом из скучного четверга, воспоминаниями, тоскою и одиночеством города. Дышать хотелось.

У меня есть велосипед. И семьдесят километров до моего дома, если правильнее, места, где я вырос и жил до переезда и смерти папы. Теперь моим домом называется съёмная однокомнатная квартира с недоделанным ремонтом, кучей вазонов, которые мне доверено поливать (оба факта повлияли на снижение квартплаты) и веселыми соседями-военными. Веселыми не в смысле мастерами сочинять шутки да анекдоты травить, просто они умеют устраивать славные вечеринки, судя по моей бессоннице. Я это к тому, что сославшись на мигрень и попросив отменить последнюю пару, прыгнул в первый попавшийся автобус и уже скоро выкатывал велосипед на улицу. Поскольку впереди оставался ещё один будничный денек,  о том, чтобы сорваться и исчезнуть надолго, можно было лишь мечтать, но и сидеть на одном месте казалось неосуществимым. Всего каких-то шесть часов, и я проехал мимо улицы, которую когда-то гордо называл своей. Заезжать было не к кому, да и не хотелось никаких встреч. Я пропустил эти три сотни минут мимо, стараясь ни о чем не думать и полностью сосредоточиться на процессе кручения педалей. Вроде получалось. В конце этого маленького городка живет длинное-длинное шоссе, ведущее к соседним деревням, вот туда мне и нужно было. Из детства обожаемое место, частенько вечерами я садился на собранный отцом велосипед и гнался по этой дороге. Никуда. До чего же хорошо ехать никуда, когда тебя не держит шелковая нить из точно назначенного времени, какие-то занудные дела, обещания. Когда я вот так лечу на велосипеде, то чувствую себя свободным, мои легкие наполняются не кислородом с примесью пыли и подобной ерунды, а свободой, мои ноги ощущают не боль, они горят волей, так же, как и сердце. Всё тело. И душа. Мне не хватало свободы, потому я несся сюда. Как же я был рад увидеть контуры последних частных домиков, в одном из них когда-то жила моя классная руководительница, как же я был счастлив проехать мимо них, а впереди только дорога. Только бескрайние поля, небо, тишина, ни одного из этих надоедливых людей, лишь изредка рядом проносятся машины. Свобода!

Вторая причина, по которой я так любил кататься именно на этом виде транспорта, – отличные лекарства. От всего-всего. От девочки, которая мне очень нравилась, а, услышав об этом, рассмеялась, от двойки за контрольную по физике, от невымытой посуды, от новости о смерти тети, от громких ссор родителей, от ужасного настроения... Я как будто издевался из себя, наказывал за все страдания, делал ещё хуже. У меня были цели. Сначала доехать до вон тех деревьев, всего пара километров, но на гору. Потом до остановки. До леса. До автомобиля, едущего на встречу. И до следующего тоже. До дома с озером. До… до изнеможения. Я обязан был ехать крайне стремительно, до грани, чтобы смертельно устать, чтобы не хватало воздуха. А потом, когда преодолевал последнюю цель, моё измученное тело с победным видом возвращалось домой, я останавливался возле двора, приводил в порядок дыхание, открывал калитку, огромными глотками опустошал черпак с водой и понимал, что всё не так плохо. «Таблетки» начинают действовать. Я справлюсь. Со всем справлюсь.
Сегодня, вспомнив молодость, я отправился по давно знакомому маршруту. Когда же я последний раз делал это? Год или два назад. Точно, пару лет назад я взял взаймы у соседа второй велосипед, и мы с Фрэнком отправились сюда. Всего-то три раза приезжали. Два – устраивать подобные гонки, и один – фотографировать поезда. В другой части моего города раскинулся железнодорожный вокзал. Снимать на пленку скорые и электрички было нашим небольшим хобби, унаследованным Фрэнком от одной компании, с теми ребятами он общался пару месяцев. Не затянуло. Хотя иногда он продолжал охотиться на жертв для его камеры возле рельсов, таская меня за собой.

Вторая остановка какого-то населенного пункта осталась позади. Было довольно поздно, часов девять, поздно в том значении, что я ни капли не продумал, как буду возвращаться назад. Слегка темнело. Свежесть окутывала моё тело, но сдавалось, что ветра недостаточно, и я прибавлял скорость. Вдалеке мелькнула машина. Я решил перейти на них. Стоило только подумать - и вот девятка уже проезжает мимо. Выиграл одну партию и взялся за другую – красный потрепанный жигули. Небо там чудесное. С одной стороны, с той, где сердце, - светло-синее и почти такое же гладкое, как моя любимая рубашка перед выходом куда-нибудь, с другой – в три тона: сверху смесь белого с серыми маленькими облаками, потом шел грустно-синий (слишком темный) цвет и, наконец, внизу горел оранжевый, почти как мандарин, может, чуточку светлее. Намного светлее, естественно, но всё равно красиво. Природа - тот ещё музыкант: сверчки с правой стороны и с левой играли в каком-то необычном ритме. Я слышал лишь их песни, только ветер и движение моего двухколесного друга. С цепком проблемы, да ладно. Всё это создавало просто невероятную музыку. Так я и ехал, иной раз пытаясь размышлять о сверчках да красоте неба, но больше, безусловно, думал о нем. О дне, когда Фрэнк подошел и спросил название той группы, о количестве выпитого вместе пива, о просмотренных кинолентах, о разговорах, я отчетливо помню каждый из них: в предпоследний день десятого февраля в нынешнем столетии (он рассказал мне, как его дразнили в школе и что он любит танцевать), когда мы ходили в караоке-бар, Фрэнк был одет в зеленый свитер, а у меня болела спина (он никогда не влюблялся и спор по поводу футбола), шашлыки на даче моего университетского приятеля, май, год две тысячи девятый (толкование Фрэнком творчества Оскара Уайльда) и многие-многие другие. Всё помню.

Вам когда-нибудь казалось, что вы ничего не чувствуете? Пару часов назад я был в этом уверен, я продолжал ехать к очередной мишени – повороту, вспомнил, как-то ранней весной мы всю ночь с Фрэнком бродили городом, и он в часа три-четыре отрывался под песни, доносящиеся из плеера, посреди центра. А я так не мог. Он не был пьян, у него всего лишь имелось в наличии прекрасное настроение. И у меня тоже. Но  я всё равно так не мог. Я рисовал в воображении картинки той ночи и вдруг стал осмысливать, что ничего не чувствую. Ну, не знаю, как это объяснить, словно ничего и нет, будто я и не живу вовсе. Недалеко возле поворота росла яблоня, так было лет пятнадцать назад. Хоть это не изменилось. Плодов там не нашлось, конец сентября, зато рядом валялась бутылка из-под водки. Я поднял её. Чтобы ощутить холод. Чтобы что-нибудь ощутить. Почему это легче, чем… Почему легче почувствовать кожей холодок стекла, почему я подобно опытному сыщику мог угадать, что делает Фрэнк в определенный момент, когда между нами грандиозное расстояние, почему я читал его по одному взгляду, а когда он умер, ничего не почувствовал? Я ведь ничего не испытал. Следователь сообщил мне время смерти Фрэнка – около 17:30. В тот день, когда на часах сияли все эти четыре цифры, я принимал душ, точно помню, потому что на семь у меня планировалось свидание. И я не чувствовал ничего, кроме воды, текущей по телу, ничего, понимаете? Был ли я слишком плохим другом или слишком хорошим? Может, я зря ввязался, знал ведь, что, скорее всего, этот парень убьет себя, раньше ли, позже ли. Но он же молодой совсем, он же друг мой. Как теперь?

Стекло зацепило ладошку и запачкалось красным. Я поехал вперед. Ещё несколько целей-машин, ещё одна остановка. Посмотрев на тот автомобиль, понял, на сегодня это конечная. Черная такая большая машина. Ни я, ни Фрэнк никогда не смотрели боёвики, но однажды пришлось потратить немного времени на фильм этого жанра. Мне отключили всемирную паутину, а дисков почти не было. Пришлось искать что-нибудь по телевизору. По всем каналам, как обычно, шла всякая чушь (потому я его и не смотрю), единственным более-менее стоящим нашего внимания оказался как раз боёвик. Мы видели его примерно с половины. Ничего особенного, перестрелки, кейсы с деньгами, наркотики, женщины и… автомобили. Такие как тот. Машина стояла довольно близко, и я чего-то сразу же свернул, как заметил её. Ассоциации появились с чем-нибудь скверным, от чего надо бежать. И я бежал, если быть совершенно честным, бежал мой истерзанный велосипед. Спустя пару минут черная тойота пробежала слева от меня. Я должен был взорваться. Нет, правда, у меня почти не было сомнений, что я стал свидетелем какого-нибудь убийства или сделки по продаже оружия, один из пассажиров, обязательно высокий полноватый дядька, одетый во всё черное и с хмурым видом, проезжая рядом ловко прицепил мне куда-нибудь взрывчатку, и двухколесному другу осталось мучиться каких-то сто секунд. Я крутил педали, ожидая взрыва. Ведь он так же, подумалось мне. Запустил бомбу, много лет назад, ещё после смерти сестры или когда она только подсела, и в один миг, что вполне обоснованно, бомба должна была взорваться. Он должен был подорваться. Я, конечно, её отключал, снимал, выбрасывал, но он обдуманно принял решение привести взрывчатку в действие так же, как мне захотелось приехать сюда, и вот это случилось. Ощупав футболку и хорошенько осмотрев велосипед, я ничего там не обнаружил. Я не взорвался сегодня, потому что не хотел умирать. А он...

Переночую у дальних родственников и утром домой. Я не сумел бы ему помочь, не получилось стать героем. Но выбрал ли я себе бы другого друга, будь уверен, что нет ни малейшего шанса спасти Витмана? Ответ очевиден. На лекции я сказал: «всего один друг», не «был всего один друг», а «всего один друг». У меня есть Друг, хотя и не хватает мне тебя здесь, Фрэнк, ведь куча же поездов, невиданных дорог, пива, нетронутых тем для разговоров, фильмов и вечеров, в которые я буду скучать, дружище, в которые я уже скучаю. Дурак! Мог бы и подождать. Лет сорок.


Рецензии
А вкусно. Спасибо. Пара замечаний, если позволите.
1. Либо милиция и жигули, либо Нью-Йорк и Фрэнк Витман)))
2. Порежьте предложения. И Вам легче (много несогласований как орфографических, так и смысловых), и читателю (к концу предложения забываешь, а про что это)))Даже профессура во встрёпвнных чувствах думает отрывистее)))
3. Вечная болезнь писатей: лишние прилагательные.
"Он пил горькую", "он жрал водку" и "он кушал водочку" - три разных процесса, человека, судьбы. И НИ ОДНОГО прилагательного. Русский позволяет.
Босле лёгкой полировки будет не "вкусно", но "блестяще".

Snoz   21.10.2013 23:30     Заявить о нарушении