Силы земные, Энтони Берджесс, перевод с английског

Силы земные.


Лиане.

                I

Было уже за полдень в мой восемьдесят первый день рождения, и я был в постели с любовником, когда Али объявил, что архиепископ прибыл и желает меня видеть.
- Очень хорошо, Али, - ответил я на скверном испанском сквозь запертую дверь спальни. - Проводи его в бар. Предложи ему выпить. –
- Hay dos. Su capellan tambien.[1] –
- Прекрасно, Али. Предложи выпить и капеллану. –
   Двенадцать лет назад я ушел на покой, оставив писание романов. Тем не менее, если вы, вообще, знакомы с моим творчеством и возьмете на себя труд перечесть первое предложение, вам придется признать , что я не утратил дара сочинять то, что называется интригующей завязкой. Впрочем, большой выдумки для этого не требуется. Действительность иногда играет на руку искусству. В том, что мне исполнился восемьдесят один год, сомневаться не приходилось: поздравительные телеграммы приходили весь день. Джеффри, мой Ганимед, любовник и по совместительству секретарь, уже натягивал летние брюки. Испанское слово arzobispo несомненно означает "архиепископ". Времени где-то около четырех пополудни июньского дня на Мальте, точнее - двадцать третье, чтобы избавить заинтересованных  от труда рыться в биографическом справочнике.
Джеффри слишком потел и был жирен. Я полагаю, жизнь у него была чересчур легкой  для тридцатипятилетнего молодого человека. Ну что ж, само собой, откладывать разлуку с ним придется недолго.  Ему явно не по нраву пришлось мое завещание. "Старая сука, и я ведь столько для него сделал". Ну, ему тоже от меня кое-что перепадет, но только посмертно, посмертно.
  Я еще полежал немного, голый, бледно-желтый, тощий, докуривая сигарету, которая должна бы следовать за соитием, но не следовала. Джеффри, пыхтя и согнувшись, надевал сандалии, при этом живот его сложился в три жирных валика, затем натянул цветастую рубаху. Наконец, он упрятал глаза под темными очками с зеркальными выпуклыми стеклами, вызывающе отражающими окружающий мир. Мои восьмидесятилетние лицо и шея отражались в них довольно четко: знаменитая суровость древнего много пережившего лица, жилы, как веревки, вся анатомия челюстей, сигарета в мундштуке из той эпохи, когда курить полагалось элегантно. Я с отвращением глядел на это двойное отражение, слушая, как Джеффри говорит:
 - Чего понадобилось этому архиепископу? Может быть, он принес буллу об отлучении? В безвкусной подарочной обертке, разумеется. –
- Опоздал на шестьдесят лет, - ответил я, протягивая Джеффри наполовину выкуренную сирарету с тем, чтобы он потушил ее в ониксовой пепельнице. Я заметил, что даже эта ничтожная услуга была ему в тягость. Я поднялся с постели, голый, бледно-желтый, тощий. Летние брюки болтались на мне, как на вешалке. Рубашка, расцвеченная бегониями и орхидеями, выглядела смехотворно на человеке моих лет, но я предупредил насмешки Джеффри словами: "Мой мальчик, мне пора приучать себя к цветистой почтительности."
Фраза датировалась 1915 годом. Я услушал ее впервые в Лэмб Хаус, Рай, но она принадлежала не столько самому Генри Джеймсу[2], сколько Генри Джеймсу, пародирующему Мередита[3]. Он вспоминал 1909 год, когда одна из поклонниц послала Мередиту слишком много цветов. "Цветистая почитательница, ха-ха-ха" - заходился в притворном веселье Джеймс.
- Ну, значит, поздравления верных почитателей. –
Мне было наплевать на придыхание, с которым Джеффри признес эту фразу. В ней явно содержался намек на секс и его собственную постыдную неверность; это слово я как-то, сквозь слезы, употребил в разговоре с ним; для меня онo несло традиционно серьезный моральный смысл, для людей поколения Джеффри, оно было употребимо разве только в шутку.
Верные, - ответил я, тоже с придыханием - не должны читать мои книги. Не здесь, на острове святого Павла. Тут я аморальный агностик, анархист и рационалист. Кажется, я догадываюсь, чего хочет архиепископ. И хочет он этого потому, что я именно таков. –
- Хитер, старик, а? – в его очках отразился золотой камень главной улицы за растворенным окном.
 - В так назывемом оффисе лежит куча неразобранных писем. Меня уже тошнит от твоей лености, так что я сам распечатал пару свежедоставленных писем. На одном из них была ватиканская марка. –
 - Ах, черт тебя побери, - ртом улыбнулся Джеффри. Глаз его я, конечно, видеть не мог. Потом он передразнил мой слегка шепелявый акцент: "Таснит от твоей леношти, черт тебя побери, - на сей раз уже хмуро повторил он.
 - Я полагаю, - сказал я, с ненавистью ощущая старческую дрожь в голосе, - мне следует, пожалуй, спать одному. В моем возрасте это куда приличнее. –
-Наконец-то, мы решили посмотреть правде в глаза, дорогой мой? –
- Почему - с дрожью в голосе отвечал я, стоя перед большим голубым настенным зеркалом и расчесывая редкие пряди - почему в твоих устах все обращается в грязь и зло? Тепло. Уют. Любовь. Это что - все грязные слова? Любовь, любовь. Неужели это грязно? –
- Дела сердечные, - с усмешкой отвечал Джеффри. - Взыграло старое ретивое, а? Очень хорошо. Отныне мы спим порознь, каждый в своей одинокой койке. А если ты закричишь ночью, кто тебя услышит? -
 Wer, wenn ich schrie[4]... Кто сказал это или написал? Ну конечно, бедный великий покойный Рильке. Он плакал у меня на глазах в дешевой пивной в Триесте, недалеко от аквариума. Слезы текли у него носом и он все время утирался рукавом.
 - Ты всегда спал как убитый рядом со мной, даже на тычки пальцем не откликался, - и затем с постыдной дрожью в голосе, - Верность, верность. – Я готов был снова разрыдаться, так много значило для меня это слово. Я вспомнил бедного Уинстона Черчилля, который будучи примерно одних со мной лет, рыдал при слове "величие". Эмоциональная лабильность, обычная старческая немощь.

Джеффри уже не улыбался и не выпячивал челюсть в слабой попытке изобразить язвительность. Нижняя часть его лица изображала некое подобие сострадания, верхняя же удвоенно отражала в зеркальных очках мое горестное лицо.
- Бедняга, - наверное говорил он сам себе, а позже какому-нибудь дружку или прихлебателю в баре отеля “Коринфия”, - бедный дряхлый одинокий престарелый импотент. А вслух мне бодренько: " Ладно, милый. Ширинку застегнул? Вот и славно".
- Все равно незаметно. При моей-то цветистости. –
- Чудесно. Тогда давай напялим маску выдающегося аморального автора. Его архиепископство ждут. –
Он распахнул тяжелую дверь, ведущую в просторную верхнюю гостиную. В моем возрасте я переношу любое, даже чрезмерное количество света и тепла, и оба этих южных свойства бурно, подобно россиниевскому финалу встретили меня на лестнице с раскрытыми окнами. Справа виднелись крыши домов, яркие краски Лиджи, проезжающий мимо автобус, слышались детские голоса; слева, за хрусталем и статуэтками верхней террасы, слышался шум насосов, поливавших лимонные и апельсинные деревья в моем саду. В общем, жизнь продолжалась и это успокаивало. Мы прошли по прохладному мраморному полу, затем по тяжелой белой медвежьей шкуре, потом опять по мрамору. В гостиной стоял клавесин работы Уильяма Фостера, который я купил для моего бывшего неверного друга и секретаря Ральфа и в котором Джеффри порвал несколько струн во время пьяного дебоша. На стенах висели картины моих великих современников, сейчас безумно дорогие, но купленные дешево еще во времена моей бурной молодости. В шкафах стояли безделушки и поделки из нефрита, слоновой кости, стекла и металла,  objets d'art.[5] Французский термин, признавая их никчемность, все же придавал им достоинство. Осязаемые плоды успеха. Невыигранное сражение с формой и выражением. О Боже мой, - настоящее сражение? Я все еще думал как автор, а не как просто старик. Как будто лингвистические успехи что-то значат.
Как будто, существует, в конце концов, что-то более существенное, чем словесные штампы.  Верность.Ты не смог быть верным. Ты впал в неверность. Я верю в то, что человек должен сохранять верность убеждениям. Приидите ко мне, о верные! Эти слова еще способны будить слезы в Рождество. 
Репродукция на стене отцовского хирургического кабинета, изображающая пресловутый ужас - а может не ужас вовсе, откуда мне было знать? - римский воин с вытаращеными глазами, взирающий на рушащиеся Помпеи. Верен долгу до конца. "Верен до последнего" - называлась картина.  Мир гомосексуалистов говорит на сложном языке, хрупком, но порою до боли точном, составленом из словесных штампов другого мира. Итак, дорогой мэтр, вот они, осязаемые плоды успеха.
  Джеффри шаркал рядом со мной, насмешливо передразнивая мою старческую походку, подчеркивая свою роль адъютанта при литературном генерале. Шаг за шагом, с комичной аккуратностью мы одолели первый лестничный марш. Он оканчивался широкой площадкой, где стоял сервант с коллекцией тончайшего стекла - не для красоты, мой милый, а именно для питья - и шахматный столик восемнадцатого века с фигурами из мексиканского обсидиана (только для красоты, не для игры), и наконец, последний мраморный порог. 
Я взглянул на позолоченныее мальтийские стенные часы на лестнице. Они показывали около трех.
 - Никто не пришел их починить, - сказал я раздраженно. – Три дня уж жду. Впрочем, неважно. –
Осталось преодолеть последние три ступени. Джеффри постучал по циферблату часов, точно это был барометр, затем изобразил страшный удар по нему.
 - Чертова дыра, - вымолвил он. – Ненавижу, глаза б мои не видели этой чертовой дыры. –
 - Погоди, Джеффри, со временем привыкнешь. –
- Мы могли бы поехать куда-нибудь в другое место. Есть же другие острова, если уж ты непременно хочешь на проклятый остров. –
- После поговорим, - ответил я. – Сейчас у нас гости. –
- Могли бы, черт побери, и остаться в Танжере. Мы могли бы и получить кое-что с
 тех ублюдков. –
- Мы? Это ты попал в переделку, а не я. –
 - Ты мог бы что-нибудь сделать. Верность. Не смей произносить это чертово слово при мне. –
- Я и сделал кое-что. Увез тебя из Танжера. –
- Но почему привез в эту гнусную дыру? Тут мерзкие попы и полиция заодно, рука руку моет. –
- Два мерзких попа как раз дожидаются меня за дверью. Сбавь тон. –
- Если ты хочешь тут и околеть, я не этого хочу. –
- Человек где-нибудь да должен умереть. Мальта  вполне по мне. –
- Почему, черт возьми, ты не можешь сдохнуть в Лондоне? –
- Налоги, Джеффри. Налог на наследство. Климат. –
 - Боже, разрази и прокляни эту вонючую дыру! –
 Я вошел в холл, и он за мной, чертыхаясь уже шепотом. В трех шагах от меня на серебряном подносе рядом с китайской вазой полной цветов лежала новая стопка поздравительных телеграмм. Бар находился по другую сторону холла, справа, между оффисом, где Джеффри забросил всю секретарскую работу, и моим личным уютным кабинетом. На стене между баром и кабинетом висел рисунок Жоржа Руо[6] - безобразная балерина, нарисованная нетерпеливыми жирными черными штрихами. В свое в ремя в Париже Мэйнард Кейнс[7] горячо настаивал на том, чтобы я его купил. Он про рынки знал все .


Примечания.

1.Их двое. С ним капеллан (исп.)

2.Ге;нри Джеймс (англ. Henry James; 15 апреля 1843, Нью-Йорк — 28 февраля 1916, Лондон) — американский писатель, который с тридцати лет жил в Европе, а за год до смерти принял британское подданство. Брат выдающегося психолога Уильяма Джеймса. Крупная фигура трансатлантической культуры рубежа XIX и XX веков. За 51 год литературного творчества он написал 20 романов, 112 рассказов и 12 пьес. Красной нитью через всё его творчество проходит тема непосредственности и наивности представителей Нового Света, которые вынуждены приспосабливаться либо бросать вызов интеллектуальности и коварству клонящегося к упадку Старого Света («Дейзи Миллер», 1878; «Женский портрет», 1881; «Послы», 1903).

3.Джордж Мередит (англ. George Meredith; 12 февраля 1828, Портсмут, Англия — 18 мая 1909, Боксхилл, Англия) — ведущий английский писатель викторианской эпохи. Из его многочисленных романов наиболее известен «Эгоист» (1879) — тонкий и ироничный психологический анализ душевных движений английского помещика и его невесты.

4.” Кто, если я кричал…” (нем.)
5. предметы искусства (фр.)

6. Жорж Руо (фр. Georges Henri Rouault, 27 мая 1871, Париж — 13 февраля 1958, там же) — французский живописец и график, наиболее крупный представитель французского экспрессионизма.

7. Джон Ме;йнард Кейнс, 1-й барон Кейнс CB (англ. John Maynard Keynes, 1st Baron Keynes, 5 июня 1883, Кембридж — 21 апреля 1946, поместье Тилтон, графство Сассекс) — английский экономист, основатель кейнсианского направления в экономической теории.


                II

Их преосвященство чувствовали себя в баре вполне комфортно. Я ожидал, что он будет нетерпеливо ерзать, сидя за столом перед нетронутым стаканом оранжада, однако он уселся у стойки бара на обитом желтой кожей табурете, маленькой ножкой опираясь на перекладину стойки, держа в пухлой ручке стакан скотча. Он громко и дружелюбно беседовал с одетым в белый пиджак Али, расположившимся за стойкой в роли бармена, к моему крайнему изумлению - на родном языке последнего. Неужели на него снизошел дар пятидесятницы? Но тут я вспомнил, что мальтийский диалект и магрибский арабский - языки близкородственные. При моем появлении его преосвященство слезли с табурета и с улыбкой приветствовали меня по-английски:
- Наконец-то, я имею честь и удовольствие видеть вас, мистер Туми. Я уверен, что говорю от лица всей общины и желаю вам еще многих и счастливых лет. –
Смуглый молодой человек в более скромном священническом облачении прокричал из угла:
 - С днем рождения, сэр, да. Это большая честь – поздравить вас лично. –
Бар был небольшим, и совсем не было нужды кричать, но некоторые мальтийцы даже шопотом говорят на удивительно высоких нотах.
Он рассматривал фотографии в рамках, развешанные на стенах, на которых я был запечатлен в компании различных знаменитостей – с Чаплиным в Лос-Анджелесе, с Томасом Манном в Принстоне, с Гертрудой Лоренс[1] в конце одной из моих долгих остановок в Лондоне, с Г.Дж. Уэллсом (конечно вместе с Одеттой Кюн[2]) в Лу Пиду, с Эрнестом Хемингуэем на его яхте "Пилар" недалеко от Ки Уэст. Кроме того, на стенах висели старые афиши моих пьес, имевших успех – "Он заплатил за все", "Боги в саду", "Эдип Хиггинс", "Удар, удар еще удар" и другие. Оба священника подняли бокалы в мою честь.
Затем его преосвященство поставили свой бокал на стойку и приблизились ко мне несколько вкрадчивой походкой, вытянув правую руку с тем, чтобы я облобызал архиепископский перстень. Однако я эту протянутую руку пожал.
 - Это мой капеллан отец Аццопарди. –
- А это мой секретарь Джеффри Энрайт. –
Архиепископ был младше меня на несколько лет, очень бодр хотя и весьма толст; его пухлое лицо было почти лишено морщин и складок. Мы разглядывали друг друга с дружелюбной осторожностью, нас разделяли профессии, но роднила принадлежность к одному поколению. Я довольно фривольно пошутил, что все мы, не считая Али, составили бы неплохую комбинацию в покере - две пары.
Я обратился к Али по-испански: "Джин с тоником. И можешь быть свободен".
 Его преосвященство присели за один из трех столиков, допили содержимое своего бокала и шутливо покачивали пустой бокал на ладони. Они чувствовали себя как дома. В конце концов, это же их архиепископство.
 - Сейчас, наверно, еще слишком ранннее время для выпивки. Не желаете ли чаю? –
 спросил я.
 - О да, - откликнулся капеллан, оторвавшись от фотографии, на которой я был запечатлен вместе с Мэй Уэст[3] возле китайского театра Граумана[4], - чай – это замечательно.
 - А мне чего-нибудь покрепче, - заявил архиепископ, обращаясь к Али на мальтийско-магрибском, - пожалуй, снова того же, а потом можешь идти.
Прекрасный дом, - продолжил он. – Чудесный сад. Я ведь здесь часто бывал. Еще в те времена, когда дом принадлежал сэру Эдварду Хьюберту Каннингу. И еще раньше, когда он принадлежал покойной госпоже Тальяферро. Я полагаю, отец Аццопарди был бы очень рад, если бы мистер... ваш молодой друг с зеркалами на глазах показал бы ему дом. Молодежь, не так ли мистер Туми? Ох уж, эта молодежь. Этот дом, возможно, вам это известно, а может быть и нет, был построен в 1798 году, в год втожения Буонапарте. Он изгнал рыцарей. Он пытался ограничить власть церкви, даже совсем удушить ее, - его преосвященство хмуро усмехнулся. - Но ничего у него не получилось. Мальтийцы были против. Были стычки, доходило и до смертоубийства. –
  Я взял у Али свой джин с тоником и присел к столу напротив архиепископа, которому уже была подана солидная порция виски.
 - Ну что ж, - обратился я к Джеффри, - инструкции тебе даны. Покажи дом его преподобию, предложи ему чаю. –
Отец Аццопарди торопливо допил содержимое своего бокала и закашлялся, поперхнувшись. Джеффри принялся лупить его по спине, приговаривая при каждом ударе: "Мой грех, мой грех, мой тягчайший грех".
 - Джеффри, - прервал я его, - это не смешно. –
Джеффри показал мне язык и увел прочь кашляющего отца Аццопарди. Его преосвященство выдал очередной анекдот по-арабски, адресованный Али, который, смеясь, также удалился.
Славный малый, - заметил ему вслед его преосвященство, - это сразу видно. Ох уж, эта молодежь, - добавил он, кивая в ту сторону, откуда доносился голос Джеффри, направляющегося в сад. И затем, мне : "Вы, наверное, тут играете в бридж. Очень подходящая комната для игры в бридж, - глаза его скользили по уставленным бутылками полкам, - Вполне невинное и культурное времяпрепровождение."  Он поднял пухлую ручку, как бы благословляя игру и, в тоже время, выражая сожаление в том, что он сам никогда бы не смог принять приглашения к игре.
- Я раньше играл, но более не играю. Слишком много работы. Покойный его святейшество тоже играл. Но потом и у него стало слишком много работы. Уж вам-то это известно. –
 Его застенчивая улыбка , как я понял, призвана была сгладить сравнение между ним и покойным.  Итак, как и следовало из ватиканского письма, визит был связан с личностью покойного его святейшества.
 - К тому времени, когда Карло достиг столь высоко положения, он уже не играл. Слишком много у него было дел, как вы сами заметили. Но в свое время он был выдающимся игроком, очень хитрым и энергичным. Прямо как миссис Бэттл, знаете ли. –
Его преосвященство ничего про упомянутую даму не слыхал
- О да, я охотно верю вам. Хитрым и энергичным. Но и очень человечным, правда ведь. И еще и святым. –
Он смотрел на меня с плохо скрываемым восхищением: я назвал покойного Карло.
Я уже собирался, было пошутить насчет того, что не бывает святых игроков в бридж, но передумал, сочтя такую шутку дешевой.
- Мне, разумеется, известно о предложении, - сказал я. – Я думаю, это немалый труд. –
 Его преосвященство помахал рукой;" Разумеется, речь идет всего лишь, всего лишь ... –
- О предварительной договоренности? –
 - Вы - подлинный мастер языка, мистер Туми. А для меня, боюсь, английский навсегда останется чужим языком. Язык протестантов, прошу прощения. Всем известно, что вы мастер. У меня мало времени остается для чтения. Но мне много раз говорили, что вы – мастер английской прозы. –
- Большинство мальтийцев, - заметил я, - вполне удовлетворится вашей аттестацией. Я имею в виду тех, кто интересуется. Самим же им доступ к моим книгам запрещен. –
 - О, одна или две  из ваших книг разрешены. Мне это известно. Но наш народ нуждается в охранении, мистер Туми. Хотя, я думаю, что в скором времени цензура будет слегка ослаблена. Новый дух и за границей, и здесь, да. Уже сейчас книги атеиста мосье Вольтера есть в свободной продаже. По-французски, разумеется. –
 - Он был деистом, а не атеистом. – Я знал о причине его визита, но решил изобразить неведение, чтобы он сам мне все выложил. - Архиепископ, - спросил я, - я полагаю, вы здесь находитесь не в качестве, как бы это сказать...  миссионера? Вам, наверное, известно, что я родился в религиозной семье, в лоне римско-католической церкви . Но я предполагаю умереть вне ее лона. Я слишком долго жил вне его. Я должен это сказать, чтобы между нами была полная ясность касательно вопроса о моей вере, - последнее слово я произнес, все-таки, с комом в горле.
 - Вы предполагаете,- весело заметил он. - Человек предполагает, - и затем. –
 Нет, нет, нет, о нет. Я понял одно, мы все это понимаем, покойный его святейшество, ага, очень умно и энергично учил на всех тому, что пути к спасению неисчислимы. Но позвольте мне, мистер Туми, сказать следующее: вы знаете Церковь. Кем бы вы теперь ни были, вы – не протестант. Определенные доктрины, слова, термины для вас – не бессмыслица. Я думаю, что я прав. –
 - Позвольте предложить вам еще немного виски, - взяв его пустой стакан, я встал, с трудом разгибая негнущуюся спину. – Не желаете ли сигару или сигарету? –
 - Курение – смертоносная привычка, - насмешливо ответил он, - укорачивает жизнь. Совсем капельку, достаточно. –
Я достал себе сигарету из кожаного флорентийского ящика на стойке. Рядом с ним стояла огромная африканская деревянная чаша, наполненная бумажными спичками из отелей и авиакомпаний всего мира. Мне однажды пришла идея написать книгу путешествий, наугад доставая спичечные буклетики из этой чаши, примерно также, как грязная автобиография Нормана Дугласа[5] была написана на основе случайно выбранных визитных карточек. Ничего из этого замысла не получилось. Однако некоторый смысл в коллекции подобных трофеев был: на них имелись адреса и телефонные номера тех мест, где я побывал, неплохое подспорье для стариковской памяти. Я прикурил сигарету от спички из ресторана " Большая сцена", находившегося в центре имени Кеннеди в Вашингтоне, номер телефона 833-8870. Убей меня бог, не помню, когда я там был. Я затянулся, укорачивая свою жизнь. Затем я подал его преосвященству его виски. Он принял стакан молча. Когда я снова сел, он продолжил:
 - Вот, например, слово "чудо", - он посмотрел на меня острым и ясным взором.
- Ах, это, Ну да, я получил письмо, вернее, записку, от моего старого партнера по бриджу монсиньора О'Шонесси. –
- Любопытно, а и не знал, что он играет в бридж. –
- Он говорил, что неплохо бы встретиться и поговорить. Я его пoнимаю. Некоторые вещи теряются при попытке запечатлеть их на бумаге.
Тем не менее, похоже, что у них набирается солидное досье доказательств святости. Еще одно доказательство из уст отступника и самозванного рационалиста и агностика представляет куда большую ценность, чем свидетельство какой-нибудь суеверной деревенской старухи в черном платье. Похоже, именно на это намекал монсиньор О'Шонесси в своей записке.
  Его святешейство довольно грациозно покачался на стуле, сверкая перстнями.
- Со мной он говорил, - сказал он, - когда я был в Риме. Это странно, мистер Туми, я бы даже сказал – причудливо, я имею в виду вас.
Человек, отвергнувший Бога, как говаривали в старину, теперь мы стали осторожнее в выражениях – и, в то же время, были в такой близкой связи – я хотел сказать, вы ведь могли бы написать книгу, не правда ли? –
- О Карло? Ах, ваше преосвященство, а откуда вам известно, что я ее еще не написал? В любом случае, ее никогда не разрешат на Мальте, не так ли – книгу Кеннета Маршала Туми о покойном папе. Это будет ведь вовсе не житие святого.
- Монсиньор О'Шонесси упомянул в нашей беседе, что вы написали маленький очерк еще при его жизни. Еще до того, как он стал тем, кем он стал. –
 - Я написал рассказ, - ответил я, - о священнике, впрочем, мой государь архиепископ, вы можете прочесть его сами. Он есть в трехтомнике моего избранного. Мой секретарь может раздобыть экземпляр для вас. –
Он поглядел на меня. Была ли в его взгляде горечь или это был стыд? Никогда не следует признаваться в том, что на чтение не остается времени. В его случае подразумевалось, что у него нет времени на нечестивое чтиво, вышедшее из-под моего пера. Но бывают случаи, когда даже великим клирикам приходится учить уроки.
- Монсиньор О'Шонесси, - пробормотал он, - позвонил мне вчера и сказал, что вычитал где-то, что сегодня ваш день рождения. Что лучшего повода для визита не найти. Он сказал, что о вас была статья в английской газете. –
- Это был последний воскресный "Обсервер". Статья, говоря строго официально, никем на Мальте не читалась. Страница на обороте статьи была избыточно иллюстрирована рекламой дамских купальников. Цензоры в аэропорту Лука вырезали ее. Вот так и пропала маленькая заметка о моем дне рождения. Но я получил нецензурованный экземпляр из британского посольства. В запечатанном пакете. –
- Да-да, я понимаю. Но наш народ нуждается в охранении. Да и эти люди с ножницами в аэропорту не слишком образованные. Так уж получилось. –

 - Уж коль мы коснулись этой темы, могу сказать вам, что центральный почтамт Валетты после некоторых трений милостиво разрешил мне получить бандероль с книгой стихов Томасa Кэмпиона [6], редкое и довольно ценное издание. Мне сказали на почтамте, что они, наконец, выяснили, что Томас Кэмпион был великим английским мучеником за веру, так что все в порядке. –
- Ну что ж, все хорошо, что хорошо кончается. –
- Нет, не хорошо. Великомученником был Эдмунд [7], а не Томас. А Томас сочинял довольно неприличные песенки. Ничего особенного, но некоторые довольно эротичны. –
Он кивал и кивал, не выражая неудовольствия. Я лишь подтверждал его убежденность в моей безбожности и испорченности. Сам же он ничуть не стыдился своего невежества по части английских великомученников.
- Ну что ж, это любопытно, но нас сейчас заботит иное. – Он был прав, исповедники в отличие от писателей стараются не тратить лишних слов и избегают лирических отступлений. – И, конечно, еще раз, с днем рождения вас и многих cчастливых лет. –
Улыбаясь, он выпил за мое здоровье. Я рассеянно сделал то же.
 - Монсиньор О'Шонесси говорит, что в каком-то интервью или беседе вы говорили, что никаких сомнений в чуде нет. Что вы видели его своими глазами. Итак, я предлагаю вам любую помощь с тем, чтобы вы записали, чтобы сделали небольшое... –
 - Письменное показание? –
Он поиграл пальцами.  – Ваше мастерство. Канонизация. Чудо. Обычное дело. Ваш Томас Мор, человек на все времена. Жанна Д'Арк. –
 - Каким образом вы можете мне помочь? У меня есть перо и бумага, какая-никакая, но память. А-а, я, кажется, понял, что имеется в виду. Я не должен откладывать это на потом. Меня нужно подгонять. Канонизация – дело  неотложное. –
- Нет, нет, нет, нет, торопиться не надо. –
Я улыбнулся ему, довольно мрачно, как успел заметить, глядя в зеркало над стойкой бара, настоящий антик с рекламой виски "Салливэн".
- Итак, я, не верующий в святость, буду участвовать в создании очередного святого. Очень пикантно. Причудливо, как вы сами изволили выразиться. –
 - Речь идет только о констатации факта. Вам даже нет необходимости называть это чудом. Важно лишь, чтобы вы сказали, что видели нечто, что не может быть объяснено обычным путем. –
  Похоже было, что ему уже стала надоедать его миссия, но внезапно в его    насмешливых карих глазах мелькнула искра профессиональной озабоченности.
- Однако, чудо - единственное слово, для описания того, что видишь и не можешь объяснить ничем кроме, кроме... –
 - Вмешательства некоей силы неизвестной науке и здравому смыслу? –
- Да, да, вы ведь признаете это? –
 - Не вполне. Когда-то весь мир был чудом. Потом всему стали находиться объяснения. Со временем все будет объяснено. Это – вопрос времени. –
 - Но это... Это ведь случилось в какой-то больнице, не так ли? И врачи уже отчаялись в борьбе за жизнь этого, ну не важно кого именно. Так? –
- Это случилось давно, - ответил я. – Я не уверен, что вы поймете, ваше преосвященство, но у писателей есть обыкновение путать действительно происшедшее с плодом своего воображения. Поэтому, люди моей несчастной профессии не отличаются искренней верой и благочестивостью. Мы ведь зарабатываем на жизнь враньем. Мы, поэтому, легко верим чужим выдумкам, но ведь это не имеет ничего общего с религиозной верой. – Я замолк, снова почувствовав дрожь в голосе при этом слове.
- А-ах, - он вздохнул, - но ведь найдутся и другие свидетели, кроме вас. Люди, которые не зарабатывают на жизнь враньем. –
Простое, как эхо, повторение моих слов в его устах звучало как легкомысленный грех. - Если вы сумеете найти других свидетелей, будет еще лучше. Лучше всего, если это будут люди суровые и не заинтересованные в канонизации. Что называется, адвокаты дьявола. –
Это, тоже, звучало ужасно.
- Свидетели? – отозвался я.  Но, боже, это было так давно. Я, правда, думаю, что вам лучше обратиться к старухе крестьянке в черном платье. –
 - Спешить не надо, - он допил содержимое своего стакана и поднялся. Я тоже.       – Вас никто не принуждает. Вам лишь предлагается рассмотреть такую возможность, по крайней мере, рассмотреть. И все. –
Он указал своим архиепископским перстнем на мою фотогалерею с знаменитостями на стене.
- Его на этих снимках нет, - заметил он. Видимо, изучал их, как школьник, на бегу, перед классом, пока не успел войти учитель, выискивая среди безбожных художников и актрис улыбающегося Христа в обнимку с Вольтером.
 -Это, - с подчеркнутой осмотрительностью заметил я, - светская портретная галерея. Хотя тут есть и Олдос Хаксли. –
Я указал на снимок, где моя угрюмая физиономия была запечатлена рядом со смеющимся святым с остекленевшими от мескалина глазами.
 - Да, да. – Похоже, он никогда о нем не слыхал. Он широко улыбнулся, глядя в окно, выходившее в сад: отец Аццопарди и Джеффри пили чай, сидя за маленьким зеленым столиком под белым зонтиком, при этом Джеффри говорил и оживленно жестикулировал, а отец Аццопарди кивал в ответ.
- Ох уж, эта молодежь, - сказал его преосвященство. И затем, фамильярно ткнув меня пальцем в бок:
- Никакой спешки, говорю я вам. Однако прошу вас считать это дело срочным. –
Такие противоречия легко уживаются в религиозном сознании, Бог ведь велик, как Уолт Уитмен.


Примечания.

1. Гертруда Лоуренс (4 июля 1898 - 6 сентября 1952 г.) английская актриса, певица музыкальной комедии .

2. Одетт Кюн (Odette Keun) 1888-1978, французская писательница, находившаяся некоторое время в любовной связи с Г.Дж.Уэллсом.

3. Мэй Уэст (англ. Mae West, 17 августа 1893 — 22 ноября 1980) — американская актриса, драматург, сценарист и секс-символ, одна из самых скандальных звёзд своего времени.

4. Китайский театр Граумана (англ. Grauman's (Mann's) Chinese Theatre) — кинотеатр на 1162 места, расположенный на бульваре Голливуд в Лос-Анджелесе. Здание построено в 1927 году импресарио Сидом Грауманом (Sid Grauman). В кинотеатре традиционно проходят премьеры многих голливудских фильмов. В сентябре 2007 года кинотеатр приобрела фирма «CIM Group» — крупнейший владелец коммерческой недвижимости в Голливуде.

5. Джордж Норман Дуглас (англ. George Norman Douglas, 8 декабря 1868, Тюринген, Австро-Венгрия (ныне — земля Форарльберг) — 7 февраля 1952, Капри) — английский прозаик.
6. Томас Кэмпион (иногда Campian) (12 февраля 1567 - 1 марта 1620), английский композитор, поэт и врач.  Он написал более ста песен и танцев, и трактат о музыке.
7. Святой Эдмунд Кэмпион, SJ (24 января 1540 - 1 декабря 1581) был английский Римско-католической мученик и иезуитский священник.  При проведении тайных служений в официальной протестантской Англии Кэмпион был арестован .  Обвиненный в государственной измене , он был повешен и четвертован.  Отец Кэмпион был причислен к лику блаженных Папой Львом XIII в 1886 году и канонизирован в 1970 году Папой Павлом VI в качестве одного из Сорокa мучеников Англии и Уэльса .  Его праздник отмечается 1 декабря.


                III

Садовники приложились к перстню, служанки приложились к перстню, повар Джой Грима приложился к нему. Али не стал его лобызать, но обменялся с аpхиепископом очень сердечным рукопожатием и в награду услышал очередную шутку по-арабски. После чего мы с Джеффри проводили его преосвященство к его "даймлеру", запаркованному у гаража Персия, поскольку улочка Трик Ил-Кбира была слишком узкой, а в моем доме стоянки для машин не было. Многие жители деревни прибежали, чтобы приложиться к архиепископскому перстню: обе сестры Борг из продуктовой лавки на углу, весь личный состав полицейского участка, какой-то древний коротышка в кепке, известный безбожник, весь в пыли, похожий на ископаемого мальтийского палеолитического человека, смущенные ребятишки, подталкиваемые матерями, даже водители и кондуктора трех автобусов, которым "даймлер" перекрыл путь. Теперь обо мне пройдет благоприятный слух не только по всей Лидже, но дойдет и до соседних деревень Аттарда и Бальцана. Такой чести, визита самого архиепископа не удостаивался даже отставной бригадный генерал, живший на этой же улице, и который, по словам Джеффри, презирал меня за то, что я разбогател, сочиняя грязные небылицы. Джеффри чересчур громко говорил, обращаясь к отцу Аццопарди:
 - Мы можем организовать частный просмотр для вас лично. У нас имеется для этого все необходимое оборудование. В кинотеатрах вы такого никогда не увидите. Но только, ради бога, не говорите архиепископу.-
Отец Аццопарди в ответ разразился дружеским хохотом.
 Его преосвященство обратился ко мне:
 - Рад буду видеть ваше письменное свидетельство. Вы – мастер английской прозы. Еще раз желаю вам многих счастливых лет. И, пожалуйста, передайте вашему юному другу, чтобы он вел себя осмотрительно. –
 Не дурак, нет. Почти ничего не ускользнуло от его внимания. Отец Аццопарди уселся впереди, рядом с шофером. Его преосвященство помахал рукой и благословил присутствующих, сидя сзади, после чего машина беззвучно унеслась в сторону, кажется, Биркиркары.
- Бедный поросенок, - обронил Джеффри, когда мы вошли в дом. – Я ему рассказывал про то как попы и монахини трахаются в Штатах. 
А сам он локоть от задницы отличить не может. Что все это значило? –
 - Как я и предполагал, речь идет о моей помощи в канонизации покойного папы. –
 - О господи, о господи, о господи боже, ты? Боже, сохрани всех нас! –
 - Перестань дурачиться, Джеффри. Ты забываешь некоторые факты моей биографии, если они, вообще, тебе известны, в чем я склонен сомневаться. –
 - А-а, мы надулись гордыней, да? –
 - Его преосвященство также просил мне передать тебе, чтобы ты был осмотрительнее. –
 - В самом деле? Понятно. Высокая честь. Уже послал своих ищеек вынюхивать на Стрейт-стрит, так ведь? О, господи-иисусе-люцифере-вельзевуле, как же я ненавижу эту гнусную дыру! –
 - Я полагаю, ты имеешь в виду, что здесь нет достославной традиции исламской педерастии. Весь остров посвящен доброй католической семейственности. Слишком много сисек и ляжек и совсем нет стройненьких развратных мальчиков, тебе это не по вкусу. –
 - Ах, ты, старый ханжа. – Он вымолвил это с некоторой злобой и продолжил с ухмылкой. – Ты должен как-нибудь пойти со мною в Чрево, милый. –
 - В Чрево? –
 - Так матросы именуют Стрейт-стрит. –
 - Понятно, понятно. – Мы вышли в сад, окруженный толстыми и высокими стенами, построенными людьми привычными к осадам. – Я думаю, архиепископ был прав в своей просьбе о том, чтобы ты вел себя осторожнее, - заметил я.
 - Чертова помойка. –
 - Знаешь что, Джеффри, если тебе, в самом деле, здесь так плохо... – заметил я, глядя на трех резвящихся в саду кошек.
 - Да, да, милый. Перси ждет не дождется меня на Багамах, да и Фрэнк в Лозанне трепещет от дружеских чувств ко мне. Вот она, жизнь Джеффри Энрайта при знаменитых литературных изгнанниках – с постели на почту. – Он пнул ногою срезанную ветку. – Признаю, я слегка пренебрегал своими обязанностями. Почта накапливается, я знаю. Наверное, среди мусора там и пара чеков с гонорарами. Но завтра же рано утром, ровно в десять я за нее возьмусь. – Прекрасно понимая, разумеется, что недолго старому хрену осталось мучиться, так что, милый, можно, черт побери, и потерпеть до конца. – Потому что, видишь ли, Кеннет, - он произнес мое имя с смешным придыханием, присущим гомосексуалистам, - несмотря на все мои обычные раскаяния в невольных прегрешениях, ты слишком часто обвинял меня в неверности. – При этом слове у меня опять навернулись слезы. – Я имею в виду не физическую, а духовную неверность. Физическая неверность ведь не имеет значения, не так ли? Ты ведь сам буквально проповеди мне читал про это, так ведь?  И поправь меня, пожалуйста, если мне показалось, но ведь ты сам только сегодня заявил, что между нами все кончено. Ты сам. Все, все, ах, кончено. –
Мы подошли к массивной крепостной стене, заросшей плющом и повернули назад, глядя на резвящихся кошек. Двое садовников, мистер Борг и мистер Грима, других фамилий, судя по всему, в деревне не было, по-прежнему безмятежно поливали деревья.
- Почему бы нам не разобрать хотя бы самые важные письма после обеда, - спросил я. – Я ведь всегда, ты знаешь, старался быть... –
… педантичным джентльменом, да, милый. Но мы сегодня обедаем в гостях. Там уже и праздничный торт приготовлен, сомневаюсь, правда, что на нем уместится восемьдесят одна свеча. –
- А я и не знал. Не пойду я никуда. Не расположен. –
- Но ты должен быть расположен, милый, да. Это же большая шишка в британском совете – Ральф Овингтон, да и поэт-лауреат, никак не менее, удостоит визитом. –
- О господи, и кто же кому должен оказывать почтение? –
- Тонкое дело, верно? Ну, ты, конечно, старше. Но ведь он – кавалер ордена "За заслуги" [1]. –
 Ну да, Доусон Уигналл, действительно, имел орден. Я глядел на свое двойное отражение в очках Джеффри – выражение лица было холодным, но горечи в нем заметно не было. Старина Уилли Моэм [2] всегда говорил, что орден "За заслуги" на самом деле есть орден "За нравственность". Тремя годами ранее я сам был награжден орденом Почета [3], и после этого двери в королевские парадные залы навсегда для меня закрылись. Решили, ясно, что ордена Почета для старого хрена достаточно. Ну а что касается Нобеля, для него я писал слишком элегантно и не слишком тенденциозно. В отличие от Бориса Дингиждата [4] я не жил в цепях политической диктатуры, которые, как мне казалось, последний легко мог бы разорвать в самом скором времени, как только накопится достаточное количество долларовых гонораров. В отличие от Хаима Манона[5] или Й.Раха Яатинена[6] я не принадлежал к маленькой гордой нации, лишенной стратегических ресурсов и, по этой причине, заслуживающей награды в виде великого писателя. Я был, как всегда утверждалось, циником, не склонным к глубоким чувствам и возвышенным мыслям. Но книги мои, по-прежнему, имели широкий спрос. Оффис Джеффри был завален неотвеченными письмами почитателей; мой день рождения не был предан забвению. Я потакал читательским вкусам, и это, почему-то, считалось дурным тоном.
Я хмуро ответил. – Мне про это ничего неизвестно. Никто мне не говорил. –
- Ты же держал записку от Ральфа Овингтона в своих руках, милый, ты говорил, что это очень мило с его стороны, очень мило, и все такое. Забывчив стал, знаешь ли, забывчив. –
- В моем возрасте это простительно. –
- Послушай, милый, - сказал Джеффри, - это же просто классический образец повседневной психочуши, нет?  Это же Ральф, не так ли, имя Ральф тебе ничего не говорит? –
Я посмотрел на него. Странно, но это было правдой. Странно потому, что мне казалось, что я уже перерос все эти фрейдистские штучки.  Я даже мечтал о фрейдистской интерпретации снов, которые только недавно видел. И вот я начисто вычеркнул из своей памяти имя Овингтона и его пригласительную записку только по причине совпадения имен.
- Черный выродок, - беззлобно бросил Джеффри, - сука черная. Милый, тебе, правда, следует выходить в свет как можно чаще в твоем преклонном возрасте. О, нам-то с тобой известно, что ты еще жив и в добром здравии, но, пожалуй, стоит показать это и поэту-лауреату, который, как известно, страшный сплетник. Если ты не придешь, он всем раззвонит, что старый развратник уже на пути в мир иной, и все газетчики примутся строчить некрологи. Это же ужасно будет. –
Я глубоко вздохнул. – Ладно, пойду. Дай только мне немножко передохнуть перед одеванием. Я буду у себя в кабинете. Попроси Али принести мне крепкого чаю с печеньем. –
- Разумно ли это, милый? –
- Конечно, нет. Я впредь ничего разумного делать не собираюсь. –



Примечания.

1. Орден Заслуг (англ. Order of Merit) — отличительный знак членов ограниченного общества (ордена), учрежденного в Великобритании в 1902 королём Эдуардом VII. Глава ордена — Британский монарх.
2. Уи;льям Со;мерсет Мо;эм[1] (англ. William Somerset Maugham [;s;m;s;t m;;m]; 25 января 1874, Париж — 16 декабря 1965, Ницца) — английский писатель, один из самых преуспевающих прозаиков 1930-х годов, агент английской разведки.
3. Орден Кавалеров Чести или Орден Кавалеров Почёта (англ. Order of the Companions of Honour) — орден Британии и Содружества. Награда за выдающиеся достижения в искусствах, литературе, музыке, науке, политике, промышленности и религии.
4. Подразумевается имя Б.Л.Пастернака (1890-1960), лауреата Нобелевской премии по литературе 1958 года, вынужденного отказаться от премии после громкой клеветнической кампании, организованной советским правительством.
5. Подразумевается Шмуэль Йосеф (ШаЙ) Агнон (рожд. Шмил-Йосэф Чачкес, ивр. ;;;;; ;;;; ;;;;;;, англ. Shmuel Yosef (S.Y.) Agnon; 8 августа 1887, Бучач, Галиция, Австро-Венгрия — 17 февраля 1970, Иерусалим, Израиль) — израильский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1966 года «За глубоко оригинальное искусство повествования, навеянное еврейскими народными мотивами». Писал на иврите и на идише.
      6. Подразумевается Франс Э;миль Си;лланпяя (фин. Frans Eemil Sillanp;;    произношение (инф.), 16 сентября 1888, Хямеэнкюрё, Великое княжество Финляндское — 3 июня 1964, Хельсинки, Финляндия) — выдающийся финский писатель. В 1939 году стал лауреатом Нобелевской премии по литературе «За глубокое проникновение в жизнь финских крестьян и превосходное описание их обычаев и связи с природой». Единственный лауреат Нобелевской премии в области литературы Финляндии.

                IV

На стенах моего кабинета были развешаны рисунок Виллема де Кунинга [1] красным карандашом, изображавший женщину, один из первых набросков Пикассо к "Авиньонским девушкам", акварель Эгона Шиле [2], изображавшая безобразных любовников, и абстрактная композиция Ханса Хартунга[3]. В кабинете стояли два обитых кожей стула и старомодный громоздкий кожаный диван. В застекленных шкафах стояли книги, в основном легкое чтиво: основная библиотека помещалась в верхней гостиной. Рядом с первым изданием Куиллер-Кауча[4] стоял Оксфордский сборник английской поэзии под редакцией, черт бы его побрал, Вэла Ригли. Я взял его с полки и лег на диван, выискивая в нем подборку стихов Доусона Уигналла. Я ничего особенного в них не находил - обычные типично английские формально традиционные стихи, продукт ограниченного ума. Тематика стихов Уигналла вращалась вокруг англиканских церковных служб, рождественских праздников его детства, школьных лет юности, торговых пригородных улиц; иногда в них попадались извращенные вздохи фетишистского рода, хотя его слюноотделение по поводу дамских велосипедов, спортивных трико и черных шерстяных чулок и было искусно замаскировано причудливо-изобретательным подбором слов. Вот за это он и удостоился монаршей награды:

Колена пред святыней преклонив,
Вкушая Слово в тоненькой просфоре,
Я верил в то, что буду вечно жив
И знать не буду ни страстей, ни горя.
И, вдруг, тебя увидел у креста,
Причастие приявшую в уста.
О, счастье этих юношеских мук...
Ночь, Рождество... и почтальона стук!

Я вернул сборник на полку и взял толстенный биографический справочник, почти сгибаясь под тяжестью этого увесистого фолианта. Я дотащил его до секретера и раскрыл на искомом имени. Вот он: Уигналл, Персиваль Доусон, правда, еще не кавалер ордена "За заслуги", но уже лауреат многих премий. Список его литературных достижений был довольно скуден, малая плодовитость считалась признаком благородства автора, но одна только его автобиографическая сага под заголовком "Лежа в траве" по объему равнялась примерно десяти романам моего авторства. Я раскрыл справочник на странице с моим собственным именем и с угрюмой гордостью уставился в столбец, где перечислялись многочисленные переиздания моих книг. Уигналл был выпускником Хэрроу[5] и Колледжа Троицы [6], я же окончил школу имени Томаса Мора – и только. Постучался в дверь Али и я ответил по-испански "adelante" [7]. Пока Али ставил поднос с чаем на кофейный столик, я дотащил справочник на плече до книжного шкафа. Кабинет наполнился ароматом моего любимого чая "Туайнинг". Пока я наливал себе чай, Али стоял, задумавшись о чем-то.
-Si?- [8]
Он явно был чем-то озабочен, но не мог этого выразить словами. Это была какая-то метафизическая проблема, а не вопрос о жаловании, женщинах или жизненных удобствах. Наконец, он вымолвил: "Аллах".
- Аллах, Али? –
-Este pais, - сказал он, - es catolico, pero se dice Allah. – [9]
-Да, Али. – Печенья были фирмы "Кунзель", в изящных пакетиках по шесть штук в каждом. Они напоминали о доброй старой Англии. – Они называют бога также как ты, но они молятся христианскому богу, а не мусульманскому. –
 Именно это его и беспокоило. Он стал возбужденно говорить, что нет бога, кроме Аллаха, но Аллаху положено молится в мечетях, а не в церквях, и что Аллах не имеет никакого касательства к архиепископам. В Танжере, добавил он, все было понятно. Христиане  называли бога Dios. Он знал, что в церквях они называли его Deus, почти также. Однако, здесь, в церквях называют бога Аллахом - сам архиепископ сказал ему об этом, когда пил тут алкоголь, как все христиане. Этого он понять не мог. Не то, чтобы он был очень религиозен, но такое положение вещей казалось ему странным. Его еще в детстве учили, что нет бога, кроме Аллаха, а танжерские христиане говорили, что нет бога, кроме Dios или Deus. Но мальтийские христиане, прямо как мусульмане говорят, что нет бога кроме Аллаха. В церквях. Это очень странно. Это плохо. Чтобы я лучше понял, Али перечислил все известные ему синонимы этого слова: mala – malvada – maligna – aciaga. [10]
 Доев третье по счету печенье и решив, что этого довольно, я ответил ему:
- Когда-то, Али, в католических церквах всего мира бога называли Deus, по-латински. Но теперь люди молятся на своих родных национальных языках, поскольку большинство простых людей латыни не знает. Вот в мечетях во всем мире бога называют Аллах, а в католических церквях – в каждой стране по-своему. На сербско-хорватском "Бог", на финском, кажется, "Юмала", на суахили "Мунгу". А тут на Мальте местный язык является разновидностью арабского, хотя они тут пользуются латинским алфавитом. А на арабском и на мальтийском бог называется одинаково – Аллах. Понятно? –
Он ответил, что это понятно, но, все равно, это плохо. Конечно, большим людям, таким как архиепископ, лучше знать, но все-таки, это неправильно, чтобы католики в своих церквях призывали имя Аллаха. Но тут он решил сменить тему разговора, достал из кармана своего белого пиджака маленькую коробочку в обертке и застенчиво протянул ее мне. Это – маленький подарок мне ко дню рождения. Я постарался не дать воли старческой чувствительности и спросил его, почему же он не подарил мне его раньше. Потому что, он хотел вручить мне его наедине, опасаясь, что Джеффри начнет над ним смеяться. А раньше случая не было.
 - Спасибо, Али, спасибо большое, - сказал я, разворачивая коробочку. Это был довольно хороший повод для насмешников всего мира – зажигалка из дешевого металла украшенная мальтийским крестом. – Красивая. – Али явно ожидал большего. Я чиркнул ею, появилось пламя. Али, по-прежнему, ждал.
Я достал сигарету и прикурил от зажигалки. – Замечательно, - сказал я, глубоко затягиваясь. – Придает особый вкус табаку. –
Именно столь явно неискреннего комплимента требовало мусульманское воспитание Али. Он удовлетворенно кивнул и вышел, бормоча что-то, содержавшее слово "Аллах", возможно, имевшее отношение к моему дню рождения. Итак, похоже, все сегодня напоминает о покойном папе Григории XVII, он же – толстенький маленький дон Карло Кампанати. Его реформы расстроили даже моего Али.
  Я лежaл на диване, укорачивая свою жизнь, сжимая в руке подарок Али как какой-то символ веры, что было отчасти правдой, учитывая мальтийский крест. Я думал о своем брате Томе, выкурившем за всю жизнь не более трех сигарет, и тем не менее, умершем от рака легких сорока четырех лет от роду. Томми Туми. С таким именем на роду было написано стать профессиональным комиком, и он имел успех, особенно на Британском радио в 1930-х. Но потом кашель стал все болee мешать его выступлениям. Другие комики старой школы, такие как Джордж Фромби-старший  начали острить по адресу умирающего ( "кашляет лучше сегодня, ребята" и т.д.), но и Том был мастером острых импровизаций. Его специальностью были сюрреалистические словесные карикатуры на темы английской истории, что предполагало наличие достаточно образованной аудитории. Но такая аудитория стала исчезать, когда приступы кашля на сцене или в радиостудии стали неудержимыми. К моменту смерти пик его популярности был уже пройден, и он знал это. Он умер, причастившись и исповедавшись напоследок в больнице под Хендоном, шутя перед смертью об особом месте в чистилище, отведенном для британских комиков римско-католической веры. Он умер, сжимая что-то в руках, наверное, четки. Я положил подарок Али в брючный карман и подумал о том, что выход из чистилища может оказаться довольно прост для Тома, если, конечно, церковь все еще верила в существование чистилища после эсхатологических реформ толстяка Карло, если в семье окажется святой, хотя бы и не прямой родственник, а всего лишь брат мужа сестры. Затем, загасив укорачивающую жизнь сигарету, я забылся старческой дремотой.


Примечания.

1. Виллем де Кунинг (нидерл. Willem de Kooning; нидерландское произношение де Конинг, 24 апреля 1904, Роттердам — 19 марта 1997, Лонг Айленд) — ведущий художник и скульптор второй половины XX века, один из лидеров абстрактного экспрессионизма.
2. Эгон Ши;ле (нем. Egon Schiele, 12 июня 1890, Тульн-на-Дунае — 31 октября 1918, Вена) — австрийский живописец и график, один из ярчайших представителей австрийского экспрессионизма.

3. Ханс Хартунг (нем. Hans Hartung, 21 сентября 1904, Лейпциг — 7 декабря 1989, Антиб) — французский художник Парижской школы, выходец из Германии.

4. Сэр Артур Томас Куиллер-Кауч (   21 ноября 1863 - 12 мая 1944) британский писатель. Он, прежде всего, запомнился по монументальной книге Оксфордский английский стих 1250-1900 (позже продлен до 1918 г.), и за его литературную критику .

5. Школа Хэрроу (Харроу, англ. Harrow School) — одна из известнейших и старейших британских публичных школ для мальчиков, расположенная в ныне лондонском районе Хэрроу.

6. Тринити-колледж (англ. Trinity College, колледж Св. Троицы) — один из 31 колледжей Кембриджского университета. В этом колледже больше членов (если считать студентов и преподавателей вместе), чем в любом другом колледже Кембриджа или Оксфорда[1], но по числу студентов он несколько меньше, чем колледж Хомертон (англ.) того же университета.У колледжа весьма солидная репутация, многие члены британской королевской семьи являлись его выпускниками: король Эдуард VII, король Георг VI, принц Генри, герцог Глостерский и Чарльз, принц Уэльский.Тринити-колледж имеет очень сильные академические традиции, его сотрудники получили 31 Нобелевскую премию (из 83-х премий, полученных всеми сотрудниками университета).Среди его знаменитых выпускников — Исаак Ньютон, Фрэнсис Бэкон, лорд Байрон, Бертран Рассел и Владимир Набоков.
7. Войдите (исп.)
8. Да? (исп.)
9. Это – католическая страна, однако они говорят "Аллах". (исп.)
10. Плохо – зло – зловеще – злосчастно. (исп.)


                V

   Резиденция представителя Британского Совета [1] находилась в тихом, и, пожалуй, более аристократическом районе Лиджи, чем мой дом. Джеффри в вечернем официальном костюме, сидевший рядом с Али, который вел машину, вслух отметил это, добавив, однако, что весь этот проклятый остров – одна большая помойка, и он его терпеть не может. Прибыв на место, мы велели Али вернуться за нами через два часа. Позвонив у дверей, Джеффри постарался придать своему хмурому лицу, на котором уже не было зеркальных очков, пустое и нейтральное выражение. Представитель Британского Совета вышел нам навстречу вместе с супругой, пышнотелой блондинкой с загорелым морщинистым лицом, одетой в длинное платье в полоску. Загар и морщины свидетельствовали о долгих годах службы в странах с солнечным климатом. Года два они находились в Варшаве и поговаривали о возможном назначении в Париж, но обычно их командировали в такие места как Бейрут или Багдад. Морщины могли появиться и вследствие давней привычки неискренне улыбаться. Овингтон с выгоревшей на солнце челкой на лбу тоже улыбался одним ртом, зажав трубку в неровных пожелтевших зубах. Они, громко смеясь, приветствовали меня: "наконец-то, выбрались к нам, прекрасно!", хотя с моей стороны ответного радушия выказано не было. Я был знаком с ними ранее. Они председательствовали на неделе писателей, куда и я был приглашен в качестве почетного гостя, в Сиднее лет двенадцать тому назад. Сидней считался завидным местом для дипломата, но Овингтон не сумел найти взаимопонимания с австралийцами. Они также навестили меня, когда я только поселился на Мальте, и тогда выказав шумное радушие и подарив банку лимонно-апельсинного джема с коньяком собственного изготовления. Джем был очень хорош, хотя я его до сих пор не доел. В общем, славные люди.
  Энн Овингтон внезапно стерла с лица улыбку и потащила меня во двор.
- Очень неловко вышло, - быстро промолвила она, - но вы поймете, а он – нет. Я имею в виду местного поэта Сиберраса. Мы его пригласили вместе с Доусоном, а он заблудился, выходя из туалета, забрел в кухню и увидел этот чертов торт. Ну и решил, что это предназначается ему и стал рассыпаться в благодарностях. Оказалось, что у него сегодня тоже день рождения, а о вашем ему ничего неизвестно, кстати, примите мои поздравления. Такая вот неувязка вышла. Я уже всех предупредила, кроме вашего Джеффри, разумеется, но я и ему скажу, ибо, если поручить это Ральфу, на объяснения уйдет весь вечер. Я уверена, что вы сочтете это скорее забавным. Прямо, сюжет для небольшого рассказа. –
- Вы правы, - ответил я. С некоторой грустью я про себя отметил, что из этого, и вправду, можно было сочинить рассказ. Если бы я, все еще, писал, мне просто не терпелось бы поскорее смыться домой, унося с собой сюжет, из которого я мог бы сделать куда более забавную и даже более правдоподобную, чем в реальности, историю. – Этот мистер, э-э ... –
- Сиберрас. –
- Он со мною знаком? Я имею в виду, с моим творчеством. –
-Не думаю. Вы же знаете, какова здешняя публика. –
- Нелегка служба в Британском Совете. –

- Как вы правы. Кстати, дам среди гостей не будет. Не считая подружки Джона. Я надеюсь, вам так по нраву. –
- Нет, отчего же… -
- Ваш Джеффри сказал что-то вроде того, что это будет встреча литературных гигантов, и что не надо никакой светской чепухи с симметричным представительством обоих полов. –
- Но это нелепо. И даже наглость с его стороны. Я сам никогда бы не выдвинул подобного требования, вы это знаете. –
- Я склонна согласиться с вашим Джеффри. Вы все – холостяки. Я обнаружила в справочнике миссис Сиберрас, но она оказалась матерью поэта. Она говорит только по-мальтийски и предпочитает смотреть телевизор. Так что, все в порядке.
- Нет, я все-таки проучу этого мерзавца Джеффри. –
- О, не стоит портить ваш праздничный вечер. – Она снова расплылась в улыбке, взяла меня за руку и повела внутрь.  В пахнущей плесенью нижней гостиной двое писателей пили стоя. Доусон Уигналл решил, что мы уже где-то встречались, чего, на самом деле, не было, и шагнул мне навстречу с рукой вытянутой на уровне плеча, в другой руке держа стакан виски со льдом. Льдинки в стакане дрожали, приветствуя меня нежным звоном. (Динь-ди-лень, динь-ди лень, это твой счастливый день).
- Ну, как вы? – приветствовал он меня, смеясь. На такие вопросы в британском высшем обществе не ожидают получить ответ. Я ответил ему столь же сердечным поздравлением, не уточняя, с чем именно, и он ответил с напускной серьезностью: "Ну, вы же понимаете..."  Затем он снова засмеялся и стал похож на добродушного гуманоида с иллюстрации к детской книжке с втянутой в плечи круглой головой и торчащими, как у хомяка, зубами. И этот субъект ныне занимал место, некогда принадлежавшее Джону Драйдену [2]. Меня представили мальтийскому поэту Сиберрасу, или наоборот, его представили мне. Мне была выдана солидная порция джина с тоником в таком тяжелом стакане, что я его с трудом удержал. Я первым поздравил Сиберраса и пожелал ему многих счастливых лет и извинился за незнакомство с его творчеством в силу пока еще слабого знания мальтийского языка.
 - Ах, но я ведь пишу и по-итальянски, - воскликнул он, - придется вам заодно и итальянский выучить. –
- Тогда он смог бы прочесть не только вас, но Данте в подлиннике, - не без яду заметил поэт-лауреат, за что я его почти полюбил.
- Я немного знаю итальянский, - ответил я. - В самом деле, у нас были родственники итальянцы. –
- Я знаю, - несколько раздраженно произнес Доусон Уигналл, - разумеется, мне это известно. - Имелось в виду, что у великих нет секретов друг от друга.
- Это я ему говорил, - ответил я, - мистеру Скриббле...ах. –
- А я тоже  ему это говорил, - сказал Доусон Уигналл.
- Да-да, я понял, это была шутка, - ответил я, произнося слово шутка по-французски – mot.
Сиберрас смотрел то на меня, то на Уигналла и приxлебвал свoй холодный напиток с таким видом, словно это был кипяток.
- Моt, - повторил я, обращаясь к нему, - словечко по-французски. Вы, случайно, по-французски не пишете? –
- По-мальтийски и по-итальянски, - еще громче ответил Сиберрас, как будто я не понял его с первого раза. - По-французски мы, мальтийцы, говорим только "спокойной ночи". Французы здесь недолго пробыли. Мальтийцы их выгнали.
- Ну да, - сказал я, - архиепископ мне об этом говорил. Мальтийский народ изгнал французов. Один из предков моей матери чисто случайно чуть было не оказался в числе этих изгнанных французов. Но с ним еще раньше успели разделаться мамлюки весьмa жестоким образом. В Египте. В ходе той самой экспедиции. –
 Я увидел, как Джеффри подмигнул мне, поглощая виски. Я холодно посмотрел на него в ответ. Одному богу известно, сколько он успел принять на грудь еще дома.  Вот что значит отсутствие дам.
- Но вы ведь – британец, - заметил Сиберрас.
- Мать моя была француженка. –
- Мальтийцы изгнали французов! – возопил Сиберрас.
- Когда вы их выгнали, - вопросил Уигналл, - вы, хотя бы, совершили это ночью? Чтобы сказать им на прощанье bon soir? [3] –
Уигналл мне все больше нравился.
- Мы говорим bonne nuit [4]. А днем buon giorno [5]. По-итальянски. – 
- Спать ложитесь по-французски, а просыпаетесь по-итальянски. Взяли лучшее из обоих языков. А в промежутке живете по-мальтийски. Красота. –
 Энн Овингтон подошла к нам, добродушная, улыбаясь всеми морщинками. Встреча литературных гигантов.
- Ну, как у нас идут дела? – спросила она
- Я жду – не дождусь моего торта! – воскликнул Сиберрас так, будто остальные блюда его не интересовали.
- Прекрасно, - ответила она, снова покидая нас.
- Он ждет не дождется своего торта, - с серьезным видом сказал Уигналл. - Кстати, коль уж речь зашла о вашей семье, миссис Кампанейти передает вам горячий привет. –
- Это имя произносится не так, - объявил Сиберрас. Не "нейти", а "нати". Мне знакомо это имя, оно итальянское. –
- Разумеется, вам знакомо это имя, но в Америке его произносят именно так. –
- Ортенс? – удивился я. – Вы виделись с Ортенс? – Я произнес это имя на французский манер, как его произносила мать. 
- Там они зовут ее Хортенс, в рифму с "пенс". Была, помнится, когда-то песенка про мою любимую Хортенс. У которой не было ни гроша, ни извилин. . Разумеется, к вашей сестре это не имеет отношения. Она прекрасно выглядит, если вам это интересно. Она выглядит очень современно, очень умна, подтянута и тому подобное. Она шлет вам самый горячий привет и так далее. –
- Что вы делали в Бронксвилле? –
- Читал стихи, в том числе и собственного сочинения. У Сары Лоренс. Потом была маленькая вечеринка. Впрочем, не столь уж и маленькая. Довольно затянувшаяся. У меня сложилось впечатление, что у нее все в порядке. – Но тут он чуть горестно кивнул.
- Не пьет без просыпу? – спросил я с стариковской прямотой, - не сидит на наркотиках? не ослепла? –
- Мне показалось, что она в прекрасной форме. Ну, выпила немножко. Но весьма хороша. Я ей сказал, что собираюсь на Мальту. Она просила меня передать вам поздравления с днем рождения и так далее. Ну, когда придет время. –
Уигналл поднял свой стакан и выпил за мое здоровье. Нет, он был вполне симпатичный. Поэт, конечно, но мне ли его судить?
 Джеффри беседовал у столика с напитками с Овингтоном, поглощая третью порцию виски.
- Она, наверное, мне писала, - подумал я вслух. – Джеффри, у нас ведь не было времени разобрать последнюю почту? –
В ответ он изобразил себя поверженным на канаты, довольно вульгарно. Я представил его Уигналлу и Сиберрасу, они ответили дружелюбными репликами. Затем Уигналл, медленно и тщательно артикулируя, обратился к Сиберрасу:
- Мистер Туми – не только один из самих выдающихся ныне живущих писателей Британского содружества, он еще и родственник покойного его святейшества папы Григория XVII. –
 Да уж, это был, воистину, день толстяка Карло.
- Я этого не знал, - ответил Сиберрас.
Большинство людей такое открытие приводило в благоговейный восторг, но Сиберрас умел сдерживать чувства.
- Я написал сонет о нем. Это – странная история и чудесная история. Он мне приснился и велел мне во сне написать сонет. И я его написал. Он принялся его декламировать:
 
Sempre ch'io veda nel bel cielo azzurro
levarsi bianca vetta scintillante
quel radioso di Sua bont gigante
al cuore mi rammenta in pio sussurro... [6]

Мы с Уигналлом смущенно внимали, глазами изучая содержимое наших стаканов. Уигналл не намерен был спустить ему это: в конце концов, это он - поэт-лауреат.
- Очень глубоко, - вымолвил он, - это надо читать, я полагаю, внимательно изучая каждую строчку. Жаль, что вы его так быстро выпалили.  Очень хороший сонет, правда. –
- Да еще ведь, - воскликнул Сиберрас, - и чудо явления его во сне! –
- Да, я понимаю. Это, в самом деле, замечательно. –
Юный Овингтон и его подружка с нами не поздоровались. На ней был замызганный балахон до пят в стиле мамаши Хаббард [7], прямыe распущенныe соломенныe волосы до плеч. Волосы же Джона Овингтона были перехвачены ремешком, украшенным цветными стекляшками.
Одет он был в нечто напоминающе наряд героя Фенимора Купера Нaтти Бампо [8], хотя мокасин на его длинных грязных ногах не имелось.
Наверное, вернулись домой на каникулы. Молодые люди уселись по-турецки на пол в дальнем углу и закурили один косяк на двоих. Джеффри начал строить глазки молодому человеку, но тот не проявил интереса. Джеффри обратился к Ральфу Овингтону:
- Не понимаю, как вы выносите это проклятое место. У меня от него просто мороз по коже. –
В отсутствие дам он чувствовал себя раскованно.
- Есть места и похуже, - улыбнулся Овингтон, пыхнув трубкой. – Ко всякому местy можно при необходимости привыкнуть. Если уж никуда оттуда не деться, поневоле находишь там что-то хорошее. Наверное, проблемы начинаются тогда, когда появляется свобода выбора. –
Он с улыбкой оглянулся на молодых людей, шептавшихся друг с другом, замкнутых в своем юношеском мирке. – Со свободой является неудовлетворенность. Я же никогда не был свободен. –
- О, черт побери. Сейчас вы начнете плести тут про чувство долга и прочую чушь. –
При слове "долг" глаза мои сразу же оказались на мокром месте, также как при слове "верность" и всех производных от него словах.
 -У Уолта Уитмена [9], - заметил я Уигналлу, - есть строки, при которых у меня всякий раз набегают слезы. Что-то про неустрашимых капитанов и матросов, ушедших на дно, исполняя свой долг. –
 Как бы в подтверждение моих слов глаза мои увлажнились. 
- Банальная реакция, - ответил Уигналл. – Эта фраза изобретена в Кембридже и носит характер насмешки. И напрасно, ибо без банальных реакций литература невозможна. –
- Ушедшие на дно, - хихикнул Джеффри по моему адресу. – Старине Уолту все было известно про дно. –
- Заткнись, Джеффри, - одернул я его, как школьный директор зарвавшегося мальчишку. – Понял? Заткнись. –
- Извини, милый. Но признай – это несколько смешно: про дно и про исполнение долга. Брат милосердия Уолт. Чудесненько провел время в войну. –
- Над этим нельзя смеяться! – воскликнул Сиберрас. – Мы исполнили свой долг. Мы не пошли ко дну. Мы не прятались от врагов, разве только в бомбоубежища во время налетов. –
-Да, да, да, - сказал поэт-лауреат довольно печально, хотя я чувствовал себя куда хуже. – Мы все гордимся вами. Георгиевский крест и тому подобное. Мальтийцы - бравый народ. –
- Что за тип этот... Джордж Кросс? – вопросил Джеффри.
- Это не тип, а орден! – закричал Сиберрас. – Орден за храбрость во второй мировой войне, которым награжден весь остров. Я про это написал сонет... –
-Тоже по-итальянски? – полюбопытствовал Уигналл. – Чертовски мило с вашей стороны. –
- Значит, к Дубль Кроссу[10] это не имеет отношения, - пробормотал Джеффри, наливая себе пятую или шестую порцию виски, - ну, к тому типу, что всегда кончал дважды? И уж коли мы заговорили о знаменитостях, не доводилось ли вам встречаться с Джо Плашем, человеком с бархатной... –
- Я сказал, прекрати, Джеффри, - проскрежетал я, - прекрати немедленно. –
- А как насчет Чанки, у которого яйца размером с ананасы? –
- Никогда про такого не слышал, забавно, - соврал Уигналл.
- Мне эти имена ничего не говорят, - провозгласил Сиберрас.
- О Иисусе-велиале-вельзевуле, повелитель расстегнутых ширинок, где ваше чувство юмора, черт побери?! –
Овингтон все улыбался, сжимая в зубах трубку. Жена его подошла к нам, лучась всеми морщинками: "Жрать подано, ребята".
- Возьми это с собой, - сказал Овингтон Джеффри, указывая на недопитый стакан виски.
- Не стоит того, старина, - ответил Джеффри, приканчивая содержимое стакана. –
А теперь ведитe меня к дорогим винам. –
- Сегодня у нас мальтийские вина, - заметил Овингтон. – Bы говорили, что хотели бы попробовать их, Доусон. Они в последнее время стали намного лучше. –


Примечания


1.Британский совет (англ. British Council) — неминистерский департамент правительства Великобритании, занимающийся распространением британской культуры за пределами Великобритании. Британский совет функционирует в самой Великобритании и в 215 городах 110 других государств и территорий. Персонал, задействованный по всему миру, превышает 8 тысяч человек. Правительство Великобритании спонсирует совет на одну треть, другая часть идёт с собственных доходов совета (мероприятия, плата за обучение и сдачу экзаменов). В год более миллиона человек проходят тестирование на владение английским языком на различных уровнях при совете.

2.Джон Драйден (англ. John Dryden; 19 августа 1631 — 12 мая 1700, Лондон) — английский поэт, драматург, критик, баснописец, сделавший основным размером английской поэзии александрийский стих и более других способствовавший утверждению в английской литературе эстетики классицизма. Его влияние на современников было настолько всеобъемлюще, что период с 1660 по 1700 гг. в истории английской литературы принято именовать «веком Драйдена».

3. добрый вечер (фр.)
4. доброй ночи (фр.)
5. добрый день ( итал.)

6. В прекрасном небе голубом
всегда сияет белый пик.
И в сердце трепетном моем
живет великий добрый лик ( итал.)

7. Мамаша Хаббард - персонаж английских детских стихов. Балахон мамаши Хаббард или Миссионерское платье — длинные, широкие, свободно облегающие одежды с длинными рукавами и высоким горлом без декольте, нередко расшитые цветами, преимущественно носимые женщинами. В настоящее время их варианты распространены в Океании.Миссионерское платье было введено христианскими миссионерами, пришедшими евангелизировать Восток в XIX-м веке взамен бесстыдных, на их взгляд, традиционных нарядов местных жителей. Предназначалось для максимального сокрытия женского тела. Одежда прижилась, став местным костюмом и обзавелась пестрой окраской и цветочным рисунком.
8. Натаниэль (Натти) Бампо — литературный персонаж, главный герой историко-приключенческой пенталогии Фенимора Купера. Впервые появляется в романе «Пионеры» (1823).
9. Уолт Уитмен (англ. Walt Whitman, 31 мая 1819, Уэст-Хиллс, Хантингтон, Нью-Йорк, США — 26 марта 1892, Камден, Нью-Джерси, США) — американский поэт, публицист. Участвовал в Гражданской войне 1861-65гг. в качестве санитара на стороне северян. По некоторым сведениям был гомосексуалистом.

10. Double-cross (англ. идиом.) – обман, хитрость, уловка.


                VI

Когда подали первую закуску - филе трески, Джеффри притих, увлеченный мальтийским вином. Во время второй закуски – авокадо, он успел нахамить каждому из сидящих за столом, но все, кроме меня и Сиберраса отнеслись к этому с юмором. Сперва он наехал на молодого Джона Овингтона по поводу его жизненной философии:
 - Ну, мы же не можем все быть паразитами, черт возьми? Должен же быть кто-то, кто кормит паразитов, верно? Значит, это не для всех, значит должна быть паразитическая элита, и мир, черт побери, остается почти таким же, как и был, ничего не меняется, верно? То-то же! –
Затем он обратился к подружке Джона в балахоне мамаши Хаббард, которую звали, кажется, Джейни:
 - Вот эта тряпка, этот грязный засаленный муслин, неизбежно становится частью тебя, ей богу так, хотя такой девчонке как ты все прощается, даже если одна сиська больше другой. – 
 Затем он стал разыгрывать пародию на знатока мальтийских вин:
 - О, я точно могу сказать, что эта лоза со двора Гримы, а не Фенека, с северной стороны, оттуда, где обычно писает кот, страдающий диабетом. Не желаете ли отведать? –
 Сибeррасу он заявил, что мальтийский язык звучит так, как будто кого-то тошнит, и не удивительно, приятель. Он даже попытался изобразить это, что было неосмотрительно с его стороны. Поэту-лауреату он заявил, что тому следовало бы устроить для местных жителей и приезжих, если конечно найдутся желающие слушать, в чем он, черт побери, сомневается, публичное чтение Великих Непристойных Стихов вместо той чуши про обнюхивание девчачьих трусиков, которую он, наверняка, собирался бубнить.
Но тут он внезапно спал с лица. Все это заметили, но только Сиберрас отметил вслух:
- Да ты, что-то, позеленел, приятель! – воскликнул он. Он был не дурак, несмотря на свои сонеты и нежелание идти ко дну.
Присмиревший Джеффри молча встал и вышел из-за стола поспешно, но с достоинством.
- Ну, ты знаешь, куда идти, - сказал ему Овингтон вдогонку. Затем, мне, хотя я не проронил не слова. – Ничего страшного, не беспокойтесь. Он – славный малый. Перетрудился, перевозбудился. Со всяким случается. –
- Он нас ненавидит, - провозгласил Сиберрас, прожевывая кусок трески. – Мне это ясно. Он ненавидит Мальту и мальтийцев. Он считает, что мы – низшая раса, живущая на маленьком острове. –
- Ну, насчет размеров острова он прав, - заметил Уигналл. – От этого факта никуда не денешься. –
- Это не повод для презрения и ненависти. Наш остров – драгоценная жемчужина Средиземного моря. –
- Прекрасно, замечательная цитата, - Уигналл доел свою порцию рыбы, затем внезапно обратился ко мне. – Когда же вы возвращаетесь домой? –

Домой. Еще одно из этих проклятых берущих за душу слов. Пора тебе прекратить выходы в свет, подумал я про себя, с трудом сдерживая слезы. Пора старому хрену плакаться лишь в подушку. От жалости к самому себе.
- Сомневаюсь, что я вернусь когда-либо в Англию, - ответил я. – Разве только в гробу, прямо в крематорий. Хотя, возможно, я предпочту для этого Францию. Не знаю. Наверное, пора уж на что-то решиться. –
- Вы прекрасно выглядите, - возразила мне Энн Овингтон, - кстати, о кремации. Как бы там наши свиные котлеты не сгорели.
Но тут пожилая служанка-мальтийка с усиками внесла блюдо с котлетами. Каждая котлета была украшена ломтиком ананаса. Энн находила это, наверное, бестактным.
 - Чанки, а? - кивнул, улыбаясь мне Уигналл. – Не слыхал про такого. –
- Похоже на каннибальское пиршество, - едва улыбнулся я.
Уигналл был в восторге. – Да, да, да. Это важно, ибо Великое Присутствие превращается на наших глазах в Великое Отсутствие. За исключением немногих, вроде меня. Это все потому, что наступает эра светского каннибализма. –
 Сиберрас смотрел, недоумевая, жуя котлету.
- Я имею в виду демографический взрыв и тому подобное. Скоро, наверное, на полках супермаркетов появятся консервы из человечины с этикеткой "Менш." –
Сиберрас, по-прежнему, недоумевал.
- Кошерно для всех желающих. Ничего ведь в книгах Левит и Второзаконие про это не сказано, не так ли? Можно назвать и "Манч", или "Менч". Но это звучит как "консервированные манчестерцы". – Он явно демонстрировал талант играть словами, хотя и скрывал его раньше под маской благородства. – Или даже целый отдел мясных блюд с гарниром. С Энн Тропп за прилавком. Ну, как Сара Ли, -
  обратился он к Сиберрасу, который не мог понять, о чем речь.
Я заметил, что двое молодых людей ели только овощи. Не потому, что Уигналл отбил у них аппетит к мясу, а потому, что таков был их стиль жизни.
Сидевшая слева от меня Джейни вдруг спросила, обращаясь ко мне. – Вы –
 великий писатель, не так ли? Что вы пишете? –
- Я не пишу более, ушел на покой по причине преклонных лет, как видите. –
- Ну, а что вы раньше писали? – Hогти у нее были чистые, а глаза слегка косили, как у... Нет. Не сейчас.
- Романы, пьесы, рассказы. Некоторые из них экранизированны. Вам не доводилось видеть "Судорожную лихорадку" или “Черный дрозд"?
или "Дуэт", или "Терцет"? – Ничего из этого она не видела, да я и не обижался на нее за это. - А читать вы любите? –
- Я люблю Германа Гессе [1]. –
- Боже праведный, - удивился я, - так вы не безнадежны. А я ведь был с ним знаком. –
- Вы были с ним знакомы?! – у нее отвалилась челюсть, являя недожеванные овощи всеобщему обозрению. Она вытаращила глаза и закричала через весь стол: - Джонни, он знал лично Германа Гессе! –
- Кто? – откликнулся Джонни, запивая овощи кока-колой из огромной бутыли.
-Вот он, мистер, э-э... –

Я, конечно, не всякого могу приятно удивить, но многих: католиков - родством с потенциальным святым, молодежь - знакомством с сильно переоцененным немецким писателем. Ну и, разумеется, плодами собственного творчества – тех, кому оно интересно.
- Гессе велик, - провозгласил Джон Овингтон.
- Вы его читали по-немецки? – не без ехидства вопросил Уигналл.
- Он выше любого языка, - провозгласил Джон Овингтон.
- Ну, тут уж позвольте с вами не согласиться, - заметил Уигналл. – Никакой писатель не может быть выше языка. Писатель – это и есть язык. И у каждого писателя он свой. – Он произнес это с легкой дрожью в голосе, настолько он был в этом убежден.
- Главное – идеи, - возразил ему юноша. – Идеи важны, а не слова. –
- Ну а какие идеи есть у Шекспира? Да у него, черт возьми, и идей-то никаких не было. – Голос его дрожал все заметнее.
- Наверное, поэтому мы его и не читаем, - ответил юноша, хлебнув из горла своей огромной бутыли.
-Ты его раньше называл ископаемым, милый, - улыбнулась его мать.
- Как и завещал покойный бард, - добавил отец:

 Мой добрый друг, молю в слезах:
 Не потревожь мой бедный прах. [2]

Он поглядел на всех нас в поисках одобрения, я едва улыбнулся ему в ответ. Сиберрас переводил пустой взгляд с одного лица на другое, с аппетитом уплетая котлету.
 - Это все – мертвечина, - заявил юноша, передавая бутыль Джейни, но она, помахав лохмами, ее не взяла.
- Мертвая шекспириана, - улыбнулся отец. Уигналл возмущенно затряс брыльями щек, но я, чтобы удержать его от громких разгневанных тирад, тут же вмешался в разговор, из вежливости обратившись к Сиберрасу:
- Он был приятным и довольно несчастным стариком, когда я видел его в последний раз. С тех пор прошло, наверное, лет пятнадцать. Это было в Лозанне или в Женеве, точно не помню. Ему тогда было столько же лет, сколько мне сейчас. Его творчество ему опостылело. Он сомневался в том, насколько верными шагами была его эмиграция из Германии и увлечение псевдоориентализмом и абстрактными играми. –
- Какими абстрактными играми? – спросила  Джейни, а Джон в один голос с нею заявил: - Я уверен, что он не говорил "псевдо". –
- "Игра в бисер", - ответил я, - за которую ему дали Нобеля. Да, он не сказал "псевдо", он сказал "эрзац". –
- Этого не может быть, - заявил Сиберрас. Он, понятное дело, думал, что речь шла о Шекспире.
- Восток, восток, - нараспев произнес Уигналл, и я уж испугался, что он сейчас начнет декламировать стихи. Но он тут же вернулся к прозе.
- Вы полагаете, дети мои, что Запад уже выжат вами досуха. –
- Это мы им выжаты досуха, - с довольной усмешкой ответил Джон.
- А что вы знаете о Востоке? – озлобленный его усмешкой выпалил я, чувствуя изжогу от кисло-сладкого вина и тошноту от безобразного поведения Джеффри, предвидя жалкое окончание собственного дня рождения. Тут я с запозданием вспомнил, что юный Овингтон родился в Куала-Лумпуре, и наверняка, его подружка Джейни...
- Я родилась в Нью-Дели, - с усмешкой сказала она.
- О, конечно, Восток они видели только глазами сахибов [3], - признал Овингтон. - Я забыл сказать, что отец Джейни - помощник верховного комиссара. Этот новый ориентализм не имеет никакого отношения к родству с чиновниками колониальной службы. Я полагаю, они отчасти правы, они разочаровались... –
- О господи! – воскликнул Уигналл, - да кто же не разочаровался? Но причинами разочарования не являются ни система, ни культура, ни государство, ни даже частное лицо. Причиной разочарования является наша надежда. Это начинается еше в теплой материнской утробе с открытия того факта, что вне ее, во внешнем мире холодно. Но холод не виноват в том, что он холодный. –
Я был почти уверен, что у него есть стихи про это. Даже наверное, все его творчество крутится вокруг этой темы. Во мне начал закипать гнев. Я уже готов был яростно выпалить, что мы сами предали свое прошлое, свою культуру, свою веру, и наверняка разрыдался бы при всех, но Сиберрас спас меня от позора. Оторвавшись от тарелки, он сказал очень спокойно:
- Вот что я вам скажу: нам всем следует искать желаемого там, где мы есть, а не где-то еще. –
Я просто остолбенел от такого присутствия здравого смысла в смешном мальтийце, превратившемся в оракула. Я даже увидел в нем некий мощный символ, который непременно использовал бы, продолжай я писать. Вот он - живое воплощение средиземноморской культуры – финикиец, говорящий по-арабски, наследник греческой философии, римского стоицизма, исповедующий провинциальную веру на арамейском, построивший свою собственную империю. - Да, еще: мы не смеемся над чувством долга, родиной и верой наших предков. –
  О, эти три слова! Конечно, эмоциональное воздействие их смягчалось смешным    средиземноморским акцентом, иначе слезы у меня закапали бы прямо в тарелку с застывшей подливкой.
И тут всех нас, кроме детей, которых спасти уже было нельзя, спас торт, который Энн Овингтон внесла самолично: торт был в форме раскрытой книги и украшен тремя свечами из уважения, я думаю, к моей старческой одышке. Сиберрас, весь сияющий, никакой одышкой не страдал. Дети запели "С днем рожденья вас!", причем Джон аккомпанировал, стуча ножом по бутылке. Сияющий Сиберрас задул свечи и принялся нарезать торт.
- А где же наш друг? – спросил он. - Наверное, очухался уже? –
- Я думаю, - сказал я, вставая,- мне пора... –
- Предоставьте это мне, - опередил меня Овингтон. Уигналл все кивал и кивал, запихивая в рот крошки торта, улыбаясь, возможно, вспоминая праздник своего золотого детства в Хэмпстеде. Я снова сел и, желая доставить ему удовольствие, процитировал его стихи, прочитанные мною несколькими часами ранее:

И вдруг тебя увидел у креста,
Причастие приявшую в уста...

- Замолчите! – закричал он. – Замолчите, замолчите! Для вас эти строки ничего не значат, кроме ... – глаза его наполнились слезами. – Ничего, ничего, все прошло. Извините меня. –
Он шмыгнул носом и посмотрел на сострадательно улыбавшуюся, но неозадаченную хозяйку. Она привыкла развлекать многих писателей.
- Извините, - повторил он, обращаясь ко мне, - годы берут свое, - добавил он громко, обращаясь к детям, смущенно уписывающим торт. Он был младше меня на шестнадцать лет.
- Все оплевано, все. –
И тут появился Джеффри в сопровождении Овингтона, все еще бледный, с мокрым от замытой блевотины пятном на пиджаке. Овингтон старался направить его в гостиную, предлагая кофе.
- Вообще-то, время, я понимаю. Но спасибо, не надо. Еще только рюмочку этого дерьмового местного виноградного сока, и все. – Он вернулся на место, покинутое им во время закуски.
- Разумно ли это? – с сомнением спросила его хозяйка.
- Или – или. Или окончателно успокоит желудок, или уж до конца его очистит, - ответил Джеффри, явно передразнивая меня.  Он сам налил себе вина. – Ну, как тут мой хмурый мальчик поживает? – улыбнулся он Джону Овингтону, затем выпил.
 - Прекрати, Джеффри, - сказал я устало. Вдруг я почувствовал зубную боль. Наверное, от торта, хотя я к нему почти и не притронулся. Ну и денек, чем дальше, тем хуже.
- Да, милый, конечно, милый. Я себя скверно вел, правда? - отозвался    Джеффри. – А все это чертова дыра, этот говенный островишко. Ну, все равно, это же твой день рожденья, как-никак. – О, господи. – Мне следовало бы вести себя приличнее в день рождения Великого Старика, черт возьми. –
Сиберрас был в шоке. – Вы ошибаетесь. Это – мой день рождения. Но похоже, вы вообще ничего не понимаете. У вас с головой не в порядке. –
- Полагаешь, крыша съехала, - бросил Джеффри. – Думаешь, только у тебя одного, подонка, у одного во всем мире или даже на этом говенном острове день рожденья? Если бы ты хоть о чем-то имел представление, ты бы знал, черт возьми, у кого сегодня, действительно день рожденья! – Он поднял вновь наполненный бокал. – Многих счастливых лет, дорогой мэтр, и все прочее дерьмо. - Он осклабился мне в лицо. Сиберраса пришлось долго убеждать, что это была лишь скверная шутка.
- Скверная шутка, - сказал Уигналл собрату поэту, - но всего лишь, шутка. Это –
ваш день рождения, - сказал он хлопая Сиберраса по плечу. – Правда ведь, Туми? Его и только его. –
Я от много в жизни отрекался, но никогда еще не доводилось отрекаться от основного факта биографии.
- Уж точно не мой, - ответил я. И тут, слава богу, послышался звук подъезжающей машины.

Примечания.

1. Ге;рман Ге;ссе (нем. Hermann Hesse; 2 июля 1877, Кальв, Германия — 9 августа 1962, Монтаньола, Швейцария) — швейцарский писатель и художник немецкого происхождения, лауреат Нобелевской премии (1946).
2. Строки из надписи на надгробии У.Шекспира. Автором их был он сам.
3. Сахиб (хинд.) - почтительное обращение к начальнику или европейцу в колониальной Индии.


                VII

Мне бы следовало сразу лечь спать и впредь спать одному, но я имел глупость затеять долгое и опасное выяснение отношений с Джеффри. Он сидел в верхней гостиной за расстроеным клавесином, извлекая из него фальшивые аккорды, в то время как я пытался обратиться к нему в спокойном тоне, стараясь относиться к нему как к какому-нибудь заблудшему персонажу из моих собственных сочинений.
Однако, я был слишком возбужден и не мог присесть. Я шатался из угла в угол по накрытому медвежьей шкурой мраморному полу гостиной, держа в дрожащей руке стакан разбавленного виски.
- Ты ведь это нарочно устроил, верно? Очень удачная попытка выставить меня всем на посмешище. Я только хочу знать, за что мне такое. Но я, кажется, догадываюсь за что. Это – наказание мне за то, что я тебя увез из Танжера. Что  кстати, было сделано ради твоей безопасности. Но уж коли речь зашла об этом, ты напрасно думаешь, что опасность для тебя миновала. Но я, все равно, заслужил наказание. –
- О, дьявольщина! – выпалил он, подобрав аккорд из оперы-буфф. На глазах у него снова красовались зеркальные очки, хотя в гостиной царил полумрак. Похоже, желудок его успокоился и язык больше не заплетался.
- Прекрати это. Прекрати эту идиотскую какофонию. –
Он выдал еще одно фальшивое фортиссимо и встал.  Прошаркав к кожаному дивану, и, перед тем, как рухнуть на него, сказал:
- Ну, немножко переборщил. – Он лежал на диване, хмуро уставившись на потушенную люстру. – Общая атмосфера была мне не по душе. Враждебная. И это мудацкий поэт. Испоганил тебе день рожденья. Ведь это же в твою честь устраивалось. Вот я и вышел из себя. –  - Ну, очевидно, дальше так продолжаться не может. Я просто не могу этого допустить. –
- Имеешь в виду, что хочешь дожить остаток дней мирно, спокойненько, удовлетворенный тем, чего достиг и все такое прочее ... дерьмо.  Что бы все было честь по чести, достойненько. То есть, мне пора убираться. –
- Тебе же здесь не нравится, - резонно заметил я. – И я не собираюсь более идти тебе навстречу. С меня довольно сегодняшнего. –
- Это ты мне говоришь, что с тебя довольно сегодняшнего, черт возьми? То есть, я должен убираться. –
- Не то, чтоб я хотел от тебя избавиться, надеюсь, ты это понимаешь. Но тут уже речь идет о..., о самосохранении. –
- Очень вы стали холодны, сэр, и несмотря на все прошлые горячие клятвы. Да-да-да. Значит, убираться. Собрать свои жалкие пожитки и – пока. Сперва, наверное, в Лондон, а там уж видно будет: либо к Перси на Багамы, либо к этому гундосому эпилептику в Лозанну. Так-так-так. Мне ведь деньги понадобятся. –
- Жалованье за три месяца. По-моему, разумно и справедливо. –
- Да, - тихо ответил он, снял очки и холодно оглядел меня, - разумный и справедливый ублюдок, вот ты кто. Ну, теперь мой черед быть разумным и справедливым. Десять тысяч фунтов – вот сколько мне требуется, милый. –
- Ты шутишь. –
- Ничуть не бывало. Между прочим, ты ведь предвидел это. Ты же сам все это описал в своем идиотском сентиментальном говенном романе "Дела человеческие", что за претенциозное заглавие, черт возьми. Там ведь у тебя выведен справедливый и разумный  стареющий ублюдок-писатель, кавалер ордена "За заслуги" и нобелевский лауреат, чьи записки попадают к его лучшему другу и тот находит письма, которые можно использовать в целях шантажа. А дальше идет вся эта пустая болтовня про то, что мертвому все равно, что совершенно наплевать теперь, что о нем будут писать, так что, пошли все в задницу, можно публиковать. Затем он воображает себя великим писателем, которому не хочется войти в историю в качестве негодяя, и тогда он дает торжественное письменное обещание не писать никаких, ха-ха, биграфических заметок после смерти своего друга. И самое пикантное во всем этом то, что писатель-то понимает, что захоти его дружок выволочить все это грязное белье на всеобщее обозрение после его смерти, ничто и никто его не остановит. Но по крайней мере, он сойдет в могилу в Вестминстерском аббатстве[1], утешаясь мыслью, что это было бы бесчестно. –
 Содержимое моего стакана выплеснулось. Я присел на краешек кресла и попытался допить остаток, но не смог. Я видел как Джеффри ухмылялся ленивой улыбкой гангстера из фильма, глядя как мои зубы стучат о край стакана. Я медленно и с трудом поставил стакан на столик.
 - Ублюдок, - сдавленным голосом признес я, - ублюдок, ублюдок. –
 - Ублюдок, читавший твои книги, - заметил он. – Старомодная ханжеская чушь, черт побери ее. Времена изменились, мой милый. Теперь все принято говорить прямо в лоб, а не прибегать к элегантным парафразам, как вы изволите выражаться. Все, все про грязного старикашку, у которого больше не стоит, и он поэтому поводу слезами исходит. И гундосящего: "Милый мальчик, это такое наслаждение". Это ведь – ты, ты и никто иной, справедливый и разумный... yблюдок. –
- Вон отсюда, - сказал я, вставая. – Вон отсюда сейчас же. Пока я тебя не вышвырнул. –
-Ты? Меня? А где же твоя гребаная армия? –
- Я приказываю тебе, Джеффри: убирайся. Можешь переночевать в гостинице и прислать счет сюда. Вещи свои заберешь завтра. Меня дома не будет. Чек будет лежать на столе в прихожей. Жалование за три месяца и на билет до Лондона. А сейчас – вон. – Мне пришлось снова сесть.
- Десять тысяч монет здесь и сейчас – и ноги моей здесь не будет. Не ты ли написал этy дерьмовую пьеску "Скатертью дорожка", или это был этот чертов прохвост Беверли? Впрочем, неважно. – Он сморщился и болезненно рыгнул.      – Господи, эта проклятая бурда, квасцы с кошачьей мочой. Вонючие ублюдки. –
 - Вон из моего дома. –
- Я ведь уже кое-что написал, дорогой. Ты ведь сам говорил, что я умею, когда стараюсь. Про это дело в Рабате особенно хорошо вышло – ну помнишь, когда этот рябой мальчишка Махмуд буквально обосрал тебя. –
- Вон отсюда, вон, - я не выдержал и захныкал. – И это после всего, что я для тебя сделал – верил в тебя, верил... –

- О, опять это – вера, долг и прочее пропахшее нафталином дерьмо. Ха-ха-ха. Пустые слезы. Ну, поплачь, поплачь – за Англию, за родину, за долг, за Христа на гребаном кресте. У-уууууу. –
- Вон из моего дома, - я снова поднялся, руками ища, на что бы опереться. Он по-прежнему лежал на диване с любопытством разглядывая мою трясущуюся жалкую сморщенную фигуру. – Полицейский участок находится напротив. Я могу позвонить им, чтобы они вышвырнули тебя вон. –
- Я ведь буду орать, милый. Я им скажу, что ты пытался меня трахнуть. Здесь ведь за это, по-моему, смертная казнь полагается. –
Мне уже было не до того, чтобы выяснять его истинные намерения. Я был слишком разгневан и чувствовал, что вот-вот свалюсь.
- Ты моей смерти хочешь, - задыхаясь произнес я. – Именно. Так тебе проще. –
- Очень ловко - умереть в собственный день рожденья. Прямо, как Шекспир, если это правда. А потом этот мальтийский ублюдок сможет про это написать сонет. Про щедрого человека, отдавшего ему свой день рожденья вместе с тортом. –
- Перестань. Не могу. –
- Возьми себя в руки, милый. У тебя даже вон губы посинели. – И затем, нарочито отвратительно пародируя мою манеру диктовки, - Джеффри спокойно лежал на диване в то время как у его пожилого друга на глазах развивались симптомы а-ах, сердечного, а-а-ах приступа. –
Затем, на безупречном кокни. – У ва-аас гу-ууубы посинеее… - Затем, вставая, уже и вправду, встревоженно. – О боже, нет. –
- Дай мне.... не могу... это... – Отвратительная тошнота присоединилась к зубной боли, а затем страшная боль пронзила левую руку от ключицы до запястья, правая же рука ничего не чувствовала. Я опустился на ковер почти как на сцене, но сознания не потерял.
- Ничего милый, потерпи, белые таблетки, я знаю, - он побежал в спальню, затем в ванную, я слышал, как звякнула дверца аптечки. Тут я потерял сознание. Казалось, я пришел в себя тут же, но когда это случилось, я уже лежал в постели одетый в пижаму, а доктор Борг, или Грима? не тот, так другой - проверял мой пульс. Джеффри стоял рядом и мило мне улыбался. Доктор Борг или Грима тоже был в пижаме, но поверх нее был накинут запачканный яичным желтком домашний халат. Он был сильно небрит и курил сигарету. Однажды в Андалусии я видел небритого священника с сигаретой во время погребальной церемонии. Это выглядело как-то несерьезно. Он выпустил из рук мое запястье и опустил руку с часами, затем сказал:
- Никаких волнений. Восемьдесят один – почтенный возраст, но моему отцу девяносто пять. Я ему тоже советую избегать волнений, но телепередачи иногда его возбуждают. Итальянские, не мальтийские. Молоденькие дикторши его возбуждают. Я ему даю простые успокоительные, - сказал он, гася сигарету - знак того, что осмотр окончен.
- Он был очень возбужден, - сказал Джеффри, - прямо скажем, буквально, вне себя. Но я уж постараюсь, чтобы больше такого не было. –
- Да, и в другой раз, пожалуйста, звоните мне по телефону. Вы всю семью разбудили стуком. –

- Я не могу позвонить, - с угрожающей любезностью произнес Джеффри, - у нас нет телефона. У вас тут длинная очередь на то, чтобы провели телефон. Говорят, нужно ждать не менее полутора лет. Днем, если мне надо позвонить, я иду в лавку на углу, они разрешают пользоваться их телефоном. Но когда лавка закрыта, мне неоткуда позвонить.  Поэтому я и не позвонил. –
 - Ну, есть же полицейский участок. –
- Да, - ответил Джеффри, - но там такие мерзкие типы. –
Я почувствовал, что не могу говорить.
- Ну, что тут поделаешь, - сказал доктор, - это – Мальта. –
- Это вы мне, черт подери, говорите, что это, черт подери, Мальта?! –
Я вновь обрел дар речи.
- Пожалуйста, Джеффри, не надо. –
- Никаких волнений, - сказал доктор.
- Я присмотрю за ним, - ответил Джеффри.


Примечания.

1. Соборная церковь Святого Петра в Вестминстере, почти всегда называемая Ве;стминстерское абба;тство — готическая церковь в Вестминстере (Лондон), к западу от Вестминстерского дворца. Строилась с перерывами с 1245 по 1745 годы, но облик сохраняет готический. Традиционное место коронации монархов Великобритании и захоронений монархов Англии. Наряду с близлежащей церковью Сент-Маргарет аббатство причислено к Всемирному наследию. Со своими одинаковыми квадратными башнями и ажурными арками это древнее английское аббатство в готическом стиле является одним из ярких примеров средневековой церковной архитектуры. Но для англичан оно является гораздо большим: это святилище нации, символ всего, за что боролись и борются британцы, и здесь находится то место, где была коронована большая часть правителей страны, многие из которых похоронены здесь же. В Уголке поэтов покоится прах Чосера, Сэмюэля Джонсона, Теннисона, Браунинга, Диккенса и многих других знаменитых писателей и поэтов. Рядом с ними погребен прославленный актер Дейвид Гаррик. Кроме этого, в Уголке Поэтов находится множество памятников: Милтону, Китсу, Шелли, Генри Джеймсу, Т. С. Элиоту, Уильяму Блейку и другим. Среди поздних мемориальных досок можно найти таблички, посвящённые поэтам Джону Клэру и Дилану Томасу, сэру Лоренсу Оливье.

                VIII

  Обещания присмотреть за мной он так и не выполнил, хотя и я не сдержал данного самому себе обещания отныне спать одному. Я, если уж на то пошло, вообще почти не спал в ту ночь. Вернее, уснул и через час проснулся странно посвежевшим и, как бы, от всего очистившимся; мальтийская ночь также не способствовала сну. Жужжали и щелкали вентиляторы, били почти в унисон часы на городских и сельских башнях всего острова каждые четвертьчаса. Получилось, что не Джеффри присматривал за мной, а я за ним. Он неровно храпел, повернувшись ко мне жирной спиной, периодически дыхание его прерывалось, и он судорожно вздрагивал во сне, сотрясая кровать. Потом он задышал ровнее и вдруг пробормотал что-то во сне по-латыни. Что-то вроде "Solitam... Minotauro... pro caris corpus..."[1] Я осторожно и удивленно прислушивался к его бормотанию, ибо предполагал, что он учился в какой-нибудь захудалой школе, где вместо классических языков преподают элементарную антропологическую лингвистику.
 Я достал сигарету из серебряной коробки (подарок султана Келантана [2]), стоявшей на ночном столике и сиявшей в лунном свете, и прикурил от зажигалки, подарка Али, крайне удивившись тому, что она лежала рядом. Мне казалось, что я ее оставил у себя в кабинете, внизу. Яркое пламя потревожило спящего Джеффри, он замахал руками во сне и перевернулся на другой бок лицом ко мне. После короткой паузы он снова захрапел, обдав меня жутким смрадом своего дыхания; от него несло даже не блевотиной или винным перегаром, а какой-то гнилью с примесью ржавчины. Этот запах скорее озадачил, чем ужаснул меня; он мне даже что-то смутно напомнил. В лунном свете близость его покрытого испариной голого тела была невыносима. При первом пробуждении я почувствовал легкий голод, который теперь усилился. Я встал, чувствуя себя уверенно на ногах, нашарил шлепанцы и халат. Кровать теперь была полностью во владении Джеффри. Я не чувствовал в себе горечи или ненависти к нему, хотя и полагалось бы чувствовать нечто подобное, даже несмотря на то, что в последний момент он и выполнил свой долг, возможно, из страха.
  Я испытывал лишь некоторую жалость, какую невольно ощущаешь при виде спящего, чувствуя его беззащитность. Никому не хочется видеть во сне кошмары, никому не хочется видеть себя злодеем. Никто не желает быть своевольным. Если это и звучит противоречиво, то лишь потому, что человеческому языку свойственна противоречивость. Я подумал про себя, что было, наверное, самообманом, что я знаю мир и научился терпимости. Что пора бы уж перестать всерьез относиться к человеческим страстям, в том числе - и к своим собственным. Но, кажется, я говорил примерно тоже самое публично, когда мне было только сорок пять. Дайте нам мира, неважно когда. Из чего следовало, что Джеффри пора убираться вон. Но я не чувствовал никакого мира в душе от недостатка милосердия и от осознания того, что сам я, в конце концов, не более, чем дрожащий зануда, лицемер, ханжа, типичное порождение своего мерзкого века, что я смешон со своею старческой чувствительностью, что, короче говоря, Джеффри был прав, когда выпалил все это прямым и грубым образом. Пусть спит, пусть все спят.
  Я спустился вниз и оказался в огромной кухне, где слабо веяло пряностями. Комната Али находилась сразу за нею; он, как и его предки-бедуины, спал очень чутко. Стараясь не шуметь, я вскипятил воду, соорудил себе сэндвич из остатков вчерашней курицы и заварил чай. Затем я тихонько унес поднос с чаем и сэндвичем к себе в кабинет, потушив за собой свет, нашарив в лунном свете ножной выключатель на полу. Скорее из любопытства, чем из срочности, а также из-за какого-то неясного беспокойства мне вдруг захотелось вновь прочесть мой давний рассказ о чуде, совершенном священником. Жуя на ходу, я принялся разыскивать трехтомник моего избранного, подарочное издание в красивом кожаном переплете, присланное мне моим американским издателем лет десять тому назад в подарок к Рождеству. Я помнил, что искомый рассказ был во втором томе, поскольку в первом томе были только истории случившиеся в Европе, в третьем - плоды моих путешествий по Востоку, а во втором - по Америке. Событие, описанное в рассказе, произошло в Чикаго в двадцатые годы, это я помнил, но вот заглавие рассказа напрочь забыл. Наконец, я его отыскал, назывался он "Наложение рук", а стиль его показался мне сейчас даже более неряшливым, чем ранее. Написано второпях для давно умершего ежемесячного иллюстрированного журнала за тысячу долларов гонорара. Я, стыдясь, перечитывал его, жуя сэндвич и запивая чаем, пытаясь выудить из этого жалкого подобия писательского профессионализма какие-то правдивые ноты.
  Безликим и безымянным рассказчиком (я заранее прошу прощения у тех, кто читал этот рассказ) там был британский журналист, приехавший в Чикаго, чтобы написать очерк о преподобном Элмере Уильямсе, издателе журнала "Молния", чьей целью была публикация материалов о гангстеризме и политической коррупции. В фойе гостиницы "Палмер Хаус" он возобновляет знакомство со священником отцом Сальваджани, с которым он впервые встретился десятью годами ранее на итальянском фронте первой мировой войны, когда священник служил армейским капелланом, а журналист - водителем санитарной машины. Священник, невзрачный толстенький низкорослый человек, от которого разит чесноком и который говорит по-английски со смешным акцентом, очень расстроен. Он приехал из Италии навестить брата, который сейчас лежит в больнице в отдельной палате и находится при смерти от множественных переломов черепа и ран живота, нанесенных ледорубом. Рассказчик тут же соображает, что брат, Эд Сальваджани - известный гангстер, и чуя, что появился материал для красочного рассказа, сопровождает священника в больницу. Отец Сальваджани совершает соборование умирающего брата, и видя, что тот вот-вот умрет, безутешно рыдает. Затем, проходя по больничному коридору, он слышит душераздирающий крик ребенка, умирающего от туберкулезного менингита в общей палате. Врачи качают головами: ничем помочь невозможно. Но отец Сальваджани возлагает на ребенка руки и молится. Крик постепенно ослабевает, затем вовсе стихает, больной погружается в глубокий сон. К удивлению врачей состояние ребенка начинает улучшается с каждым днем, пока священник приходит оплакивать своего умирающего брата. Брат умирает, а ребенок выздоравливает. Верующие из числа больничного персонала не сомневаются в том, что случилось чудо. Но отец Сальваджани на своем смешном английском говорит о страшной неисповедимости Божьей воли. Почему Он ничего не смог сделать для брата, которого он любил, и, в тоже время, стал источником милости для совершенно чужого ему человека? Возможно, Господь хочет сделать из этого ребенка, когда тот вырастет, сосуд искупления в каких-то ему одному известных целях, и вот он избрал ничтожнейшего из своих служителей для того, чтобы победить природу и совершить то, что случилось. Эти мысли он высказывает вслух во время пышных похорон брата, среди моря цветов и толпы небритых оплакивателей. Рассказчик считает все эти рассуждения пустыми. Жизнь загадочна, а бога, скорее всего, нет.
  Я вставил сигарету в мундштук и прикурил от зажигалки Али, которую я принес с собой в кармане халата. Почти на всех столах в доме стояли ящики с сигаретами и пепельницы Ронсона, королевы Анны или ониксовые. Али должен быть польщен. Я думал о рассказе и никак не мог припомнить и собрать воедино все факты, на основе которых он был написан. Точно помню, что журнал "Молния" и его издатель преподобный Элмер Уильямс существовали. Отец Сальваджани был, на самом деле, монсиньор Кампанати, в те времена - странствующий председатель Общества - как же оно называлось? по распространению веры? Его старший брат Раффаэле был, в самом деле, жертвой гангстеров, но сам он гангстером не был, а был он громким и досаждающим всем адвокатом человеческого достоинства и борцом с коррумпированными политиками. Я сам, действительно, был в Чикаго и останавливался в "Палмер Хаус"[3], но вовсе не затем, чтобы писать про благородных борцов с жестокими рэкетирами. Насколько я помню, я туда приехал для того, чтобы полюбоваться картинами Мане, Моне и Ренуара в частной коллекции чикагской гранддамы Поттер Палмер [4]. Собирался ли я писать об этой коллекции? Или хотел что-то купить из нее? Или, наоборот, что-то продать? Не помню, совсем позабыл.  До сих пор ясно вижу лицо агонирующего Раффаэле, которым я, с некоторыми оговорками, восхищался, но которому до меня не было никакого дела. Это было следствием моего гомосексуализма, который он, как и всякий порядочный католик, считал добровольно избранным скотским грехопадением. Карло никогда не был столь суров. Он никогда не имел случая видеть мой гомосексуализм в действии, что ли; а распускаемые обо мне слухи его не интересовали. Грехов, имеющих отношение к либидо, за ним числилось два, сугубо гетеросексуального рода. Он считал, что мужчины испытывают влечение к мальчикам или друг к другу только по причине отсутствия женского общества. Ну, в редких случаях потому, что в них вселились бесы мужеложства, которых надлежит изгнать. А  тех, кто избрал для себя поприще высокого служения, охраняет благодать Божья, наподобие хины. Потому что таково царство его.
Семейство Кампанати отличалось образцовой нравственностью за исключением младшего брата Доменико, женившегося на моей сестре. Единственная дочь Луиджа стала очень строгой настоятельницей монастыря.
 Что же это была за больница? Действительно ли чудо, если это было чудом, было столь впечатляющим? Действительно ли болезнь, упомянутая в рассказе, имела место? А может быть болезнь была не столь смертельна и могла отступить благодаря присутствию сильной доброй воли в сочетании с не столь сильной волей самого больного? Разумеется, мне нет нужды ломать головy над решением этих загадок; в конце концов, я не обязан помогать превращению Карло Кампанати, хорошего, но довольно жадного человека, в святого. Но все же, эта неуемная жажда поиска истины. При слове "истина" у меня не наворачивались слезы, как при словах "вера", "долг" или, иногда, "родина", но человек, посвятивший себя служению языку должен всегда служить и истине и хотя, мое служение языку давно кончилось, служение истине – вне времени. Но сейчас меня интересовала не та глубокая истина, что принадлежит Богу, которой литература служит лучше всего, сочиняя небылицы, а более поверхностная правда фактов. Что же тогда произошло в Чикаго? В этом я не был уверен.
Были же записи в истории болезни. Были свидетели. Их можно разыскать и расспросить, хотя это было бы непросто. Но главный вопрос, по-прежнему остававшийся для меня не решенным, был в том, насколько точно я могу ручаться за подлинное знание фактов собственного прошлого и не было ли в этом знании попытки художественно приукрасить факты, иными словами, не было ли искусной фальсификации? На мою память нельзя было полагаться по двум причинам: я был стариком и я был писателем. Писателям свойственно с годами переносить способность к вымыслам из профессиональной деятельности на другие стороны жизни. Куда проще, куда приятнее составлять биографию из анекдотических сплетен и болтовни за стойкой бара, перемешать события во времени, присочинить кульминацию и развязку, тут прибавить, там убавить, подыграть вкусу читателя, чем просто перечислять реальные факты. Эрнест Хемингуэй, я хорошо это помнил (хотя, что значит – хорошо?), докатился до того, что даже когда уже совсем перестал писать, оставался в плену собственных выдумок. Он мне рассказывал, что спал с красавицей-шпионкой Матой Хари, и что она была в постели хороша, правда бедра у нее были несколько тяжелые: ему тогда ведь было только чуть за пятьдесят, всего на несколько лет моложе меня. Я знал, да и любые документы это подтвердят, что в то время, когда Мату Хари казнили, Хемингуэя еще не было в Европе.
  Я, правда, имел привычку хранить определенного рода записи, особенно в первые двадцать лет писательской карьеры. Маленькая записная книжка в жилетном кармане выдает настоящего писателя, как говаривал Сэмюэл Батлер[5]. Ну и я, как полагается, записывал разные словечки, сюжетные замыслы, описания листьев, пушка на женских руках, собачьего дерьма, игры света на бутылках джина, сленг, технические термины, голые факты, относящиеся к разным временам и местам (чтобы лучше запечатлеть какое-то необычайное прозрение, выражаясь словами Джима Джойса[6]); эти записные книжки сохранились, но не у меня. Записные книжки Кеннета Маршала Туми хранились в архиваах одного американского университета и должны были быть опубликованы после моей смерти, наверное с подробными научными комментариями. Я не возражал против того, чтобы хлам, хранившийся в моих мозгах, стал достоянием общественности, но только после того, как эти мозги перестанут мне принадлежать и станут просто пищей для червей; а до того – извините, но моя частная жизнь для публики закрыта. Что же это был за университет? Я ведь с ними переписывался, они мне даже несколько тысяч долларов заплатили за какое-то сомнительное сокровище, но все бумаги были в полном беспорядке из-за поспешного отъезда из Танжера и из-за этого бездельника Джеффри. Я не хотел провоцировать очередной сердечный приступ напоминанием ему об обещании, неохотно данном накануне, хотя следовало бы напомнить.  Когда? Вчера? Я разве обещал? Джеффри жил только сегодняшним днем, стараясь не перетруждать свою память. Хотя нет, не совсем так: он помнил куда лучше меня то, ему нужно было запомнить про меня. При воспоминании о том, что именно он решил запомнить про меня, меня охватила дрожь.
  Лучше всего будет, если Карло обретет святость с помощью иных чудес, лучше засвидетельствованных. Но слова "вера" и "долг" никак не хотели уходить из какого-то уголка моего сознания. Святой Григорий, вознесшийся отчасти благодаря свидетельству К.М.Туми, кавалера ордена "Почета", молись за нас. Молись за меня, лицемера, развратника, расточителя семени в бесплодных объятиях. Значит, не только вера (какая уж там вера, давно уж выброшена на свалку, но теперь, вследствие полного и окончательного бесплодия, подумывающая о возвращении). Не только долг (слуга покорный, перечитай последнее предложение). Значит – страх, да, страх.
  Я знал, что меня ждет в оффисе Джеффри. Отвратительный беспорядок разваливающихся папок, гора неразобранных писем, связки писем, книг, журналов, вырезок, статей с серьезными заголовками - "К.М.Туми и синдром Танатоса", "К.М.Туми и изобразительная неумелость", опрокинутые ящики для папок, пустые бутылки, затоптанные окурки, стол заваленный порнографическими журналами для гомосексуалистов с фотографиями жеманно улыбающихся мальчиков и откровенными сценами педикации, липкий стул, запачканный семенем. Несмотря на это я несколько раз глубоко вздохнул, затем выпил немного виски "Певерил пик", разбавив его водой из умывальника. Затем неслышно вышел в коридор, миновал бар и вошел в оффис Джеффри. Щелкнув выключателем, я увидел невообразимый хаос. Я ожидал того, что ужаснусь при виде его, но не думал, что настолько.

Примечания.

1. “Единого...Минотавра... вместо тела...” (лат.) – слова из 64-й  песни Катулла.
2. Келантан (китайский: ;;;) — султанат в Малайзии; штат Малайзии, входящий в федерацию. Административный центр штата — Кота-Бару
      3.Palmer House Hilton известный и старинный отель в центре Чикаго .
      4.  Поттер Палмер (20 мая 1826 - 4 мая 1902) американский бизнесмен.
      
      5. Сэмюел Батлер (англ. Samuel Butler, 4 декабря 1835, Лангар, Ноттингемшир — 18 июня 1902, Лондон) — английский писатель, художник, переводчик.
      
      6. Джеймс Августин Алоизиус Джойс (англ. James Augustine Aloysius Joyce; 2 февраля 1882 — 13 января 1941) — ирландский писатель и поэт, представитель модернизма.


                IX



   Письмо в кармане моего халата буквально жгло мне бок.  Но я довольно успешно сохранял внешнее спокойствие. Письмо, можно сказать, сработало как зажигание, и сейчас мой мозг работал как машина. Казалось мне, что я все обдумал и выработал четкий план. Али поднялся с рассветом и застал меня сидящим в кухне за чашкой чая. Он, как всегда помня о том, что я предпочитаю полную тишину по утрам, молча кивком приветствовал меня. Зная о моей бессоннице, он не удивился, увидев меня на ногах в столь ранний час. 
Он кивал и кивал, а я налил кофе в другую чашку, положил в нее много сахара, наполнил стакан апельсиновым соком из холодильника, затем поставил кофе и сок на поднос. Это предназначалось для пробуждения Джеффри. Взяв поднос, я вышел из кухни, и сохраняя удивительное спокойствие, пошел наверх в спальню.
  Джеффри спал поперек кровати, свесив голову через край, как будто пил из лужи. Я поставил поднос и стал трясти его. Он издавал мерзкие звуки и, наконец, проснулся, тупо моргая, глядя в пол, как будто не понимая, где он.
Затем он с трудом перевернулся на спину, раскинув руки, кряхтел, кашлял, моргал, потом, почти не глядя, взял у меня из рук стакан с соком. Он осушил его залпом, чмокая губами, рыгая, содрогаясь, затем глубоко вздохнул и протянул мне пустой стакан. Тогда я дал ему кофе. Он почти проснулся.
  Он пригубил кофе, пробормотал: "кошачья моча", но явно не имея в виду кофе. -Во рту как табун ночевал, черт побери. Чертовски мило с твоей стороны. –
Я молчал. – А больше нет? – спросил он и поглядел, моргая, на поднос, надеясь обнаружить на нем кофейник. Я дал ему сигарету и чиркнул зажигалкой Али. Он долго и мерзко кашлял, наконец, изрек: "Лучше. Гораздо". Потом снова лег и курил, выкатив на меня грязные белки глаз. – Чем обязан такой, можно сказать, чести? –
Я прочистил горло и произнес первые за это утро слова. – Вчера вечером ты просил у меня десять тысяч фунтов. –
- Я? Просил? Правда, что ли? Нашло на меня к ночи, как говорится. – Потом. – Ах, да, вчера вечером, о господи. Помнится, я себя плохо вел вчера. А все этот чертов мальтийский виноградный джем с уксусом. – Он напряг память. – Да, в самом   деле. –
Он изучающе оглядел меня; я присел на край кровати. – А ты молодцом, милый. Похоже, вчерашний взрыв пошел тебе на пользу. Надо повторить. Так что там про десять тысяч фунтов? –
 - Джеффри, - сказал я ему, - слушай меня внимательно и не перебивай, пока я закончу. Во-первых, будет тебе десять тысяч фунтов. –
- Иисусе-вельзевуле, ты это серьезно?.. –
- Я сказал: не перебивай, разве нет? Слушай, слушай внимательно. –
- Весь внимание, сэр. –
- В ранний час я заглянул в твой оффис, в котором, должен признаться, так и царит мерзость запустения и полный хаос. По чистой случайности я обнаружил на полу это письмо с затоптанным тобою окурком на нем. –
Я извлек из кармана грязный конверт и вынул из него письмо.
- Это от Эверарда Хантли, из Рабата. –
- Это дерьмо. –
- Джеффри, будь любезен.Ты даже не представляешь, каких усилий мне стоит сохранять спокойный тон. Я не буду зачитывать тебе все письмо, которое адресовано мне, но целиком касается тебя. Я тебе просто изложу суть его. А суть его в том, что некто по имени Абдулбакар обратился в британское консульство будучи в сильном расстойстве, даже в слезах. Речь идет о смерти его сына Махмуда. –
Джеффри страшно побледнел и прошептал "о господи".
- Да, Джеффри, травмы нанесенные в ходе того, что ты называл игрой, оказались смертельными. Это письмо, должен тебе заметить, было отправлено месяц тому назад, и я понятия не имею о том, что произошло за это время. Тем не менее. Расстройство Абдулбакара быстро сменилось гневом и требованиями правосудия. Он ожидает правосудия от представителей консульства ее величества. Однако, сперва он принялся сам разыскивать тебя в Танжере, нашел, наконец, наш дом, который мы покинули и где теперь живет странствующий художник Уизерс. –
 - О боже, продолжай. –
-Все это было пока еще бедный мальчик Махмуд был жив и лежал в больнице, была надежда, что он поправится после операции. –
- Господи, какой еще операции? Ах, да, боже... –
- Абдулбакару твоя фамилия известна лишь приблизительно. Моя же фамилия легко перекладывается на арабский. Писатель Туми уехал,- сообщил ему Уизерс. Абдулбакару не составит труда навести справки о его местонахождении, хотя Хантли, что очень мило с его стороны, ему об этом не сообщил. Хантли пишет, что тебе, Джеффри, грозит серьезная опасность. –
- Почему, только мне, черт возьми?! Я был не один. Ты ведь сам, старый ханжа, пытался попробовать этого рябого мальчишку Махмуда. –
- Абдулбакар, между прочим, не очень надеется на правосудие законных властей, которым он не верит, что неудивительно при его-то прошлом. –
- Сутенер проклятый. Торгующий собственным сыном, ублюдок. –
- Гораздо более вероятно, полагает Хантли, ожидать от него самосудной расправы или, хотя бы попытки таковой. Разумеется, не имея средств поехать на Мальту, где ему ничего не стоит разыскать дом Туми, он в отчаянии может обратиться в полицию. Обвинение в убийстве, даже непредумышленном, тебе, скорее всего, не грозит, но нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смерть в большинстве стран карается очень сурово. И точно подлежит экстрадиции. Ты все понял? –
- Да, да, надо мне делать ноги. –
- Я бы на твоем месте помылся, побрился, оделся и сложил вещички. До свидания, Джеффри. Наконец-то, ты покинешь столь ненавистное тебе место. Самолет в Лондон вылетает в полдень. Если повезет, ты на него можешь успеть. Сначала тебе необходимо будет зайти в туристическое агенство Слимы на Хай-Стрит. Я выпишу тебе чек в мальтийских фунтах. Другой чек ты получишь в Лондоне в Национальном банке Вестминстера, Стэнхоп Гейт. Этого тебе хватит на некоторое время в Лондоне, а потом тебе придется слетать в Соединенные Штаты. Чек покроет расходы на обратный билет, разумеется, туристического класса, из Чикаго с пересадкой в Нью-Йорке. Надеюсь, ты все это запомнишь. –
- Чикаго? Чик... – Да на кой черт мне ехать в Чикаго? Ты говоришь, обратный билет. Куда я должен вернуться? Сюда? Чтобы этот Абдул- б...бакар меня тут прикончил?! –
- Ты должен сделать одно важное дело для меня в Штатах. В Нью-Йорке в Кэмикл бэнк тебя будет ждать еще один чек на пять тысяч долларов. Возможно, что тебе придется попутешествовать, все зависит от того, что ты нароешь в Чикаго. Что касается обратного билета, имеется в виду возвращение в Лондон. В Лондоне ты дашь подробный отчет мне лично; Уигналл спрашивал меня, когда я вернусь домой, я тогда не думал, что это случится в столь скором времени  и, если я увижу, что ты добросовестно выполнил задание, тогда получишь последний чек. На десять тысяч фунтов, как ты изволил пожелать вчера вечером. –
  Джеффри докуривал вторую сигарету и выглядел собранно, даже слегка улыбался. – Какое великодушие, какое достоинство, какая колоссальная смена настроения! - Он потушил сигарету о полированный ночной столик.
 - У меня достаточно денег, Джеффри. Тебе ведь точно известно, сколько у меня на британском счету. Я обнаружил отчет из него среди твоих порнографических журналов. Я понимаю, развлекался. Но у меня имеются и другие счета, о которых тебе неизвестно. Хотя, я полагаю, даже при моих средствах, десять тысяч - это достаточно щедро. Но тебе придется немного поработать за них. Работа не тяжелая, но для меня важная. –
- Что за работа, милый? –
- Я тебе расскажу за завтраком. Это имеет некоторое отношение к вчерашнему визиту архиепископа. –
- О, черт побери. Очень хорошо, сэр. Я встаю. – Он встал, голый, безволосый, жирный, ленивый. Слишком легкая была у него жизнь. 


                X

  Зубная боль, начавшаяся за ужином у Овингтонов, стала нестерпимой. Десна над больным зубом припухла и болела. Зуб шатался. Наверняка, абсцесс. Коньяк и гвоздичный экстракт, купленный Али в ближайшей аптеке, принадлежавшей Гриме или Боргу, немного притупили боль. В моем возрасте, я думаю, даже зубная боль является роскошью. Мой отец был дантистом-хирургом. Он нам, своим детям, постоянно читал лекции о важности ухода за зубами и сохранения их здоровыми; в других семях иные отцы схожим манером учат детей вести себя осмотрительно в тех случаях, когда нельзя сохранить нравственность. Хоть я никогда особого внимания своим зубам не уделял, но (в мои то годы!) у меня еще было двадцать шесть собственных зубов, пожелтевших, но все еще острых и крепких, не считая вот этого взбунтовавшегося премоляра. Я и его надеялся сохранить, но идти к незнакомому дантисту в Валетте или Биркиркаре, у которого приемная, наверняка, полна местного своебразно пахнущего народу, мне не хотелось.  Мне нужен был мой личный дантист доктор Пез, чей кабинет находился в Риме на Пьяцца Болонья. Пез - сардинская фамилия, которая более подходит подиатристу[1], чем дантисту. Богатые джентльмены моего возраста обычно следили за всем, что касается здоровья, удобств и повседневных нужд со столь же религиозной строгостью, с какой они оценивали чужие навыки и качества. Расстояние значения не имеет. Зубы лечим в Риме, шелковые рубашки покупаем в Куала-Лумпуре, изделия из кожи – во Флоренции, чай – на Минсинг-Лейн в лондонском Сити. Придется ехать в Рим, одному, без сопровождения.
  И боль, и перспектива путешествия с целью избавиться от нее пришли очень вовремя. После отъезда Джеффри я почувствовал себя одиноким, и даже его выходки в аэропорту, последний, так сказать, бенефис, не смогли остудить горечи расставания. Али и я проводили его в аэропорт задолго до вылета, что было ошибкой. Сперва он ввязался в перепалку с полицией, когда ему собирались поставить в паспорте печать об отбытии; он стал орать, что он не желает, чтобы какой-то гребаный мальтиец хватал грязными лапами его паспорт; и неужели они его засадят в каталажку, если он откажется ставить печать? Ему это сошло с рук, его пропустили без печати в паспорте, но затем, уже в баре он принялся, перелистывая паспорт и глядя на разного рода визы в нем, во всеуслышанье пересказывать нам наиболее скандальные случаи из своей жизни.
- Это вот, Нью-Йорк, милый, там этот твой засранец издатель пытался удержать меня от похода на фистинг, говорил, что это опасно, даже смертельно, мудак. Та-ак, а это вот Торонто, там мы с тобой, милый, помнится имели одного очаровательного краснокожего мальчика, полуиндейца-полуфранцуза без малейшeй примеси англосаксонской крови. –
 Он пил неразбавленный "Перно" и вскоре стал в дымину пьян.
- А один тип из "Вашингтон пост" рассказывал, как он трахался с призраком. И в момент наступления оргазма бледная эктоплазма вдруг завизжала: "Кончаю, кончаю, еще чуть-чуть...".
Вскоре никого, кроме нас, в баре не осталось. 
 - Это ведь твой самолет, Джеффри. –

-Ну он же сперва должен высадить прибывших, верно? Так и есть. Можно еще выпить. –
-Ты все запомнил? –
- Все, все, друг мой. – Он похлопал по чемодану "Гуччи", который я ему подарил на прощание. – Все тут, в нетерпении ожидает наличности. И вся эта папская тряхомудия.
Джеффри сел в самолет последним. Напоследок он попытался дать персоналу аэропорта многословный и очень громкий отчет о моих достоинствах, что же касается недостатков: сентиментальнось, ханжество и чертово лицемерие –
продукты чертовой поганой эпохи. Прошу простить, леди, за выражение. Нет, черт побери, я и не думал извиняться. Чертовски повезло Мальте, что в этой ханжеской стране поселился великий писатель. А вот мое последнее "прощай" Мальте. -
Он изобразил губами чудовищно громкий неприличный звук, одновременно устремив к потолку кулак с выставленными наподобие чертовых рожек мизинцем и указательным пальцем.
- Всех вас – в задницу, и лучших британских пожеланий, черт возьми. Берегите Туми, уроды! –
Наконец, он стал заплетающимися ногами взбираться по трапу. Самолет уже запустил двигатели, персонал с нетерпением ждал, когда можно будет откатить трап. Он даже попытался сплясать на трапе, но, наконец, его препроводили в салон. Не позавидовал бы я стюардессам и его попутчикам.
 Зубная боль снова напомнила о себе. Коли уж я здесь, можно заодно и купить билет до Рима. Но, мне сообщили, что ближайший рейc, на который еще есть места, будет лишь послезавтра. Ближайшие рейсы полностью забронированы двумя группами мальтийцев, летящих в Рим за папским благословением. Я купил билет, заплатив за него чеком. Вернувшись к машине, я посмотрел в лицо Али, а он – в мое. 
Я не сомневался в том, что Али всем сердцем ненавидел Джеффри, хотя он ни словом, ни жестом, ни малейшей гримасой никогда этого не показывал. Но сейчас он, глядя мне прямо в глаза, набрал полную грудь воздуха и быстро выдохнул.
- Домой, - бросил я, точнее, - "A casa". Произнесенные по-испански, эти слова не будили слез. По дороге домой зубная боль стала невыносимой. Это – компенсация за отъезд Джеффри. Час дня, 24 июня 1971 года. Начало восемьдесят второго года моей жизни.


Примечания.

1. Pes (лат.) –
 нога, стопа. Подиатрист – врач, специалист по болезням стоп.


                XI

- Дело в том, святой отец, - произнес я, - что у меня никогда не будет надежды на чистосердечное раскаяние. По крайней мере, до тех пор пока влечение, или либидо, как его иногда называют, не исчезнет. И почему, если уж на то пошло, я должен раскаиваться в том, что Бог создал меня таким, как я есть? –
Иезуит отец Фробишер налил мне еще рюмку "Амонтильядо". Это было очень мило с его стороны, поскольку шерри стал редкостью, как и все остальное. Мы сидели в дрянной темной забегаловке на Фарм-стрит. Я, словно кающийся грешник, сидел на жестком неудобном стуле, а он скрипел пружинами в глубоком и мягком кресле с грязной ситцевой обивкой. Это было накануне невеселого Рождества 1916 года, когда кладбища не успевали поглощать потоки трупов. Только за месяц до этого окончилась битва на Сомме [1], где потери одной лишь британской армии приближались к полумиллиону. Печальное Рождество было, своего рода, гражданской панихидой по убитым.
- Кто послал вас ко мне? – спросил отец Фробишер.
- Некто Хюффер, точнее – Форд; он сменил фамилию из-за войны. Редактор, поэт, романист. –
Отец Фробишер насупился, не в силах вспомнить этого человека. Наконец, он промолвил:
- Ко мне обращались двое других людей, э-э.. литературной профессии, с совершенно такой же проблемой, что беспокоит вас. Почему-то, всегда это происходит именно с людьми подобного рода занятий. Ну, еще и с актерами, но не с музыкантами. Вы – писатель? –
- Романист, критик – примерно так. –
- Ну, писатель или дворник – значения не имеет. Хотя сомневаюсь, что у дворников такие проблемы возникают. В общем, мистер Туми, тяжелый физический труд и немного пива - замечательные средства от, от, от... –
Он был большой и сильный человек, ему самому было бы легко ворочать мусорные ящики. Череп его был гол, но брови густые и кустистые. Черная ряса его была грязна.
- Священное Писание, - сказал он, - дает совершенно ясный ответ на вопрос о том, какими сотворил нас Бог. “И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их”. Половое влечение было создано для того, чтобы наполнить небеса человеческими душами. Все отклонения от первоначального замысла есть дела людей, а не Бога. Бог дает нам свободу воли. Мы можем использовать ее во благо или во зло. Вы, как явствует из вашего признания, использовали ее во зло. –
- Вы ошибаетесь, отец мой. При всем уважении к вам. Я не хотел быть таким, какой я есть.  С юных лет я испытывал отвращение к тому, что мир и церковь называют сексуальной нормой. –
- Вы молились? –
 - Конечно, я молился. Молился о том, чтобы меня начало привлекать то, что отвращало. Иногда я даже молился о том, чтобы кто-нибудь приобщил меня к греху нормальной половой связи. –
- Никогда не следует молить об искушении, мистер Туми. - Он достал дешевую табакерку и предложил мне. Я не знал, было ли это предложено как альтернатива сексу или как чувственное искушение. Я покачал головой. Он вытащил из табакерки большую щепоть чего-то, похожего на белый порошок с мятным запахом, и запихнул это в волосатые ноздри. После этого он что-то пробормотал скороговоркой и даже задрожал от видимого удовольствия. Затем достал из рукава белоснежный носовой платок и трубно высморкался. Затем с самодовольством человека, преодолевшего плотские искушения, изрек:
- Вы придаете слишком много значения сексуальности. Это – беда вашего поколения. Вы читали стихи Руперта Брука[2]? Ужасно, мучительно натуралистично... –
- С гетеросексуальной точки зрения, да.  Но, отец мой, он ведь дорого поплатился за это. – Ну да, на Скиросе, в прошлом году. – Возможно, мы потому, как вы заметили, так много значения придаем сексуальности, что вокруг столько смертей. О, я знаю, вы возразите мне, что моя сексуальность бесплодна. Но влечение-то у всех одно. "Мать Венера", и так далее. –
- А почему, - наглым тоном базарной бабы вопросил он, - вы не в армии? –
- Вы полагаете, что армейский капеллан лучше разбирается в проблемах такого рода? Или что безвременная смерть их разрешит? Дело в том, что меня забраковала медкомиссия. Обнаружили сердечную аритмию. Но если впереди нас ждет еще одна катастрофа вроде Соммы, я уверен, что мое сердце найдут исправным, как часы. Но позвольте, мы вернемся к проблеме. Что церковь говорит о ней? –
- Во-первых, - бодрым тоном ответил отец Фробишер, сложив руки и крутя большими пальцами, - всякое блудодейство грeховно. Таким образом, вы в этом смысле находитесь, э-э, в том же положении, что и прочие, прочие ... –
- Да, но человек с нормальным половым влечением может, наконец, жениться, а не сгорать от греховной страсти. А я не могу жениться. Женитьба была бы притворством и грехом. Да, грехом. –
- Я прощаю вам вашу, э-э, метафору. Вы даже не представляете себе, что могут свершить любовь и поддержка доброй женщины. Вы должны молить о милости Божьей. У вас нет никакого права считать, что ваше настоящее, настоящее, настоящее неизменно и неисправимо. Милость Божья неисповедима.Вам ничего неизвестно о будущем. Вы еще очень молоды. –
- Мне двадцать шесть. –
- Вы еще очень молоды. Но достаточно зрелы, пожалуй, чтобы считаться безнадежно, безнадежно... –
- Безнадежно запутавшимся для того, чтобы попасть в число редких исключений и выдающихся прецедентов, и тому подобного, - нетерпеливо закончил я. Прямо позади, над голым черепом отца Фробишера, пребывавшего в состоянии посленюхательной умиротворенности, висела тусклая репродукция микеланджеловского "Страшного суда": Христос с мощными, как у борца, плечами, осуждающий на вечные муки всех не внявших мольбам его святой матери. Себя художник изобразил на переднем плане, среди спасенных, в виде шкуры, содранной со святого Варфоломея.
- А где пребывает Микеланджело? – спросил я. – В аду? У него ведь были интимные отношения с мужчинами, он даже страстные сонеты об этом писал. Бог сотворил его великим художником и гомосексуалистом. Он – один из тех, кто составляет славу церкви. Разве я не прав в том, что в прошлом церковь относилась к плотским грехам куда менее серьезно, даже с гуманным юмором? Я помню как один епископ, забыл его имя, как-то сказал, застав за греховным занятием мужчину с девушкой в майском саду, что если не Бог, то он  простит их. Имея в виду, что Бог, наверняка, простит. Если Богу, вообще, есть до этого дело, в чем я сомневаюсь. –
 - Богу есть до этого дело, - громко произнес отец Фробишер. – Человек несет в себе чудо семени, зароненного Божьей десницей. Силу, рождающую души для царства Божия. Бессмысленное, развратное расточение семени есть грех Онана, и это касается псевдоэллинских игрищ ваших, ваших, ваших... Я никогда не слышал про этого епископа. К тому же, он говорил о мужчине и девушке. Вы долны преодолеть этот смертный грех. Вы никогда впредь не должны ему предаваться. Вы поняли меня? –
- Я, - произнес я столь же громко, - много раз клялся его преодолеть. Я каждый месяц, а то и чаще, исповедался, каялся в нечистых мыслях и нечистых поступках. И всякий раз снова падал. Не может же это продолжаться бесконечно. –
- Не может. Конечно, не может. –
- Итак, я должен выбирать. Это нелегко. Вы, святой отец – католик с колыбели? –
- Это не имеет значения. Но нет, не с колыбели, я – новообращенный. Ньюмeн [3] тоже был новообращенным. Это не... –
- Мой отец – тоже новообращенный. Он принял католичество, женясь на моей матери-француженке. Но с материнской стороны все мои предки на протяжении тысячи лет были ревностными католиками. Нет, ну бывали редкие случаи уклонения в катарство[4] или янсенизм [5], если это и вправду, считать уклонениями. Но сейчас я рискую тем, что могу разбить сердце матери, поскольку я не могу быть тем, кем Бог сотворил меня и, одновременно, верным сыном Церкви.  Потому что, даже если я, подобно вам, посвящу себя безбрачию, в чем же будет состоять моя духовная награда? Я не принадлежу к вашей профессии, у меня нет к ней призвания. У меня есть иное призвание, по крайней мере, мне так кажется, но ему невозможно следовать, отгородившись, как монах, от плотской жизни. Так какого же Бога мне слушаться – Того, кто сотворил меня таким, как я есть, или того, чей голос профильтрован сквозь церковные эдикты? –
- Нет никакой разницы, вы не должны так говорить, это совершенная, совершенная, совершенная... –
Я посмотрел на него, усомнившись на секунду, полагая, что ослышался.
-... ересь, богохульство, - закончил он, беря в руки бутылку "Амонтильядо". –
Кончено, - произнес он таким же тоном, как на проповеди в Святую пятницу. - Мы живем в ужасное время. Тысячи, миллионы убитых на полях сражений в Европе, германская блокада, пытающаяся с помощью голода принудить нас сдаться. Мужчины, возвращающиеся домой искалеченными, безногими, с гниющими, сожжеными газами легкими, слепыми, парализованными, физически обреченными на безбрачие. Кто вы такой, чтобы претендовать на духовное вознаграждение? –
 Я вздохнул и, не спрашивая дозволения, закурил сигарету "Голден Флэйк". Он ведь и сам употреблял табак в куда более грязной манере.
Я выдыхал дым с таким же удовольствием как и он, когда нюхал табак. Одно вещество, лишь в разных формах.
- Придется мне от всего этого отказаться,- сказал я. – От веры, от милости, от спасения. Может быть, когда мне будет шестьдесят, если доживу, и пламя страсти угаснет, я к ним снова вернусь. Как это у Августина [6] - дай мне чистоты, но не сейчас. –
-Сейчас не время для фривольных и циничных шуток. Вам грозит смертельная опасность. –
-Я больше не верю в это, отец мой, - ответил я, хотя рука моя, державшая сигарету, задрожала. – Спасибо вам за то, что уделили мне время и помогли. Вы ведь, действительно, помогли. –
- Я думаю, вам следует снова прийти ко мне. Через неделю. Помолиться и поразмышлять. Молитесь нашей Святой Богоматери о милости и чистоте. Она услышит. –
- Зачем же мне ее беспокоить, отец мой? Я бы еще понял, если бы речь шла о святом, который знает о подобного рода вещах.  Есть такие? Или уж прямо Господу нашему, Он ведь, если правда то, на что намекает Ренан...[7]
- Я знаю, что вы собираетесь сказать. Не говорите этого. Я уже вижу, что вы идете по гибельному пути. Храни вас Бог. Вы, в вашей извращенной воле, сами отталкиваете милость Его. Вот как стремительно вы падаете. Постойте, мы вместе преклоним колена, мы сейчас же помолимся вместе. –
Он встал со своего скрипучего кресла и указал на коврик у камина.
- Нет, отец мой. Слишком поздно. Или слишком рано. Это будет нелегко, уверяю вас. Я всегда буду испытывать... nostalgie, - вдруг произнес я на языке моей матери, хотя это слово имелось и в английском языке. Но я не могу вернуться домой. Не сейчас. Не скоро. –
 И, как можно скорее я вышел.



Примечания.

1. Битва на Сомме — наступательная операция англо-французских армий на французском театре Первой мировой войны с 24 июня по середину ноября 1916 г. Формально союзники добились победы над немцами с ограниченными результатами, однако немецкая сторона считала, что победила именно она. Обе стороны понесли в операции огромные потери: французы—204 253 человека, британцы—419 654 человека, всего 623 907 человек, в том числе 146 431 человек—убитыми и пропавшими без вести. Средние потери 51 британской дивизии, участвовавшей в сражении, достигли 80 %. Германские потери оцениваются в 465—600 тысяч человек, в том числе 164 055 человек—убитыми и пропавшими без вести. Однако «цена потерь» оказалась различной. Британские дивизии состояли преимущественно из слабообученных и малоопытных гражданских добровольцев, а в германских дивизиях на Сомме воевал кадровый состав. Для Германии эти потери были столь значительными, что она после Соммы и Вердена уже не могла восстановить прежнюю боеспособность и моральный дух войск.
2. Руперт Чоунер Брук (англ. Rupert Chawner Brooke, 3 августа 1887 — 23 апреля 1915) — английский поэт, известный своими идеалистическими военными сонетами, написанными в период Первой мировой войны. В октябре 1914 года Брук принял участие в Антверпенской экспедиции, а в 1915 году вошёл в состав Средиземноморских экспедиционных сил, чтобы принять участие в Дарданелльской операции. Однако в феврале он заразился сепсисом. Брук скончался 23 апреля 1915 года на французском плавучем госпитале недалеко от острова Скирос, на котором и был похоронен. Памяти Брука его сослуживец, композитор Фредерик Келли, посвятил Элегию для струнного оркестра.
       3.Его Высокопреосвященство кардинал Джо;н Ге;нри Ньюмен (англ. John Henry Newman; 21 февраля 1801, Лондон, Великобритания — 11 августа 1890, Эдгбастон, Бирмингем, Великобритания) — английский кардинал, центральная фигура в религиозной жизни Великобритании викторианского периода. Беатифицирован Католической церковью. Уже в молодости снискал репутацию блестящего проповедника. Стоял во главе Оксфордского движения, добивавшегося обновления «изъеденной либерализмом» англиканской церкви по образцу Вселенской церкви первых пяти столетий.В 1845 перешёл в католичество, отстаивал идеи скотизма и принцип свободы воли, руководил католическим университетом в Дублине (1854—1858). Член общества ораторианцев. С 12 мая 1879 Кардинал-дьякон с дьяконством Сан-Джорджио-ин-Велабро, один из ведущих теологов католической церкви, предшественник идей Второго Ватиканского собора. Кардинал-протодьякон с 8 февраля 1890.По мнению Джойса, Честертона и др., Ньюмен — крупная фигура английской литературы, блестящий стилист и мастер парадокса, автор одной из лучших автобиографий XIX века — «Apologia Pro Vita Sua» (1864).В 1958 году в Католической церкви был начат процесс по подготовке его беатификации. 19 сентября 2010 года во время своего визита в Великобританию папа римский Бенедикт XVI причислил кардинала Ньюмена к лику блаженных[1].
4. Ката;ры — название, данное теологами Римской-католической Церкви христианскому религиозному движению, распространённому в XI-XIV веках в ряде стран и областей Западной Европы (особенно были затронуты Лангедок, Арагон, север Италии и некоторые земли Германии и Франции). Период расцвета движения пришёлся на XII-XIII век, а борьба с катарами как с «опасной ересью» долгое время была одним из главных мотивов политики римских пап.В результате ужесточения позиции высшего клира католической Церкви по отношению к ереси был принят ряд антиеретических мер юридического характера. Кульминацией этих мер стало санкционирование папой Иннокентием III первого крестового похода в христианские земли (1209—1229) — так называемого крестового похода против альбигойцев, приведшего в итоге к аннексии Францией одного из наиболее благосклонных к катаризму регионов Европы — Лангедока. Учрежденная в 1229-
1232 году папская инквизиция, созданная специально для борьбы с катарами при поддержке короля Франции в Лангедоке и партии гвельфов в Италии, организовала систематические репрессии, завершившиеся полным уничтожением движения.
5. Янсенизм (лат. Iansenismus) — религиозное движение в католической церкви XVII-XVIII в., осуждённое со временем как ересь. В противовес пелагианским веяниям лютеранства подчёркивало испорченную природу человека вследствие первородного греха, а следственно — предопределение и абсолютную необходимость для спасения божественной благодати. Свободе выбора человеком убеждений и поступков янсенисты не придавали решающего значения.Середина XVII века была очень богата новыми религиозными учениями; некоторые из них приобретали большое общественное значение и, вплетаясь в другие культурные и социальные течения, оказывали влияние и на политику. Среди этих учений янсенизм был едва ли не самым влиятельным.Его основатель, Янсений, возможно, и не подозревал, какой шум поднимет его книга об Августине; едва ли она и стала бы исходным пунктом крупного религиозного движения, если бы иезуиты не открыли против неё немедленной атаки. Подчиняясь влиянию иезуитов, папа Урбан VIII буллой «In eminenti», изданной два года спустя после напечатания книги, запретил её чтение (1642).
6. Августи;н Блаже;нный (лат. Aurelius Augustinus Hipponensis; 13 ноября 354, Тагаст, Нумидия — 28 августа 430, Гиппон, близ Карфагена) — Блаже;нный Августи;н, Святитель Августин, Учитель Благодати (лат. Doctor Gratiae) — епископ Гиппонский, философ, влиятельнейший проповедник, христианский богослов и политик. Святой католической и православной церквей (при этом в православии обычно именуется с эпитетом блаженный — Блаженный Августин, что, однако, является лишь наименованием конкретного святого, а не более низким ликом, чем святость, как понимается этот термин в католицизме). Один из Отцов христианской церкви, основатель августинизма. Родоначальник христианской философии истории. Христианский неоплатонизм Августина господствовал в западноевропейской философии и католической теологии до XIII века, когда он был заменён христианским аристотелизмом Альберта Великого и Фомы Аквинского. Некоторая часть сведений об Августине восходит к его автобиографической «Исповеди» («Confessiones»). Его самый известный теологический и философский труд — «О граде Божием».
7. Жозеф Эрнест Ренан (фр. Joseph Ernest Renan; 28 февраля 1823, Трегье, Кот-д’Армор — 2 октября 1892, Париж) — французский писатель, историк и филолог.


                XII

  Все вышеизложенное нельзя понимать как буквальный отчет о происшедшем. Я не запомнил ни имени священника, ни сорта сигарет, которые я тогда курил, и курил ли вообще, да и за то, что он нюхал табак в той забегаловке на Фарм-стрит не могу поручиться. Но суть беседы передана верно. Я шел через Мэйфер [1], шатаясь, чувствуя, что ноги меня не слушаются, голова кружилась, как будто я только что вышел от врача, узнав о плохом прогнозе. На Беркли-стрит я увидел на стенде газету с броским заголовком: "Нивель [2]сменил Жоффра[3]". Ну да, идет великая война, а я тут пытаюсь примирить свои сексуальные позывы с религиозной верой. Другой заголовок: "Ллойд Джордж[4] сформировал военный кабинет". Я свернул на Пикадилли. Возле станции подземки "Грин парк" продавали букеты хризантем с остролистом. Играла шарманка. Дама средних лет, явно из богатых, затянутая в корсет и в шляпке с пышным плюмажем из перьев, посмотрела на меня осуждающе. Она видела стройного, веселого молодого человека в хорошем сером костюме и расстегнутом сером пальто, в характерной для богемы широкополой шляпе, заломленной на затылок наподобие ореола. Я купил вечернюю газету и спустился по лестнице на станцию подземки к поезду, следующему в сторону Бэронз Корт [5]. Трое солдат в увольнительной, подвыпившие, с расстегнутыми воротниками мундиров, нагнали меня, оттеснив к перилам. Один из них запел, двое других нестройно подхватили:
 Вы тут по ****ям ходили,
 Пока мы в окопах гнили,
 на германской на войне...
Возможно, это адресовано и мне. В поезде я развернул газету и прочел:

"Прийдя в квартиру, задержанный зажег газовый фонарь, сел на стул и затем совершил действия, о которых говорится в жалобе. Свидетель ничего не говорил, но неоднократно пытался убежать, но задержанный силой удерживал его в квартире. Задержанный поцеловал его, дал ему шиллинг и отвертку, сказав ему, что это подарок на память о нем."

Эта заметка была о Нормане Дугласе из "Английского ревю", где я иногда печатался. Дуглас, которому было под пятьдесят, значительную часть свободного от работы времени проводил, охотясь за мальчиками. На сей раз ему не повезло. Я не был столь легкомысленным педерастом, и никогда бы, как мне казалось, не попал в подобную историю. Тем не менее, меня передернуло. Я распрощался с горячо любящей меня матерью и выбрал холод, неопределенность, грех, отвращение нормальных и уважаемых людей, которые, правда, еще не успели выпустить свои острые когти.
 Горькая ирония заключалась в том, что та, пусть и незначительная репутация, которую я успел себе создать, началась с публикации откровенно гетеросексуального романа, хотя и довольно смелого, даже скандально смелого. Это был, как возможно, известно некоторым из вас, роман "Однажды ушедший", опубликованный Мартином Секером[6] ( три издания по 1500 экземпляров каждое, из них 4000 продано в Соединенных Штатах). Эпиграфом была выбрана цитата из фитцджеральдского "Омара Хайяма"[7]("Ты знаешь, как мало нам осталось...") и сюжет заключался в том, что молодой неизлечимо больной человек (хотя болезнь его не была заметна с первого взгляда) решает выпить полную чашу прежде, чем умрет. Его сексуальные эскапады с длинноногими девушками с крепкими бюстами, упрятанными под панцырями одежд образца 1911 года, с душистыми ниспадающими водопадом по ходу изъятия бесчисленных заколок волосами я изобразил настолько живописно, что многие сочли роман шокирующим, а "Джон Булль"[8], кажется, даже потребовал вмешательства прокурора. Это была ученическая работа, опубликованная сразу после моего двадцать второго дня рождения; сочинение ее было вполне обдуманной попыткой изображения гетеросексуальной страсти. Многие, особенно молодые женщины, встречавшиеся мне на вечеринках, решили, что я изобразил свои собственные вкусы и предпочтения. Я никому не признавался в том, что заставить себя сочинять описание интимных сцен я могу только, воображая их между мужчинами, а описания потока ниспадающих надушенных волос и колеблющихся женских грудей даются мне с трудом. Я лишь пытался доказать неограниченность авторской фантазии, способность изображать чувства и положения, находящиеся за пределами личного опыта писателя.
  Этот молодой человек, готовый цинично, как думали некоторые, обрушить на читающую публику скандально эротические произведения (или то, что считалось таковыми в год появления "Пигмалиона"[9], гибели "Титаника" и несчастной экспедиции Скотта[10]) был в те времена глубоко верующим, каждую неделю навещал исповедника, регулярно посещал обедни, еженощно сверялся с совестью, всегда стремясь оградить свою душу от греха. Естественно, он не имел власти над собственными эротическими сновидениями, носившими, по преимуществу, экстравагантно гомосексуальный характер, и над ночными поллюциями, которыми эти сновидения завершались.  К книгам, уже написанным им и только задуманным, он относился, как к своего рода, закономерному катарсису или предостережению (герой "Однажды ушедшего" умирает не от своей неизлечимой болезни, а от ножевых ран в мадагаскарском борделе). Мой второй роман "Перед цикутой", где главными героями были Сократ и Алкивиад [11], содержал намеки на сцены обнимающихся обнаженных мужчин, но Сократ ведь был обвинен в совращении юношества и приговорен к смерти. Короче говоря, мои романы могли быть истолкованы и как призывы к нравственности.  И все же, в них, я полагаю, содержалось нечто, указующее на мою духовную испорченность, на мою способность осознанно сбросить узы веры. Но главным наущением к моему вероотступничеству была моя сексуальная ориентация. Бог принудил меня отречся от него. Но в те времена, я должен заявить об этом прямо, моя вера была настолько горячей, что подобные примеры редко встречались в странах за пределами Средиземноморья (Норман Дуглас, кстати, считал эти страны совершенно языческими), хотя иногда и католики севера отличались необыкновенным религиозным фанатизмом. Веря в главную догму о божественном происхождении Церкви, им поневоле приходилось принимать на веру и все прочие учения церкви, от чистилища до регулярных трехдневных постов. И я тогда не сомневался в том, что если я не сумею избегнуть сексуальных соблазнов на своем жизненном пути, то непременно попаду в ад. Я знал, что такое ад: это когда вечно рвут зубы без анестезии. Это когда тебя вечно жгут на горячих углях (в шестилетнем возрасте я обжег пальцы, пытаясь спасти из пламени камина надувной целлулоидный мячик). Но, поскольку Бог создал меня гомосексуалистом, мне пришлось поверить в то, что есть и другой Бог, запрещающий мне быть им. Я даже более скажу, я решил, что есть два Христа: один – неумолимый судия с Сикстинской фрески, другой - добрый друг своего ученика Иоанна. Вы, наверное, не удивитесь, если я признаюсь в том, что второй иногда мне снился в эротических снах.
  Но как бы то ни было, выходя из подземки на станции "Бэронз Корт" я ощушал виноватую легкость человека, понимающего, что шаг сделан и назад пути нет. Я старался как мог, даже Бог Церкви вряд ли станет отрицать это. Он сейчас, возможно, совещается с Богом моих желез. Им придется заключить, что меня следует оставить в покое и дать мне возможность посвятить себя призванию (в божественном смысле слова), несовместимому с сохранением девственности, остается лишь надеяться на покаяние на смертном одре. Вот он, Deo gratias[12].
   Сейчас, входя в многоквартирный дом на Бэронз Корт-роуд, взбираясь по лестнице к моей квартире на последнем этаже, я имел время поразмышлять об иного рода вере и верности. У меня сегодня должен был ночевать Вэл Ригли, что он обычно делал раз в месяц. Мы были друзьями, любовниками, но он был не готов к гомосексуальной имитации брака. Ему было девятнадцать и жил он с родителями, отличавшимися властным характером. Он был поэтом по призванию и служил в книжной лавке Уиллета на Риджент-стрит. Он был очень миловидным блондином хрупкого телосложения. У него была очень белая кожа и слабые легкие. Прочтя мою статью о поэзии Эдварда Томаса[13] в "Английском ревю", он написал мне письмо, в котором говорил, что до сих пор считал себя единственным почитателем таланта Томаса; к письму он приложил три коротких стихотворения собственного сочинения, в стиле Томаса, как ему казалось. В одном из них были, помнится, такие строки:

"Я в шумном граде никогда
 не слышал пения дрозда.
 Но сердце разбудивший стих
 воск растопил в ушах моих."

Мы встретились в кондитерской за чашкой чая и пошли в Куинз-Холл, где в то время, кажется, шла премьера "Весны священной". Возможно, я и ошибаюсь, но финал этого балета ассоциируется у меня с возбужденным прикосновением его холодноватой руки к моей. Мы почти сразу стали любовниками. Изредка ему удавалось провести ночь у меня благодаря тому, что он сумел внушить родителям, жившим в Илинге[14], что он подвизается волонтером в круглосуточной столовой Армии спасения возле Юстонского вокзала [15]. Он там, якобы, работает сменщиком симпатичного безобидного книжного господина по фамилии Туми. Подобняя небылица не была слишком рискованной: его родителям, никогда не ходившим в столовые Армии спасения, никогда бы и в головы не пришло проверять, так что, он мог безбоязненно упоминать меня в разговоре с ними и даже иногда цитировать. В общем, сильно врать не было нужды.
- А этот мистер Туми, дорогой, - он женат? –

- Понятия не имею, мать, никогда не спрашивал. –
- Ты должен как-нибудь пригласить его к нам на чашку чая. –
Но на чаепитии у них я так и не побывал. Вэл покидал мою квартиру ранним утром, чтобы успеть к завтраку, и выглядел смертельно усталым. Обман легко сходил ему с рук.
Я отпер дверь своей квартиры, вошел, зажег газовый фонарь и газовый камин. Моя домохозяйка миссис Перейра родом из Португалии заходила ранее, доставив мне почту - пару  книг, присланных для рецензии, и письмо от матери из Бэттл в Сассексе. Миссис Перейра, как домохозяйка, имела право заглядывать в мою квартиру, когда ей вздумается, но онa предпочитала делать вид, что оказывает мне при этом небольшую услугу. Из всех ее жильцов я у нее числился на хорошем счету - платил регулярно и никогда не приводил женщин. В семь Вэл постучался тремя короткими и одним длинным ударом, подражая первым тактам пятой симфонии Бетховена, я побежал открывать.
- Я умираю с голоду. Старик, у тебя найдется пожрать? –
У меня в квартире имелась газовая плита.
- Банка тушенки с луком и морковью и остатки красного вина. Можно из этого соорудить подобие рагу. –
- Просто умираю с голоду. –
Вэл, как и я, слегка шепелявил. Рассказывая Джеффри о своем прошлом, я как-то упомянул об этом. Джеффри пришел в восторг и тут же принялся меня передразнивать:
 - Какое нашлаждение! Да, да, мой шладкий, шладкий! –
Вэл упал в потертое кресло и уткнулся в газету. Новости с фронта его не интересовали, не считая сообщений о смертях поэтов. В тот вечер он выглядел слегка рассеянным и раздраженным. Он нетерпеливо листал газету, изредка цокая языком, как будто надеялся найти там свое имя, отсутствующее лишь по причине недружелюбия редактора.
- Что случилось, милый? Что-нибудь не так на службе? –
- Да все как обычно,старик. Народ покупает только "Бейте гуннов всмятку" и "Последний писк, альманах Уилфреда". Кстати, что ты мне приготовил в подарок к Рождеству? –
- Я об этом еще не думал. Да и выбор в магазинах невелик, так ведь? –
- Ты не думал, нет. Есть пара вещей, которые мне хотелось бы иметь. Если тебе неохота шататься по магазинам, ты ведь всегда можешь дать мне денег. –
- Что с тобой сегодня, Вэл? – Я поставил рагу на круглый столик у окна. За окном грохотал пригородный поезд.
- А-а, дружок твой попал в переплет. – Он нашел заметку про Нормана Дугласа. Присев к столу, он принялся читать ее.
- Он мне не друг, всего лишь коллега. – Я выложил рагу на тарелку. От него шел слегка металлический запах.
- Неосторожно он себя вел, да?  По-моему, от этого рагу несет жестяным солдатским котелком. –
- Тушенка с армейских складов. Но и в гражданских магазинах не лучше. –

- Почему бы нам иногда не пойти пообедать в какое-нибyдь приятное местечко? В Сохо, например. Неприятно же спать, вдыхая аромат тушенки. И лука. – Он вяло ковырял вилкой рагу. Он ведь, кажется, умирал с голоду.
- Что на тебя нашло, Вэл? –
- А что, не похож на всегдашнего любящего мальчика, да? Да, что-то, настроения нет. Чувствую себя загнанным в угол. Ничего хорошего в жизни не происходит, не так ли? –
 - Любовь, Вэл, любовь. Попробуй этот сидр. –
 - От него пучит. Ладно, немного выпью. Ах, да, я ведь кое-что сочинил сегодня. –
 Он вынул листок из внутреннего кармана. – Послушай:
 
“ Презревшим древности наказ,
я говорю вам, юн и груб:
платить вам вечно: глаз за глаз,
платить вам вечно: зуб за зуб.”

Ну, это, конечно, только черновик, надо будеть кое-что подправить. – Он улыбнулся, не мне, а от удовольствия своим исполнением.
- Опять на Иисуса нападаешь, - заметил я. – Меня это не впечатлило. Тем более, что теперь это для меня ничего не значит. Я от всего отрекся сегодня. Пошел на Фарм-стрит и все выложил. Сделал выбор. Так что, твой подростковый атеизм меня больше не шокирует. –
- Фергюс в книжной лавке рассказал мне, что в армии всех солдат делят по религиозной принадлежности: католиков – туда, англикан – сюда, а всякие экзотические секты – посредине. Ну, теперь мы оба – члены экзотической секты. –
Он хихикнул. – И ради меня ты отрекся от Иисуса. –
- Я отрекся от церкви потому, что не могу не жить в грехе. Если угодно, можешь считать, что я сделал это ради тебя. –
- Очаровательно, старик. Весьма польщен. - Он ковырял вилкой в тарелке с рагу с хмурым видом избалованного мальчишки, что делало его смешным и некрасивым, но, в тоже время, желанным. – Боже, какая гадость. Почему бы нам не пойти куда-нибудь поесть? Заодно отметили бы присоединение к экзотической секте. –
- Денег нет, Вэл. У меня всего два шиллинга и девять пенсов. –
-Да, на это не разгуляешься. –
-Ты же говорил, что умираешь с голоду. По-моему, это вполне съедобно. – Я попробовал немного рагу. – Голодающий немец за такое последние зубы отдаст. –
- А зачем ему для этого месива зубы? – Он зачерпнул ложкой жидкую сероватую подливу и нарочно вылил ее на скатерть.
- Пожалуйста, не делай этого. Стирка стоит денег. Это глупо, наконец. –
- Я, все равно, не верю, что немцы голодают. Я думаю, это все – официозное вранье. Проклятая война.  Когда уж она кончится? –
- В 1919. Или в 1921. Какая разница? Ты же, все равно, на нее не пойдешь. –
- И ты не пойдешь. Ладно, я голоден, но не настолько, чтобы есть это месиво. Пойду-ка я домой. Скажу, что у меня разболелась грудь и меня отпустили. Мать чудную баранью ногу приготовила. Отец раздобыл где-то десятилетний виски в подарок мяснику на Рождество. А у писателей нет ничего в обмен, верно? –
 - У поэтов тоже. –
- Кроме их жизней, кроме их жизней, кроме их жизней. Погибнешь на Сомме или Галлиполи - и твое имя навсегда войдет в поэтические анналы. Но я, скорее, продолжу традицию Китса[16]. Чахоточного поэта. –
 - Ты несешь чепуху. Могу предложить тебе хлеба с маргарином и джемом, если хочешь. И хорошего чаю. – Я, просительно положил свою руку на его. Он отдернул руку. – Что с тобой, Вэл? –
 - Я не знаю. Не лапай меня. Не люблю, когда меня лапают. –
-Вэл, Вэл. – Я встал со стула и стал перед ним на колени. Я взял его вялые руки в свои и целовал их, снова и снова.
- Слюнтяй. Всего меня обмусолил. –
- Ты что-то от меня скрываешь. Что-то случилось. Скажи. –
- Я иду домой. - Он попытался встать, но я толкнул его обратно в кресло. – Нет. Не говори так. Не разбивай моего сердца. –
- В тебе заговорил популярный романист. "И тогда он попытался обнять его, предварительно обслюнявив." Нет, такое не годится для популярного романа. Пока еще нет. (Сказал ли он "пока еще нет"? Опасность воспоминаний заключается в том, что они кого угодно могут сделать пророком. Несколькими строчками выше я чуть было на написал "1918. Какое-то ноября. Важно ли это?)
- Вэл, дорогой, будь честен со мной. Скажи мне, что случилось. –
- Сядь. И не смей впредь становиться на колени. –
- Иногда необходимо это делать. – Это было сказано грубо; причиной была нарастающая волна желания. Он не обратил на это внимание, но посмотрел на меня, брезгливо приподняв верхнюю губу. Я пошел к плите и поставил чайник, чтобы заварить чай. Кофе у меня не было.
-Ты хочешь только брать, ничего не отдавая взамен, - произнес Вэл.
- Я отдаю тебе свою любовь, свою преданность. Но, кажется, ты начинаешь желать чего-то большего. –
 - Не я. И не желаю. Мне надоело иметь лишь одного слушателя моих стихов. –
- А-а. Понимаю. Ты из этого строишь преграду между нами. Я ведь пробовал пристроить их, тебе это известно. Я показывал тебе письма редакторов, отвергших их. Но они все говорят, что тебе следует продолжать писать. –
- Вот, например, Джек Кеттеридж, приятель Эзры Паунда[17]. Он получил в подарок старую пишущую машинку. От щедрого любовника. –
 - Я бы тебе тоже подарил старую пишущую машинку, если бы она у меня была. Я что угодно тебе отдал бы. –
- Я не это имел в виду, глупый. Мне не нужна пишущая машинка. Я хочу, чтоб меня печатали, а не я печатал. Кеттеридж назвал свое маленькое предприятие "Свастика-пресс". Очевидно, свастика есть индусский символ солнца. И она приносит счастье. Он напечатает мой сборник за двадцать фунтов. В двухстах экземплярах. По-моему, недорого. –
- Так вот почему ты хмуришься. Потому, что я тебе никогда ничего не даю. Но ты же знаешь, что я не могу дать тебе двадцать фунтов. Почему бы тебе не попросить твоего отца? –
 - Я предпочитаю обращаться с такими просьбами, - сказал Вэл, - к тем, кто меня, действительно, любит. И кто под словом "любовь" подразумевает нечто иное, чем мой отец, для которого это слово является, всего лишь, синонимом понятий собственности и хозяйства. –
- Я раздобуду для тебя деньги. Как-нибудь. Попрошу аванс под новый роман. Хотя я еще не готов начать следующий роман - ну, тот, о котором я тебе говорил, о современных  Абеляре и Элоизе [18]. –
 - Я помню, про типа, которому взрывом мины оторвало яйца  во время высадки десанта в Сувле. Я также помню, что ты не любишь брать авансы. Ты ведь мне часто говорил, что это плохо отражается на качестве твоей работы, когда деньги уже истрачены, а работа еше не окончена. Я понимаю, я понимаю, Кен. Ты не должен беспокоиться. Я только хотел, чтобы и ты меня понял, вот и все. -
  Сердце мое екнуло, а чайник весело кипел. Вера, верность. Я оборвал эту мысль, открывая банку с маринованной говядиной: какое право я имею требовать верности от других, когда я сам только сегодня отрекся от всего для меня святого? Суеверие уже спешило на смену вере. Вот оно, наказание. Люди имеют причины быть суеверными. Я молчал, повернувшись к Вэлу спиной, заваривая чай, слабый, поскольку чайный запас мой почти иссяк. Наконец, после долгой паузы, я произнес, что в прозе того времени ("и не только того, но и позже, милый" –
Джеффри) сам называл сдавленным голосом. – Кто это? –
 - Я хочу, чтоб ты правильно понял меня, Кен. Повернись и посмотри мне в глаза. Я хочу денег не для себя лично, а для того, что считаю важным. Возможно, это и глупо - так считать, но это все, что у меня есть. –
- У тебя есть я. – Я поглядел в чайник, следя за тем как заваривается чай. – Или
был. –
- Это - другое, Кен, ты ведь, старый дурень, понимаешь, что это – другое. Все ради искусства. Бернард Шоу сказал как-то, что ради искусства можно даже заморить голодoм жену и детей. Искусство превыше всего. –
- Нет, нет, не превыше всего. – Я разлил чай по чашкам и поставил на стол банку консервированного молока и серый сахар военного времени. – Любовь превыше всего, вера, то есть, я хотел сказать – верность. Так кто же это? Я хочу знать, кто. –
 - Ты его не знаешь. Он часто бывает в книжной лавке, у него есть текущий счет. Великий коллекционер первых изданий Гюисманса[19]. Он знал Уайльда [20], по крайней мере, говорит, что знал. Намного старше тебя, разумеется. –
 - И богаче. Проститутка. – Помолчав, я добавил. – Шлюха. Ты понятие не имеешь о том, что значит любовь. –
- О, имею, имею. Это значит – жрать рагу из солонины, или не жрать его и потом всю ночь страдать от голодных спазмов на узенькой койке, вдыхая аромат лука до самого рассвета. Знакомо, не правда ли? Похоже на "Рапсодию ветренной ночи [21]", нет? Ну, - он посмотрел на меня с кокетством шлюхи, откинув голову, - мечтаешь немножко потрахаться на прощание, милый? –
 - Почему ты это делаешь? Почему? –
- Возможно, для того, - торжественным тоном изрек он, - чтобы ты меня возненавидел. - Этот чай выглядит ужасно. Теплая кошачья моча. Одно ясно – больше никаких кувырканий субботними вечерами и никаких пахнущих луком случайных ночей. Мои дорогие отец и мать ничего не знают и ни о чем не догадываются. Осторожность, Кен превыше всего, верно? Ну, больше мне осторожность не понадобится. После бараньей ноги - кстати, надо спешить, а то придется есть ее холодной – я им скажу, что уезжаю. Да, уезжаю. Мы обычно ужинаем поздно, и отца сразу после начинает клонить ко сну. Ничего, это его разбудит. –
Во время его монолога, я медленно, как старик, дошел до кровати, накрытой пестрым покрывалом, и сел на ее край. Чай остался нетронутым.
 - Ты собираешься сообщить им, что будешь жить с другим мужчиной? –
 - О, да, они ведь столь наивны. Они будут думать: Ну, по крайней мере, он не будет жить в грехе с женщиной. Я им скажу, что мне надоело жить дома. Я хочу приходить домой, когда мне вздумается. И если они мне возразят, сказав, что я еще молод, слишком молод, я им отвечу: Да, молод, но не настолько, как некоторые убитые на Ипре и Сомме, черт побери. Сейчас, скажу я им, другие, новые времена. Двое мужчин, живущих в одной квартире в Блумсбери. Хотя, но это между нами, Кен, это не квартира. Это симпатичный домик полный книг и безделушек. –
- Кто это? Я хочу знать, кто это. –
- Ты уже спрашивал. "Определенная монотонность речи". Какой негодяй-критик сказал это? Ах, ну да, это ведь был аноним в литературном приложении к "Таймс", не так ли? Ну, последний поцелуй, и я должен бежaть. Умираю с голода. –
 Итак, он оставил меня умирать с голода. Я лежал в постели, увлажняя слезами подушку. Потом закурил сигарету (я чуть было не написал: прикурил от зажигалки Али, с мальтийским крестом). Я не стал с ним целоваться на прощание, с
мелкой шлюхой. Я мучился не столько от вероломства Вэла, сколько от несправедливости того, что, за неимением лучшего термина, называется сексуальным истеблишментом. Ничто не удерживает любовников мужского пола, хотя и женского тоже – ни потомство, ни инстинкт продолжения рода и семьи из поколения в поколение. Но мне ведь нечего было предложить жене или суррогатной жене – ни кола, ни двора. Цепи Справедливости гремели за окном, приняв вид поезда грохочущего в сторону Пикадилли.  Мои заплаканные глаза остановились на конверте с письмом матери с адресом, выведенным фиолетовыми чернилами ее каллиграфическим почерком, c усеченной головой Георга V [22] на почтовой марке. Родина, тепло, окровавленные раненые в коридоре, мой добрый отец с окровавленными руками, безукоризненный английский моей матери с легким лилльским акцентом. Я вышел в мир и истекал в нем кровью.


Примечания.

1. Ме;йфэр или Ме;йфэйр (Mayfair) — квартал офисных зданий в Вестминстере, ограниченный с юга Грин-парком и Пикадилли, с востока — Риджент-стрит, с севера — Оксфорд-стрит и с запада — Гайд-парком, а также жилым кварталом Белгравия. Офисная арендная плата здесь одна из самых высоких в Великобритании.Район берёт название от майской ярмарки, которая переехала сюда с Хеймаркета в 1686 году и была удалена по требованию местных жителей в 1764 году. В XVIII веке застройкой квартала занимались герцоги Вестминстеры из рода Гросвеноров; их имя увековечено в названии центральной площади Гросвенор-сквер, на которой стоит посольство США. Среди достопримечательностей квартала — улица фешенебельных магазинов Бонд-стрит, Королевская академия художеств и дом-музей Генделя. Центром общественной жизни района можно назвать площадь Пикадилли.
2. Робер Жорж Нивель (фр. Robert Georges Nivelle, 15 октября 1856, Тюль, Франция — 22 марта 1924, Париж) — французский генерал, главнокомандующий французской армией во время Первой мировой войны, сторонник агрессивной наступательной тактики.
3. Жозеф Жак Жоффр (фр. Joseph Jacques C;saire Joffre; 12 января 1852, Ривесальт, Руссильон — 3 января 1931, Париж) — французский военный деятель, маршал Франции (1918), в 1911—1914 — начальник Генерального штаба, во время Первой мировой войны — главнокомандующий, одержал Марнскую победу (1914).
4. Дэвид Ллойд Джордж, 1-й граф Дуйвор, виконт Гвинед (англ. David Lloyd  George) (17 января 1863- 26 марта 1945) — британский политический деятель, последний премьер-министр Великобритании от Либеральной партии (1916—1922). Близкий друг Уинстона Черчилля.[1]Выходец из валлийской семьи (единственный британский премьер валлийского происхождения), изучал право и работал адвокатом в Лондоне. Вступив в Либеральную партию, был избран депутатом парламента в 1890 г. С 1905 г. — член правительства, с 1916 г. — премьер-министр.Возглавлял британскую делегацию на переговорах с Германией, подписал Версальский мир. В 1921 г. участвовал в переговорах, приведших к созданию независимого ирландского государства. В 1922 г. ушёл в отставку. Во время Второй мировой войны после капитуляции Франции, был одним из сторонников заключения мира между Англией и Германией, т.к. полагал, что Англия неспособна в одиночку вести войну.
5. Бэронз Корт – станция лондонского метро Kensington Запад , Большой Лондон.
6. Мартин Секер (1882-1978), Мартин Перси Секер издатель группы   выдающихся литературных авторов, таких как Дэвид Герберт Лоуренс , Томас Манн , Норман Дуглас  и Генри Джеймс .  Он начал издавать накануне Первой мировой войны. 
7. Эдвард Фицджеральд (англ. Edward FitzGerald; 31 марта 1809 — 14 июня 1883) — английский поэт; известен прежде всего своими переводами четверостиший Омара Хайяма (англ. The Rubaiyat of Omar Khayyam).
8. "Джон Булль" – консервативная воскресная газета, издающаяся в Лондоне с 1820 года.
      9.Пигмалион (полное название: Пигмалион: Роман-фантазия в пяти действиях, англ. Pygmalion: A Romance in Five Acts) — пьеса, написанная Бернардом Шоу в 1913 году [1] . Пьеса рассказывает о профессоре фонетики Генри Хиггинсе, который заключил пари со своим новым знакомым — полковником Британской армии Пикерингом. Суть пари состояла в том, что Хиггинс сможет за несколько месяцев обучить цветочницу Элизу Дулиттл произношению и манере общения высшего общества.[2]Название пьесы является аллюзией на миф о Пигмалионе.
10. Ро;берт Фа;лкон Скотт (англ. Robert Falcon Scott; 6 июня 1868, Плимут — ок. 29 марта 1912, Антарктида) — капитан королевского флота Великобритании, полярный исследователь, один из первооткрывателей Южного полюса, возглавивший две экспедиции в Антарктику: «Дискавери» (1901—1904) и «Терра Нова» (1912—1913). Во время второй экспедиции Скотт вместе с ещё четырьмя участниками похода достиг Южного полюса 17 января 1912 года, но обнаружил, что их на несколько недель опередила норвежская экспедиция Руаля Амундсена. Роберт Скотт и его сотоварищи погибли на обратном пути от холода, голода и физического изнеможения.
11. Алкивиа;д (др.-греч. ;;;;;;;;;;; 450 до н. э., Афины — 404 до н. э., Фригия) — древнегреческий афинский государственный деятель, оратор и полководец времён Пелопоннесской войны (431—404 гг. до н. э.).
12. Хвала Богу (лат.)
13. Эдвард Томас (англ. Edward Thomas, 3 марта 1878 — 9 апреля 1917) — англо-валлийский писатель и поэт. Считается военным поэтом, однако только несколько стихотворений связаны с его непосредственным военным опытом. Обратился к поэзии в 1914 году, когда уже был состоявшимся писателем. Вступил в армию в 1915 году и погиб в битве при Аррасе, вскоре после прибытия во Францию.Эдвард Томас в числе 16 великих поэтов о войне, перечисленных на мемориальной доске в Уголке поэтов Вестминистерского аббатства.[1]. Поэзия Эдварда Томаса сочетает военную тематику с прекрасными описаниями сельской местности.
14. Илинг (англ. London Borough of Ealing) — район (боро) на западе Большого Лондона, Великобритания. Как боро Илинг был образован 1 апреля 1965 года. Площадь боро 55,53 квадратных километра.
15. Центральный Лондонский железнодорожный вокзал .
16. Джон Китс (англ. John Keats; 31 октября 1795, Лондон — 23 февраля 1821, Рим) — третий (наряду с Байроном и Шелли) великий поэт младшего поколения английских романтиков.[1]
17. Эзра Уэстон Лумис Паунд (англ. Ezra Weston Loomis Pound; 30 октября 1885 — 1 ноября 1972) — американский поэт, один из основоположников англоязычной модернистской литературы, издатель и редактор.
18. Пьер (Пётр) Абеля;р или Абела;р (фр. Pierre Abailard/Ab;lard, лат. Petrus Abaelardus; 1079, Ле-Пале, близ Нанта — 21 апреля 1142, аббатство Сен-Марсель, близ Шалон-сюр-Сон, Бургундия) — французский философ (схоласт), теолог и поэт, неоднократно осуждавшийся католической церковью за еретические воззрения. Абеляр был всеми признанный глава диалектиков и ясностью и красотой своего изложения превзошёл прочих учителей Парижа, тогдашнего средоточия философии и богословия. В то время в Париже жила 17-летняя племянница каноника Фульбера Элоиза, славившаяся красотой, умом и познаниями. Абеляр воспылал страстью к Элоизе, ответившей ему полной взаимностью. Благодаря Фульберу Абеляр стал учителем и домашним человеком у Элоизы, и оба влюблённых наслаждались полным счастьем, пока об этой связи не узнал Фульбер. Попытка последнего разлучить любовников привела к тому, что Абеляр переправил Элоизу в Бретань, в отчий дом в Пале. Там она родила сына Пьера Астролябия (1118-около 1157) и, хоть и не желая этого, втайне повенчалась. Фульбер заранее дал согласие. Вскоре, однако, Элоиза вернулась в дом дяди и отказалась от брака, не желая препятствовать Абеляру в получении им духовных званий. Фульбер же из мести приказал оскопить Абеляра, дабы таким образом по каноническим законам ему преграждён был путь к высоким церковным должностям. После этого Абеляр удалился простым монахом в монастырь в Сен-Дени, а 18-летняя Элоиза постриглась в Аржантейле. Позднее благодаря Петру Достопочтенному их сын Пьер Астролябия, воспитанный младшей сестрой отца Денизой, получил место каноника в Нанте.
19. Жори;с-Карл Гюисма;нс (фр. Joris-Karl Huysmans; официально — Шарль-Жорж-Мари; Гюисма;нс, фр. Charles-Georges-Marie Huysmans; 5 февраля 1848 — 12 мая 1907) — французский писатель. Первый президент Гонкуровской академии (с 1900). Всю жизнь (с 1866) прослужил чиновником Министерства внутренних дел.
20. О;скар Фи;нгал О’Фла;эрти Уи;ллс Уа;йльд (англ. Oscar Fingal O’Flahertie Wills Wilde[3]; 16 октября 1854 — 30 ноября 1900) — английский философ, эстет, писатель, поэт, драматург, публицист, эссеист, журналист ирландского происхождения. Один из самых известных драматургов позднего Викторианского периода, яркая знаменитость своего времени. Лондонский денди, позднее осуждённый за «непристойное поведение» и после двух лет тюрьмы и исправительных работ уехавший во Францию, где жил в нищете и забвении под изменёнными именем и фамилией. Наиболее известен своими пьесами, полными парадоксов, крылатых фраз и афоризмов, а также романом «Портрет Дориана Грея» (1891).
21. "Рапсодия ветренной ночи" – стихотворение Т.С.Элиота.
22. Георг V (англ. George V; 3 июня 1865 — 20 января 1936) — король Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии и Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии с 6 мая 1910 года до своей смерти; второй сын принца и принцессы Уэльских (позднее Эдуарда VII и королевы Александры).



                XIII

  В письме мать писала, что живут они неплохо, хотя сердце ее обливается кровью при виде растерзанной Франции. Еды у них хватало, поскольку жили они в сельской местности, и отец на манер ирландских сельских врачей охотно порою брал гонорары натурой: маслом и яйцами. Мой брат Том служил в санитарной части британской армии, расквартированной в казармах Бойса, прошел курсы обучения и получил чин капрала-инструктора химзащиты; не знаю, что это значило. Сестра Ортенс, названная так в честь матери, так же, как и я был назван в честь отца, только что отметила свое шестнадцатилетие, в честь чего была устроена вечеринка, насколько позволяли скудные военные времена. Отец Каллахан из церкви святого Антония в Сент-Леонард [1] получил известия из Дублина о том, что его кузену Патрику отказано в апелляции и что его ждет виселица за участие в пасхальном восстании. Мать выражала надежду, что я счастлив в Лондоне, и радость по поводу моего предстоящего приезда к ним на рождество. Если бы еще Тому дали увольнительную, но будем скромны в своих пожеланиях. Все это было написано аккуратным почерком фиолетовыми чернилами по-французски, отчего даже печальная новость о кузене отца Каллахана казалась чем-то далеким и литературным, и даже упоминание о масле и яйцах выглядело как цитата из "Un Coeur Simple". [2] 
  Я дочитал письмо, зарылся лицом в подушку и снова разрыдался, на сей раз оплакивая свою потерянную невинность и мировой хаос, а не одну лишь измену Вэла. Потом я вытер слезы, выкурил еще одну сигарету, встал и поглядел в потрескавшееся голубое зеркало миссис Перейра. Затем промыл глаза теплой водой из чайника, намочив угол полотенца, и несколько раз глубоко вздохнул. Мне нужно было написать книжные рецензии; гораздо удобнее сделать это в Бaттл[3], чем здесь, где пахнет луком и стены еще помнят запахи и звуки Вэла. Денег на билет до Бaттл в одном направлении мне хватало; и я знал, что еще не поздно успеть на поезд, отбывающий с Чaринг-Кросс [4] сразу после девяти. 
Итак, я уложил свои скудные пожитки в сумку, надел свою богемную шляпу и теплое пальто и вышел в темноту, освещенную луной, напоминавшей цеппелин, по направлению к станции подземки. Доехав до Эрлз Корт, сделал пересадку и прибыл на Чaринг-Кросс. Вокзал кишел солдатами и матросами, многие из них были пьяны. В их толпе попадались шлюхи в отороченых сапожках и боа, а также мрачного вида почтенные леди, неодобрительно оглядывающие молодых штатских. Еще недавно эти патриотки с готовностью раздавали белые перья[5] всякому встречному без мундира, но после того как этим символом трусости все чаще стали наделяться ослепшие в газовых атаках на Ипре, обычай вышел из моды. На меня они лишь покосились, но не более. Я решил притворно захромать к поезду, чтобы избежать вопросов по поводу гражданской одежды.
  Поезд в Гастингс [6] отходил почти пустым, я был один в купе. Это было путешествие обратно в юность через Тонбридж, Танбридж Уэллс, Фрэнт, Стоунгейт, Этчингэм, Робертсбридж, через измену Вэла и через мои измены двум юношам, мимо молодого человека, выразительно посмотревшего на меня на платформе; я ответил ему взлядом на взляд, но он в ответ громко произнес такое, что я покраснел и поспешил скрыться. Я возвращался в прошлое, повернувшись спиною к будущему, о котором я не хотел думать.
  Я был совращен будучи четырнадцати лет от роду и не где-нибудь, а том самом городе, где кузена отца Каллахана ждала виселица. Это случилось вовсе не в школе имени Томаса Мора, где было немало похотливых попов и где сам директор-ирландец не чурался осмотрительного разврата, а в прекрасном городе, регулярно экспортировавшем своих извращенцев в Лондон и Париж. Мой четырнадцатый день рождения мы всей семьей отмечали в Ирландии: отец, мать, маленькая Ортенс, подраставший Том и я в школьном блайзере, фланелевых брюках и синей фуражке с школьной эмблемой пришитой желтыми нитками. Для вечеров у меня имелся взрослый костюм, из которого я уже вырастал. Мы остановились в гостинице "Дельфин". В тот год отец взял ранний отпуск, поскольку не сумел найти себе замены на июль и август; кроме того, Том переболел тяжелым бронхитом и врачи посоветовали ему две недели спокойного отдыха у моря. Отец однажды бывал в Кингстауне, теперь переименованном в Данлери [7], а матери было любопытно посмотреть католический англоязычный столичный город. Кроме того, она читала "Путешествия Гулливера" с краткой биографией Свифта вместо предисловия, и его жизнь заинтересовала ее. Мы провели несколько дней в Уиклоу[8], потом в Дублине перед тем, как поехать в Балбригган[9].
  Общество бедного все еще кашляющего Тома и шумной маленкой сестренки, которая тогда еще писала в штанишки, быстро мне прискучило. Родители предложили поехать в Фeникс Парк[10], но я несмотря на то, что погода стояла прекрасная, изъявил желание остаться в гостинице и читать старую подшивку журнала для юношества, которую я купил за два пенса на книжном развале. Итак, я сидел в холле гостиницы и читал, посасывая лимонную карамельку. Я был в холле один. Из бара доносился веселый гомон, в Дублине любили выпить и повеселиться. Вдруг я заметил, что какой-то мужчина сел рядом со мной. Он был нестарый (тридцати семи лет, как я узнал позднее), носил бороду и одет был довольно странно, как я тоже узнал позднее, в домотканный наряд. От него довольно приятно пахло торфом, мятой и ирландским виски (я уже тогда знал разницу между ирландским и шотландским виски), казалось, он хотел поболтать.
 - Читаешь, - заметил он. – Но ведь это – довольно мусорное чтиво, не находишь? –
Он видел, что я читаю журнал для юношества.
- Мне нравится. Забавные рассказы. –
- Ну да, пропагандируют имперские ценности, спортивные игры и дисциплину, холодные ванны на заре. И все, кроме британцев, изображены в очень смешном виде: потешные черномазые, лягушатники и даже микки и пэдди [11]. Я неправ? –
 - Нет, отчего же, - я не мог сдержать улыбки. Его реплика вполне правдоподобно, хотя и предвзято, описывала дух журнала для юношества. –
- Ну, ты еще юн, конечно, ищешь развлечений, а то, что на самом деле происходит в мире, тебя мало заботит. Сколько тебе лет? –
- Почти четырнадцать. Через неделю исполнится четырнадцать. –
- Замечательный возраст, мой мальчик, вся жизнь впереди. И ждут тебя в жизни перемены, вот увидишь. – Он говорил приятным низким голосом, нечетко выговаривая согласные. – Мир будет совсем иным, чем тот, какой представлен в этом мусорном журнальчике, что ты читаешь, и наверное, веришь ему, что мир всегда будет таким. Но пускай, пускай. Юность любит радость. –
Он стал рыться в карманах, возможно в поисках трубки или табакерки, но вместо этого достал рисунок, на котором была изображена свинья, расчерченная наподобие карты с наименованиями частей туши – рулька, окорок, седло и так далее. 
 - Я редактирую газету, ее называют "Свиная газета". Совсем иного рода, чем то, что ты читаешь. Наш друг Sus Scrofa[12], друг Ирландии, оплачивает аренду помещения. Мне чертовски необходимо помыться и причесаться, - вдруг сказал он. - Ты в этой гостинице остановился? В отдельном номере? И кто еще с тобой? – Я рассказал ему про поход моих в Фeникс Парк. – А ванная у вас в номере есть? Я никогда тут раньше не был. Буду очень благодарен, если ты меня туда проводишь.
  Итак, я сопроводил его наверх и, говоря короче, он зашел в мою комнату позаимствовать мою расческу для своей бороды и весь сияя после мытья сказал.     – Вот, подходящий случай показать тебе приемы ирландской борьбы, как ею занимаются в графстве Ми, мне ведь скоро возвращаться в редакцию. Бороться полагается обнаженными, так что раздевайся. –
Один из приемчиков, которые он мне показал, назывался, как я узнал много позже, фелляцией, но такого слова я не мог отыскать не только в журнале для юношества, но даже в словарях того времени. Похоже, даже в ирландском языке такого слова не было, хотя этот козел использовал слово blathach[13] для обозначения того, что из него изверглось. Перед тем как уйти он дал мне шиллинг и добавил:
-Ну, теперь можешь вернуться к чтению своей империалистической чуши, хотя, держу пари, что с сегодняшнего дня она не бyдет казаться тебе столь забавной. –
 И мило улыбнувшись, ушел.
  Джим Джойс посвятил огромный роман именно тому дню в Дублине, когда я подвергся совращению. Я никогда всерьез не воспринимал эту книгу, я даже говорил ему об этом в Париже. Все внутренние монологи и действия в ней кажутся мне столь невинными! Я не помню ничего из событий, упоминавшихся в ней: ни кавалькады вицекороля (хотя и припоминаю отдаленные резкие и бухающие звуки военного оркестра), ни фейерверка на благотворительном базаре, ни новостей о затоплении "Генерала Слокума"[14] в Ист-Ривер, ни о том, что Листок неожиданно выиграл кубок Аскота, ни вечернего дождя, ни усыпанного звездами райского дерева, появившегося в небесах синей влажной ночью.
Мать в тот вечер осталась с младшими детьми; отец взял меня с собой в театр, где давали невыносимо скучную мелодраму под названием "Лия".
  Я говорил Джойсу в парижском баре в 1924 году. – Ну что ж, вы создали Джорджу Расселлу[15] вечное и непробиваемое алиби в тот день. Но и мне, и ему известно, что он не был тогда в Национальной библиотеке. –
- Я не хотел бы называть вас лжецом, - ответил мне Джойс, окинув меня взором столь же замутненным, сколь и его отвратительный коктейль (абсент разбавленный кюммелем вместо воды), - но я всегда полагал, что Расселл скорее  совершит акт содомии со свиньей, чем с мальчиком. Ах, кaк много в мире неожиданностей! –
 Мне нравился Джим Джойс, но не нравились его безумные лингвистические опыты. Он упустил шанс стать великим романистом уровня Стендаля. Он всегда пытался сделать из литературы суррогат религии. Но мы встречались с ним в краю nostalgie. Его гражданская жена Нора[16], упрямая женщина с мощным подбородком, недолго терпела его выходки. Однажды я провожал его пьяного домой, где его дожидалась грозная Нора. Как только дверь за ним закрылась, я услышал звук оплеух.   

Примечания.

1. Сeнт-Леонардс-он-Си (или для краткости, Сeнт-Леонардс ) является частью Гастингсa , Восточный Сассекс , Англия .
2. "Простое сердце", рассказ Г.Флобера.
      3.Баттл — небольшой город в графстве Восточный Суссекс, Англия, примерно в 8 км от Гастингса. Население — 6171 человек (на 2007 год). Место битвы при Гастингсе.
     4. Чаринг-Кросс (англ. Charing Cross) — перекрёсток главных улиц Вестминстера — Уайтхолла, Стрэнда и Пэлл-Мэлла (точнее, Кокспур-стрит) с южной стороны Трафальгарской площади. Это место считается географическим центром Лондона и отсюда отсчитываются расстояния до других объектов городской инфраструктуры (раньше эту роль выполняли Лондонский камень и Сент-Мэри-ле-Боу).Название происходит от поклонного креста, который Эдуард I велел установить здесь, у деревушки Чаринг, в память о своей супруге Элеоноре Кастильской. Этот крест, как и ещё одиннадцать, обозначал места, где останавливался гроб с её телом при транспортировке в Вестминстерское аббатство.С Чаринг-Кроссом связаны важные события Английской революции. В 1647 году парламентским декретом было постановлено крест Элеоноры снести, а после восстановления монархии на его месте казнили цареубийц. С 1675 года на месте креста возвышается конный памятник казнённому Карлу I. Рядом с ним был установлен позорный столб, где прилюдно секли преступников.В викторианскую эпоху в связи с возведением несколько восточнее, между Стрэндом и Темзой, грандиозного вокзального комплекса Чаринг-Кросс перед его фасадом в пышных формах неоготики был воссоздан Чарингский крест королевы Элеоноры.
5. Белое перо было традиционным символом трусости, используемым и признанным особенно в британскoй армии и в странах, связанных с Британской империей с 18 века. 
6. Гастингс - Хэйстингс (англ. Hastings) — город в Великобритании, в графстве Восточный Суссекс, Англия.Известен с VIII века. В XI веке — незначительное местечко в Англии, южнее Лондона, у которого в 1066 г. войско Вильгельма Завоевателя разбило армию короля Гарольда II. После этого Вильгельм стал королём Англии и основателем новой династии английских королей. На месте битвы вскоре был основан городок, который так и называется — Баттл (англ. Battle — Битва), он находится в 8 км от современного Гастингса.
7. Дун-Лэа;ре (Дан-Лэре; ирл. D;n Laoghaire / D;n Laoire [du;n ;;e;r;;] Дун-Лэре; англ. Dunleary [d;n ;l;;ri] Дан-Ли;ри или [dun ;l;;ri][2]) — пригород в Ирландии, административный центр графства Дун-Лэаре-Ратдаун (провинция Ленстер), а также его крупнейший населённый пункт. Население — 23 857 человек (2006, перепись).Основан как форт в 480 ирландским королём Лоэгайре.Расположен примерно в 11 км к югу от Дублина, с которым соединён автобусным сообщением и железнодорожной линией DART.С 1821 по 1921 — Кингстаун. Порт — один из крупнейших в Ирландии, он соединяет паромным сообщением Ирландию и Уэльс (порт Холихед). Здесь же базируются четыре яхт-клуба.
8. Уи;клоу (англ. Wicklow; ирл. Cill Mhant;in) — графство на востоке Ирландии. Входит в состав провинции Ленстер на территории Республики Ирландии. Столица — Уиклоу, крупнейший город — Брей. Население 115 тыс. человек (17-е место среди графств; данные 2002 г.).
9. Балбригган (англ. Balbriggan; ирл. Baile Brig;n) — (малый) город в Ирландии, находится в графстве Фингал (провинция Ленстер).
10.Феникс-парк (ирл. P;irc an Fhionn-Uisce, англ. Phoenix Park) — парк в Дублине, один из наибольших в мире городских общедоступных парков. Расположен в 3 км к северо-востоку от центра Дублина и имеет площадь 707 га. Название парка происходит от ирландского словосочетания fionn uisce, что обозначает «чистая вода»[1].С XII века участок земли, на котором ныне расположен Феникс-парк, принадлежал ордену Иоаннитов, создавшему неподалёку аббатство Килменхэм, ныне занятое одноименным госпиталем. В 1539 имущество ордена было конфисковано в казну, а в 1662 вице-король герцог Ормонд учредил Королевский охотничий парк, обнеся границы стеной и начав разведение ланей и фазанов. В 1745 Феникс-парк был открыт для свободного посещения.Среди достопримечательностей парка, помимо обширной популяции ланей (около 400—450), резиденция президента, построенная в 1754 для британского лорд-лейтенанта, замок Аштаун XV века, открытый в 1831 Дублинский зоопарк, содержащий более 700 видов зверей и птиц[2], Папский крест, установленный в 1979 в память о визите Иоанна Павла II, 63-метровый монумент в память Веллингтона, установленная в 1747 коринфская колонна с фениксом наверху.Также в паре располагаются ;ras an Uachtar;in, резиденция президента, построенная в 1754 для британского лорд-лейтенанта, Дирфилд — бывшая дублинская резиденция государственного секретаря по ирландским делам, а с 1927 — особняк посла США, штаб-квартира национальной полиции.В Феникс-парке произрастает 351 вид растений, из которых около 30 % — цветковые. В нём с 1929 проходят автомобильные гонки.
11. микки и пэдди – пренебрежительныe английскиe клички ирландцев.
12. Sus Scrofa (лат.) – дикий кабан.
13. blathach (ирл.) – кефир
14. PS Генерал Слокум - пассажирский пароход,построен в Бруклине , Нью-Йорк, в 1891 году.  Генерал Слокум был назван в честь героя Гражданской войны конгрессменa Генри Уорнерa Слокумa . 15 июня 1904 года Генерал Слокум загорелся и затонул в Нью-Йорке в Ист-Ривер  Примерно 1021 из 1342 человек на борту погибли. Катастрофа  “Генералa Слокумa” было худшим бедствием Нью-Йорка по числу человеческих жертв до 11 сентября 2001.
15. Джордж Уильям Расселл (англ. George William Russell, род. 10 апреля 1867 г. Лурган, графство Арма — ум. 17 июля 1935 г. Борнмут, Дорсетшир) — ирландский поэт, художник и теософ. Как правило, свои произведения подписывал псевдонимом ;Дж. Расселл родился в семье бухгалтера. В 1878 году Расселлы переезжают в Дублин, где Джордж с 1880 года учится в Художественной школе Метрополитен и, с 1882 — в Ратминском колледже. В 1885 году Расселл бросает обучение, и в том же году основывает, вместе с У. Б. Йейтсом, с которым познакомился ранее в художественной школе, дублинское отделение Герметического общества. В 1866 он вступает в Теософское общество и становится одним из создателей дублинской ложи Теософического общества. После раскола общества в 1895 году Расселл придерживается идей Уильяма К. Юджа и становится членом Теософского общества в Америке. После ранней смерти Юджа в 1896 году и смене курса ТОвА Расселл выходит из неё и воссоздаёт в 1898 Герматическое общество как независимую организацию. Расселл являлся президентом Герматического общества до 1933 года.Как поэт, издатель и художник У.Расселл был достаточно известен в Дублине. Наряду с У. Б. Йейтсом и И. О. Грегори, он был одной из центральных фигур консервативной части ирландского Возрождения. Наряду с несколькими стихотворными сборниками, авторству У.Расселла принадлежат ряд мистических и политических статей и трактатов. В период между 1905 и 1923 годами он издаёт журнал Irish Homestead, и между 1923 и 1930 годами — журнал The Irish Statesman. У. Расселл умер в Англии, похоронен в Дублине.
16.Барнакли, Нора (март 1884 – 10 апреля 1951), муза и жена Джеймса Джойса. Нора Барнакли родилась в городе Galway, Ирландия, однако день её рождения точно не известен. В различных источниках он указывается по разному – с 21 по 24 марта 1884 года. В её свидетельстве о рождении указанна дата рождения 21 марта. Её отец Томас Барнакли, пекарь в местности Коннемара, был неграмонтым, на момент рождения дочери ему было 38 лет, а мать Анна Гонория Нейли, была портнихой на момент рождения дочери ей было 28 лет.



                XIV

От станции в Бaттл до дома на Хай-стрит, где жили родители и где находился хирургический кабинет отца, я дошел пешком. Дом находился по соседству с монастырем. Позади меня шагах в двухстах шел носильщик, окончивший смену, и напевал:
 
Я Чарли-безработный
голодный и холодный.
В нечищенных ботинках
брожу я там и тут.

Штаны на мне чужие,
в них дыры – вот такие!
Куда же мне податься?
На фронт меня пошлют.

Я прибыл. На дверном молотке висел венок из остролиста. Я постучал и слегка укололся об него. Затем послышался топот моей сестры Ортенс и ее радостный голос: "Это он, я знаю, это он!" И тут же я попал в объятия и аромат родного дома.
Запах, запах тех времен. Я всегда дорожил памятью о запахах разных мест и эпох. Сингапур - запах горячих кухонных полотенец и кошачьей мочи. Москва – запах неимоверныx размерoв несмытого дерьма в уборных и дешевого табака. Дублин – запах жареного кофе, который, на самом деле, оказался запахом жареного ячменя. Весь 1916 год пахнул душными комнатами, нестираными носками, окровавленной солдатской униформой, затхлой гражданской одеждой, пропотевшими подмышками ветхих женских платьев, маргарином, дешевыми сигаретами набитыми мусором пополам с табаком, полами, метеными мокрым чайным листом. Можно сказать, это был очень неамериканский запах. В доме отца, правда, пахло доброй англо-французской семейственностью с легкой примесью нейтрального запаха хирургического кабинета. Войдя, я уловил легкий аромат оставшегося с обеда окорока с чесноком и сахарной глазурью, заглушавший едва уловимые запахи кокаина и закиси азота из отцовского кабинета. Мир кухни и мир хирургии венчал общий аромат гвоздичного масла. От матери пахло красным вином, как от священика с причастием, и слегка – одеколоном.
 - Вот так сюрприз, чудесный сюрприз, - сказала обожавшая меня Ортенс. – Ты ведь говорил, что не сможешь приехать до двадцать первого. – 
 - Я получил мамино письмо сегодня днем. И подумал: а почему бы не сегодня? Ничто не держит меня в Лондоне. – У меня защипало в глазах.
- Одиноко, одиноко тебе там, - произнесла мать своим глубоким контральто. Отец в шерстяной домашней куртке, с цепочкой карманных часов на все более заметном животе стоял поодаль и застенчиво улыбался. Мы находились в гостиной, где в камине горели дрова из грушевого дерева, отчего в доме создавался дополнительный аромат, источник которого я вначале не мог найти. Ортенс, находясь дома на рождественских каникулах, украсила комнату бумажными гирляндами, венками из остролиста, омелы и плюща. В углу стояла рождественская елка с еще незажженными свечами.
- С днем рождения, хоть и с запозданием, - обратился я к Ортенс, протянув ей сверток, который я извлек из сумки.
- Книга, я уж знаю, - несколько разочаровано, но не зло вымолвила она. – Как всегда, книга. –
- Чем богат, то и дарю. – ответил я. – Мне их присылают для рецензии. Но главное ведь, как говорят – внимание. –
Подарком Ортенс было новое издание "Дневника незначительного лица"[1]. В те дни нам необходим был хоть какой-нибудь повод посмеяться, пусть и над нравами ушедшего викторианского века. О, конечно, был еще и У. В. Джейкобс[2], был и П.Г. Вудхауз [3], но их юмор был слишком тонким, с несколько извиняющимися нотками, как бы защищающимся от обвинений в эскапизме.
- Ты, наверное, с голоду умираешь, - заметил отец. Я покачал головой, не решаясь заговорить. – Может быть, дать ему кусок холодного окорока? –
обратился он к матери. Я решительно замотал головой. Мать окинула меня оценивающим взглядом своих печальных карих глаз. Женщина, она замечала куда больше, чем отец. Мне бы хотелось сохранить в памяти ее образ, но все, что я запомнил, напоминает снимок из журнала мод того времени - длинное коричневое платье с низкой талией без всяких намеков на фривольность (в те времена, когда именно фривольность была позарез необходима, а не страшное безразличие политиков и военных); нить жемчуга, доставшаяся ей от тетки Шарлотты, мягкие седеющие каштановые волосы убранные в высокую прическу.
- Мне кажется, ты несчастлив там, в Лондоне, - сказала онa. – Выглядишь худым и усталым. Тебе ведь не нужно быть в Лондоне, чтобы писать. Когда ты работал в газете в Гастингсе, ты выглядел куда лучше. По крайней мере, ночевал дома и был всегда накормлен. – - Мне нужно быть в гуще литературной жизни, - ответил я. Это было, конечно, неправдой. Я хотел бы в ней быть, но не был.
- Мы, конечно, очень тобой гордимся и все такое, - качая головой, заметил отец, - но ведь это - не профессия.  Мы с матерью долго обсуждали это. –
 - Брось, папа, - ответил я, - никакой университетский диплом или лицензия не делают человека писателем, но это ничуть не менее почтенная профессия, чем удаление зубов. –
- Кстати, как твои зубы? –
- Прекрасно, - ответил я, показывая емy зубы. – Мама, ты ведь не станешь чернить Флобера, Бальзака и Гюго? Я хочу стать таким, как они. –
- Я не читаю романов, - ответила она. – Твой я, естественно, прочла, но это –
другое. Тот, самый первый твой. Миссис Хэнсон взяла его в местной библиотеке и была очень груба со мной, прочтя его. Разумеется, она считает, что раз я –
 француженка, то и тебя воспитала безнравственным. –
 - Сестра Агнес, - юным и смелым голосом добавила Ортенс, - сказала, что все это очень ненатурально и явно написано очень молодым человеком. Она заявила, что не верит этому. –
- Сестра Агнес, - заметил я, - очень проницательный критик. –
- О да, она всегда критикует. –
- Ты выглядишь extenue[4], Кеннет, - сказала мать. – Я приготовлю всем какао и потом мы ляжем спать. Твоя комната всегда готова, я приготовлю тебе грелку. Завтра поговорим, у нас будет целый день. –
- И послезавтра, и послепослезавтра, - добавила Ортенс. – Как здорово, что ты приехал. –
Ортенс обeщала в скором времени стать красавицей с волосами цвета меда, как сказал бы Йейтс[5]. У нее было легкое косоглазие и прямой французский нос. Затем она добавила:
- Heimat[6]. Чудное слово. –
У родителей это слово вызвало смущенный вздох.
- Если б ты дома не говорила по-немецки, Ортенс, я чувствовала бы себя намного лучше, - сказала мать.
- Ну вот, вы прямо как все другие родители, - ответила Ортенс. – Сестра Гертруда говорит, что взваливать вину за войну на немецкий язык столь же глупо, сколь винить немецкую колбасу. Нас трое в  классе, кто все еще берет уроки немецкого. И мы сейчас читаем книгу Германа Гессе, он пацифист и живет в Швейцарии или где-то еще. Что в этом плохого? –
- Генри Джеймс даже перестал выгуливать свою таксу, - заметил я. – Даже королевская семья сменила фамилию[7]. Это так глупо. –
- Если бы ты был французом… - начала мать. 
- Я – наполовину француз. –
- Да, вспомнил, - вставил отец. – Коль уж речь зашла о мистере Джеймсе. Тебе кое-что пришло из Рай. – Он надел пенснэ и вышел.
- Какао. И грелка, - сказала мать и тоже вышла.
Ортенс улыбнулась мне лучезарной девичьей улыбкой. Это было безумием, но единственной девушкой, к которой меня влекло, была Ортенс.
Моя способность любить упиралась в грозные моисеевы эдикты.
- Ты обещаешь стать стройной, - я сделал ей смешной комплимент, - только не позволяй им раскармливать себя, чтоб не стать похожей на крепко сбитых девчат из гражданского ополчения или хоккейной команды. –
Она покраснела. – Извини, - добавил я.
Она еще больше покраснела и смущенно спросила. – У тебя есть роман в Лондоне? –
- Мне хватает работы, - ответил я. – Вот и все. Романы мне не по средствам. Романы ведь начинаются за ужином с вином и со свечами и продолжаются в просторных апартаментах. А у меня – единственная комната, в которой пахнет пищей, приготовленной тут же, на газовой плите. –
Она приложила палец к губам; я моргнул, смахнув слезу; вернулся отец с письмом.
- Они разбирались в его бумагах, - сказал он, - и обнаружили множество писем, которые он не успел отослать. Вот оно. –
 Это было письмо в типичной манере покойного Генри Джеймса, кавалера ордена "За заслуги", изобилующее перифразами. Он вынес свое окончательное суждение о британском романе (после натурализации в 1915 году он сделался великим, хотя и ретроспективным светилом британской литературы) в двух статьях, опубликованных в литературном приложении "Таймс". Я ответил на них робким протестом в литературной колонке "Иллюстрированных Лондонских новостей", подменяя заболевшего штатного колумниста: я нашел слабые места как в его изобразительном даре, так и в его суждениях. Он одобрительно отзывался о мастерстве Комптона Маккензи[8] и Хью Уолпола[9] и обвинял Д.Г.Лоуренса[10] в том, что тот посвятил свое творчество грязному телесному низу. Он заметил у Уолпола повторяющуюся метафору апельсина, но не только не осудил, а похвалил его за это. Великому стилисту такое не должно прощаться. Он ответил мне, но не успел отправить письма или будучи, наверное, увлечен своими наполеоновскими фантазиями, забыл про него. Ну, вот оно - дорогой юный друг и так далее. Я пристыженно склоняю голову после вашего столь явного упрека (голова, увы, клонится к земле естественным, слишком естественным образом, правда, по причинам физиологического порядка, присущим преклонному возраcту и неизбежному телесному упадку) но скажу лишь в слабой попытке найти смягчающие обстоятельства, что запросы, предъявляемые  неистовыми редакторами... и так далее, и так далее.
Мать принесла какао.


Примечания.

1. "Дневник незначительного лица" (‘The Diary of a Nobody’) - юмористический английский роман написанный братьями Джорджем и Уидоном Гроссмит, публиковался в журнале "Панч" в 1888-89гг., вышел отдельным изданием в 1892 году.
2. Джейкобс, Уильям Ваймарк (англ. William Wymark Jacobs, 8 сентября 1863 — 1 сентября 1943) — английский писатель, автор романов и сборников рассказов, подписывавший свои произведения — W.W. Jacobs. В течение всей своей жизни Джекобс был известен как юморист, о таланте которого восторженно отзывались Генри Джеймс, Дж. К. Честертон, Дж. Б. Пристли, Кристофер Морли. Но в историю мировой литературы он вошёл прежде всего как автор знаменитого рассказа ужасов «Обезьянья лапка» («The Monkey’s Paw», 1902)[1][2], регулярно включаемого в антологии мистического рассказа.
      3.Сэр Пэ;лем Грэ;нвил Вудха;уз (англ. Sir Pelham Grenville Wodehouse; 15 октября 1881 — 14 февраля 1975) — популярный английский писатель, драматург, комедиограф. Рыцарь-командор ордена Британской империи (KBE). Произведения Вудхауза, прежде всего, в юмористическом жанре, начиная с 1915 года пользовались неизменным успехом; высокие оценки его творчеству давали многие известные авторы, в том числе Редьярд Киплинг и Джордж Оруэлл. Наиболее известен цикл романов Вудхауза о молодом британском аристократе Берти Вустере и его находчивом камердинере Дживсе; во многом способствовал этой популярности британский телесериал «Дживс и Вустер» (1990—1993), где в главных ролях снялись Стивен Фрай и Хью Лори. Вудхауз — автор 15 пьес и около 30 музыкальных комедий. Он работал с Колом Портером над мюзиклом Anything Goes (1934), с Рудольфом Фримлем — над мюзиклом The Three Musketeers (1928), регулярно сотрудничал с Джеромом Керном и Гаем Болтоном. Вудхауз — автор текстов популярных песен, в частности, тех, что вошли в мюзикл Гершвина-Ромберга Rosalie (1928).
4. extenue (фр.) - изможденный.
5. Уильям Батлер Йейтс (William Butler Yeats, также транслитерируется как Йитс, Йетс, Ейтс) (13 июня 1865 — 28 января 1939) — ирландский англоязычный поэт, драматург. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года.
6. Heimat (нем.) – родина.
7. Такса считалась наиболее популярной породой собак в Германии. В первую мировую войну из-за непопулярности немцев в Британии королевская семья сменила фамилию с Заксе-Кобург на Виндзор. 
8. Комптон Маккензи (англ. Edward Montague Compton Mackenzie, 17 января 1883, Вест-Хартлпул, графство Дарем – 30 ноября 1972, Эдинбург) – шотландский писатель, писал на английском языке.
9. Хью Уолпол (англ. Sir Hugh Seymour Walpole, 13 марта 1884, Окленд (Новая Зеландия) — 1 июня, 1941) — британский писатель.Родился в Окленде в Новой Зеландии. Окончил Кембриджский университет (англ. Emmanuel College, Cambridge). Работал учителем, потом стал профессиональным писателем. Свой первый роман опубликовал в 1909 году. Во время первой мировой войны работал в России в красном кресте. Два его романа The Dark Forest(Тёмный лес, 1916) и The Secret City (Тайный город, 1919), основаны на событиях его жизни в России. Умер от сердечного приступа 1 июня 1941 года.
10. Дэвид Герберт Лоуренс (англ. David Herbert Lawrence; 11 сентября 1885, Иствуд, графство Ноттингемпшир — 2 марта 1930, Ванс) — один из ключевых английских писателей начала XX века. В психологических романах «Сыновья и любовники» (1913), «Радуга» (1915), «Влюблённые женщины» (1920) призывал современников открыть себя «тёмным богам» инстинктивного восприятия природы, эмоциональности и сексуальности. Зрелость и мудрость, по Лоуренсу, означают отказ от столь характерного для XIX века рационализма. Помимо романов, Лоуренс также писал эссе, стихи, пьесы, записки о своих путешествиях и рассказы. Некоторые книги Лоуренса, включая роман «Любовник леди Чаттерлей», были долгое время запрещены к публикации по причине непристойности.


                XV

Возвращение домой на рождество было ошибкой. Для значительной части мира этот праздник стал сентиментально-языческим, и слезы по поводу рождения Христа прекрасно уживались с яростной ненавистью к гуннам. Для меня же и для моей семьи этот праздник означал рождение искупителя, и на мне лежало невыносимое бремя хранить втайне собственное решение не верить более в рождение искупителя. Кругом бродили христославы певшие “Приидите, о верные!”, для них эти слова были средством заработать несколько медяков на зимнее обмундирование для наших храбрых ребят, быть зазванными в дом на чашку горячего эгг-нога с куском сладкого пирога. А мне они служили постоянным напоминанием моего добровольного, но неизбежного исключения из мира верующих.
  В канун рождества мать сказала. – Сегодня вечером мы отправимся поездом в Сент-Леонард[1] и пойдем исповедаться. Отец закончит прием рано. А завтра утром мы все вместе пойдем к причастию. –
 - А нельзя ли нам остаться в Сент-Леонард и пойти в кинема, а потом ко всенощной? – спросила Ортенс. Кинема. Вероятно, монахини-наставницы в ее школе отличались педантизмом.
- Поезда ходить не будут, - возразила мать. – Нет. Мы пойдем к самой ранней мессе завтра. А потом вернемся домой к праздничному завтраку, после чего зажарим в духовке индейку.  –
 Сердце у меня обрывалось, слушая все это. И я предвижу, что вы, мои читатели, сейчас вздохнете, но совсем по иной причине. Мы, кажется, вторгаемся в вотчину Грэма Грина[2], не так ли? Или, коль уж речь зашла о предательстве собственной матери, в вотчину Джеймса Джойса ( "Портрет художника в юности" впервые увидел свет именно в тот год, был мало кем понят, но Г.Дж.Уэллс похвалил его, назвав его свифтовским). Какие-то вещи предшествуют литературе, смею вам напомнить. Литература их не создает. Литература их описывает постольку, поскольку они существуют. Грэм Грин придумал свой собственный вид католицизма, который трудно было объяснить католикам в 1916 году.
- Я не пойду к исповеди, - ответил я.
- Нет грехов на душе? – шутливо спросила моя сестра. – Грешный Лондон ее не запятнал? –
- Когда ты в последний раз был на исповеди? – спросила мать.
- Я мог бы ответить, мать, что это – личное дело, меня и моей души, - мягко улыбнувшись, ответил я. – Но, на самом деле я был на Фарм-стрит всего несколько дней тому назад. –
- Ну, если ты полагаешь, что благодать все еще пребывает в тебе... –
- Я останусь дома писать рецензию.  – Это должна была быть длинная рецензия на недавний шедевр Идена Филлпоттса[3], автора, которого многие в то время считали значительным, в особенности – Арнольд Беннетт[4], назвавшией его "мастером длинных предложений".
- Но ведь погода очень хорошая, мы могли бы немного прогуляться вдоль моря. –
- Мне необходимо платить за квартиру, мама, а заплатить мне обещали только по получении статьи. –
- Ну что ж, хорошо. –
 Я сел возле камина и начал писать черновик статьи карандашом в блокноте на колене, жуя финики и прихлебывая шерри. У отца в доме всего было вдоволь.
  Я долго не мог уснуть той ночью, все время мучительно думая о том, что же делать. Если я больше не верил, тогда причастие у меня на языке будет, всего лишь, кусочком хлеба, но вся семья будет рада тому, что все причастились на рождество. Но я знал, что облатка – не просто кусочек хлеба, я не мог относиться к этому цинично. Кощунственное причастие – ужасная фраза. Утром я быстро помолился Богу моих желез: помоги моему неверию. Неверие не приходит сразу, я знаю, но, пожалуйста, сократи сроки. Я услышал, как семья зашевелилась. На улице еще было темно, и на лестнице горел свет. Вошел отец с намыленными щеками.
- Поезд отправляется через полчаса, сынок. –
Бог моих желез не замедлил с ответом.
-Ты неважно выглядишь, - заметил отец.
Я включил ночник. В свете его, я уверен, моя бледность и запавшие глаза, были особенно заметны. 
- Я неважно чувствую себя, - ответил я. – Я, мне кажется, не смогу... что-то с животом неладно. Отвык от хорошей пищи. –
Вошла мать, уже одетая и надушенная. – Тебе нездоровится? Тебе, наверное, не следовало есть так много рыбного пирога, - она произнесла название этого блюда с некоторой насмешкой над изделием варварской кухни, приготовленным только из уважения к вкусам отца и только по случаю кануна рождества.
- Я пойду завтра. Завтра ведь день первомученника Стефана [5]. –
- Если тебе станет лучше, ты можешь пойти к последней мессе сегодня. Да, и завтра хорошо бы,  на первомученника Этьена. Мы пойдем вместе. – Вошла Ортенс, лучась энергией и празднично сияя.
- Счастливого рождества. Я, почему-то, знала, что ты с нами не пойдешь. А все Лондон виноват. Сестра Гертруда называет его Gottlose Stadt[6]. –
- Наверное, кайзер Билл называет его также, - предостерег ее отец, застегивая булавкой жесткий воротничок.
- Прошу тебя, дитя мое.  Никаких немецких слов. Тем более, в такой день. -
- Entschuldige. Je demande bien ton pardon [7]. Ну что же, пусть остается и гниет в грехе. Пойдемте, мы опоздаем на поезд. –
Они ушли, а я лежал и гнил еще некоторое время, прислушиваясь к укоризненному скрипу дома и дожидаясь рассвета моего безбожного рождества. Я был ужасно голоден. Я оделся (включая жесткий воротничок и галстук, всегда в форме, даже при объяснении в неизреченной любви) и спустился в кухню, где плита еще не остыла. Я заварил себе чаю покрепче, приготовил гренки, открыл окно, чтобы выбросить крошки и проветрить кухню, затем зажег камин в столовой и гостиной. Потом положил под елку подарки - "Проницательность господина Бритлинга"[8] для отца, новое издание "Трое в лодке"[9] – для сестры; для матери – дань нашим храбрым союзникам, антология "La Belle France", в которой содержалась пародия Бирбома[10] на Малларме[11], бестактная полемика Бернарда Шоу о грехах Франции, пастиш Дебюсси Сирила Скотта[12]. Это был явно неудачный подарок; мать будет расстроена до слез.
  Я начистил много картошки. Вдруг раздался громкий звонок в дверь отцовского кабинета. Я открыл, у дверей стоял мужчина средних лет, по виду конюх, от него пахло овсом. Он страдал от сильной зубной боли и искал помощи отца.
- Он уехал в Сент-Леонард, в церковь. –
- Это зачем же? Я тоже хочу наслаждаться рождественским ужином, как все. Нечестно. –
Я проводил его в кабинет. Солдат на стене, в ужасе выпучив глаза, смотрел на пылающие Помпеи. 
- За зубами нужен уход, - сказал я. – Нужно, чтобы зубы к рождеству были в порядке. - Я поискал гвоздичное масло, но найти его не смог. На инструментальном столике были аккуратно в ряд выложены сверкающие в свете дня щипцы.
- Сядьте в кресло, - приказал я ему. – Давайте посмотрим, что вас беспокоит. –
- Послушайте, мне нужен дантист. Вы же не дантист. –
- Ну, это как крещение, - ответил я. – В случае крайней необходимости каждый может это сделать. Откройте рот. –
Он открыл, обдав меня ромовым и пивным перегаром. Больным зубом был премоляр. Я потрогал его пальцем, он шатался.
- Ой, больно как! –
- Вы ведь обойдетесь без анестезии, верно? От нее ведь может затошнить. –
- Что угодно, лишь бы боль ушла. –
- Сквозь пламя,- сказал я, - к миру, прохладе и свету. – Я выбрал самые большие щипцы, откинул назад спинку кресла, раскpыл щипцы и ухватил ими больной зуб, крепко сжав его. От боли или из протеста он не закрывал рта. Я расшатал зуб, а потом выдернул его.
- Сплюньте, - сказал я. Он сплюнул, мыча от боли, зажав рот.
- Сполосните рот, - я протянул ему стакан холодной воды. – Вот так-то лучше. Лучше ведь стало, а? – Я показал ему совершенно сгнивший зуб зажатый в щипцах.
- Должен же быть закон, - проворчал он, когда снова обрел дар речи.
- Не ворчите. Я ведь с вас денег не беру. Считайте это рождественским подарком. -
Он ушел, все еще кровоточа и ворча что-то про чертовых мясников. Я бросил зуб в печку и вымыл щипцы под кухонным краном. Пальцы мои тоже было запачканы кровью, но я ее сразу смывать не стал. Вот совершил доброе дело и заслужил за это награду. Если я и дальше буду совершать добрые дела в своей послехристианской жизни, ни на какие награды надеяться уже не придется.
Когда семья вернулась домой, я не стал им рассказывать о том, что произошло в их отсутствие. Сказал, что чувствую себя немного лучше, но все еще не могу есть яичницу с беконом и колбасой. Пообедал я, правда, с аппетитом. Сказал, что чувствую себя намного лучше. Вечером были гости – доктор Браун с женой и тремя большеротыми детьми, управляющий банка холостяк Маккензи, вдова-бельгийка из числа эвакуированных, подружившаяся с матерью. Я повязал подаренный мне матерью галстук, курил сигареты "Муратти", подаренные сестрой и хрустел пятью фунтовыми бумажками в кармане брюк - подарок отца, дай бог ему здоровья. На ужин была холодная индейка с начинкой, ветчина, бисквит с ромом и взбитыми сливками, рождественский торт, сладкий пирог, бургундский пунш, лимонад для детей, Бон и Пуи-Фюссе для все остальных, тосты за скорейшее окончание войны, за отсутствующих друзей, за отсутствующего Тома. Мать с трудом сдерживала слезы. Я слегка опьянел и пошел спать. 
 Мать, ничуть не опьяневшая, вошла в мою комнату и включила верхний свет. В те времена электрический свет был, конечно, мягче, розовее, интимнее даже, когда он исходил с потолка. На матери был новый халат василькового цвета с оборками на манжетах и отворотах – подарок отца. Она присела на край постели и посмотрела на меня трезвым взглядом. В течение всего нашего разговора она не произнесла ни слова по-английски.
- Ни исповеди, ни причастия. Да и мессы не посетил. Никогда еще не было такого рождества. Я не верю, что тебе нездоровилось, сын мой. –
- Мне нездоровилось телесно возможно оттого, что в душе было неладно. – К счастью, разговор велся по-французски, что делало его несколько отстраненным, хотя и не слишком. Пытаясь правильно выговаривать гласные и соблюдать интонацию, я запутывался все более.  Но французский был родным, материнским языком. Он обладал силой, опрокидывающей мнимую надежность английского  - языка школы, уличных игр и ремесла. Надежность английского по сравнению с французским выглядела бутафорией. Я владел этой силой, впитав этот язык еще в материнской утробе, с материнским молоком, в колыбельных песенках. Но все же, это был язык головы; слова "вера", "долг", "родина" произнесенные по-французски никогда бы не вызвали у меня слез.
- Ты солгал мне. Ты мне сказал, что был на исповеди в Лондоне. Я хочу знать, что случилось. –
- Я, честное слово, не лгал. Я сказал, что был на Фарм-стрит у иезуитов. Я говорил со священником. –
-О чем вы с ним говорили? –
- Я говорил о необходимости отказаться от веры. –
- Необходимости? Необходимости? – она произнесла это слово почти шипя.
Я прибег к импровизированной защите.
- Это та необходимость, о которой говорят многие христиане. Мы молимся тому же Богу, что и немцы. По твоему, Бог должен отвечать только на молитвы французов и англичан? Жертвенная месса приноситься с той целью, чтобы лишь мы удостоились милости Его?
-Это - справедливая война. -
- Она вначале была справедливой. Я, как и многие другие, считаю, что она продолжается по причинам весьма далеким от справедливости. -
-Ты раньше не говорил так ни мне, ни отцу. Если ты был бы убежден в том, что говоришь сейчас, ты бы давно уже это сказал. Нет, тут что-то другое. Может быть, ты живешь в грехе? –
- Мы все живем в грехе, мама. –
 -Очень остроумно, но ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Ты живешь с какой-то женщиной? –
 -Не с женщиной, мама. Не с женщиной, не с женщиной. – И тут меня прорвало. Она слушала, сперва не веря, потом озадаченно. Мне в те времена нечасто приходилось говорить по-французски; возможно я не совсем понятно выражался. Но нет, я выражался – понятней некуда. Просто, она была к этому совершенно не готова, потому и не могла понять меня, как будто мы говорили на разных языках.
 - То, что ты говоришь – бессмыслица. Ты, наверное, слишком много вина выпил. Да еще три рюмки коньяка после ужина. Это – просто дурацкая шутка. Может быть, утром ты будешь серьезнее. –
 - Ты хотела знать правду, мама. Я сказал тебе правду. Некоторые мужчины так устроены. Впрочем, некоторые женщины тоже, я сам видел в Лондоне. –
 - Конечно, в Лондоне. В Лондоне все что угодно есть, я знаю. Но я тебе не верю. Нет, не верю. –
- Мама, мама, я ничего не могу с этим поделать. Это какая-то странная сшибка в химии желез. И такое не только со мной, с другими тоже было, с великими людьми, писателями, художниками, с Микеланджело, с Шекспиром, с Оскаром Уайлдом. Уайлд из-за этого мучился в тюрьме. Такое никто бы не выбрал по своей воле. Не в этом мире, где на нас смотрят с ужасом. –
 Она не слышала последних фраз, она только уловила про grands hommes и повторила эти слова с отвращением.
- Значит, раз великие люди были такими, ты тоже должен быть таким. -
Затем она вспомнила имя Оскара Уайлда и сопряженный с ним скандал.
- Если он был великим, то было бы куда лучше, если бы ты стремился стать очень незначительным человеком. Я не могу, у меня просто в голове это не укладывается. -Прости, мама. Я не знаю, сколь долго я мог бы скрывать это от тебя и от отца, но я желал бы, чтобы это осталось тайной. Но ты хотела доискаться правды и ты ее получила. –
 Слезы на глазах у нее были знаком того, что она начинала понимать то, что понять и принять было невозможно.
- Твой отец, - произнесла она, - не должен об этом знать. – Достав из рукава носовой платок, она попыталась заглушить им рыдания.
- Отец когда-нибудь узнает, - сказал я, - но пусть пока пребывает в неведеньи. Иногда истина недобра и некрасива. –
При этих словах она громко разрыдалась.
- Ты стремишся быть остроумным, ты хочешь быть таким, как Оскар Уайлд. И ты кончишь так же, как он, потому что ты считаешь, что это остроумно - быть таким, как ты говоришь. – О, Боже мой! За что мне это, что я сделала, чтобы случилось такое?! –
 - Я не сомневаюсь, мама, - несколько холодно ответил я, - что Том удачно женится и осчастливит тебя внуками. И Ортенс тоже. –
- Это невинное дитя. Если ты только вздохом, только намеком ... – Она вдруг состарилась прямо на глазах.
- Но все узнают рано или поздно. Будет скандал. Полиция. Газеты. – Затем, - Бeдный Том, служит своей стране, своим обеим странам. А ты, великий человек со своими скандальными книгами в Лондоне... –
 - Прости, мама, что власти признали меня негодным на то, чтобы быть отправленным на бойню.  C этим я тоже ничего не могу поделать. Я не могу ничего поделать ни со своим сердцем, ни с другим. Конечно, если бы твой негодный старший сын погиб бы за свою страну или страны, это решило бы многие проблемы. Но это еще может случиться. В следующий раз медицинская комиссия может оказаться более, или вернее, менее снисходительной к моим физическим изьянам. В самом деле, всего лишь через месяц. Мне через месяц предстоит снова туда явиться. Я надеюсь, что все разрешится к твоему удовольствию. – 
- Ты еще и злобен, и жесток, вдобавок ко всему. –
- Ну конечно, мама. Я во всем виноват. Я тебе как-нибудь подарю стишок в рамке: "Рой легко, да неглубоко".
Затем, опять по-французски, - Ты ведь сама из меня это вытянула. Я ничего не хотел говорить. Завтра день первомученника, но я не пойду ни к мессе, ни к причастию. Я первым же поездом уеду в город. Захочешь ли ты меня снова увидеть, целиком зависит от тебя. –
 Она услышала шум, которого я сперва не уловил, выпрямилась, прислушиваясь.
- Пушки, - сказала она, - на том берегу Ла-Манша. Разрушение, одно только разрушение. И рождество порушено. –
Она поднялась и погляделась в зеркало трюмо. – Я сама превращаюсь в развалину. - По-французски это звучало не столь мелодраматично.
- Молю Бога, чтобы отец уже уснул. Я – скверная актриса. –
- Но хорошая мать, - ответил я. – Прекрасная мать. –
Она вышла, не поцеловав меня, не пожелав спокойной ночи, даже не погасив за собою свет. Мне пришлось встать и погасить его самому.


Примечания.

1. Сент-Леонард – небольшой город в восточном Суссексе в южной Англии, ныне часть города Гастингс.
          2. Грэм Грин (англ. Henry Graham Greene, урождённый Генри Грэм Грин; 2 октября 1904 года, Беркхэмстед, графство Хартфордшир — 3 апреля1991, Веве, Швейцария) — английский писатель, в 1940-е годы — сотрудник британской разведки.В 1956 отказался от Ордена Британской империи; принял Орден Кавалеров Почёта в 1966 и орден «Орден Заслуг» в 1986. Лауреат Иерусалимской премии (1981).
       3. Иден Филлпоттс (4 ноября 1862 – 29 декабря 1960) был английским автором, поэтом и драматургом. Он родился в Индии, образование получил в Плимуте в графстве Девон и работал страховым агентом в течение 10 лет прежде, чем учиться актерскому мастерству и в конечном счете стать автором.
       4. Енох Арнольд Беннетт (англ. Enoch Arnold Bennett; 27 мая 1867 — 27 марта 1931, Великобритания) — английский писатель, бывший клерк. Получив в 1893 премию за рассказ «Письмо домой», Беннетт оставил службу в конторе адвоката и стал литератором-профессионалом. О разносторонности его можно судить по дневнику Беннетта, в котором он 31 декабря 1899 пишет: «За этот год я написал в общем итоге 335 340 слов; 224 статьи и рассказа и четыре отрывка из „Врат гнева“ уже опубликованы, так же как книга пьес „Вежливые фарсы“. Я написал шесть или восемь рассказов, пока не напечатанных, и закончил большую часть серии „Любовь и жизнь“ — 55 000 слов. Из романа „Анна Телрайт“ готово уже 80 000 слов». Всего Беннеттом до 1928 было написано 75 книг (романов, пьес, рассказов и литературно-публицистических статей.
       5. Святой Сте;фан (греч. ;;;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;) — первый христианскиймученик, происходивший из евреевдиаспоры; был привлечён к суду Синедриона и побит камнями за христианскую проповедь в Иерусалиме около 33—36 года. Основной источник сведений о служении и мученичестве Стефана — книга Деяний святых Апостолов.Святой Стефан почитается христианской церковью как первомученик, архидиакон и апостол от 70-ти[1].Память в православии — 27 декабря (по юлианскому календарю); в западной традиции — 26 декабря.
        6. Gottlose Stadt (нем.) – безбожный город.
        7. Entschuldige. Je demande bien ton pardon (нем., фр.) – Извините. Прошу прощения.
        8. "Проницательность господина Бритлинга" - роман Г.Дж.Уэллса.
        9. “Трое в лодке, не считая собаки”(англ. Three Men in a Boat (To Say Nothing of the Dog), 1889) —юмористическая повесть Джерома К. Джерома. Представляет собой отчет о лодочной поездке по реке Темземежду Кингстоном и Оксфордом.
       10. Макс Бирбом (англ. Henry Maximilian Beerbohm, 24 августа 1872, Лондон —20 мая 1956, Рапалло) — английский писатель, художник-карикатурист, книжный иллюстратор.
       11. Стефа;н Малларме; (фр. St;phane Mallarm;) (18 марта 1842, Париж — 9 сентября 1898, Вальвен, близ Фонтенбло) — французский поэт, примыкавший сначала к парнасцам(печатался в сб. «Современный Парнас»), а позднее стал одним из вождей символистов. Отнесён Полем Верленом к числу «пр;клятых поэтов».
           12. Сирил Мейр Скотт (27 сентября 1879 – 31 декабря 1970) был английским композитором, автором и поэтом.


                XVI

  Тысяча девятьсот семнадцатый стал, помимо всего прочего, годом, когда я впервые начал по-настоящему зарабатывать деньги. Медицинская комиссия в Хаунслоу, на которую я явился 16 января, заключила, что сердце мое по-прежнему никуда не годится, и приговорила меня и впредь влачить позорное существование штафирки. Один из членов комисссии, патриот с неистребимым запахом виски, нахально посоветовал мне начать приносить "реальную пользу фронту", подразумевая под этим работу на оружейном заводе, а не просто пытаться поддержать культурную жизнь Британии. Я ему ответил, что стремлюсь поддержать боевой дух нации и пишу нечто юмористическое для сцены. Члены комиссии в ответ лишь сокрушенно покачали головами.
 В своей комнате на Бэронз Корт-роуд с грохочущими поездами за окном, я корпел над очередным опусом. Питался я, по-прежнему, армейской тушенкой, которую продавал мне мальчик из редакции "Английского Ревю", чей дядя был сержантом интендантской службы.
  Без тени улыбки по поводу лукавой веселости некоторых строк я хладнокровно сочинил подобие французского фарса, весьма сомнительную дань культуре родины моей матери. Замужняя дама делает вид, что уезжает на несколько дней из Парижа навестить больную мать в Лилле, а на самом деле проводит время с любовником в маленькой гостинице в старом Марэ[1]. Она полагает, что ее муж,  певец с искусственной ногой, дает благотворительный концерт в пользу солдат в Дижоне, в то время как он приезжает с любовницей в ту же самую гостиницу. Управляющий гостиницы лишился дара речи в результате шока при выстреле Большой Берты[2], жена управляющего - огромная властная особа, мгновенно тающая от любви в тех случаях, когда кто-нибудь крепко пожимает особливую точку ее необъятного зада. Грешный муж всякий раз падает в обморок при виде куриных яиц, памятуя о том, что в раннем детстве его клюнула курица. Любовник жены не выносит разговоров, где упоминаются крысы. Стоит при нем прознести "всякий ковчег достигнет Арарата"[3], и он тут же начинает визжать. В финале пьесы муж поет песенку про крыс, а на завтрак подаются вареные яйца. Управляющий вновь обретает дар речи при очередном залпе Большой Берты. По ходу действия вставлены тут и там шуточные музыкальные репризы, почти безотносительные к сюжету. Я назвал этот опус в трех коротких актах "Пляшем джигу, или все прекрасно!". Пьеса понравилась Реджу Харди из театра комедии, он лишь попросил изменить заглавие, показавшееся ему вульгарным. Пьеса получила заглавие "Парле ву". Я окончил ее 1 февраля, в день когда началась неограниченная подводная война. Генеральная репетиция ее состоялась 11 марта, в день взятия Багдада британскими войсками. Премьера состоялась 12 марта, в день русской революции. 6 апреля, в день, когда Соединенные Штаты объявили войну Германии, в пьесу вставили несколько проамериканских шутливых импровизаций, вызвавших бурный апплодисмент публики. 13 апреля сцена с поисками чувствительного места на заднице хозяйки гостиницы была представлена как битва при Аррасе[4] и взятие хребта Вими[5]. К началу жаркого июля во время третьего сражения при Ипре пьеса все еще шла и обещала успех сравнимый с "Бинг Бойз"[6] или даже с "Чу Чин Чоу"[7]. Я хорошо на ней заработал и над новой пьесой работал уже в другой, гораздо более просторной квартире, где щеголял в новом шелковом халате и устраивал коктейли подобно мистеру Айвору Новелло[8]. Квартира находилась в Олбани Мэншенс. У меня появился и новый любовник, Родни Селкирк, исполнявший роль одноногого мужа-певца в моей пьесе; роль была создана специально для него. Он, на самом деле, был мужем и отцом. В августе 1914 он пошел добровольцем на фронт в составе "Полка художников"[9], устраивал концерты для солдат в Моберже, под Монсом был ранен осколком в тазовую кость, на Марне потерял левую ногу. Он с героическим юмором обыгрывал свою хромоту в фарсе Григсона "Крошка Уинни", который шел в течении шести недель в "Лирике" осенью 1916 года, где я его и увидел впервые после возвращения с фронта. Перед женой он изображал полного импотента, утратившего мужскую способность вследствие ранения простаты. Он был тремя годами старше меня, был очень талантлив, остроумен, очарователен, безобразен.
Мы часто проводили с ним воскресенья, жене он говорил, что дает концерты в Мидлэндс или на севере. В жизни, как и в театре, сушествуют разные способы прикрытия тайного греха. Греха? Какая чушь.
  В британском театре полно гомосексуалистов, а также и католиков, и зачастую эти два качества уживались в одном человеке без всяких мрачных картезианских опасений, как было в случае моего вероотступничества. Альберт Уискомб, игравший роль любовника в моем фарсе, однажды опоздал на репетицию, явившись на нее весело возбужденным со словами:
- Простите, дорогие мои, мне нузно было отшкрешти шковородку, а это ведь чейтовски тгудное занятие! – фраза эта была произнесена столь жеманным тоном, что не оставалось сомнений в ее явно греховном подтексте; казалось почти невероятным, что этот миниатюрный элегантный субъект может быть вместилищем столь чудовищной порочности. Уискомб был веселым и везучим педерастом, предпочитавшим мальчиков-алтарников в кружевах. Я однажды разговорился с ним в его уборной, когда он тщательно гримировался перед спектаклем:
 - Так ты признаешься? –
 - В нечистых грехах, милый? О да. Ну, в подробности я, конечно, вдаваться не буду, но я всегда потом раскаиваюсь, как положено. Попробовать-то можно ведь? Только попробовать. Против природы ведь не попрешь, верно? –
 - Ну, я к этому отношусь несколько по-другому. –
 -Да, но ты ведь очень беспокойный субъект, перфекционист, не так ли? А я совсем другой, я не беспокоюсь по этому поводу и полагаю, что и Господь относится к этому точно также. – Он тщательно подвел брови. Я, конечно, не мог относиться к этому столь же легко.  Отец приехал на спектакль и уехал в тот же вечер в Бaттл последним поездом. Он счел пьесу вульгарной, но смеялся. Мать не пошла ее смотреть, но перед пасхой написала мне по-английски:

"Я изо всех сил стараюсь не выдавать того, насколько я шокирована. Отец твой ни о чем не подозревает и полагает, что мы недолго радовались твоему обществу на рождество и не имели от тебя с тех пор почти никаких вестей по той причине, что ты очень занят и стремишься стать знаменитым и великим в этом великом и дурном городе. Я еще раз хочу предостеречь тебя от того, чтобы посвящать Ортенс в то, что ты рассказал мне, хотя и подозреваю, что ты ей уже что-то сказал, ибо она как-то упомянула книгу, в которой описан мужчина любящий мальчика в Венеции, и что она о таком слышала и раньше. Это – немецкая книга. Я считаю, что ей следует уйти из этой школы, поскольку монахини слишком уж симпатизируют немцам. Ты по-прежнему остаешься моим сыном и я люблю тебя всем материнским сердцем, но полагаю, что тебе не следует у нас появляться до тех пор пока я не привыкну и шок не минует.  Я молю Бога о том, чтобы это оказалось чем-то временным, как иногда случается с мальчиками в английских школах, и чтобы это скоро прошло. Том приезжал к нам, получив краткий отпуск, и мы были очень рады ему. Он говорит, что получил постоянное место инструктора химзащиты в казармах Бойса в Олдершоте. Приближается пасха, и я молюсь о чуде твоей перемены и возвращения на путь истинный. Мы живем хорошо, хотя у меня иногда и бывают обмороки, я уверена, это от шока. С любовью, молюсь за тебя."

Мизансценой моей новой пьесы стала приемная дантиста. Пасквиль на страну моей матери я уже написал, изобразив ее местом разврата и интриг; теперь настал черед выставления на посмешище профессии отца. Комедия была современной вольной адаптацией мольеровского "Лекаря поневоле", зародышем ее послужило мое благодеяние, оказанное конюху в Бaттл на рождество. Премьера ее состоялась в театре "Критерион"[10] 24 октября с Чарльзом М. Брюстером в главной роли. В этот день австрийцы нанесли итальянцам тяжкое поражение при Капоретто[11]. Пьеса имела успех. Вскоре, а именно, 7 ноября, в день большевистского переворота, "Дейли Мейл" почтила меня упоминанием о моей комедии в редакционной статье:

"Мы смеем уверить кайзера, что принцип "зуб за зуб" будет соблюден до конца и никакой мистер Туми не сможет подсластить ему пилюлю".

Моя пьеса, действительно, называлась "Зуб за зуб" - мне такое заглавие казалось мрачным, если не кощунственным, но Брюстер, будучи главным, на нем настоял.
 Я уже писал очередную комедию к рождеству. У Уилли Моэма в 1908 году шло одновременно четыре пьесы на лондонской сцене, что дало повод Бернарду Партриджу[12] опубликовать в "Панче"[13] карикатуру на него, где был изображен Уилл Шекспир не слишком радовавшийся успеху тезки. Ну, я был не столь амбициозен. Я все еще считал себя романистом, пишушим пьесы из довольно циничных меркантильных соображений; трех пьес пока достаточно. Я сидел в своем новом шелковом халате и работал в день подписания перемирия между русскими и немцами, курил сигарету за сигаретой, освежаясь зеленым чаем. Было одиннадцать часов утра. И кто же ко мне явился? Конечно, моя сестра Ортенс.
  Ей было семнадцать и была она прелестна. Мы радостно обнялись. На ней был наряд юной леди, а вовсе не школьницы. Она вошла с чемоданом.
 - Ты у меня остановишься? – спросил я.
- А можно? Всего на несколько дней. А потом мы вместе поедем домой на рождество. –
 - Я не поеду домой на рождество, - ответил я. – Мне нужно пьесу дописать. И подправить две, уже написанные. –
Она уселась на диванчик обитый тканью в черно-желтую полоску и прыгала на нем, наслаждаясь его упругостью.
- Право, право, преуспеваешь, - заметила она, оглядывая квартиру. – Награда за литературные труды. –
Последнюю фразу она произнесла с немецким акцентом, явно позаимствовав ее у одной из своих монахинь.
 - Нет, дражайшая Ортенс, - возразил я. – Это – плата за проституцию, если тебе знакомо это слово. –
 -Разумеется, знакомо. – Она взглянула на меня, сияя. Наверное, в ее милой невинной головке это слово ассоциировалось с сексуальной раскрепощенностью и женским изяществом. Она, возможно, прочла "Профессию миссис Уоррен"[14], ничего в ней не поняв.
- Не смотри на меня таким похотливым взором, - строго заметил я. – Я хотел сказать, что мне приходится жертвовать талантом ради весьма сомнительного творчества, но очень прибыльного ремесла. –
 - Ты меня сводишь на спектакли по твоим пьесам? –
 - Конечно, и не только туда, но и в разные злачные места, где можно пообедать и поужинать. Если будешь хорошо себя вести, даже в Кафе Рояль. –
Как я и ожидал, она возразила. – Порядочные девушки не ходят в Кафе Рояль. –
- Милая моя сестричка, а мать на тебя не рассердится за то, что ты не поехала сразу домой? Хуже того, остановилась у своего негодного брата. Тебе ведь известно, что я негодяй. Отмечаю свою первую годовщину вероотступничества. –
 - Я знала, - ответила она. – Я знала это еще тогда, в прошлом году, когда ты прикинулся больным. Сестра Агата сказала, что ужасный атеизм стал популярен у молодых людей, а все из-за войны. Но это пройдет, говорила она, когда война окончится. –
- И когда же, по мнению осведомленной сестры Агаты, она окончится? –
- О, она говорит, что следующим летом германская армия предпримет попытку еще одного великого наступления, и это будет в последний раз, и либо англичане, французы, американцы, канадцы и австралийцы его сумеют остановить, либо нет, что все зависит от этого наступления, так она говорит. –
 - Не желаешь ли чаю или кофе с бисквитами или шерри, или еще чего-нибудь? –
 спросил я.
- Я хочу, чтоб ты проводил меня в мою комнату, а потом я разберу свои вещи, приму ванну, переоденусь, а там и обедать пора. –
Она была дерзкой и самоуверенной девчонкой, и я ей сказал это вслух.
-Послушай, да ты просто шикарно живешь, - сказала она, увидев мою спальню, через которую нам нужно было пройти, чтобы попасть в маленькую гостевую комнату. И тут она увидела в моей спальне то, чего бы ей не следовало видеть, а именно искусcтвенную ногу Родни, лежавшую на моей кровати справа как бы в знак того, что сие место по праву принадлежит ее носителю. У Родни имелось два протеза и этот был первым. Родни говорил, что он удобнее, мягче для культи, но по мере того, как ткани культи зажили и сократились, протез стал коротковат и пришлось заводить новый. Этим же он предпочитал пользоваться дома, а вовсе не у меня. Почему он оказался у меня и именно в таком месте? Может быть, память меня подводит? Но я почти уверен, что он там был, и именно тот протез номер один, очень искусно сделанное сооружение из ремешков, пружин и металла, с подушкой из красной кожи, слегка потемневшей от пота в месте соединения с культей. Ортенс его, конечно же, сразу заметила.
 - Эта нога принадлежит актеру занятому в главной роли во французском фарсе, на который мы пойдем сегодня вечером. Он – очень хороший актер и герой войны, потерявший ногу в бою, - сказал я.
 - А он что же, живет с тобою тут? –
 - Нет, он живет с женой и детьми, но его дом находится далеко в пригороде, в Суисс-Коттедж, поэтому иногда ему удобнее останавливаться у меня, чтобы передохнуть до или после спектакля, я ведь живу в центре совсем неподалеку от театра. Ваше любопытство удовлетворено, мадам? –
 - Ну к чему такой напыщенный слог. Я иногда сомневаюсь, шутишь ли ты или нет. Бедняга. Хотя, мужчинам, наверное, такое легче перенести. Сестра Агата говорит, что после войны в моде будут очень короткие юбки, поскольку материала на всех не хватит. А эта искуcственная нога, кажется, очень искусно сделана.  Я никогда, впрочем, не видела ничего подобного. –
 Она посмотрела на меня очень острым взглядом, как бы наполовину догадываясь о том, что на самом деле, происходит. Я чуть было не произнес: да ничего такого не просходит, ты же знаешь.
  Но в тот вечер в театре комедии она догадалась еще кое о чем. В тот вечер она неплохо поужинала у Фрита, где часто подавали очень хороший пирог с дичью, правда, с какой именно дичью, лучше было не выяснять. Еще она съела какой-то очень разукрашенный десерт, оказавшийся хитро замаскированным обыкновенным хлебным пудингом и выпила вместе со мною бутылку чего-то тягучего и отдающего квасцами, явно северноафриканского происхождения с этикеткой "Pommard". Потом ей очень понравился первый акт "Парле ву" даже несмотря на тяжеловесные экспромты, касавшиеся декларации Бальфура[15] и падения Иерусалима. В первом антракте она вышла со мной в фойе разрумянившаяся, с сияющими глазами, очень гордящаяся своим братом. Я тоже ею гордился, она была очень хороша в вечернем платье с блестками, надевавшимся обычно только на школьные танцевальные вечера раз в год. Ее роскошные волосы цвета меда были перехвачены лентой под цвет ее глаз, губы она слегка подкрасила. Кто-то совершенно мне незнакомый отвесил мне восхищенный поклон, узнав от кого-то, что я – автор пьесы. И тут я встретил кое-кого слишком хорошо мне знакомого, а именно Вэла Ригли, моего бывшего любовника. Никакой горечи при виде его я не ощутил. Он был один и выглядел неважно, еще худее, впалая грудь еще более заметно провалилась, на скулах болезненный румянец. 
- Ну, дорогой Кеннет, - Ортенс навострила уши, - это ведь совсем не то, что мы имели в виду, говоря о литературной славе, не так ли? –
Я представил Ортенс Вэлу.
- А где же твой друг? – спросил я его.
- О, он ушел. Сразу после того, как услышал твою шуточку про убежище для евреев. Решил, что не смешно. Я тоже так думаю. –
- Да, - заметил я, - но ты ведь остался. –
- Увидел тебя, старик. С такой замечательной девушкой. Ортенс, да? Ты ведь всегда гордился своей французской родословной, не так ли, милый? –
Ортенс хихикнула.
- Может быть, стоит возобновить старую дружбу? – добавил он.
- А ты опубликовал свою книжку? –
- Есть некоторые затруднения, старик. Но я не сомневаюсь, что их удастся преодолеть, с Божьей помощью. –
Ударение на имени Божьем явно служило признаком тирании.
- Но тише, - вдруг сказал он, - кто это? –
  Я вдруг почувствовал себя ужасно, меня буквально окатило потом от стыда и смущения. Рядом стояла Линда Селкирк, необыкновенно красивая, с неестественно синими глазами, густыми черными волосами убранными в пучок. Ее компаньоном был Фил Кембл, чей отец носил заурядную фамилию Уотсон, но он для театральной карьеры взял фамилию матери, присходившей из потомственной театральной семьи. Я, правда слышал версию о том, что его мать была лишь однофамилицей знаменитых Фанни и Чарльза [16], а происходила, на самом деле, из семьи мелких фабрикантов виски из Глазго по фамилии Кемпбелл, до сих пор говоривших с шотландским акцентом. Фил был хорошим актером, которому трудно было находить роли при его таланте трагика и длинной комической фигуре. Увидев его вместе с Линдой, я вдруг понял, что они - любовники. Было ли это художнической интуицией, или мне просто хотелось так думать из-за ощущения собственной вины?
Вэл узнал Кембла, хотя и не был с ним знаком. Я представил всех друг другу. Фил оттащил меня к театральной кассе.
- Ты мне так и не ответил, - с упреком сказал он.
- Я все еще не решил, Фил. Я не уверен, что смогу это сделать. Я конечно, думаю, что эта роль тебе подойдет, - я действительно, полагал, что Фил сумеет создать очень сложный трогательный и необычный образ Уильяма Питта[17]. В нем было что-то от Питта, каким тот был изображен на знаменитой карикатуре Гиллрея, где он делит пудинг в виде земного шара с Бонапартом. – Но французы могут обидется.
 - Война закончится ближайшей весной, - сказал Фил, - и тогда мы сможем обижать французов сколько угодно, так этим коварным ублюдкам и надо. Подумай, весной пойдет первая пьеса мирного времени – патриотическая, трагикомическая. "Англия спасла себя своими усилиями". Он произнес эту фразу так, будто уже играл Питта. Публика стала на него оглядываться. Я видел, что Вэл и Ортенс оживленно говорят о чем-то, а Линда слушает, улыбаясь, и чувствовал себя очень неловко. Она обернулась, поглядела на меня, и улыбка исчезла с ее лица.  Мне это не понравилось. Фил продолжал монолог в стиле Джона Дринкуотера о том, кто будет играть Фокса[18], а кто – Георга III [19] до тех пор, пока не прозвенел звонок ко второму акту.
-Ты здесь впервые? – спросил я Фила.
-Да. Ужасная чушь, ты первый это признаешь, старик, но кто может тебя винить? Кушать-то всем хочется, если вообще в наши-то дни можно говорить о приличной пище. Линда тут тоже впервые. Пришлось ее буквально силой сюда тащить. У них дома не все в порядке, но тебе, я думаю, это известно лучше, чем мне. Ну что ж, послушаем еще парочку реприз, а потом поведу ее ужинать. –
 Он дружелюбно кивнул мне и пошел искать Линду. Вэл тоже ушел, грустно помахав мне рукой на прощание. Я повел Ортенс смотреть второй акт.
  Дома после спектакля я приготовил для Ортенс крепкий какао с молоком. Она перевозбудилась и не могла уснуть без этого. На столике в вестибюле я взял вечернюю почту.
- Есть новости, - сообщил я ей. Она еще не ложилась спать и, сбросив туфли, сидела на полосатом диванчике, поджав ноги и попивая какао. – Мой литературный агент сообщает, что Бурро хочет поставить мою пьесу в Париже. В качестве типичного образчика английского фарса. –
 -Это ведь означает, что ты заработаешь еще целую кучу денег, - ответила она.
 -Дражайшая Ортенс, - сказал я, кладя письмо на стол, - я понимаю, что вел себя как эгоист и совсем не уделял тебе внимания. На твой день рожденья отделался книжкой. И на рождество тоже. Завтра мы пойдем покупать тебе настоящие подарки. И отцу с матерью. И Тому. Но чего бы тебе хотелось? –
- Подарки так не делают, - ответила она. – Это должен быть сюрприз. Приятный сюрприз. Потом, немного погодя, - А почему эта миссис, как ее, выглядела так, будто ей преподнесли крайне неприятный сюрприз сегодня вечером? –
- Селкирк? Линда Селкирк? Как? Почему? –
- Ну, знаешь, иногда, когда нервничаешь, ляпнешь что-то такое неуместное, а эта миссис, как ее, выглядела сногсшибательно – синие глаза, черные волосы, так необычно - ну и я стала нахваливать игру ее мужа, сказала, что его хромая походка выглядит забавно, но, на самом деле, это очень грустно.  Она сказала, что у него протез, а я ей ответила, что знаю про это, что у него и запасной имеется, ну и...
Ничего особенного я, как-будто, и не сказала, но она вдруг так страшно побледнела. Почему? И этот юноша-поэт, я уверена, что у него чахотка, наверное, подражает Китсу, смеялся он как-то странно. Сказал, что лучше уж просыпаться под звуки этого, чем под аромат лука. Что он имел в виду? Он просто хотел казаться современным, как любимый поэт сестры Анастасии? Ну, знаешь, этот, у которого про запах бифштексов в коридорах. –
Я тоже страшно побледнел. Я старался дышать как можно спокойнее. Сияющие глаза Ортенс вдруг расширились.
 - О господи, святители небесные, но это же невозможно, нет! – вдруг выпалила она.
- Что, Ортенс? Что невозможно? –
- Кафе Рояль, Оскар и Бози [20], о Господи боже, и ты туда же? –
- Куда это "туда же", Ортенс? –
- Ты знаешь, ты знаешь. Так этот юноша тебя бросил потому, что у тебя тогда денег не было, а теперь их у тебя много, а он сказал, что это он, он сам виноват в том, что ты отвернулся от великой литературы и стал писать всякую чушь для сцены. О Господи боже мой, ну да, все совпадает. –
 - Ты ведь, - сказал я осторожно, - девушка образованная и современная. Отец с матерью – другое дело, слишком поздно, они не поймут. Ну если бы ты им сказала, что в лагерях военнопленных мужчин на это толкает полная безысходность... Но помимо этого, бывают сравнительно редкие случаи, когда... в общем, мать знает об этом и страшно шокирована. Отец не знает и мать считает, что он не должен знать. А вот о том, чтобы испортить бедную невинную Ортенс, она сказала... –
 - Ну что ж, - она подоткнула под себя ноги, усевшись поудобнее, - это, конечно, несколько неожиданно, что мой собственный брат оказался таким. Нет, ну дома я, конечно же, буду молчать как рыба, сделаю вид, что ничего не знаю. Я знаю, что такое и в школах случается. Вот, например, брат Джилл Липтон. Такое и с девочками бывает. У нас в школе две девчонки попались, в четвертом классе только, совсем еще незрелые, неопытные, так глупо.
 - Ну так ведь и я попался? –
Она поглядела на меня очень серьезно.
 - Ну, не так как Оскар. Бози ведь все сошло с рук, потому что он был лорд. О Господи, ты должен быть очень осторожен! –
Затем, раскрасневшаяся, с горящими от научной любознательности глазами, он спросила:
 - А чем же это мужчины друг с другом занимаются? –




Примечания.

1. Марэ - Маре; (также Марэ, фр. Marais — «болото») — квартал Парижа на правом берегу Сены, восточней Бобура. Расположенный между площадью Республики и площадью Бастилии, квартал Маре принадлежит как к 3-му, так и к 4-му муниципальным округам Парижа. Границы квартала определены тремя бульварамии рекой Сеной: на севере — бульваром дю Тампль, на западе — Севастопольским бульваром, на востоке — бульваром Бомарше, и на юге — Сеной.
2. «Большая Берта» или «Толстушка Берта» (нем. «Dicke Bertha») —немецкая 420-мм мортира. Распространенное утверждение о том, что в марте-августе 1918 года «Большая Берта» обстреливала Париж, не соответствует истине. Для обстрела Парижа было построено специальное сверхдальнобойное орудие «Колоссаль» («парижская пушка») калибра 210 мм с дальностью стрельбы до 120 км.
3. “Любовник жены не выносит разговоров, где упоминаются крысы. Стоит при нем прознести "всякий ковчег достигнет Арарата"[3], и он тут же начинает визжать.” - имеется в виду созвучие английского слова "rat" (крыса) с названием горы Арарат.
4. Битва при Аррасе (1917). 9 апреля 1917 — 16 мая 1917. Наступление британской армии, во время Первой мировой войны уфранцузского города Аррас. В битве участвовалианглийские, канадские и австралийские войска, наступление у Арраса, это серия нескольких кратковременных операций, которые проходили с начала апреля до середины мая. Наступление у Арраса, было задумано, совместно с французским командованием, которое в то же время проводило широкомасштабную наступательную операцию (операцию Нивеля). Целью этих двух крупных наступлений французских и британских войск был окончательный разгром германских войск на Западном фронте и окончание войны. Основной удар наносили французские войска, британские должны были содейстововать союзникам и отвлечь на себя часть германских войск. В начале наступления наибольшего успеха достигли канадские дивизии,захватившие район Вими. Этот успех канадцев дал возможность британцам достигнуть некоторых успехов в центре, лишь на юге союзные войска не смогли добиться результата. Затем произошли серии краткосрочных операций британской армии по закреплению на вновь захваченных позициях. Британская армия продвинулась вглубь германской обороны понеся большие потери, однако решительного успеха, наступавшим достичь не удалось.
5. Битва на хребте Вими 9 апреля 1917 — 12 апреля1917. Сражение между канадскими и германскими войсками в районе хребта Вими, во время Первой мировой войны. Канадским войскам удалось захватить район Вими. Весной 1917 года, на Западном фронте началось общее наступление войск Антанты. В апреле во время наступления Нивеля, произошла битва при Аррасе. 9 апреля в наступление перешли британские войска, им удалось захватить первую оборонительную линию и вклиниться в германскую оборону на 20-ти километровом участке. Но развить дальнейший успех они не смогли. Нарушилось взаимодействие пехоты с артиллерией. Однако канадским дивизиям сопутствовал успех. Умело взаимодействуя с артиллерией канадцы к 12 апреля полностью захватили район Вими. Под Вими британцы также использовали танки, однако те завязли в вязком грунте у хребтов Вими. Но следует отметить частичный успех трех английских танков, которые без артиллерийской поддержке 11 апреля захватили деревню Монши. В 1936 году в районе Вими был открыт мемориал в память о павших канадских солдатах во время битвы под Вими Рижем.
6. "Бинг Бойз" – популярный мюзикл-ревю, шедший в лондонском театре "Алгамбра" в последние два года первой мировой войны.
7. "Чу Чин Чоу" – музыкальная комедия написанная и поставленная Оскаром Эшем на музыку Фредерика Нортона, сюжет основан на сказке "Али-Баба и сорок разбойников". Премьера ее состоялась в Лондоне в Королевском театре 3 августа 1916 года. Была частью репертуара театра в течение почти сорока лет. В сезон 1917-18 гг. было дано 208 спектаклей.
8. Айвор Новелло (Ivor Novello, настоящее имя — David Ivor Davies, род. 15 января1893 года — умер 6 марта 1951 года) —валлийский композитор, певец и актёр; один из популярнейших британских исполнителей первой половины XX века. Имя его носит награда «Ivor Novello Awards», учреждённая в 1955 году и призванная оценивать в первую очередь мастерство авторов и аранжировщиков в популярном музыкальном искусстве, и известный театр в лондонском Вест-Энде.
9. Добровольческий пехотный полк британской армии, создан в 1859 году, участвовал в боях в англо-бурской войне 1899-1902гг. и в первой мировой войне. Удостоен ряда боевых наград.
10. Театр в лондонском Вест-Энде на Пикадилли.
11. Битва при Капоретто (24 октября — декабрь 1917 года) — широкомасштабное наступление австро-германских войск на позиции итальянской армии во время Первой мировой войны, одно из крупнейших сражений времен Первой мировой войны.
12. Джон Бернард Партридж (11 октября 1861 – 9 августа 1945) - английский иллюстратор.
13. «Панч» (англ. «Punch») — британский еженедельный журнал юмора и сатиры, издававшийся с 1841 по 1992 год и с 1996 по 2002 год.
14. «Профессия миссис Уоррен» (Mrs Warren’s Profession, 1893—1894), пьеса Дж.Б. Шоу
                15.  Декларация Бальфура 1917 года — официальное письмо,  датированное 2 ноября 1917 года, от министра иностранных дел Великобритании Артура Бальфура к лорду Уолтеру Ротшильду, представителю британской еврейской общины, для передачи Сионистской федерации Великобритании. 
Министерство иностранных дел, 2 ноября 1917 года
Уважаемый лорд Ротшильд,
Имею честь передать Вам от имени правительства Его Величества следующую декларацию, в которой выражается сочувствие сионистским устремлениям евреев, представленную на рассмотрение кабинета министров и им одобренную:
«Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа, и приложит все усилия для содействия достижению этой цели; при этом ясно подразумевается, что не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин в Палестине или же права и политический статус, которыми пользуются евреи в любой другой стране».
Я был бы весьма признателен Вам, если бы Вы довели эту Декларацию до сведения Сионистской федерации.
Искренне Ваш,
Артур Джеймс Бальфур.
16. Чарльз Кембл (25 ноября 1775 – 12 ноября 1854) был британским актером.
Фрэнсис Энн Кембл (27 ноября 1809 - 15 января 1893), была известная британская актриса из театральной семьи в начале и середине девятнадцатого века. Она также была известным и популярным автором, изданные работы которой включали игры, поэзию, одиннадцать томов мемуаров, очерков о путешествиях и работ о театре.
17. Уильям Питт Младший(англ. William Pitt the Younger; 28 мая 1759 — 23 января1806) — второй сын Уильяма Питта. На протяжении в общей сложности почти 20 лет был премьер-министром Великобритании, причём впервые возглавил кабинет в возрасте 24 лет, став самым молодым премьер-министром Великобритании за всю историю страны.
18. Чарльз Джеймс Фокс(англ. Charles James Fox;24 января 1749 — 13 сентября1806) — английский парламентарий и политический деятель, убеждённый оппонент короля Георга III, идеолог британского либерализма, вождь самого радикального крыла партии вигов. Внук герцога Ричмондского. На протяжении почти всей политической карьеры находился в оппозиции, первоначально действуя в союзе с Эдмундом Бёрком и отстаивая безусловную свободу личности от публичной власти. В правительство входил три раза (1782, 1783, 1806) в качестве министра иностранных дел (первого в английской истории), но общий стаж его сановничества не превышает и года. Фокс сочувственно относился кборьбе американских колоний за независимость и к Великой французской революции. Добивался отмены работорговли. Похоронен в Вестминстерском аббатстве рядом с умершим в том же году Питтом.
19. Гео;рг III (англ. George William Frederick, George III, нем. Georg III., 4 июня 1738, Лондон — 29 января 1820, Виндзорский замок, Беркшир) — корольВеликобритании и курфюрст (с 12 октября 1814 король) Ганновера с 25 октября 1760, из Ганноверской династии. Долгое (почти 60 лет, третье по продолжительности после царствования Виктории и Елизаветы II) правление Георга III ознаменовано революционными событиями в мире: отделение от британской короны американских колоний и образование США, Великая французская революция и англо-французская политическая и вооружённая борьба, закончившаяся Наполеоновскими войнами. В историю Георг вошёл также как жертва тяжёлого психического заболевания, по причине которого над ним с 1811 года было установлено регентство.
20. Лорд Бози,  Альфред Брюс Дуглас (англ. Alfred Bruce Douglas, 22 октября 1870,Вустершир, Англия — 20 марта 1945, Лансинг, Западный Суссекс, Англия) —английский поэт и переводчик, лорд, наиболее известен как близкий друг и любовник Оскара Уайльда. Большая часть ранней поэзии Дугласа была «уранической» по тематике, хотя позже он дистанцировался и от влияния Уайльда, и от своей собственной роли «уранического» поэта.



                XVII


С рождества до самой масленицы я вел монашескую жизнь. И вовсе не из предосторожности: никого не касается то, что происходит за запертыми дверями между людьми по взаимному согласию. Но Родни уже получил уведомление, что в новом году его роль в моей пьесе будет передана Фреду Мартинсу. Его пригласили на пробу на роль капитана Шотовера в новой пьесе Шоу "Дом, где разбиваются сердца"[1]; многие считали, что эта роль ему совсем не подходит, но она его захватила и он очень хотел ее сыграть. Вэл предпринял жалкую попытку вернуться ко мне, ибо его теперешний друг оказался скупым тираном, но я жестко и решительно отверг его поползновения. Я вовсе не был одинок: у меня была работа и друзья в театре.
  Новая комедия неожиданно для меня самого оказалось в новом жанре. Когда я дал Дж. Дж. Маннерингу почитать черновик первого акта, он тут же сказал мне, обдав неистребимым запахом сигары: " Парень, это же музыкальная комедия".
 - Никогда. –
- Да конечно же, она самая. Посмотри – параллельные любовные истории, вот из этого можно сделать хор, вот этот пьяница – типичный персонаж дешевого мюзикла. Да и некоторые диалоги прямо хочется зарифмовать. Ты когда-нибудь песенки писал? –
- Ну, в школе писал стихи. –
 - Ну так песенки для музыкальной комедии, парень, - это и есть школьные стишки. Вообрази себе Друри Лейн[2], большую сцену, раздухарись, заставь свою вещь дышать, танцевать, петь, работай над этим. Пиши дуэты, тараторки, песенки для хора. Все должно начинаться хором и оканчиваться хором. Два акта. Мизансценой второго акта должна быть какая-нибудь заграничная обитель греха – Монте-Карло или Биарриц. Пиши песенки, ну знаешь, так, чтобы они прямо выпрыгивали из текста, ну как это... –
 - Pari passu?[3] –
- Ну, я же вижу, что ты все понял. Джо Порсон извелся без роли, не виноват же он в том, что "Тилли-тюльпан" сошел со сцены через месяц. У него есть дар, напиши хотя бы три хороших репризы для него, что-нибудь в стиле Джерома Керна[4], Ирвинга Берлина[5], что-то джазовое; вся эта чушь в стиле "Чу Чин Чоу" уже приелась. В общем, работай, парень. –
Итак, я все больше и больше удалялся от литературы. Ну нельзя же называть литературой вот такое:

"И во сне, и наяву
 я тебя зову.
И во сне, и наяву плачу и вздыхаю.
Но ответа нет и нет.
Что же делать мне, мой свет?
Что услышу я в ответ
я не знаю. "

Что бы сказал про такое Генри Джеймс? Я помнил, а возможно, только теперь вспомнил о нашей прогулке с ним в саду Лэмб Хаус после публикации моего романа о Сократе. Он тогда говорил. – Мой дорогой юный друг, держитесь подальше от каменных объятий театра. Это – обдуманный совет того, кто пережил муки проклятых: там вас ждет публичное обнажение, публичное бичевание, там вас ждет... –
Эта фраза пробудила в нем такие эмоции, что он даже не смог ее окончить. Он дрожал, открывая и закрывая рот. Он даже поднял свою любимую таксу по кличке Макс и прижал ее к своей отнюдь не каменной груди, как будто хотел защитить ее от каменных объятий театра. Он помнил, это было ясно видно, как освистали его "Гая Домвилла": когда он вышел на сцену по окончании премьеры, над ним начали смеяться, а он лишь молча стоял, открывая и закрывая рот, как сейчас. Прочь, прочь отсюда в уют романа, где можно спрятаться в извилистых лабиринтах стиля! Он был прав, я и сам себя теперь чувствовал выставленным в голом виде.
 Музыкальная комедия называлась "Скажи это, Сесил!", сюжет был очень глупый. Молодой человек по имени Сесил любит девушку по имени Сесилия, но никак не может набраться смелости, чтобы, наконец, признаться ей в любви. В августе 1914 он сказал девушке "I love you", и тут же началась война. Во Франции он говорит девушке "Je t'aime", и тут же деревню, в которой это происходит разносит вдребезги немецкими снарядами.  Кто-то научил его, как объясниться в любви по-русски, но как только он произносит "я вас люблю", в России начинается революция. Сесилии кажется, что она его любит, но она не уверена до тех пор пока не услышит от него недвусмысленного признания. Несмотря на возмущение патриотически настроенной публики он произносит "Ich liebe dich"[6], что приводит к разгрому Германии. Великое ликование, но он по-прежнему не решается произнести "I love you". Вместе с хором он поет "Я хочу сказать", и хор произносит заветные слова за него, но это не считается. Проблема решается с помощью ухищрения (я до сих пор краснею от стыда), а именно произнесения названий островов: Isle of Man, Isle of Wight, Isle of Capri, Isle of You [7]. Ну все, больше никаких несчастий не случается. В финальной репризе хор до этого певший "Скажи это, Сесил!" поет "Ты сказал это, Сесил!" Может ли читатель представить себе что-нибудь глупее этого? На протяжении всего периода работы над этим опусом меня преследовало видение каменного бюста Генри Джеймса с выражением сурового упрека на лице. Я окончил финальный хор 24 февраля:

Давайте ж смеяться
и петь, и целоваться!
Нам нынче все беды – трын-трава!
И наш милый Сесил
и счастлив, и весел,
сказав заветные слова!

Занавес. Стыд и срам, слюнотечение в ожидании гонорара.
В дверь постучали.
- Родни, дорогой мой. Вот так приятный сюрприз! – Мы поцеловались.
- Ангел мой, кажется, что мы не виделись целую вечность. – Он поставил на пол сумку.
- Но почему такой робкий стук? –
- Ключей нет. Пропала куда-то вся связка прямо перед моей поездкой на север. Ну, неважно. Мне необходимо чего-нибудь выпить. Умираю от жажды. –
 Я налил ему виски, разбавив водой. Странно, но в те времена мы как-то обходились без холодильников. Он выпил и налил себе еще. Потом он сел на полосатый диванчик, смешно выставив искусственную ногу.
- Ужасный день у меня сегодня. Черт, культю натер. –
- Отстегни ее, Родни. Мы ведь никуда не пойдем, верно? Я умудрился раздобыть кусок хорошей баранины. И каперсы. И совершенно изумительную цветную капусту. Славный обед сварганим. – Я с любовью смотрел на его ладную фигуру в сером костюме, на его до смешного безобразное лицо, загоревшее, как будто он приехал из летнего Блэкпула, а не из Манчестера.
- Как там все прошло? –
- Все пошло черт знает как, начиная со вторника. Дорогая Мэйбл, ну знаешь, та, что играет миссис Хэшебай, получила телеграмму из военного министерства.  Бедняжка, я ведь знал Фрэнка, чудесный был парень. Она стала храбриться, спектакль же должен продолжаться, но забыла свою роль, и прямо на сцене с ней сделалась истерика. Что в Манчестере известно сегодня, завтра же узнают в Лондоне. В общем, Шоу в Манчестере обшикали. И я тут совсем не причем, совсем. А ты что-то новое пишешь? Для меня? –
Он заметил рукопись на столе.
- Там поют и пляшут. Пожалуйста, отстегни протез. –
- Ты? пишешь песни и пляски? Ну, что ж, наверное, это неизбежно. Я ведь могу петь, ты знаешь, ангел мой. Но если я попробую сплясать на протезе, все рухнут со смеху. Нет, мне надо сыграть Клавдия у Бентинка. Господи, так пить хочется. –
Я разбавил ему еще порцию виски.
- Весь продрог в поезде. Ночь, в поезде холодина. Знобит что-то. Пощупай    голову. –
- Горячая. Сядь поближе к огню, пропотеешь. –
Он, конечно, был сильно простужен. К обеду он едва притронулся. Я уложил его в постель с грелкой, дав ему стаканчик грога. Я лег рядом с ним. Он метался, бормоча реплики капитана Шотовера:
 - Ничего. Кроме того, что корабль пьяного шкипера разбивается о скалы, гнилые доски разлетаются в щепы, ржавые болты разъезжаются, и команда идет ко всем чертям, как крысы в капкане. –
- Родни, Родни милый ... –
- Капитан ее валяется у себя на койке и сосет прямо из бутылки сточную воду. А команда дуется на кубрике в карты. Налетят, разобьются и потонут. Вы что думаете, законы господни отменены в пользу Англии только потому, что мы здесь родились? –
 Он обливался потом, простыни намокли, потом проснулся, мучаясь от жажды. Я дал ему чуть теплого ячменного отвара.
 - Спасибо, мой ангел. Немножко полегчало, кажется. Вон как пропотел. Господи, надо переменить простыни. –
Я помог ему стащить с себя мокрую насквозь пижаму, усадил его дрожащего, закутав в покрывало, перевернул матрац и постелил чистые простыни. Потом мы снова легли обнаженные, обнялись и я стал ласкать его бедную натертую культю. Так, обнявшись мы и уснули уже перед самым рассветом.  Хмурым дождливым зимним утром мне приснилось, что дверь в спальню распахнута и в ней стоят какие-то люди. Неужели я тоже заболел? Но нет, это был не сон. В самом деле, в комнате были люди, трое: двое мужчин и женщина.
- Вижу. Мерзость, - сказала Линда Селкирк. На ней были соболья шуба и шляпка. Мужчины были похоже друг на друга как братья, один чуть постарше, другой - младший. Оба с бакенбардами, одеты в одинаковые пальто булыжного цвета в елочку, у старшего на голове котелок.
- Убирайтесь прочь, - сказал я им, вытягивая затекшую руку из-под спящего Родни. - Вы не имеете права вламываться без спросу. Я на вас в суд подам за незаконное вторжение. – Не следовало этого говорить.
 Линда зло позвенела ключами на кольце, держа их на указательном пальце правой руки в перчатке. Родни захрапел, услышав сквозь сон голоса.
 - Вторжение, говоришь. Жена имеет право быть вместе с мужем. Вы достаточно видели, господа? - обратилась она к своим спутникам.
 Старший, в котелке, возразил несколько плаксивым тоном:
- Есть некоторая разница, мадам. Если бы этот джентьмен оказался леди... – он указал на меня. – Понимаете, в чем разница, мадам. Солдаты на бивуаке тоже спят вместе, но это не считается прелюбодеянием. –
- Вы кто такие?! – я сделал попытку заорать. – Полицейские? У вас ордер есть? –
- А-а, вы ждали полицию, не так ли? – сказал второй. – И почему же, сэр? –
 - Что же касается вторжения без спросу, - заметил тот, что в котелке, - леди опасалась насилия. Каждый имеет право на защиту от насилия. А она находится здесь на законных основаниях. –
- Вы смотрите и запоминайте, - снова заговорила Линда. – Мужчины в постели в обнимку. Отвратительно. И он сюда ходит, бросая жену и детей, валяясь тут в грязи. –
 Я чуть было не брякнул: "мы поменяли простыни". Профессиональное, что поделаешь.
 - Человек болен, посмотрите же, - сказал я.
К сожалению, Родни проснулся, облизывая пересохшие губы, и расширенными от ненависти глазами смотрел на свою жену. Казалось, он не был удивлен ее присутствию здесь; двух ее спутников в бакенбардах он, казалось, не замечал.
 - Он пришел сюда совершенно больным. Я всю ночь за ним присматривал. Это ведь ваша обязанность, - дурацки ляпнул я Линде Селкирк. 
 - Он может притворится больным, - ответила она. – Он это и раньше делал так же, как он притворялся любящим мужем. И не смей мне говорить про мои обязанности, грязный содомит. –
- Осторожнее, мадам, - заметил тот, что без котелка.
Родни попытался сесть, опираясь на подушки. Ну вот, мы – двое мужчин в постели, явно обнаженные выше пояса. Я схватил халат, лежавший на стуле возле кровати, и прикрыл им грудь, будто старая дева.
 - Агентство Протеро, Уолдур-стрит, 11, - сказал мужчина в котелке, готовясь достать визитную карточку из внутреннего кармана. – Наша работа состоит в том, чтобы засвидетельствовать супружескую неверность. –
 - В моем доме будьте добры снять вашу шляпу, черт побери! – крикнул я.
 - Так точно, сэр. – Он тут же снял ее. Похоже, что он красил когда-то волосы, но сейчас краска частично сошла; часть прядей была седой, часть – черной, а остальные – с остатками хны.
- Мадам, - сказал он, - вы можете предъявить вещественные доказательства. Возможно, вам об этом уже говорили. –
Родни, казалось, поправился, но был вне себя.
- Сука, - сказал он, - можешь убираться к Кемблу, как он себя именует. У него две ноги и он может обе засунуть между твоими. Оставь нас в покое, у нас все в порядке. –
 - Я вас оставлю в покое, - ответила она. – И я уж позабочусь о том, чтобы ты детей оставил в покое. - Затем повернувшись к свидетелям, она добавила, - Вам этого достаточно? –
 - Акт  всегда трудно засвидетельствовать, - ответил младший. – Закону об этом известно. Это ведь всегда зависит от обстоятельств. –
- Вы же сами слышали, - возразила она, - из его собственного поганого рта. О том, что бы их оставили вдвоем. –
 - Да, - сказал Родни, слезая с постели. – Вон отсюда пошла. У тебя есть этот чертов Кембл, сделавший из меня посмешище всего Лондона. –
 - Все зависит от суда, - пробормотал младший. Он вдруг увидел, что у голого Родни нет ноги и ахнул. Другой лишь покачал сокрушенно головой, как бы из жалости к безнадежноности положения, да еще и без ноги, что казалось ему верхом извращенности.
Родни, шипя "сука, сука" скакнул на одной ноге, держась за кровать, готовый прыгнуть и задушить ее. Тут он упал и встать не мог.
- Ты, свинья, признаешься, - обратилась Линда ко мне, - в том, что содомизируешь моего мужа? –
- В данный момент – нет, - ответил я. Я почувствовал, что все это напоминает фарс. Затем, надев халат, я склонился над несчастным Родни. Халат был без пояса. Я в нем выглядел все равно, что голым. Я услышал, как один из свидетелей испуганно фыркнул, когда я схватил искусственную ногу Родни. Наверное, я хотел пристегнуть ее для того, чтобы Родни смог, наконец, встать, добраться голым, с пристегнутым протезом до Линды и задушить ее.
- Меня тошнит, - сказала Линда. – Меня сейчас вырвет. Мерзость. Пытаешься быть Оскаром Уайлдом. Я тебя уничтожу, я вас обоих уничтожу. В тюрьму пойдете оба, грязные свиньи. Все газеты об этом узнают, я уж позабочусь. –
- Закон о непристойном поведении, - пробормотал младший.
Я схватил искусственную ногу и замахнулся ею как дубиной; халат на мне распахнулся, выставив меня на всеобщее обозрение во всей красе. Родни стонал на полу, пытаясь подняться. Руки его слишком ослабли, чтобы выдержать тяжесть тела. Он снова упал. Оба свидетеля тут же загородили собой клиентку, увидев как я неуверенно приближаюсь с протезом в руках. Я опустил его, как бы предлагая его в качестве вещественного доказательства или пытаясь его продать; мол, посмотрите, какая замечательная нога. Линда с отвращением оскалилась.
 - Вы еще меня услышите. Вы будете наказаны. Можешь взять его себе, - сказала она. - Но ведь не сможешь. Вас ведь посадят в разные камеры, в разные тюрьмы. –
Она аккуратно плюнула на пол, повернулась и вышла. Она, конечно, была слабенькой актрисой, сценического успеха не знавшей; сцену она покинула рано, оставив искусство ради семьи. Оба мужчины надели шляпы, кивнули и сделали предположительный прощальный жест, причем все это – с комической синхронностью. Затем и они вышли. Я проводил их до дверей. Они не оглянулись. Я вернулся к Родни и уложил его в постель. Он весь пылал и сотрясался в ознобе, повторяя только "сука", "чертова сука". Я пошел на кухню и заварил чай. За окном было мрачное утро февральского понедельника, небо хмурилось и никак не могло разразиться дождем. Я сделал гренки и намазал их настоящим маслом, присланным мне в подарок одним ирландским почитателем. Думать я ни о чем не мог. Я отнес поднос с чаем и гренками в спальню к Родни. Есть он не мог, но чай с молоком выпил с жадностью. Теперь настал мой черед задрожать – от страха.
- Что она собирается делать? – спросил я.
- Сука, чертова сука. Я должен встать, мне нужно видеть Бентинка. – Он попытался встать, но я толкнул его обратно в постель. – У нас репетиция в два часа. Где моя сумка, где мой "Гамлет"? –
 - Ты останешься здесь, - ответил я. – Я позвоню Бентинку. И врачу. –
 - Не нужем мне врач, черт побери. –
 - Что она собирается делать? – снова спросил я.
 - Она может делать все, что ей угодно. У меня с ней все кончено. Дай мне еще чаю, ангел мой. –
Он выпил еще три чашки и забылся тревожным сном. Лоб у него пылал. Я оделся и пошел вниз, в холл звонить. Бентинка я не застал и оставил сообщение его жене. Доктор Чемберс сказал, что это похоже на тяжелый грипп и сказал, что прийдет, когда сможет; сказал, что грипп свирепствует вовсю и чтобы я был осторожен. Я вернулся к Родни. Он спал, обливаясь потом, в груди у него клокотало.
Естественно, я стал думать теперь о том, как мне быть в этой ситуации. Очередной этап моей жизни подходил к концу, возможно, в виде громкого скандала; на радость моим врагам, на горе моим близким мне грозил карающий бич государства. Оно сожрало Уайлда, теперь использует в качестве закуски меня. Я упаковал рукопись "Скажи это, Сесил!" в толстый конверт, написав на нем адрес Дж.Дж. Маннеринга, наклеил марку и отнес его вниз на столик для почты, чтобы портье его отправил. Утренняя почта уже пришла, но для меня ничего не было. Мне это показалось затишьем перед бурей. Дождь так и не пошел.
  Я сидел возле Родни и думал. Как всегда, мысли рисовали сцены. Двое суровых мужчин в длинных пальто и котелках приходят с ордером. "Лучше если вы не будете сопротивляться сэр бессмысленно протестовать мы лишь бесстрастные слуги закона." У одного из них дергалась в тике левая щека. Но если речь идет только о разводе, то пройдет еще много времени прежде, чем за гражданским процессом последует уголовный. Скандал. Интересно, что напишут в газетах? Пациенты в приемной отца читают газеты в ожидании своей очереди, замечают, что у отца слегка дрожат руки, глаза его стыдливо потуплены. "Нужно ли говорить мистер Туми как мы вам сочувствуем и жена моя просила передать вам ужасно кто бы мог подумать такое да вот этот болит когда ем сладкое". Нет, заявление о разводе потребует представления доказательств, так это, кажется, называется. Я покрылся испариной, представляя, как я тайком бегу по трапу на паром с тяжелыми чемоданами, скрываясь в милосердном приморском тумане где-нибудь в Дувре или Фолкстоне. Когда в полдень зазвенел дверной звонок, я замер, не шевелясь. В дверь нетерпеливо стучались. Я сидел как замороженный. Не поможет, у них есть право взломать дверь. На ватных ногах я дошел до двери. Это был, конечно, доктор Чемберс в старомодной докторской одежде и сильно поношенном цилиндре.
- Он тут живет? – сурово спросил он, глядя на мечущегося в бреду Родни.
- Нет, - ответил я, покраснев, - он зашел в гости. Он прибыл вчера. Из Манчестера.
- Там свирепствует грипп. Новый штамм, очень тяжелый. Не нравится мне этот звук в его груди. А лицо кажется знакомым. –
 - Это - Родни Селкирк. Актер. Играет в моей пьесе. –
 - Не видел я ваших пьес. – Чувство вины росло. – Наверное, видел его в каких-то других спектаклях. –
- Очень может быть. Что можно для него сделать? –
- Мне придется найти ему койку. –
- Вот его койка. – О Господи, ну и смех, мистер Туми превзошел самого себя, триста шестьдесят пятое веселое представление.
- Я имел в виду больничную койку в Лондонской клинике. И "скорую помощь". Очевидно, он не может ходить. –
 - У него только одна нога. Потерял другую на Марне. Герой войны, видите ли. –
 - Ах, герой войны? – невесeлый у него тон. – Возможна пневмония. Это ведь смертельно. Нужен тщательный уход. Но даже в этом случае, даже в этом... – Он покачал головой. У меня екнуло сердце; я вдруг с ужасом почувствовал зарождающуюся в душе радость предательского освобождения: Родни мертв, никакого развода, никакого суда. О, Иисусе: Родни мертв, Родни умер!
- Мне можно позвонить от вас? –
- Телефон внизу у портье. Вы ведь это не всерьез, да? –
 - О чем вы? –
- Ну, что это смертельно. –
- Вот увидите, - громко сказал он уставив в меня пальцем, - это будет очень нерадостный мир, когда он наступит, если он вообще наступит. Будет страшная эпидемия, вот увидите. Вы и сами неважно выглядите. –
Он повернулся и пошел к телефону. 
Когда приехала "скорая помощь" забирать Родни, он был в бреду, меня не узнавал и не понимал, где находится.
“ Вы что думаете, законы господни отменены в пользу, в пользу…”
Затем он вдруг  вообразил, что играет короля Клавдия: “ ...По дряхлости едва ли он слыхал...”
...По дряхлости едва ли он слыхал... как же там дальше, подскажите, черт возьми.
 -Родни, Родни... –
Санитар, несший носилки, сокрушенно помотал седой головой. Водитель "скорой помощи" снес вниз сумку Родни, но я забыл отдать ему протез. Я сказал портье Бретту, что мне необходимо уехать на некоторое время, и дал ему пять фунтов, чтобы он упаковал мои книги и вещи в коробки и спрятал их в подвале. Я также написал записку домохозяину с просьбой о прекращении съема квартиры. Секретное военное задание, срочная командировка.  Бог его знает, что случилось с протезом бедного Родни.


Примечания.

1. «Дом, где разбиваются сердца» (Heartbreak House, 1913—1919), пьеса Дж.Б.Шоу
2.Королевский театр Друри-Лейн(Theatre Royal, Drury Lane) — старейший из непрерывно действующих театровВеликобритании. В XVII-начале XIX вв. считался главным драматическим театром британской столицы. В 1963 г. театр отметил своё 300-летие. Первый театр был построен на лондонской улице Друри-лейн по инициативе драматурга Томаса Киллигрю с разрешения короля Карла II и открылся 7 мая 1663 г. Об этом театре сохранились свидетельства Сэмюэла Пипса и других мемуаристов. Друри-лейн стал центром английской драмы периода Реставрации. Деревянный театр вмещал до 700 зрителей; каждый вечер здесь был аншлаг. Через девять лет после открытия королевский театр сгорел. Строительство нового каменного здания театра было поручено королевскому архитектору Кристоферу Рену. Новое здание открылось в 1674 году. Оно вмещало до 2000 зрителей. Репертуар театра зиждился на классицистических пьесах Джона Драйдена и Уильяма Конгрива.
3. Pari passu (фр.) – Наравне и одновременно
4. Дже;ром Дэ;вид Керн (англ. Jerome David Kern; 27 января 1885 — 11 ноября 1945) —американский композитор, автор более 700 песен и ряда популярных оперетт. Его лучшие произведения, особенно оперетта «Плавучий театр», стали классикой американского джаза.
5. И;рвинг Бе;рлин (англ. Irving Berlin; наст. имя Израиль Исидор Бейлин, Израиль Моисеевич Бейлин[1]; 11 мая 1888, Тюмень или Могилёв, Российская империя — 22 сентября 1989, США) — американский композитор, который написал более 900 песен, 19 мюзиклов и музыку к 18 кинофильмам.
6. I love you, Je t'aime, Ich liebe dich (англ., фр., нем.) – я люблю тебя.
7. Isle of Man, Isle of Wight, Isle of Capri, Isle of You (англ). – остров Мэн, остров Уайт, остров Капри, остров Ю. Произносится: айл ов Мэн, айл ов Уайт, айл ов Капри, айл ов Ю. Последнее - омоним фразы I love you.



                XVIII

Я зарегистрировался в гостинице "Мармион" в Блумсбери под именем Генри М. Джеймс. Инициал "М" был выбран случайно, как я потом вспомнил, в честь таксы Макса. Я переговорил с Xумбертом Вольфом [1], поэтом и чиновником, и он помог мне получить визу в консульском отделе французского посольства. Война ведь, все еще, продолжалась, и поэтому только обреченные имели право на свободный въезд во Францию. Я мог сослаться на своего рода дело, требующеe моего присутствия в Париже: британский фарс "Черт побери", ставший вольной адаптацией моего французского фарса "Парлеву", готовился к постановке в "Одеоне" с Андре Клоделем в главной роли, так что мое присутствие было бы обоснованным в целях защиты тех сцен оригинала, которые были мне дороги. Я получил визу без проблем и думал, не навестить ли бедного Родни в больнице, чтобы сообщить ему о моем предстоящем бегстве. Но, возможно, полиция уже поджидает меня у его койки. Я позвонил в больницу и узнал, что он очень плох.
 Уже садясь на паром в Фолкстоне[2], я узнал о его смерти. Паром принадлежал военному министерству и перевозил на другой берег разношерстную публику: офицеров странных специальностей, журналистов, двух чиновников французского военного министерства, медсестер, целый взвод каких-то доходяг интеллигентной наружности, именующихся "отрядом экстраординарного наступления", одного бородатого художника в униформе, забывшего на скамейке на палубе номер "Ивнинг Стэндарт". Именно в этой газете я вычитал несколько строк, посвященных безвременной кончине известного актера. Я плакал той ветреной морской ночью; я любил его и он, казалось мне, любил меня. Наверное, моим молодым читателям трудно привыкнуть к мысли, что человек может умереть от гриппа. В те времена мы уже имели электричество, газ, автомобили, ротационные машины, романы П.Г.Вудхауза, консервы, сигареты "Голд Флейк", оружие массового уничтожения, самолеты, но антибиотиков еще не было. Миллионы умрут от гриппа в тот год. В искусстве наступал новый век, век Элиота, Паунда, Джойса, сюрреализма, атональной музыки, но о науке нам было известно очень немного. Даже война велась по средневековым правилам: предполагалось, что враг сидит в крепости на высоте под названием Центральная Европа, и что высота должнa быть взята любой ценой, окоп за окопом. Что касается гомосексуальной любви, это тогда считалось преступлением против общества. Я не знал, грозит ли мне теперь, после смерти бедного Родни, преследование со стороны миссис Селкирк и закона, но возвращаться было поздно. Я уже твердо выбрал для себя изгнание. Не считая редких деловых визитов, я не увижу больше Англию.
Путешествие ночным поездом из Булони в Париж было ужасным, с частыми остановками и внезапными рывками, криками проводников и кондукторов. Военный художник сидел рядом со мной и в тусклом свете вагона рисовал углем общий план сцены массового убийства. Сидящий напротив толстый бельгиец угощал всех неизвестно где раздобытым рахат-лукумом, протягивая его на липкой ладони. Пожилая дама курила что-то видом и запахом напоминавшее русские папиросы. Когда мы прибыли, я с трудом нашел такси. Казалось, единственными машинами вокруг были фургоны "красного креста". Затемнение было куда более глубоким, чем в Лондоне. Каждый второй носильщик в синей униформе носил черную траурную повязку. Надо бы и мне такую надеть, подумал я про себя.
 Шофер такси, сам инвалид, с трудом нашел маленькую гостиницу "Рекамье", спрятанную в углу возле огромного портика церкви святого Сульпиция [3]. Я заранее телеграфировал туда, чтобы забронировать номер, но они телеграммы не получили. Тем не менее, они нашли для меня маленькую холодную комнатку, гдя я разложил на шатком столике бумагу и авторучку, готовый приступить к серьезной работе, никаких больше фарсов. Я разделся, дрожа от холода, лег и плакал до тех пор пока не уснул.
 Наступивший день был пасмурным и ветреным, ничуть не лучше печальной ночи в полупустом городе. Выпив чашку горького кофе с цикорием и съев зачерствелый рогалик, я пошел в банк на рю де ла Пе, куда лондонский банк перевел большую часть моих сбережений. Я вышел из банка с карманами набитыми грязными франковыми бумажками и безрадостно глядел на бесконечную череду санитарных машин, заметив, что большинство гостиниц превратили в госпитали, слыша душераздирающий грохот взрыва тяжелого снаряда: не иначе, как "Большая Берта".
"Большая Берта", - подтвердил мою догадку англичанин в грустном баре на бульваре Сен-Жермен. – Вчера на моих глазах снаряд взорвался на улице. Главное, не бежать прятаться в метро вместе с этими перепуганными засранцами. Если уж он пришел за тобой, приветствуй его поклоном. Кому еще хочется жить, черт побери? - Он угрюмо залпом проглотил какую-то лиловую жидкость из своей рюмки. Затем, протянув пустую рюмку бармену, уставился на меня в ожидании очередной порции.
- Я ведь тебя знаю, верно? Ты ведь работал вместе с Норманом в этой литературной газетенке, не так ли? С Дугласом, то есть. Удрал, когда попался. Мальчиков трахал, ага. Он теперь тут, пробавляется гнилыми каштанами. Ну, и ты тоже в вынужденном изгнании пребываешь из страха? Кстати, меня зовут Уэйд-Браун. -
 Он был длинный, худой с впалой грудью.
- Хитро ты это придумал, написал этот грязный романчик про сиськи, всех мужеложцев сбил с толку. Но нас не проведешь. –
Он грязно и невесело уcмехнулся.
- Туми, ну-ка, ну-ка, сейчас вспомню лимерик Нормана. Ага, вот. – И он прочел вслух:

Мужеложец известнейший Туми
предаваться любил страстной думе.
Никого не долбил,
грубых игр не любил,
но прогноз: не бывает угрюмей.   

Рука моя, державшая бокал с дешевым красным вином, задрожала. Я пригубил бокал и залил свой галстук. Этот человек еще не знает о постигшей меня утрате. Но его другу Дугласу хорошо известен мой темперамент.  Даже те, кто разделяли мои сексуальные предпочтения, готовы были признать любовь нелепостью. Ну и да будут прокляты эти насмешники, только и думающие о том, с кем бы перепихнуться. Да и не только они, но и дешевые прилизанные казановы, ведущие счет победам над девчонками-продавщицами. Хотя, они, все же, менее заслужили проклятие, чем трахающий маленьких мальчиков Дуглас. Я только прибыл в Париж, и уже знал, что мне необходимо отсюда убираться. Он был осквернен Дугласом, если вообще его можно осквернить сверх прежнего.
Уэйд-Браун смотрел на меня, ухмыляясь. Затем его невеселая ухмылка сменилась изначальной угрюмостью.
- Проблема в том, - начал он, - чтобы превратить пассивное ожидание фаталиста в активное самоубийство. Я хотел сказать, что во время войны люди не стреляются и не режут сами себя. Самоубийства редки во время войны. Долгожданное ранение, гарантирующее демобилизацию - другое дело. Умышленное членовредительство в окопах указывает на мощное стремление выжить. Я никогда не наложу на себя руки, по крайней мере, пока "Большая Берта" продолжает палить. Но попасть под снаряд чертовски трудно. –
- А почему, - спросил я, - вы хотите умереть? –
- А-а, так у тебя и язык в заднице, пардон, в голове имеется? Почему, спрашиваешь. Ну, приведи мне хоть один серьезный довод в пользу жизни. Давай, давай. –
- Определенные физические ощущения. Красота земли и искусства. –
- О Господи, это дерьмо. –
Я не стал больше ничего говорить. Я не собирался говорить с ним о любви. 
 - Западная цивилизация все поняла верно, - снова заговорил он. – Взорвать себя к черту. –
 С северо-востока снова донесся звук выстрела "Большой Берты". Бармен перекрестился, потом пожал плечами, как будто хотел сказать: врожденное суеверие, просто рефлекс, извините.
 Я понял, что лучше всего мне двинуться на юг. Я ведь свободен, верно? Имею право бежать, спасаясь от темноты, опасности, лишений в края, где цветет мимоза.
Карманы мои набиты франками. Могу положить их на текущий счет в национальном банке в том месте, где остановлюсь. Собрать и уложить вещи - минутное дело. Я холодно кивнул Уэйд-Брауну, допил вино, повернулся и ушел.  В догонку мне он выкрикнул плаксивым голосом какое-то похабное ругательство.
  На улице я встретил Мэйнарда Кейнса с портфелем подмышкой. Он отчаянно улыбался какому-то французу, имевшему вид чиновника и говорившему с ним быстро, но настолько почтительно, будто этот крупный, уверенный и с виду умный человек был лордом. Кейнс явно стремился от него удрать. Он помахал мне так, будто он приехал в Париж специально для того, чтобы увидеть меня, затем рванулся ко мне, внезапно перейдя с безукоризненного французского на свой кембриджский английский и быстро раскланявшись со своим собеседником. Где-то за рекой снова раздался выстрел "Болшой Берты". Мы с Кейнсом были знакомы, встречаясь не менее, чем трижды на вечерах в Блумсбери. Морган Фостер был весьма приветлив со мною и даже делал осторожные попытки к, возможно, сближению, к возможно, дружбе. И хотя я к Моргану относился с симпатией, но мне не слишком нравился исходивший от него аромат, который, что почти невероятно при его агностицизме, напоминал мне застоявшуюся святую воду в церковной купели. Кейнс в те времена пытался сделаться гетеросексуалом с одной балериной, о чем в Блумсбери знали все. Сейчас он пожал мне руку и ухмыльнулся так, будто знал о причине моего бегства из Лондона. Он стал объяснять мне причины своего присутствия в Париже.
 - Скупаю картины подешевке для правительства. Цены упали почти до нуля из-за "Большой Берты" и всей этой паники. Могу и вам кое-что предложить: Жоржа Руо, за бесценок. –  А почему мне? –
 - А почему бы и нет? – Он посмотрел на меня оценивающе без улыбки, прикрыв один глаз и склонив набок голову в котелке. – Вы выглядите побитым и одиноким. Вы выглядите как тот, кому нужна картина, чтобы ею любоваться. Заходите ко мне в "Ритц", увидите. До смешного дешево. –



Примечания.

1. Хумберт Вольф (5 января 1885, Милан, Италия – 5 января 1940) - английский поэт итальянского происхождения, писатель и государственный служащий, из еврейской семьи: его отец, Мартин Вольфф был немецкимевреем, мать Консуэла, в девичестве Терраччини, была итальянкой.
      2. Фолкстон (англ. Folkestone) —город и порт в Великобритании, в английском графстве Кент.Расположен около 11 км юго-западнее Дувра. Связь с городами Булонь-сюр-Мер и Кале осуществлялась раньше с помощью паромов.
      3. Парижская церковь Сен-Сюльпис (фр. l';glise Saint-Sulpice) находится в 6-м округе французской столицы, междуЛюксембургским садом и бульваром Сен-Жермен; здание иезуитского стиля с незавершённым классическим фасадом архитектора Джованни Сервандони. Названа в честь святого Сюльписа (Сульпициуса Благочестивого), архиепископа времен Меровингов, жившего в VII веке.



                XIX

   Ни тогда, ни теперь невозможно было не заметить огромного портика церкви святого Сульпиция. Возвращаясь в гостиницу "Рекамье" с картиной Руо подмышкой, я уже собирался сложить вещи, уплатить за постой, найти такси и отправиться на Лионский вокзал, как вдруг почувствовал, будто в сердце моем взорвалась бомба. Неужели я теперь свободен не только вообще, то есть, могу спокойно попивать в кафе под пальмами; но и в частности, то есть, не имею более никаких плотских желаний? Родни умер, и мне не нужен был другой любовник. Стоит только плотскому зуду проявиться в безличной форме, чтобы тут же отогнать его мне достаточно представить хихикающего Нормана Дугласа, лапающего грязных мальчишек. То ли величественный вид церкви подействовал на меня магнетически, то ли внезапный взрыв надежды в сердце двинул меня туда, но я поднялся по ступеням портика и вошел: меня окружил затхлый полумрак, который оживляли лишь фигуры грешников, пришедших к исповеди. Была суббота, традиционный день покаяния. Я присоединился к сидящим в ожидании исповеди у отца Шабрие буржуа, половина из них носила траурные повязки. Сидящий рядом со мной человек, от которого пахло гвоздикой, не таясь читал "Le Rire"[1], даже не столько читал, сколько любовался рисунком, изображающим кафешантанную плясунью. Видимо, он принадлежал к числу тех пьяниц, что стремятся насладиться выпивкой перед самым закрытием заведения.
  Исповедаться по-французски для меня означало исповедаться своей матери. Сквозь решетку исповедальни я мог видеть только бледные и узловатые руки отца Шабрье: иногда он в такт словам постукивал свернутой в трубку газетой.
 -... Уже почти два года, как я не соблюдаю пасхи. А также не посещаю воскресной мессы и не соблюдаю постов. А также не молюсь по утрам и вечерам. –
 -Oui oui oui [2] – Он был нетерпелив, хотел услышать про настоящие грехи.
- Грехи нечистоты, отец мой. –
- Avec des femmes? [3] –
- С мужчинами, отец мой. –
- А-аааах. –
Мне трудно было произнести слово "любовь". По-французски он звучало фривольно, цинично и вызывало грубые физические коннотации.
- Вы искренне раскаиваетесь в этих грехах? –
- Я не могу искренне раскаиваться в любви, отец мой. –
- Вы должны в ней раскаяться, вы должны. –
 - Как я могу раскаяться в том, что Бог предписывает нам? Agape, diligentia [4]. Я не могу назвать это "l'amour"[5]. Я любил мужчину, и он теперь мертв. В чем моя вина? –
 - Вы сказали, что имела место физическая связь. Это - смертный грех. –
 - Но это было проявлением нежности, выражением agape. –
 - Не смейте призносить при мне слово agape, оно означает христианскую любовь, вы кощунствуете. – Он вздыхал, стонал и раздраженно стучал по решетке свернутой в рулон газетой. – Вы совершили смертный грех, раскаиваетесь ли вы искренне в этом грехе? –

 - Чтобы это ни было, я твердо решил не предаваться ему впредь. Этого достаточно? –
- Ваша решимость лишь отчасти достаточна. Необходимо покаяние. Вы раскаиваетесь искренне? –
- Вы хотите, чтобы я раскаялся в любви? –
 - В любви, которая явно запрещена, в грязной и непристойной любви. –
- Если эта любовь действительно была грязной и непристойной, я раскаиваюсь в ней. Этого довольно? –
 Но его нельзя было провести. Он, этот священник, был искушен в казуистике. Он ответил:
- Несомненно, многие ждут своей очереди исповедаться. Я полагаю, вы недостаточно подготовились. Вам следует исследовать собственную душу куда тщательнее, чем вы делали это до сих пор. Приходите ко мне снова в понедельник. Мое расписание висит на двери, из него вы можете узнать часы, в которые я принимаю. Идите и молитесь о ниспослании вам раскаяния. –
Он в последний раз ударил по решетке газетой, как его однофамилец композитор палочкой в финальном аккорде "Марша радости"[6].
Итак, пришлось мне отправиться на юг нераскаянным. Никто не может меня упрекнуть в недостатке усердия. Когда я вышел из исповедальни, грешники, ожидавшие своей очереди, посмотрели на меня с некоторым интересом. Наверное, слышали стук газеты по решетке. Юная девушка в черном поглядела на меня с беспокойством и упреком: отец Шабрие был в дурном расположении духа, а все по моей вине. Возвращаясь в гостиницу с нераскаянным Руо подмышкой, я будто чувствовал уставленные на меня персты мудрецов эпохи Просвещения. Ай-ай-ай, как будто говорили они. Не смей больше писать фарсов и скандальной прозы. Сочини что-нибудь внушающее веру. Одной любви и красоты недостаточно.


Примечания.

1. "Le Rire ("Смех ")  французский юмористический журнал, издавался с октября 1894 до 1950-ых.
2. Oui oui oui (фр.) – Да-да-да
3. Avec des femmes? (фр.) – с женщинами?
      4.Agape, diligentia – Ага;пэ (иногда также ага;пе, ага;пи; др.-греч. ;;;;;) — одно из четырёх древнегреческих слов (имелись также эрос, филия, сторге), переводимых на русский как «любовь». В современном понимании — одна из разновидностей любви.Древние греки так называли мягкую, жертвенную, снисходящую к ближнему  любовь[1]. В позднейшем христианском представлении любовь-агапэ (лат. caritas) мыслится как обусловленная и опосредованная любовью к Богу: она возникает не в результате влечения к конкретному возлюбленному, вызванного его внешними и внутренними достоинствами, а как проявление любви к ближнему, присущей данному человеку в целом.
Diligentia (лат.) – забота, внимание.
5.l'amour (фр.) – любовь.
6. Алексис-Эммануэль Шабрие (фр. Alexis-Emmanuel Chabrier; 18 января 1841, Амбер,Пюи-де-Дом, Франция — 13 сентября 1894,Париж) — французский композитор романтического направления, наиболее известный своей рапсодией для оркестра «Испания» и «Радостным маршем». Творчество Шабрие оказало влияние на такиx композиторов, как Дебюсси, Равель,Стравинский, Пуленк, Рихард Штраус, композиторов группы «Шестёрка».


                XX

   
Как станет известно моим читателям, я написал небольшую книгу под названием "Путешествие на юг". Я вначале собирался озаглавить ее "Австрал" и задумал как строгую и вдумчивую реакцию на сочиненную ранее мерзость типа "Пляшем джигу, или все прекрасно!", но гнусный Норман Дуглас почти перехватил это заглавие в своем "Южном ветре". Это была отчасти книга путевых очерков, отчасти – очень избирательная автобиография, отчасти – критические заметки о прочитанных в пути книгах, отчасти – философское эссе, оканчивающееся жизнеутверждающим гимном солнцу морю, вину и грубой крестьянской пище. Путешествие начиналось на Лионском вокзале долгим ожиданием отправления поезда, затем путь лежал через Орлеан, Сент-Этьен, Тулузу и Марсель.
  Наступила весна, и разрушительная война катилась к завершению. Новая битва при Аррасе Новое наступление немцев. Британский морской рейд в гавани Зеебрюгге и Остенде[1]. Назначение Фоша[2] главнокомандующим союзными армиями.  Потопление "Мстительного" в гавани Остенде. Последнее наступление немцев. Успешная атака войск британских доминионов в районе Амьена. Гибель турецкой армии в Мегиддо. Лето уже миновало, и я к тому времени нежился в лучах осеннего солнца в Кальяри. В Ницце я получил итальянскую визу, провел несколько недель во Флоренции, затем сел на паром в Ливорно и отправился на Корсику, пересек узкий пролив Бонифация и оказался в Сардинии, затем медленным поездом проехал вдоль западного берега на юг до Кальяри. Болгария заключила перемирие, началось последнее генеральное наступление на западном фронте, Германия согласилась принять четырнадцать пунктов ультиматума Вильсона, итальянцы перешли в наступление, Турция капитулировала, Австрия приняла условия Италии. На улицах празднично звонили колокола, на виа Рома народ возлияниями праздновал окончание войны, а я сидел одинокий, скромный, никем не любимый за столиком на веранде кафе "Рома" с бутылкой холодного черного местного вина. 9 ноября в день отречения и бегства кайзера, я сидел в своей гостиничной комнате на Ларго Карло-Феличе и писал:
 
 "Я не хочу пользоваться словами "добро" и "зло". Если эти слова и имеют какой-либо смысл, то лишь в широком теологическом контексте. С меня достаточно понятий правоты и неправоты, хотя и они имеют самое различное толкование. Считалось правым делом ненавидеть немцев; в скором времени будет считаться правым любить их. Считалось неправым переедание хлеба: скоро станет считаться неправым лишать хлеборобов их драгоценной прибыли. Я знаю, что многие говорят о зле войны так, будто Бог отрекся на манер кайзера Вильгельма, а дьявол возглавил свою собственную революцию, но ведь можно сказать и более: что война была и правой, и неправой. Правым делом было взяться за оружие в защиту малых наций, неправым было обрекать столь многих на смерть и увечья. Людям приходится делать то, что необходимо для того, чтобы соблюдался какой-то великий принцип движения. История есть движение, движение есть жизнь. Кто, кроме Гегеля и Маркса, мог бы смело провозгласить, что история движется от худшего к лучшему и может закончиться достижением всех удовлетворяющего и неизменного порядка? Все, что нам известно, это то, что люди движутся, люди меняются и что страдания, которым они подвергаются – и хотят подвергаться –
одновременно и справедливы, и несправедливы. Что же касается добра, не говорите мне, что Бог добр. Если Бог и существует, ему совершенно безразличны люди, а коли они ему безразличны, не имеет значения существует он или нет. Добро есть то, что я испытываю, наслаждаясь вкусом яблока, видом облаков над морем здесь в Кальяри, благословенным восходом солнца по утрам, свежим хлебом, кофе, дружбой, любовью."

О Господи, я теперь могу прознести это, с дрожью.
11 ноября я написал окончание:

"Мы все страдали, каждый по-своему, и теперь многие из нас будут совершенно необоснованно ждать вознаграждения за выдержку и мужество. Мы проглотили горькую пилюлю и теперь наш отец вознаградит нас мешком сладостей. Истина состоит в том, что никакого отцовского вознаграждения не будет. Истина состоит в том, что никакого отца не существует ни в виде непредсказуемого Иеговы, ни в виде благой Природы, ни в виде всемогущего Государства. Придется нам самим добывать себе сладости и не разочаровываться от того, что они столь редки. Поскольку, строго говоря, мы ничего не заслужили. Мы хотели этой войны. Если бы мы ее не хотели, ее бы и не было. Мы всегда можем получить то, чего хотим, вопрос лишь в том, какую цену мы готовы платить. Просите немногого, ожидайте и того меньше: пусть это станет тем девизом, который мы повесим у себя в изголовье в этот одиннадцатый день одиннадцатого месяца 1918 года. Немногого и еще меньшего вполне достаточно. Ищите добро." 

Я тогда был молодым, совсем молодым и незрелым человеком, верящим в то, что это прекрасно – быть писателем. Что этого, в самом деле, вполне достаточно. Достаточно удовлетворительно. В старости этого стыдишься почти также, как плотского греха и душевной низости, ведь они все происходят из одного источника под названием неведение. Если я смог написать столь явную тавтологию, я ведь мог бы написать и о благости зла или пагубности добра, и наверняка даже, где-то и написал такое.
 Я закончил свою небольшую книжку и вышел на улицу праздновать двойное окончание. Звонили и гудели колокола, мужчины и женщины в национальных костюмах или в менее ярких нарядах, подражающих буржуазным модам Милана, весело гуляли по вечернему променаду или выпивали за столиками на улице возле кафе. Стояла мягкая осенняя погода. Я поднялся вверх по крутой извилистой улочке, в конце которой поскользнулся нагруженный ослик, подгоняемый усатым хозяином с воинственно вытаращенными глазами и в колпаке заломленном на манер фригийского. Я зашел в небольшой винный погребок, где меня приветствовали как союзника-англичанина, чья война окончилась на несколько дней позже. Я выпил слишком много чего-то бесцветного, пахнущего старой псиной, что толстый хозяин вынес, подмигнув, из задней комнаты: что-то очень крепкое, особое, из старых запасов. Я пел:

Ты носишь гимнастерку цвета хаки,
А я тут щеголяю во фраке...

Хотя вокруг меня никто не понимал ни слова по-английски, я исказил слова пародии в целях истины. Я-то был жив и невредим, а куда лучшие, чем я, люди погибли или стали калеками. И вот сижу тут и разглагольствую на плохом итальянском о своих соотечественниках-победителях. Мои выпивохи-соседи были одеты в яркие чулки, широкие кюлоты, шапки с наушниками, красные жесткие куртки деревенских жителей Сардинии, на некоторых были широкие штаны и неуклюжие сапоги городских рабочих.

Я Чарли безработный,
голодный и холодный,
в нечищенных ботинках
по улицам брожу.

Чарли Чаплина они все знали.  Я тогда верил в то, что писатели - прекрасный народ, законодатели мира и тому подобное, но я уже тогда отчаянно отстал от жизни. Будущеe принадлежало всемирному глазу, перенасыщенному обманами грубых образов; век воображения кончился. Последнее, что я ясно помнил в тот вечер, был молодой человек, который очень талантливо пародировал Чарли Чаплина, изображая, как убегающий от полиции бродяга тормозит одной ногой на повороте. Проснулся я в своей гостиничной комнате в четыре часа утра с пересохшим ртом и тошнотой, обнаружив рядом с собой голую женщину.
  Почувствовав рядом тепло человеческого тела, я сперва подумал, что это Родни. Потом моя рука нащупала женскую грудь. Наверное, я оказался в постели с матерью или с Ортенс. Погоди, ты же в Сардинии. Женщина захрапела. За окном было еще темно, так что рассмотреть кто это, молодая или старая, я не смог. Церковный колокол пробил четыре. Я начал давиться от тошноты. Надо дойти до туалета, он через две двери от моей комнаты, но не нагишом же. Халат висел за дверью; я надел его.
  Я вернулся все еще дрожа и выпил полбутылки минеральной воды. Ночь была прохладной и до рассвета было еще далеко. Я снял халат и снова лег в постель. Моя соседка зашевелилась и пробормотала что-то во сне о ком-то по имени Пьетро. Я лежал на спине слева от нее, она повернулась ко мне спиной. Затем она быстро перевернулась на спину и ее тяжелая рука упала мне на грудь. Кровать была узкая. Она еще раз вcхрапнула и проснулась. Почмокала губами. Я почти слышал, как она ворочает ее глазами в попытке понять, где же она находится. Вдалеке пронзительно пропел петух, заметив где-то неожиданный свет, наверное, молодой, неопытный, судя по неуверенному "кукареку".  Она явно знала, где находится. Затем она повернулась на левый бок ко мне лицом, я чувствовал на своем лице ее дыхание. Я слышал, как она хлопает глазами. Я ожидал учуять запах чеснока и перегара, но от нее пахло яблоками.  Я притворился спящим, стараясь дышать глубоко и ровно, иногда всхрапывая. Ее правая рука легла на мой пенис. Левой она ущипнула меня за нос. Я изобразил просыпающегося мужчину.
 - А-а, что, кто... – Потом. – Chi? [3] –

 - Франческа. –
 Черт меня побери, не помню никакой Франчески. С перепою можно и убить кого-то, и ничего не помнить. Помнится, в Лондоне я однажды также очнулся непонятно где, на кушетке в окружении дружелюбных незнакомцев, сидевших на диване и очень благовоспитанно евших копченую селедку. Что же случилось в том погребке на холме? Кто-то, видно, решил беспечно потешиться над чопорным и холодным англичанином, решил испытать его мужские достоинства, подсунув ему разбитную девчонку? Или какую-то проститутку подцепил или был подцеплен ею в пьяном виде на виа Рома? Мол, ты же пьян, на ногах не держишся, я тебя домой отведу. Я осторожно потрогал двумя пальцами лицо Франчески, лицо было молодое и гладкое, в обрамлении густых спутанных волос, от которых слегка пахло горелым. Она взяла мою руку и решительным движением положила ее на свой клитор.
  Формально я был все еще девственником. Я изливал семя во сне или с мужчинами, но никогда еще с женщиной. Я знал, чем занимаются мужчины с женщинами, но теперь впервые (12 ноября 1918 года) должен был вопреки желанию, (какое уж там желание!) сделать то, о чем я впервые узнал из насмешливых реплик в школьных туалетах, а затем, с некоторыми вариациями, из болтовни за стойкой бара и из книг. Я холодно и без удовольствия пытался сексуально стимулировать невидимое, но очень теплое и крепкое женское тело. Я пытался вообразить себя персонажем одного из своих романов, начавшим радостную игру страсти, но не смог. Ханжество моей профессии было мне отвратительно, ибо время гомосексуальной литературы еще не наступило и неизвестно, наступит ли. Я буду и дальше писать про мужчин и женщин извивающихся и млеющих в пароксизмах страсти, но что касается меня лично, это всегда будет отвратительной ложью. Будь я проклят, если когда-нибудь смогу перенести воображаемое влечение с письменного стола в постель. Я убрал руку, но как оказалось, не преждевременно. Она ухватила мой член с целью направить его в себя, только направлять было нечего, ничего не стояло. Она засмеялась. Я отвернулся и забормотал в подушку: "Via, via, non posso. Via via via. Voglio dormire"[4]. Она смеялась.
Свет ей не был нужен. Наверное, крестьянка, привыкшая вставать затемно, до зари божьей. Я слышал шуршание и стук туфель. Как кошка. И все смеется. Впрочем, от такого и кошка засмеется. Жаль, что эта фраза уже использована в "Тетке Чарли", Кеннету М. Туми уже не использовать ее в своих комедиях. "Soldi?" [5] – спросил я, все еще уткнувшись в подушку. Она рассмеялась еще пуще прежнего. Наверное, ей заплатили заранее. Я ничего не помнил. Перед тем, как уйти она произнесла что-то презрительной скороговоркой, наверное, какую-то местную поговорку про мужчин, у которых не стоит. После чего ушла. Я чувствовал себя ужасно. Слава богу, хоть скоро уезжаю. Она меня, конечно, узнает, как же – англичанин, певший про Чарли Чаплина. Еще и подружек приведет поглазеть на меня. В кафе будут хихикать, указывая на меня пальцами. Ну и пусть. Я здесь не останусь, но уеду тогда, когда сам захочу. Куда, однако? Куда-нибудь, где можно найти машинистку, печатающую по-английски, и где имеется надежная почтовая служба. У меня была книга, которую следовало отправить в Англию. Интересно, с Норманом Дугласом случалось что-нибудь подобное? Он, наверное, всеядный, трахает все, что движется. Смотри, Туми, опять тавтология. Следи за стилем.
 На следующий день я сидел за столиком уличного кафе и правил рукопись тупым карандашом. Никто надо мной не смеялся, но я чувствовал, как на меня изредка поглядывают с мрачным удивлением: вот, поглядите, настояший англичанин-гомосексуалист, оцените. Возможно, впрочем, что все это было лишь игрой моего литературного воображения, занятого в тот момент правкой рукописи. Все столики, кроме моего, было заняты полностью, у моего стояли два свободных стула, на которые никто не покушался. Мое одиночество бросалось в глаза. Вдруг широкая тень закрыла мне солнце. Я поднял глаза. Господи, за мной пустили священника. Толстый поп в заношенной черной рясе. И с ним какой-то мирянин. Он улыбнулся мне красивым ртом, указал на стулья и спросил: "Possiamo?"
"Si accomodino".[6]
Они сели, священник наморщив лоб, поглядел на рукопись на иностранном языке. Они тихо беседовали между собой, как мне показалось, на миланском диалекте. Поскольку к полудню кафе было до отказа заполнено посетителями, они никак не могли дозваться официанта. Мирянин все щелкал и щелкал пальцами, затем улыбнулся мне, извиняясь за столь вульгарный, но необходимый жест. Затем он окровенно заглянул в мою рукопись и спросил: "Англичанин?"
 - Да, это написано по-английски. –
- Нет, нет, я о вас спрашиваю. Вы – англичанин? или американец? –
- Пожалуй, англичанин. Скорее, британец. Britannico. –
 Подошел официант, прямой, суровый, усатый, прямо воин. Он принял у них заказ на вермут и у меня на тоже самое повторить: кофе, коньяк. Я пытался опохмелиться после вчерашнего. Священник пригубил свой вермут и с комической язвительностью изрек:
- Мы, наконец, закончили долгую войну и пьем в честь этого полынную настойку. -
- Как вы хорошо говорите по-английски, - заметил я. Это не было необходимой лестью. Акцент был слегка американским; в нем не было обычной для итальянцев вставки гласных между согласными окончаниями английских слов. Я принял этого человека за обыкновенного приходского священника, хотя мог бы и поинтересоваться, что понадобилось миланцу в Кальяри. Мирянин готов был отвечать на любые вопросы, которые я еще не успел задать. Он начал:
 - Наша мать, понимаете ли, родилась в Соединенных Штатах. В Нью-Джерси, хотя она итальянка. Наш отец познакомился с нею во время деловой поездки в Америку. Он привез ее в Милан, вернее, в место неподалеку от него.  В место, где делают знаменитый сыр, горгонзолу. Она очень настаивала на том, чтобы мы выучили английский. Она говорила, что это язык будущего. Я здесь остановился, чтобы работать, сочинять музыку. Мой брат приехал навестить меня на выходные дни. Мы оба прошли войну, но он служил дольше, чем я. –
Вот так, прямо, без околичностей все и выложил: не то что застольные беседы англичан полные намеков, недомолвок, догадок.
 - А я – английский, или британский писатель. Опубликовал несколько книг. Написал несколько глупых пьес, поставленных на лондонской сцене. Только что закончил небольшую книгу. Вот сижу тут и правлю ее. На войне я не был. Сказали, что сердце у меня барахлит. –
- Вы знали, что эти комедии будут глупыми, когда писали их? – спросил священник. – Или вы уже потом обнаружили, что они глупы? Или кто-то другой вам сказал, что они глупы? –
 - Называя их глупыми, я имел в виду, что они не соответствуют высшим образцам художественного совершенства. Эти комедии были изначально созданы с целью увеселения публики в тяжелые времена. И в этом смысле они имели успех, над ними смеялись. –
- В таком случае вам не следует называть их глупыми. –
- А вы – известный писатель? – спросил его брат.
- Не думаю, - ответил я. – Вряд ли кому-нибудь за пределами лондонских театральных и литературных кругов известно мое имя. Меня зовут Кеннет Туми, - скромно добавил я.
 Они оба попытались воспрoизвести мою фамилию: Ту-ууууми. Она им понравилась, хотя раньше они о ней не слыхали. Очень хорошо звучит по-итальянски. Мирянин сказал:
 - Меня зовут Доменико Кампанати, я - композитор. – Он сделал паузу, слегка надеясь на то, что его имя окажется знакомым мне. Но нет, я ничего о нем не слыхал. – А это – мой брат дон Карло Кампанати. – Имя его брата не предполагалось быть известным ни мне, ни всем прочим.
 - Я еще не видел своей новой вещи поставленной на сцене, - сказал я. – Вы говорите, что вы композитор. Наверное, музыка в этой моей вещи, в музыкальной комедии, покажется вам отвратительной. Я ее, правда, не слышал, - добавил я, посмотрев выжидательно на дона Карло.
 - Если музыка хорошая, почему же он сочтет ее отвратительной? И если вы ее не слышали, то откуда вам известно, что она нехороша? –
Разговор стал напоминать мне игру в "укуси больным зубом".  Я сказал:
 - Сюжет этой музыкальной комедии ужасно глуп. – Дон Карло дружелюбно покачал головой, как бы поощряя не слишком сообразительного, но небезнадежного ученика. – Это – история молодого человека, - начал я, - который никак не может сказать "я тебя люблю". – В общем, я им все рассказал. Они слушали внимательно, Доменико Кампанати – с улыбкой, дон Карло – с аристотелевой серьезностью. Под конец рассказа Доменико счастливо хохотнул, что было весьма уместной реакцией на подобную чепуху, но дон Карло сказал:
 - Тут нет ничего глупого. В вашей игре слов заключена глубокая истина. Ибо любовь – великая сила, и признание в ней не должно быть легким. –
 Я поклонился ему и сказал:
- Вы окажете мне большую честь, если согласитесь разделить со мной обед. В ресторане при моей гостинице. –
Я пригласил их, еще не успев осознать зачем я делаю это. Ну конечно, это Доменико, красивый, симпатичный, художник. Мои железы явно начали принюхиваться. Братья переглянулись, и затем дон Карло первый поблагодарил за оказанную честь. Он добавил, увидев как я приканчиваю свой кофе и коньяк:
 - Я полагаю, что обед вы бyдете есть в обратном порядке. Полынная настойка после супа, а не до. Мы поднялись и дон Карло критически посмотрел на чаевые, оставленные мною на столе. –  Слишком много. Двух лир вполне достаточно. Чаевые менее двух лир, пусть и более разумные, не удовлетворят официанта. –
- Вы осуждаете щедрость? Возможно, они назовут меня дон Кихотом della
mancia.[7] –
 Ни один из них не нашел мой каламбур смешным. Я часто его использовал в беседах с итальянцами, но никто из них над ним не смеялся. Мы направились сквозь толпу в сторону Ларго Карло-Феличе. Погода стояла теплая, но на доне Карло была тяжелая черная сутана. Ветер трепал рукопись у меня подмышкой, я с опаской оглядывался в поисках смеющихся и указывающих на меня пальцем девушек. Но их не было. 
- Вы все время оглядываетесь. Вы неженаты? – заметил дон Карло. Ничто не ускользало от его острых черных глаз. Он посмотрел мне в лицо и я сосретоточил взгляд на его носе – весьма замысловатом, с широкими волосатыми ноздрями, выдающимися твердыми крыльями, несколькими горбинками и искривленным хрящом. Я виновато улыбнулся и покачал головой. Он был толст, а ростом едва достигал моего подбородка; наверное, лет на пять старше меня. Брат его был младше меня и почти одного роста со мной. У него были черные широко pacставленные глаза, наверное, семейный признак, но без остроты во взгляде в отличие от брата; мечтатель, такой же как я. Он носил длинные умащенные маслом черные волосы, как большинство музыкантов того времени. Строгий темносиний костюм был явно пошит у дорогого миланского портного, хотя лацканы слишком большие, прямо как его уши, очень чуткие ко всяким звукам. Я подумал, что он, наверняка, из богатой семьи и что семья субсидирует его занятия музыкой.
 - Какого рода музыку вы сочиняете? – спросил я его, пока мы шли к гостинице.
- Одноактную оперу. Ла Скале требуются именно такие вещи. Почему "Сельская честь"[8] всегда должна идти вместе с "Паяцами"? –
 - Ну да, в Лондоне тоже. Там это называют "Сельпаяцы". –
- Зачем нужно ставить весь "Триптих" Пуччини [9], если они хотят ставить только "Джанни Скикки"? –
- У вас уже есть хорошee либретто? –
 Он втянул голову в плечи, упер локти в бока и расставил пальцы веером.
-Есть, автор - Руджеро Ричарделли. Вам он знаком? Нет. Молодой поэт, боготворящий Д'Аннунцио. Слишком много слов. Мало действия. Слишком много бесцельного стояния на сцене. Понимаете? –
 - Может быть, - спросил я, - вы позволите мне взглянуть? –
- Правда, правда, вы сделаете это? – он готов был кинуться мне в объятия из благодарности. – Вы ведь говорили, что писали для театра, да? Музыкальную комедию, кажется? То есть, оперетту? Ну, так ведь и моя маленькая опера очень современна, с разными американскими штучками. Рэгтайм, джаз. Я уже слышу и ясно вижу смешанный квартет вечеринки с коктейлями, и как музыка становится все более и более ubriaca[10]. –
- Пьяная, да. Почему бы и нет? –
 Дон Карло пробурчал "пья-яянааая" растягивая гласные на миланский манер. – Ну, не слишком пьяная, fratello mio [11]. –
 Я возразил, готовясь быть снова поверженным. – Искусство имеет малое отношение к морали. Мы ведь ходим смотреть спектакли и слушать оперу не для того, чтобы они нас учили, что хорошо и что дурно. –
- Церковь учит иначе. Но вы – англичанин, и не принадлежите церкви. –
 - Моя семья принадлежит к католической церкви. Моя мать – француженка. Она и отца моего обратила в католическую веру. –
- Тем не менее, - ответил дон Карло, - я не думаю, что вы принадлежите церкви. –
Больше он ничего не сказал. Мы пришли в гостиницу и направились в ресторан, вернее тратторию, дон Карло впереди всех поклонился и повел нас к столу с таким видом, будто он платит за всех. Ресторан был наполовину пуст. За одним столиком сидел старик и терпеливо кормил с ложки супом маленькую девочку. За другим сидела шумная компания молодых людей, пивших вино и закусывающих сыром. Скатерть на столе была чистой, но ветхой, бокалы мутными, вилки гнутыми. Холодное черное вино было подано в двух глиняных кувшинах. Официант посмотрел на меня внимательно, но без злобы. Он явно знал все. Дон Карло налил всем вина:
 - Давайте выпьем за окончание войны, - предложил он.
 - Вы имеете в виду все войны вообще, - спросил я, - или только ту, что вчера окончилась перемирием? –
Он осушил свой бокал и налил еще. – Войны будут всегда. Война, чтобы окончить все войны – это, по вашему излюбленному выражению, глупость. – Вряд ли это было справедливо. Я почти не пользовался этим словом.
- Мой брат, - продолжал он, - быстренько отделался. Не имел возможности увидеть многое. –
- Каким образом вам удалось быстренько отделаться? – обратился я к Доменико. Наверное, трахался в окопах с другими солдатами, подумал я про себя, но тут же отогнал столь гнусное подозрение.
- Нервы не выдержали, - ответил Доменико, - прямо накануне Капоретто. – Больше он ничего говорить не стал.
- Я служил капелланом, - сказал дон Карло. – Совершал обряды и над австрийцами, и над итальянцами. Один итальянский анархист стрелял в меня. Вам это может показаться не лишенным юмора. – Он не улыбнулся.
- Стрелял в вас? Ранил? –
 - Легко, в мякоть. Пустяки. А-ах. – Тут принесли суп в огромной белоголубой полосатой щербатой супнице.
От него несло капустой, но дон Карло половником нагреб в нем кусочки сельдерея, картофеля, который был очень дорог в Кальяри, брокколи и даже волоконца мяса. Он налил себе суп в тарелку и накрошил туда серого хлеба. Ел он шумно, удовлетворенно отдуваясь, потом уставил на меня ложку, с которой капало и сказал:
- Я на войне узнал не столько про зло ее, сколько про человеческое добро. –
 Я этого не ожидал. Я посмотрел на Доменико, согласится ли он с братом. Он аккуратно ел суп.
- Но подумайте, - возразил я, - о тысячах, о миллионах убитых и искалеченных. О голоде, о зверстве, о разорванных младенцах, об изнасилованных матерях. –
- Вы ведь сказали, что не были на войне? – заметил Доменико.
 - Нет, не был. Сердце, я уже говорил. –
Дон Карло фыркнул над полной ложкой похлебки. Затем сказал:
 - Мой брат служил в артиллерии. Он знает правоту моих слов. Умирает лишь тело. Но человек есть душа живая, которой необходимо испытание страданием и смертью. Он тоже видел человеческое добро. Но потом быстренько отделался. –
- Вы тоже, - заметил я, - не были на фронте до конца. –
 - Меня вызвали в Рим, - дон Карло гневно поглядел на меня, как бы желая подчеркнуть, что это – не моего ума дело, что было правдой. – Были другие дела. Полно было капелланов, ставших живыми мишенями. –
- Некоторые люди были добрыми, - осторожно заметил Доменико. – Добрые люди всегда найдутся. На войне оказалось множество людей, разумеется, многие из них были добрыми. –
Я заел эту реплику капустным ошметком. Она была вполне разумной.
Дон Карло налил себе еще супу и вина, взял еще хлеба.
 - I fini e i mezzi [12], - сказал он. – Война была средством пробуждения добра в человеке. Самоотверженности, храбрости, товарищеской любви. –
- Ну что ж, в таком случае давайте немедленно начнем новую войну? –
Он добродушно покачал головой, понимая шутку.
- Нет. Пусть теперь дьявол поработает. Бог ведь позволяет ему делать его дело. Но вы, конечно же, не верите в дьявола. –
Официант принес рыбу и хотел унести супницу, но дон Карло удержал ее своими толстыми руками; в ней еще оставалось полтарелки. Рыба была разновидностью макрели зажаренной в масле целиком с головой и хвостом и украшенной ломтиками лимона. Дон Карло быстро доел суп, чтобы его не обделили порцией рыбы. Ухватив себе изрядный кусок рыбы, он спокойно продолжал:
 - Это все есть в вашей английской библии. В книге Бытия. Падшему Люциферу было позволено заронить семя зла в человеческую душу. Где пребывает зло? Его нет в творении Божьем. Тут великая тайна, но иногда тайна не столь уж таинственна. Ибо война есть дело рук диавольских, но она порождает добро. Вы должны верить в добро человека, мистер, мистер... –
 - Тууууми, - напомнил ему его брат. – Он такой же, как я. У него нет времени заниматься  богословием. Мы это предоставляем тебе, Карло. А мы служим искусству. –
Я не мог сдержать улыбки глубокого взаимопонимания. Он улыбнулся мне в ответ. Дон Карло, казалось, был рад полученной возможности поучения язычников. Он прикончил свою порцию рыбы, собрал хлебом масло и попросил еще хлеба, и тут принесли очередное блюдо. Это было смешанное жаркое из козлятины, курятины и, кажется, телятины. Гарниром к нему служил большой вилок отварной цветной капусты в масле, который дон Карло немедленно, будто священнодействуя, разделил на три неравные части. Кроме того, принесли целую буханку нарезанного толстыми ломтями серого хлеба. Дон Карло ел, жуя крепкими зубами. Отец мой ими восхитился бы. Бедный мой отец, не подозревающий о моих грехах в отличие от женской половины. Я ему почти не писал. Сказал только, что уезжаю заграницу и некоторое время вестей от меня не будет. Пора подумать о том, чтобы устроить каникулы на теплом юге моей сестре Ортенс, а может быть и брату Тому, когда его демобилизуют. Домой я возвращаться не хотел, но мог бы принять их у себя, в тепле, денег у меня было достаточно. Идиотская музыкальная комедия имела успех, я знал это. Я собирался провести зиму в Ницце. В Сардинии, как мне сказали, с декабря по март хоть и ясно, но холодно.
 Доменико подтвердил: холодновато. Он тут остановился в доме скрипача Гульельми, между Кальяри и Мандас. Гульельми был сейчас в Неаполе с концертом. Я никогда о нем не слышал.
 - На рождество я должен быть в Катании, - сказал Доменико. –
 Там будет концерт в оперном театре. Будут играть мою партиту для струнного оркестра. Я думал окончить свою оперу в доме Пази в пригороде Таормины.У него в доме есть рояль.
 Да, нам музыкантам и писателям, все время приходится разъезжать.
 - Окончить или начать все сначала? – сказал он, посмотрев на меня сладким взором своих больших черных глаз. – Вы ведь обещали посмотреть либретто. –
- Я, конечно, не Да Понте, - ответил я. – Я могу писать только по-английски. –
- А почему бы и нет? – у него вдруг загорелись глаза в предвкушении новых перспектив. - Я об этом раньше не думал. Но почему бы и не по-английски? –
- Свободные люди, - бросил дон Карло. – Можете говорить "да" или "нет", ездить куда вздумается. А мне такое непозволительно, не могу по собственной воле говорить ни "да", ни "нет" и должен ехать в Милан.
 - Мальчик? – спросил Доменико.
- С мальчиком все в порядке. Бесы изгнаны. –
- Какие бесы? – спросил я.
Вместо ответа дон Карло принялся за щербатый кусок острого сыра, из всех средиземноморских сыров более всего напоминавший английский. Принесли еще кувшин холодного черного вина. Я уж думал начать богословский диспут о грехе чревоугодия, но я знал заранее, какой ответ меня ждет. Есть в меру не значит предаваться чревоугодию; это правильно, даже необходимо. А вот есть сверх меры значит поддаваться искушению диавола, за что приходится расплачиваться очищением и временными муками, но и сие есть к вящей славе господней.
Да, в Милан, да и то ненадолго. Пора подучить французский, ибо далее следует Париж. Католический институт на рю д'Асса.[13] Они его называют "Като". История церкви, - обратился он ко мне угрожающе уставив на меня свой толстый нос. - Буду преподавать ее. –


Примечания.

1. Вопрос об атаке этих двух портов поднимался в ко¬мандовании британского флота не рaз. Первым это сде¬лал еще в 1914 году адмирал Бейли. Потом свой проект операции предложил адмирал Бэкон. В 1916 году коммо¬дор Тэрвитт предложил свой план заблокирования Зеебрюгге. Наконец то же самое сделал адмирал Кийз после своего назначения на пост начальника оперативного от¬дела Морского Генерального Штаба. К 1918 году появи¬лись дополнительные соображения в пользу такой опе¬рации. В этих портах базировалось слишком много гер¬манских подводных лодок и миноносцев. Подводная уг¬роза давно уже стала для англичан гораздо страшнее всех дредноутов противника вместе взятых. А миноносцы в портах Фландрии являлись постоянной угрозой для ко¬раблей Дуврского патруля.
2. Фердинанд Фош (фр. Ferdinand Foch, 2 октября 1851, Тарб —20 марта 1929, Париж) — французский военный деятель, военный теоретик. Во время Первой мировой войны служил во французской армии, а с 6 августа 1918 года получил звание «Маршал Франции». После начала «Весеннего наступления», масштабной операции Германской империи с целью прорыва фронта, Фош был назначен главнокомандующим союзными войсками.
3. Chi? (итал.) – Кто?
4. "Via, via, non posso. Via via via. Voglio dormire"(итал.) - Иди, иди, не могу. Иди, иди, иди. Хочу спать.
5. Soldi? (итал.) –  Деньги?
 6.  "Possiamo?"  "Si accomodino” (итал.) –  Разрешите? – Да, устраивайтесь.
 7.  … дон Кихотом della mancia (итал.) – дон Кихотом чаевых.
 8. «Сельская честь» (итал. Cavalleria rusticana) — опера Пьетро Масканьи, созданная в 1890 году по новелле Дж. Верги «Сельская честь». Премьера оперы состоялась 17 мая 1890 года в театре «Костанци» в Риме. Опера является одним из наиболее известных произведений веризма и часто исполняется с другой известной оперой этого направления — «Паяцами»Руджеро Леонкавалло.
 9. «Триптих» (итал. Il trittico) — название оперного цикла, состоящего из трех одноактных опер, Плащ, Сестра Анжелика, и Джанни Скикки композитора Джакомо Пуччини. Мировая премьера состоялась 14 декабря 1918 года в Метрополитен-опере.
 10. ubriaca (итал.) – пьяная.
 11. fratello mio (итал.) – брат мой.
 12. I fini e i mezzi (итал.) – цели и средства.
 13. Парижский католический институт ( фр. Institut Catholique de Paris ), Также: Парижский католический университет ( фр. Universit Catholique de Paris ) - Частный высшее учебное заведение в Париже. Главный корпус расположен в VI округе Парижа на ул. rue d'Assas, 21.



                XXI

  Либретто, насколько позволяло судить мое скудное знание итальянского, было хоть и многословным, но вполне приличным. У либреттистов имеется очень мало сюжетов, как, впрочем, и у романистов, и либретто Ричарделли основывалось на сюжете, получившем наилучшее выражение в "Ромео и Джульетте". Название было явным признаком подражания Пиранделло: “I Poveri Ricchi” – "Бедные богачи". Семья Корво – богачи, а семья Гуфо – бедняки. Джанни Гуфо любит Розальбу Корво. Семейство Корво их браку противится. Старик Корво теряет все свое богатство, а старику Гуфо вдруг достается огромное наследство после смерти давно забытого американского дяди. Теперь уже старик Гуфо не хочет женитьбы сына. Тем не менее старик Корво напивается вместе со старым Гуфо и они становятся друзьями. Корво предлагает Гуфо вложить его внезапно обретенное богатство в выгодное дело и предлагает свою помощь. Гуфо соглашается. В результате денежки плакали, и теперь обе семьи – бедняки. Юноша и девушка женятся, родители их не очень охотно благословляют. Но Джанни и Розальба настолько привыкли к тайным свиданиям, что теперь, когда они могут целоваться, не таясь, они теряют интерес друг к другу. Тогда обе семьи начинают изображать ужасную вражду друг к другу, хотя никакой вражды не чувствуют (это явно украдено у Ростана), и это помогает молодым людям вновь полюбить друг друга. Тут приходит телеграмма о том, что состояния обеих семей восстановлены. Объятия, колокола, здравицы, занавес. Вся история должна уложиться в семьдесят минут, терраса дома Корво должна выходить на рыночную площадь, где будет петь хор торговцев. Стихи и речитативы Ричарделли были слишком многословны и переполнены поэтическими красивостями: красивости должны остаться для музыки. Доменико требовалось большее разнообразие форм – трио, квартеты, квинтеты, а также дуэты – и ему требовалась лаконичность стихов, чего трудно было ожидать от поклонника Д'Аннунцио[1]. Ему, на самом деле, нужен был да Понте, которым я не был. 
  Я работал над этим либретто не в Ницце, а в Монако, в Кондамине на рю Гримальди. Я снял там на шесть месяцев пустую и просторную квартиру на верхнем этаже у месье Гизо, который временно отбыл в Вальпараисо. Закончив первый вариант, я послал Доменико телеграмму в пригород Таормины. Он приехал. Я взял напрокат пианино. Он остановился у меня. Мы сошлись на двух вариантах либретто: один на тосканском итальянском, другой – на некоем подобии американского английского под названием "Чем богаче, тем беднее".
Мой итальянский сильно улучшился. Он кое-что узнал об английском стихосложении. Он стал мечтать о том, чтобы поставить популярный мюзикл на нью-йоркской сцене. У него еще не выработался свой собственный стиль, но он мог имитировать кого угодно. Эта опера была, в основном, в стиле позднего Пуччини с некоторыми резкими моментами, украденными у Стравинского. Был там и рэгтайм, и пьяный дуэт. Пьяный квартет не вписывался в сюжет, но финал был громким и полным заздравных тостов.
  Пока Доменико напевал и подбирал мелодии на расстроенном пианино в пустой гостиной, я работал над романом в двух комнатах от него. Роман назывался "Раненые", героем его был инвалид войны, вернувшийся с фронта без ноги (бедный Родни), в порыве благородства пытающийся уговорить невесту выйти замуж за другого, полноценного человека. Но его невеста слепнет в результате автомобильной катастрофы, и другой, полноценный соискатель ее руки теряет к ней интерес. Итак, двое инвалидов женятся и живут счастливо, и у них рождаются нормальные зрячие и двуногие дети. Это звучит хуже, чем на самом деле, хотя и на самом деле (дон Карло Кампанати, не подслушивай!) это довольно глупо.  Я в то время пытался написать нечто, в некотором смысле, шекспировское. Я выбрал сюжет, который не мог не быть популярным, особенно в случае его экранизации, и "Раненые" были экранизированы в 1925 году: я пытался оживить сюжет с помощью юмора, иронии, аллюзий, чтобы придать ему мало-мальски художественный вид.
   И все это время я жил, не ведая любви. Доменико, хоть я ему и не говорил, быстро догадался, кто я есть, и сожалел, что ничем не может помочь. Раз, а то два в неделю он садился на поезд и ехал в Вентимилью[2]; возвращаясь оттуда, выглядел хорошо отдохнувшим. Я же горестно онанировал, и иногда в преддверии оргазма мне представлялся образ Карло, евшего суп и укоризненно качающего головой. Я пытался утешить ярость одиночества уборкой дома и стряпней, но Доменико был куда лучшим поваром, чем я, да и дом убирала приходящая трижды в неделю пожилая прислуга. Мы были друзьями, а также, как он говорил, собратьями по искусству, но – ах, такая разновидность любви была в его глазах, извините за выражение, мерзостью.
  Когда дон Карло приехал из Парижа и остановился на пару дней у нас, я смотрел на него виновато, как будто воображаемый образ его был истинным присутствием. Он приехал, сказал он, отдышавшись после подъема на последний этаж, играть в рулетку.
- А это дозволяется? – спросил я, наливая ему разбавленного виски. - То есть, священникам? –
 - Первыми акционерами Казино, - ответил он, - были епископ Монако и кардинал Печчи. И вы знаете кем стал кардинал Печчи. –
 - Папой Львом XIII [3], - ответил Доменико.
- Придется нам изгнать из вас пуританский дух, - заметил мне дон Карло, лукаво покачивая стаканом виски и при этом ни капли не расплескав. – Вы думаете, что азартные игры и религия несовместны. Но это ведь только противостояние двух воль... –
 - Кстати, об изгнании духов, - перебил я его, - Доменико обещал, что вы поведаете мне всю эту историю. Про того мальчика в Сардинии одержимого бесами или чем там еще... –
 - Доменико не имеет права обещать что-либо от моего имени. Вам это будет неинтересно, тем более, что вы в это, все равно, не верите. –
- А кто дал вам право судить, во что я верю или не верю? – задал вопрос я, от которого он хрюкнул, как будто его стукнули по больной печени.
- Да, я делаю это, - ответил он. – Любой священник может это делать. У одних это получается лучше, чем у других. Только некоторые отваживаются на это. –
- На что именно? –
- Ну вот именно на то, на чем вы меня перебили. Я говорил о противостоянии двух воль: о воле игрока и о воле маленького белого шарика на большом колесе. –
- Вы это говорите в переносном смысле? Вы полагаете, что неодушевленный предмет может обладать свободной волей? Что вы имеете в виду? –
 - Принимаю ваш упрек. Но вы должны его смягчить еще одной порцией виски. - Я принял у него из рук пустой стакан. – Я имею в виду, - продолжал он, пока я наполнял его стакан, - что непредсказуемость очень сродни свободной воле. Не более того. Мне нужен галстук, - обратился он к своему брату. – Я должен выглядеть как мирянин. Не следует эпатировать верующих. Достачно того, что я эпатирую неверующих, - добавил он, хихикая.
- Вы меня имели в виду? –спросил я, подавая ему стакан с виски.
- А почему бы и нет? Вы не принадлежите к Церкви. Вы не принадлежите к пастве верующих. Следовательно, вы – неверующий. Вас это беспокоит? –
 - Я бы был одним из верующих, - печально вымолвил я, - если бы мог. Если бы вера была разумнее. Я ведь был верующим, мне про веру все известно. –
 - Никому про нее ничего неизвестно, - ответил на это дон Карло.
- Вам-то легко, - сказал я довольно громко, - вы избавились от нужд плоти. Вас оскопили во имя любви к Богу. –
 - Оскопили? Редкое слово, я полагаю. –
 - Кастрировали, выхолостили, лишили яиц. –
- Не лишили, - ответил он голосом весьма непохожим по тембру на кастрата, - не лишили. Мы выбираем то, к чему стремимся, но никто не стремится к лишению. Пойду-ка, я приму ванну. –
 В ванне он громко плескался, пел песенки явно мирского содержания на весьма грубом жаргоне. Потом заорал на том же жаргоне, что нет полотенца.
 -Я принесу ему, - сказал я, обращаясь к Доменико, который в это время записывал, сидя за круглым столиком в центре комнаты, партитуру для струнных. Я достал полотенце с полки в коридоре и понес его дону Карло. Он стоял в наполненной ванне, выдавливая прыщ на подбородке. Когда я вошел, глаза его, отраженные в зеркале, сверкнули. Он, конечно, был голый, с большим пузом, но и с большими яйцами, руки и плечи как у грузчика, весь волосатый. Он взял у меня полотенце, не поблагодарив, и стал вытираться, начав с пуза и яиц.
- Если все пойдет хорошо, - заговорил он, - пообедаем в "Отель де Пари". Но сейчас надо немного перекусить. Хлеб. Салями. Сыр. Вино. –
 - Конечно, отец мой. –
- Кто ваш отец? – сурово спросил он
-Дантист. –
- В Англии? –
 - В городе Бaттл в восточном Сассексе. Он так назван в память несчастья при Сенлаке, когда англо-саксы проиграли сражение вторгшимся норманнам. –
Он принялся вытирать плечи, при этом не стесняясь, выставил на обозрение свое хозяйство.  – И когда же вы возвращаетесь на родину? –
 - Я пока не собираюсь туда возвращаться. –
 - Теперь это уже не норманны, - сказал он. – Это то, что некоторые называют неосязаемой карой. Газеты читали? –
- Вы имеете в виду грипп? –
- Англо-саксам досталось больше, чем другим. Холодная страна. В феврале там холодно. Кончается затяжная война и начинается затяжная зима. Парижу тоже досталось. Я потерял трех учеников за неделю. Надеюсь, что вам не придется срочно ехать домой. –
Я содрогнулся так, будто этот голый поп принес грипп сюда, в теплый и безопасный Монако.
- Почему вы спросили о моем отце? – спросил я. – Вам что, было какое-то оккультное видение, что он заболел? –
- Оккультное! – заорал он. – Не смейте при мне произносить этого слова! –
 Он вытолкал меня из ванной.
- Оккультное, - крикнул я сквозь закрытую дверь, - означает, всего лишь, тайное, скрытое. –
Но он уже снова пел.
По дороге из Кондамина до Казино настроение у меня было мрачным, я испытывал какой-то смутный страх. Но я ощущал и злорадство, видя как дон Карло пыхтит и задыхается на крутом подъеме. К тому же, дул сильный февральский ветер с моря, и ему приходилось, все время ворча, придерживать свою мягкую шляпу. У нас с Доменико на головах были кепи, их не сдувало. Одеты мы были по-деревенски, хотя и с жесткими воротничками, в то время как на доне Карло была шерстяная куртка, рубашка его брата, которая была ему узка, и дорогой, но нескромный галстук. Он был похож на циничного гробовщика. Когда мы добрались до Казино, он отдувался и ворчал, а мы с Доменико напевали хор из нашей оперы:

Деньги – это ерунда,
только крыша да еда!
Не расскажет звон монет
людям, жив ты или нет!

Звон монет Доменико подчеркнул, введя в оркестровку треугольник и глокеншпиль.
Но ворчание его прекратилось как только дон Карло начал играть. Мы с Доменико поставили несколько франков на рулетке и быстро их спустили, но дон Карло был поглощен чудом выигрыша. Мы были, разумеется, в "кухне", а не частном зале для богатых и знаменитых. Стояли времена послевоенного упадка, и игроков было немного. Мы уже слышали о том, что Общество Морских Курортов спаслось от банкротства только благодаря вливанию денег сэра Базиля Захарофф, нажившего миллионы на военных поставках.
Мы видели его вместе с его любовницей испанской герцогиней де Маркена-и-Виллафранка, вылезающих из огромного сияющего лаком автомобиля возле "Отель де Пари". Он хотел скупить все княжество и провозгласить себя его правителем; его толстая любовница желала стать княгиней. Он никогда не посещал игорных залов; он не верил в игры случая.
"Messieurs, faites vos jeux." [4]
И дон Карло был тут как тут, ставя все время на "лошадь", жадно стремясь получить свою ставку в семнадцатикратном размере. Дважды ему повезло. Гора фишек у него росла. Потом он стал разнообразить ставки. Сперва поставил на один номер, что в случае удачи принесло бы ему тридцатипятикратный выигрыш, но не повезло. Потом поставил на поперечный ряд, кажется на 25, 26, 27 и выиграл в одиннадцатикратном размере. Каре? Четыре первых? Он пожал плечами, проиграв; мол подумаешь, всего лишь восьмикратная ставка. Снова поставил на "лошадь" - на 19 и 22. Господи, выиграл. Тогда он поставил триста франков на один номер, на 16. Проиграл. Бормоча что-то себе под нос, поставил на шесть номеров на линию, разделяющую 7, 8, 9 и 10, 11, 12. Выиграл, в пятикратном размере. Пожал плечами. Снова поставил на эти чертовы неуловимые 16. Поставил, несколько сомневаясь, пятьдесят франков. Проиграл. "Basta [5], Carlo", - сказал его брат. Дон Карло нахмурился, хрюкнул, вполголоса выругался. Потом поставил триста франков - максимальная ставка в "кухне" - снова на 16: к черту робость. Крупье раскрутил колесо.
 "Les jeux sont faits, rien ne va plus". [6]
За столом сидело около десятка игроков. Мы с Доменико затаили дыхание. Мужчина средних лет с тремя пальцами на левой руке и черной повязкой на правой глазнице не сводил единственного глаза с лица дона Карло, как-будто изучал реакцию игрока на добровольно выбранные им адские муки. У седой старухи с синими губами казалось вот-вот случится разрыв сердца от переживаний за дона Карло. "О, Господи", - это я произнес. Дон Карло сурово посмотрел на меня, взглядом упрекая за упоминание Господа всуе. Затем повернулся обратно к колесу рулетки. Шарик остановился на 16. "Ах!" – выпалил он.
 - Дьявольское везение, - невесело прокомментировал я. Он, казалось, не слышал. Прижав к груди гору фишек, он швырнул одну из них крупье с таким видом, будто кропил святой водой во время мессы. Крупье, который, насколько мне было известно, видел его впервые в жизни, произнес: "Merci, mon pere" [7]. Дон Карло жестом благословил его и отошел от стола.
- Это мудро, - заметил я.
- Trente-et-quarante [8], - возразил он.
-Нет, Карло, нет. Basta –
- Рулетка, - заметил дон Карло, - есть игра для детей. Для взрослых мужчин – trente-et-quarante. Сегодня я чувствую, - сказал он мне, шутливо нахмурившись, - что мне дьявольски везет. –
 Итак, мы стали смотреть, как он сел за стол играть в trente-et-quarante с какими-то приехавшими на выходные подозрительного вида миланцами и генуэзцами. Он болтал с ними на разных диалектах, пока распечатывали шесть новых колод. Trente-et-quarante – более простая игра, чем рулетка, поскольку ставки там делаются не на числа, а на чет или нечет, на масть и на цвет, но ставки вдвое выше, чем в рулетке: это очень серьезная азартная игра. Дон Карло чаще всего ставил на "лошадь". Похоже, что в этой игре он понимал лучше всех прочих игроков, не исключая крупье, и, сложив выигранные фишки в две высокие стопки, прочел лекцию или проповедь о математической вероятности повторения комбинаций - ряд карт достоинством до 40 очков выпадает только четыре раза, в то время как ряд достоинством в 31 очко - тринадцать раз, и так далее. Он роздал чаевые крупье, затем встал, удовлетворенно вздохнув, как после сытного обеда. Но сытный обед был еще впереди, он нам его обещал. Перед тем как сдать фишки в кассу, он все еще сомневаясь, окинул взором игорный зал, в глазах его еще горел неутоленный азарт.
- Я еще в две игры не сыграл: в "последнюю семерку" и в tiers du cylindre sudest. В обоих ставка – сотня. Вот сейчас и сыграю в них. –
- Basta, Carlo. –
 - Бога ради... –
 - Вы слишком часто поминаете святое имя Божье всуе , - заметил он мне. –
В "последней семерке" ставка в сто франков выигрывает, когда выпадает 7, 17 и 27. А в другой игре сто франков выигрывает "лошадь" в юго-восточном сегменте колеса. –
 - Где вы все этому выучились? – спросил я. – В Италии это входит в курс богословия? –
- Вы когда-нибудь читали книги Блеза Паскаля? – ответил он вопросом на    вопрос. – Хотя я и так знаю, что не читали, незачем было и спрашивать. –
 - Я читал его "Мысли", знаком с его "Письмами из провинции". У вас нет права считать, считать... –
- Святейший и ученейший Паскаль был первым, кто использовал слово "рулетка". Его очень занимала тайнa случайности. Он также изобрел счетную машину, омнибус и наручные часы. Тайна чисел и звездного неба. Кто вы такой, чтобы насмехаться и попрекать? –
 - Я не насмехался и не попрекал... я лишь спросил. –
 - Вам следовало бы призадуматься о потребности в безобидном утешении в этом мире полном дьявольских искушений. Не буду я играть в "семерку" и в "тройной цилиндр". –
 И он угрюмо сдал в кассу свои фишки, всем видом дав понять, что это я виноват в том, что лишил его дальнейшего безобидного утешения. Ему выдали в обмен на фишки много крупных купюр, некоторые он обронил и Доменико их подобрал. Затем вразвалку вышел. Доменико пожал плечами, посмотрев на меня, и мы последовали за ним.
Несмотря на послевоенную нехватку продуктов избыточно украшенный, но просторный ресторан Отеля де Пари мог предложить нам такое вот меню:

 Копченая семга по-голландски
Суп-пюре из омаров с паприкой
Пирог с телячим зобом и сыр Брийа-Саварен
Седло барашка в молоке "Полиньяк"
Картофель "Дофин" с зеленым горошком
Шербет Клико
Суфле из пулярки "Империал"
Салад "Аида"
Жареные блинчики с Гран Марнье
Шкатулка со сладостями
Корзинка фруктов
Кофе
Ликеры

Я ожидал, что в меню будет только хитро замаскированная голубятина, поскольку голуби, недострелянные паралитиками в знаменитом голубином тире Монте-Карло, бродили вокруг столиков на веранде в большом изобилии и поймать их было очень легко. Но тут нас ждало неслыханное изобилие. Дон Карло после двухсекундного раздумья одобрил меню. Счет будет огромный, но деньги у дона Карло имелись. Из напитков мы начали коктейлем из шампанского, затем перешли к шабли, затем попробовали шамбертен, затем освежились Бланкетт де Лиму к десерту и закончили приличным арманьяком поданым в узких высоких бокалах.
Дон Карло ел сосредоточенно, потел, но когда дошла очередь до шербета, нашел время отвлечься и оглядел богато оформленный интерьер ресторана.
- Интерьер в стиле belle ;poque [9], - сказал я ему. – Вы находите его очаровательным? –
 Как я и ожидал, он ответил:
 - Есть некоторая неясность в этом выражении. Кто говорит, что эпоха была прекрасной? Красота есть одно из свойств божества. Что же касается очарования, я не знаю, что подразумевается  под словом "очаровательный".  –
- Привлекательный. Милый. Приятный. Соблазнительный для глаз. Неглубокий, но насыщающий чувства. Тонкий и деликатный. Ну вот, например, как та леди позади вас. –
Он хрюкнул, оборачиваясь, жуя хлеб, который он запретил официанту убирать со стола, глядя на воодушевленную даму в богато расшитом платье из очень тонкого черного шелкового шифона. Не будучи соблазнен, он повернулся обратно к столу, сказав лишь:
"Легкомысленная публика".
 - Французы? – весело спросил я. – Все французы? И моя французская половинка? Моя мать? А что вы подразумеваете под  словом "легкомыслие"? –
 - Он помахал куском хлеба. – Запомните, - сказал он, - что язык есть одна из наших бед, наше испытание. Мы самой природой языка принуждены обобщать. Если бы мы не обобщали, мы вообще ничего не могли бы сказать, кроме того, что этот кусок хлеба есть хлеб. – -Тавтология, - заметил Доменико.
- Так значит язык есть дьявольское изобретение? – спросил я.
- Нет, - ответил он, жуя. – Почитайте книгу Бытия, там сказано, что Бог  велел Адаму дать имена разным вещам, и так родился язык. После грехопадения Адама и Евы язык подвергся порче. Именно из-за этой порчи я и говорю, что французы –
 легкомысленный народ. – Он проглотил хлеб. Ничего съедобного на столе не осталось. Дон Карло попросил счет. Он был на большую сумму. Стол был завален купюрами.
- Вот это – настоящий декор прекрасной эпохи, - сказал я. – Очаровательно, правда?
Ответ его был неожиданным. Он проревел так, что сидевшие в зале обернулись:
 - Adiuro ergo te, draco nequissime, in nomine Agni immaculati...[10] –
 - Basta, Carlo. –
Дон Карло улыбнулся мне, но не весело, а скорее, с оттенком угрозы, подходящей к словам экзорцизма, которые он только что произнес.
- Ну, это было слишком, - сказал он, - переборщил. Я ведь обращался лишь к одному маленькому бесенку, назовем его бесенком легкомыслия. Мы его выжжем из вас. Мы еще вас отвоюем пока вы не совсем конченый человек. Мы вас вернем домой. –
Впервые при слове "домой" у меня тогда навернулись слезы. На какое-то мгновение весь интерьер в стиле модерн расплылся у меня в глазах в какое-то неясное цветное пятно.
- А теперь, - сказал он, - можете меня опять спросить, что я думаю об интерьере прекрасной эпохи. –
Я ничего не ответил, хотя губы мои вытянулись трубочкой. Никакого хлеба во рту у меня не было, но я судорожно сглотнул как-будто он там был. Я понял, что дон Карло – грозный противник. Он вынyл из бокового кармана куртки большие дешевые  часы, которые громко тикали.
- В семь часов утра будет месса в церкви Всех Святых, - сказал он. – Ты знаешь отца Руже? – обратился он к своему брату.
 - Lo conosco [11]. –
- Я буду читать мессу на своей лучшей парижской латыни, - обратился он ко мне.
Я и забыл, что завтра воскресенье, дни недели давно утратили для меня всякий своеобычный вкус; они все имели один только привкус одиночества и легкомысленного занятия, которое я называл работой. Было уже более десяти вечера и пора было идти домой, с горы Карло в пристанище Карло, чтобы он мог хорошенько выспаться перед ранней мессой. В вестибюле "Отель де Пари"  дон Карло улыбнулся конной статуе Людовика XIV, a затем, уже без злорадства и угрозы – мне. Статую установили не более двенадцати лет тому назад, но приподнятую ногу коня трогало в знак удачи столько рук, что она сияла как золотая. Дон Карло тоже любовно потер ее и тут же оглянулся на голос, приветствоваший его по-английски.
 - Дон Карло и Монте. Я знал, что когда-нибудь они сойдутся. Как поживаешь, caro Carlo, Carlo querido? [12] –
 -Muy bien [13], - дон Карло обменялся рукопожатием с светловолосым улыбающимся англичанином спортивного телосложения в наряде англиканского епископа и гетрах. Доменико и я были ему представлены.
 -Писатель? Драматург? Ну что ж, большая честь. Я видел одну из ваших вещиц еще в Лондоне. Безумно смешно. –
 Это был епископ Гибралтара. Его светлые волосы были расчесаны на пробор справа, что в те дни считалось девичьей прической, челка падала, прикрывая яркоголубой глаз. Вспоминая сейчас его внешность, я представляю некий гибрид Одена [14] и Ишервуда [15], оба были писателями и гомосексуалистами, как и я. Епископ улыбался во весь рот, показывая крепкие потемневшие зубы, когда мы обменивались крепким мужским рукопожатием. Епархия гибралтарского епископа включала и Лазурное побережье, и раньше одной из обязанностей епископа было предостережение загорающих на пляже англичан о том, что азартные игры наносят непоправимый ущерб душе. Но теперь, ясно, те времена миновали. Что меня озадачивало и даже слегка шокировало, это дружелюбный тон между англиканским и католическим прелатом.
- Я встретил вашего брата в "ветреном городе" [16], - сообщил епископ дон    Карло. – Мы пообедали, затем сыграли. –

- В кости? – спросил дон Карло, чем еще более меня шокировал.
- Да, по правилам Айдахо. –
 - Прекрасная мысль. Они у вас при себе, а, i dadi? Он снова потер бронзовую бабку конной статуи.
 - Los dados? Cierto [17]. –
- Basta, - Доменико заметно устал от еды. Я тоже устал, но не решался протестовать, опасаясь экзорцизма. Словом, мы все  поднялись на третий этаж в номер епископа, и в гостиной в стиле модерн епископ угостил нас виски и принес игральные кости и стакан из флорентинской кожи. Дон Карло снова вытащил свои большие дешевые часы и положил их на стол, где они тревожно тикали.
 - После полуночи, конечно, пост. Благословенный ропот его, как сказал поэт. Браунинг [18], кажется? – обратился он ко мне.
- Чикаго, - сказал я, кивнув. – Прошу прощения за писательское любопытство, но что вас могло занести в Чикаго? –
- Дела англиканской церкви, - ответил епископ, встряхивая игральные кости. – Конференция епископов. Больше ничего не скажу. Ну, семь, одиннадцать. – У него выпало 12, затем 9, затем 7, и он проиграл. Дон Карло бросил кости, пробормотав молитву, выпало 11 – один шанс из пятнадцати. Играли только двое священников; мы с Доменико смотрели, потеряв всякую надежду. Но писательское любопытство во мне взяло верх и я остался пить и слушать. Епископ, возглавляющий англиканский анклав фанатично католического полуострова, вынужден был поддерживать особые светские, если не духовные отношения, ха-ха, с сыновьями Багряной блудницы. Большая восьмерка, на квит. Шанс – один из семи. Ну, давай, бросай же. Это походило на безумие. Они стали обсуждать своих коллег; несмотря на разницу в церковной принадлежности одним же делом занимаемся, только по разные стороны забора, возведенного реформацией. Третий брат Кампанати Раффаэле занимался импортом миланской снеди в Соединенные Штаты. У него были неприятности, в Чикаго орудовала неаполитанская мафия в отличие от других американских городов, где монополия на рэкет принадлежала сицилийцам. Крепс: семь к одному.
 - Было произнесено большое слово, как вы наверное, предполагали, - сказал епископ. 
- Ecumenico? – большая шестерка, на квит.
- Старые времена, - ответил епископ. Я не понял. Греческого я почти не знал, слово было незнакомое. Но потом я стал понимать благодаря каким-то фрагментарным аллюзиям причину знакомства и даже, в своем роде, дружбы между доном Карло и гибралтарским епископом. К религии это не имело отношения, а вот к Риму имело. Дон Карло однажды был вызван в Рим для того, чтобы перевести с английского на итальянский какой-то очень запутанный документ об отношениях труда и капитала или чего-то в этом роде для самого папы, и за игрой в бридж познакомился с его милостью, в то время еще диаконом. Конечно же, аукцион; еще не время для контракта. Епископ предложил продолжить завтра, после того как он прочтет проповедь британцам, а дон Карло съест свой долгий завтрак после ранней мессы y Всех Святых. Вариант контракта уже готов; он полностью заменит собой аукцион. Читали ли вы статью в "Таймс" за подписью преподобного доктора богословия Косли? Кстати, вы играете? Немножко, на аукционе. Вы тоже скоро подпишете контракт. Нет, сказал я, увы, но у меня есть писательство.
 Без одной минуты двенадцать дон Карло получил большую порцию виски. Он ее выпил, глядя на часы, ровно в полночь.
- Ну, завтра в бой, - сказал епископ. Счастливого вам воскресенья и удачи. –
- Да, в бой, - ответил дон Карло, посмотрев на меня как на симулянта. Я уж было, хотел просить прощения за свое негодное сердце.




Примечания.

1. Габриэ;ле д’Анну;нцио(итал. Gabriele d'Annunzio, настоящая фамилия Рапанье;тта [итал. Rapagnetta];12 марта 1863 — 1 марта1938) — итальянский писатель, поэт, драматург и политический деятель. Габриэле д’Аннунцио родился 12 марта 1863 года в городеПескара в итальянской провинции Абруццо. В своих романах, стихах и драмах отражал дух романтизма, героизма, эпикурейства, эротизма, патриотизма. Повлиял на русских акмеистов. К началу Первой мировой войны был наиболее известным и популярным итальянским писателем. Находился в близких отношениях с Луизой Казати. В 1915-1918 годах участвовал в боях на фронтах Первой мировой войны, вначале в авиации, затем в пехоте. После войны стал одним из лидеров националистического движения, связанного с фашистскими организациями. С 1919 года поддерживал Муссолини. Возглавил националистическую экспедицию, захватившую 12 сентября1919 года югославский город Риека (Фиуме). Присвоив себе титул «commandante», являлся фактическим диктатором республики Фиуме до декабря 1920. Во время оккупации Риеки проявились многие элементы политического стиля фашистской Италии: массовые шествия в чёрных рубашках, воинственные песни, древнеримское приветствие поднятой рукой и эмоциональные диалоги толпы с вождём. Д’Аннунцио приветствовал военные акции итальянского фашизма, прославлял его колониальные захваты (сборники статей и выступлений «Держу тебя, Африка», 1936), хотя в 1921—1922 гг. и пытался создать свой центр политической силы, конкурирующий с фашистским. При фашизме в 1924 получил титул князя, в 1937 возглавил Королевскую академию наук. Писатель скончался от апоплексического удара 1 марта 1938 года в своем поместье Виттореале на озере Гарда, в Ломбардии. Режим Муссолини устроил ему торжественные похороны.
2. Вентими;лья — портовый город в Италии на побережье Лигурийского моря, в 7 км от границы с Францией, на запад от Сан-Ремо (с которым связан троллейбусной линией). Этот таможенный пункт и курорт Итальянской Ривьеры занимает оба берега реки Ройа, которая впадает здесь в Лигурийское море.
3 .Лев XIII (лат. Leo PP. XIII; до интронизации — Винченцо Джоакино Рафаэль Луиджи Печчи, итал. Vincenzo Gioacchino Raffaele Luigi Pecci; 2 марта 1810 — 20 июля 1903) —римский папа с 20 февраля1878 до 20 июля 1903 года.
Опубликовал 88 энциклик — больше, чем кто-либо из его предшественников или преемников. Ему принадлежит также рекорд долгожительства среди римских пап (прожил 93 года; папа VII века св. Агафон, возможно, жил больше ста лет, но это сомнительно).
4."Messieurs, faites vos jeux." (фр.) – Господа, делайте вашу игру.
5. Basta (итал.) – довольно, хватит.
6. "Les jeux sont faits, rien ne va plus".(фр.) – "Игра сделана, ставки больше не принимаются".
7. "Merci, mon pere"(фр.) – Спасибо, мой отец.
8. Trente-et-quarante - «Тридцать и сорок» играется колодами по 52 карты. Эта игра допускает четыре вида ставок: на черный, красный, лицевой и оборотный. Карты учитываются в соответствии с их достоинством: туз «стоит» 1 очко, «двойка» – 2, дамы и короли – 10 очков.
Крупье распределяет карты на два ряда, переходя ко второму ряду, как только сумма очков в первом ряду превысит 30. Первый ряд – для ставок на красные масти (красный ряд), второй – для ставок на черные масти (черный ряд). Выигрывает самое малое очко (или, иными словами, ряд, в котором сумма очков наиболее близка к 30).
Выигрыши ставок на лицевую и оборотную стороны определяются первой картой первого ряда по отношению к выигрышному ряду. Если первая карта – красной масти, в то время как выигрывает черный ряд, то выигрывают ставки на оборотную сторону (sur inverses). В ином случае – на лицевую. Выплата по выигрышу составляет один к одному, что (вместе с возвращаемой в случае выигрыша ставкой) означает выплату двух ставок.
Если у двух рядов сумма очков одинакова, то общий итог оказывается нулевым, и игра переигрывается. Причем, в случаях, когда обе суммы превышают 31, ставки теряют половину своей стоимости. Это и определяет доход заведения. Игроки могут подстраховаться от возможности такого случая (1е refait – поправки) при условии предварительного взноса из 2 от 100% их ставки. Подстраховавшись, игрок может играть таким образом, что процент отчислений в пользу заведения будет наименьшим.
9. belle ;poque(фр.)  - Прекра;сная эпо;ха (фр. Belle ;poque) — условное обозначение периода европейской истории между 1890 и 1914 годами. Для Франции это начальные десятилетия Третьей республики, для Великобритании — годы правления короля Эдуарда VII. Символами роскошной и безмятежной прекрасной эпохи стали помпезный бразильский театр «Амазонас» (1896) и шикарный лайнер «Титаник» (1912).
10. Adiuro ergo te, draco nequissime, in nomine Agni immaculate  (лат.) - Отыди, ты, древний змий, именем Агнца невинного (слова из римского ритуала).
11. Lo conosco (итал.) – знаю.
12. caro Carlo, Carlo querido (исп.) – дорогой Карло, Карло дорогой
13. Muy bien (исп.) – Очень хорошо
14. Уистен Хью Оден (англ. Wystan Hugh Auden; 21 февраля 1907, Йорк — 29 сентября 1973, Вена) — английский поэт, оказавший огромное влияние на литературу XX века. Родился и вырос в Великобритании. Став известным поэтом на родине, в 1939 году эмигрировал в США.
15. Кристофер Ишервуд (англ. Christopher William Bradshaw Isherwood, 26 августа1904, Хай-Лейн, Великобритания — 4 января 1986, Санта-Моника США) — англо-американский писатель.
16. … в "ветреном городе"  - Windy City, прозвище Чикаго.
17. Los dados? Cierto (исп.) – Кости? Конечно.
       18. Роберт Браунинг (Robert Browning,7 мая 1812, Лондон — 12  декабря 1889, Венеция) — английский поэт и драматург.
Браунинг имеет репутацию поэта-философа с нарочито усложнённым и несколько затуманенным языком. Его излюбленная форма — драматический монолог с пересказом различных исторических эпизодов, полный философских раздумий, воспоминаний, исповеди.
       19. Ecumenico (исп.) – экуменическая


                XXII


Не отец, а мать. Я читал и перечитывал телеграмму в воскресном поезде, который медленно полз в Париж. Дона Карло со мной не было, он должен был ехать ночным поездом. "Тяжело больна приезжай немедленно". Это короткое приказание может означать только то, что к тому времени, когда я доберусь до Бaттл, ее уже не будет в живых. "Бaттл, бaттл" – стучали колеса поезда. Пообедал я поздно вечером в ресторане на Лионском вокзале, в очаровательном зале стиля "прекрасной эпохи". Я старался заесть чувство вины остывшей ветчиной с мятным соусом. Руки y меня тряслись и я пролил кофе на галстук. Убийственный вирус гриппа был бесстрастной жизненной формой, делающей свое дело, или же посланцем дьявола, в которого верил дон Карло, или же, что более вероятно, нашим наказанием, исходящим от его оппонента, за то что мы сами недостаточно себя наказали карой войны. Значит, нет моей вины в том, что мать умирает или уже умерла. Смерть не так важна сама по себе, важно умереть мирно. Мать моя была убита горем из-за моего вероотступничества, из-за моей извращенности, которая по ее мнению была сознательным выбором, из-за позора изгнания, которoe она считала вынужденным, как в случае Уайлда или Дугласа, если бы она знала этого негодяя.  Я ее очень огорчил. Наверняка, она будет молить на смертном одре о том, что невыполнимо, может быть, оставит мне письмо. Я надеялся, конечно, что она уже умерла. Я не хотел видеть уставленные на меня в ужасе глаза умирающей, молящие о том, чтобы я перестал быть извращенцем.
Я взял такси до Северного вокзала и там сел в поезд, идущий в Кале. Единственным попутчиком в моем купе был безобразно пьяный старик, бормочущий что-то неразборчивое про грехи интеллектуалов. Отношу ли я себя к интеллектуалам? Non, monsieur, je suis dentiste [1]. Ну, дантисты тоже интеллектуалы в некотором роде, сказал он. Вся надежда на простых людей, на тех, кто даже от зубной боли не может избавиться своими силами. Не пройдет и двадцати лет как Франция падет, потому что все интеллектуалы сбегут. Родина, страна, верность – такие вещи должны приниматься безоговорoчно. Все что требуется, это – нерассуждающая вера. Conspuez les intellectuels [2].
  Бар на пароме был открыт. Я пил коньяк, чтобы не чувствовать качки в бурном февральском Ла-Манше. В баре сидел один человек, пивший светлое пиво, он говорил, что хочет написать книжку о любимых животных великих людей. Он не сказал мне своего имени, и я тоже не назвался, опасаясь, что он его не знает. В основном, о собаках, сказал он. О собаке принца Руперта[3] по кличке Бой, например, погибшей в битве при Марстон Мур [4] к великой радости сторонников Кромвеля [5], считавших его злым духом. О собаке Чарльза Лэмба [6] по кличке Дэш, которая вначале принадлежла Томасу Xуду [7]. О собаке Ричарда II [8] по кличке Мэт, предавшей своего хозяина в замке Флинт и перешедшей к узурпатору Болингброку [9]. О спаниеле миссис Браунинг по кличке Флаш, который боялся пауков, в изобилии водившихся под кроватью в ее запущенной спальне. Прямогo сообщения между Дувром и Гастингсом не было, и мне пришлось сесть на поезд до вокзала Виктории. Кто-то забыл в купе воскресный номер газеты, где в юмористической колонке была чья-то дурацкая шутка про то, что наступивший мир открыл окна и в них влетела инфлюэнца. Смертность от гриппа достигала внушающего тревогу уровня. Черные джаз-банды. Важная свинья. Короткие юбки о-ла-ла в ночных клубах. Статья о некоем Эрнесте Аллуорти, лидере лейбористов в Новой Зеландии. Э.А. – хозяин Н.З., говорилось в статье. Влияние боевого товарищества на отношения хозяйки и служанки в мирное время. Влияние дефицита времен войны на кулинарную изобретательность. Влияние Хью Уолпола на молодое поколение послевоенных писателей. " Скажи это, Сесил" все еще шел. Черное небо исходило слезами над Лондоном. Я уже успел позабыть английскую погоду. Только в последний момент догадался взять с собой непромокаемый плащ. Я доехал до Черинг Кросс и сел на самый ранний предрассветный поезд до Гастингса с остановкой в Бaттл. Я уснул и чуть было не проспал свою остановку, но услышал сквозь шум дождя как кондуктор рявкнул "Бaттл!" Я вышел и, хлюпая по лужам в темноте первых часов понедельника, промокший и одинокий пошел к дому отца, моему бывшему дому.
  На Хай-стрит я вдруг почувствовал будто в ботинках у меня нет ничего, кроме воздуха, и что там, где полагается быть сердцу, ничего нет. Я не мог вдохнуть. Резкая жгучая боль пронзила левую руку от плеча до запястья. Шатаясь, я прислонился к окну запертой мясной лавки. Вот оно, сердце, из-за этого меня не взяли на войну. Но даже тогда в панике я вдруг понял, что это может послужить оправданием разного рода вины. Наконец, сердце мое стало снова биться в нормальном ритме словно оркестровый барабан после паузы по сигналу дирижера. Боль в левой руке стихла, как-будто растворилась. Ботинки опять наполнились плотью и костями ступней и пальцев. Я с облегчением вдохнул полной грудью. Дрожащими пальцами я достал сигарету и закурил, с наслаждением затянувшись, безумно радуясь жизни. Мне было двадцать восемь, молодой человек, известный писатель, вся жизнь впереди. Я бойко пошлепал по лужам дальше в сторону отчего дома.
  Ставни были закрыты, шторы опущены, но сквозь щели просачивался свет. Свет горел в прихожей, во всех передних комнатах, включая и отцовский хирургический кабинет. Я долго стучался. Я знал, что стук слышат, но не обращают на него внимания. Что-то очень срочное происходило внутри. Она умирала, именно в этот самый момент она умирала, а я стоял снаружи под дождем, ожидая. Я своим стуком вмешивался в процесс умирания. Я уже готов был бежать, чтобы вернуться позже, в более подходящий момент. Потом я услышал шаги своей сестры, она рыдая, произнесла мое имя. Дверь открылась и она бросилась мне в объятия, не замечая мокрого насквозь плаща, рыдая:
 - Кен, о-о, Кен, это только что случилось, она слышала, как ты стучал, она знала, что это ты, она пыталась прожить еще минуту, но не смогла, это было ужасно! –
- Это случилось только что? –
- Бедная, бедная мама, она мучaлась, Кен, это было ужасно. –
Итак, все кончено. Нет, я не хотел ее видеть, ее ведь уже не было, осталось только мертвое тело. О-о, Кен, Кен. Отец тяжелыми шагами спустился по лестнице вниз, глаза его были сухими, со мной он не поздоровался, только посмотрел горьким взглядом на дурного сына. Тут подошел и мой брат Том, уже демобилизованный, но все еще с короткой стрижкой, костюм был ему велик. Его горе выразилось приступом кашля. Я обнял его и похлопал по спине. Они все были в несвежей измятой одежде; видно было, что всю ночь не ложились. Она мучалась. В семь часов вечера ее соборовали и ей после этого стало чуть лучше, появилась даже надежда, чо она с Божьей помощью выздоровеет. Но потом наступила последняя агония. Доктор Браун сделал все что было в его силах. Люди мрут от гриппа, как мухи по всей Англии. За углом находилась погребальная контора миссис Левенсон. Много работы у этой женщины в эти дни. Нет, сейчас к ней обращаться слишком рано. Все еще закрыто в такой ранний час, можно только заварить чаю. Мы все сидели за кухонным столом и пили чай; Ортенс, Том и я курили мои сигареты "Голд Флейк", купленные на пароме. Том кашлял. К наступлению сырого рассвета мы стали понемногу смиряться со своим сиротством и вдовством. Или мне это показалось? Был один вопрос, который я не мог не задать.
- Нет, никакого письма, - резко ответил отец. – Все случилось внезапно, у нее не было времени писать письма. Но она совершенно ясно дала мне понять то, что я должен сказать тебе. –
 - Послушай, я не могу, даже ради нее. Душа человеческая. Она ведь принадлежит только самому человеку – я не могу лгать, даже ради нее. –
- Душа человеческая. Речь идет ведь не только о душе, не так ли? –
-Что ты имеешь в виду? –
- Нет, не теперь. Не при детях. И не при том, когда она еще лежит здесь, наверху. –
- Она не наверху, - возразил Том. – Она в чистилище или еще где-то. Из одних мук в другие. Господи, есть ли на свете хоть что-нибудь, кроме мук? –
- И ты туда же? – спросил я.
- И он тоже, - ответил отец, - по крайней мере, в этом отношении. Я думаю, это следствие войны, это пройдет. Мы все так ждали мира и вот что мы получили. Но все проходит. –
Ортенс пошла к шкафу за сухарями.
- Сейчас кругом сплошная ненависть к Богу, - сказала она. Она была стройна, хороша собой в длинном, по щиколотку, бледнозеленом измятом платье с вырезом, настоящая женщина. – Я не думаю, что Бог настолько глуп, что для него это неожиданно. Но нет, мама его не ненавидела, о нет. –
 Она снова разрыдалась, затем заткнула себе рот сухарем.
- Это не неверие, - сказал Том. – Должен же быть Бог разума. Это лишь ненависть. Но и это прйдет. Как он говорит. –
Тон у него был враждебный, совсем не братский.
- Он говорит – дети, - продолжил он. – Один ребенок превратился в специалиста по ядовитым газам. Другая соблазнена учителем рисования. –
 - Нет, нет, нет, - возразила Ортенс. – Он только попытался. Какая горькая ирония, -
сказала она, обращаясь ко мне. – Матери не нравились мои монахини-немки, она перевела меня во французскую школу в Бексхилле. Но с этим все кончено. –
- Так что, - сказал Том, - детям все про тебя известно, Кен. И мы не шокированны. Мы принадлежим к поколению, которое невозможно шокировать. –
- Ты одобряешь это, - ответил отец. – Извращенное поколение. –
 - Неизвращенное поколение начало войну, черт его побери, - заметил Том.
 - Не смей со мной так разговаривать, Том. –
 - О, Бога ради, - вмешался я. – Нашел время воспитывать. –
 - Я полагаю, мы все нуждаемся в отдыхе, - сказал отец. – Пойду-ка я, прилягу на часок. –
 - Ну же, папа, - сказала Ортенс, - почему бы тебе не рассказать Кену про миссис Скотт? –
 - Лидия Скотт, - ответил отец, - была нам верным другом. –
 - Миссис Скотт, - заметила Ортенс, - готовится стать следующей миссис Туми. –
 - Я никогда такого не говорил, - слабо возразил отец.
 - Пациентка? – спросил я и, не дожидаясь ответа, продолжал. – Это правда? Тело матери еще не успело остыть – но нет, не надо штампов. Я понимаю. Это ведь длилoсь уже давно, не так ли? –
 - Мужчины без некоторых вещей не могут обойтись, - заметил Том, явно цитируя отца. Отец гневно уставился на него.
 - Уединение в хирургическом кабинете, - вставила Ортенс. – Больной  зуб мудрости. –
 - Как ты смеешь, - дрожащим голосом ответил отец, - кто ты такая, чтобы ... –
 - Вдова? – спросил я.
 - Солдатская вдова, - ответила Ортенс, обхватив двумя руками чашку с чаем. –
 Бравый майор Скотт  погиб в самом начале войны. На Марне или Сомме, или еще где-то. –
- Я не позволю ... –
 - Почему, ну почему же? – возразил ему я. – Некоторым мужчинам брак необходим. –
 - Нет, ну существуют же хоть какие-то приличия, - ханжеским тоном ответил Том.
 - О, Бога ради, прекрати это, Том, - сказал я. – Жизнь должна продолжаться, возобновляться, или как это называется... –
 - Что бы жизнь ни означала. –
 - Я лягу в свободной комнате, - сказал отец и устало поднялся, - в твоей комнате, добавил он, обращаясь ко мне, - в бывшей твоей. –
 - Понятно, - ответил я. – Значит, семье – конец. –
 - Я этого не говорил, - раздраженно возразил он. – Ортенс, ты бы сходила за миссис Левенсон. Том, позвони Брауну. Нужно же свидетельство о...о... –
 - Смерти, смерти, смерти, смерти, - закричал Том, подражая звону вестминстерских колоколов. 
 - Какие же вы все холодные, бессердечные, - сказал отец.
 - Ага, холодные, - сказала Ортенс и снова громко разрыдалась. Отец сделал робкую попытку обнять и утешить ее, но затем лишь покачал головой и, шаркая, ушел.
 - Простите меня, - сказала Ортенс, вытиря глаза кухонным полотенцем.
 - Ну-ну, - ответил я. – Как ты думаешь, с ним все будет в порядке? –
 - Вещи, без которых мужчина не может обойтись, - горько заметил Том. – Он мне именно это сказал, когда я их застукал. –
- Застукал?! –
 - Целовались, вот и все. Я уверен, что мать все знала. Ей нездоровилось, знаешь ли. Тут не только эта чертова эпидемия. –
 - Секс, - сказал я, - иногда становится чертовски неудобной вещью. Уж я-то знаю. И наверное, буду узнавать это снова и снова. Ну, что же теперь? –
 - Я здесь не останусь, - ответила Ортенс. – Мне не нужна мачеха. Найду работу где-нибудь. –
 - Ты несовершеннолетняя, - возразил я. – Да и что ты умеешь делать? –
 - Могу пойти на шестимесячные курсы машинисток. Ах, - вдруг сказала она, - тебе ведь нужна секретарша? –
 - Я думаю, - ответил я, - что лучше всего вам обоим поехать со мной. Прочь из этого климата. А там подумаем, что делать дальше. –
 - Я уже все обдумал, - ответил Том. – Со мной все в порядке. Сам не знаю, как я попал туда. Наверное, твое имя сыграло роль. Родственник драматурга, парень? Да, ответил я. Ну, давай посмотрим, что ты умеешь. Ну, и я начал болтать про то, что первым пришло в голову. Про Генриха VIII [10] и его жен. Они нашли это забавным. –
 - Что это все такое? –
 - Шоу под названием " Обокрал всех товарищей". Или "Беги, Альберт, мамаша идет". Одно является своего рода продолжением другого. А можно играть их одновременно с двумя солистами и двумя труппами.
 - Это то, что называется буквами КАМК, - заметила Ортенс, - Королевский Армейский Медицинский... –
 - Откуда мне, неприкаянному штафирке, это знать ... –
- Это что-то вроде "Петухов", - сказал Том, - или этой австралийской труппы "Девочки". Они решили, что найдется полно неприкаянных штафирок, желающих посмотреть концерт армейской труппы. Ну и ветеранов тоже. Все это на профессиональном уровне, конечно.  По высшему разряду. Джек Блейдс, бывший сержант интендантской службы, работает с нами, он этим занимался и до войны. Двадцать первого марта начинаем гастроли, летом поедем по побережью. -
 - И ты просто стоишь на сцене и болтаешь? –
 - Ну, еше разыгрываем скетчи, есть и хор. Я, что называется, легкий комедиант. Как посоветуешь мне рекомендоваться публике: Том Туми или Томми Туми? –
- Конечно, второе, никаких сомнений. –
- Я тоже так думаю. –
 - Ну, - сказал я, протягивая ему снова пачку сигарет, - кто бы мог подумать? Мы оба работаем в театре. Мать хотела, чтобы мы занялись чем-то более почтенным, на французский манер. Мне всегда казалось, что она и дерганье зубов не считала настоящим призванием. Хотела, чтобы ты стал врачом, а я – адвокатом. И вот, погляди, что из нас получилось. –
 - Замужество, - сказала Ортенс, - вот она – французская мечта. Знаете, она ведь и приданое мне скопила в местном банке на Хай-стрит. У матери никогда из головы не выходила мысль о том, что у ее дочери должно быть приданое. А мадемуазель Шатон говорит, что наступает век свободной любви. –
 - Это в той школе в Бексхилле? –
 - Бедная мама. Она думала, что раз школа французская, то все в порядке. А там учили, что Бога нет и что все должны быть свободными. Ты Д.Г.Лоуренса читал? –
  - Свободная любовь, - веско возразил я, - невозможна по причинам биологического порядка. Я имею в виду гетеросексуальную любовь, разумеется. –
 - Ну, теперь расскажи нам все про гомосексуальную любовь, - сказл Том.
 - Тебя это шокировало? –
 - Разумеется, шокировало. А еще больше меня шокировало то, что наша маленькая сестренка все уже знала и совсем не была шокирована. –
Сверху донесся стон. "О, Господи." Я чуть было не уронил сигарету. "Она..." Но тут я вспомнил, что отец был тоже наверху, постепенно исчезая из нашей жизни.
 - Пойду-ка я за миссис Левенсон, - сказала Ортенс.
Я уже говорил о том, что Том за всю жизнь выкурил не более трех сигарет. Первую он выкурил в школьном туалете, когда ему было четырнадцать. Две другие были из той самой пачки, купленной мною на пароме, в день смерти матери и распада семьи.

Примечания.

1. Non, monsieur, je suis dentiste (фр.) – Нет, сударь, я - дантист.
2. Conspuez les intellectuels (фр.) – Освищите интеллигентов.
         3. Руперт (Рупрехт) Пфальцский, герцог Камберлендский(нем. Ruprecht von der Pfalz, Herzog von Cumberland,англ. Prince Rupert of the Rhine, Duke of Cumberland;17 декабря 1619 — 29 ноября1682) — лидер противников парламента в ходе английской Гражданской войны, рейнский пфальцграф. Сын Фридриха V и Елизаветы Стюарт. Племянник Карла I, брат курфюрстины Софии, дядя курфюрста Ганновера, будущего короля Великобритании Георга I. Родился в Праге во время кратковременного царствования отца в Чехии (именно за ту зиму, в которую родился Рупрехт, его родителей прозвали «Зимними королём и королевой»). Вскоре семья Пфальцских была изгнана из Чехии, с1622 года в Нидерландах. Возмужав, Рупрехт воевал на стороне нидерландских повстанцев против Испании. В ходе Тридцатилетней войнытакже воевал на стороне протестантов, но был захвачен в плен в Австрии и освобожден в 1641 году под честное слово не воевать против Священной Римской империи. В 1642 году назначен главнокомандующим английской королевской кавалерией и получил в Англии известность как «принц Руперт». В июле 1643 года в ходе английской революции и гражданской войны взялБристоль, в 1644 году Карл I присвоил ему титул «герцог Камберлендский». После падения Оксфорда в 1646 году жил в изгнании, однако после Реставрации 1660 года вернулся в Англию и защищал её интересы в ходе войн с Нидерландами. Принимал деятельное участие в колонизации Канады в качестве основателя Компании Гудзонова залива, где его именем названы область, река и порт. Умер в Англии. Любимым животным Руперта был большой пудель, который по преданию был фамильяром и был застрелен серебряной пулей.
4. Бой при Марстон-Муре(англ. Battle of Marston Moor) (2 июля 1644) - сражение за Йорк, разгоревшееся в ходе английской Гражданской войны. В войске круглоголовых насчитывалось 27 000 человек (включая союзных шотландцев), а в войске кавалеров только 17 000.

5. О;ливер Кро;мвель(англ. Oliver Cromwell; 25 апреля 1599, Хантингдон — 3 сентября 1658, Лондон) — вождь Английской революции, выдающийся военачальник и государственный деятель, в1643—1650 годах — генерал-лейтенант парламентской армии, в 1650—1653 годах — лорд-генерал, в 1653—1658 годах — лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии. Считается, что его смерть наступила от малярии или же от отравления. Уже после смерти его тело было извлечено из могилы, повешено и четвертовано, что было традиционным наказанием за измену в Англии.

6. Чарльз Лэмб (Charles Lamb;10 февраля 1775 — 27 декабря 1834) — поэт,публицист и литературный критик эпохи романтизма, один из крупнейших мастеров жанра эссе в истории английской литературы.

7. Томас Худ (23 мая 1799 – 3 мая 1845) был британским юмористом и поэтом. Его сын, Том Худ, стал известным драматургом и редактором.

8. Ричард II (англ. Richard II, 6 января 1367 — 14 февраля1400) — английский король (1377 — 1399), представитель династии Плантагенетов, внук короля Эдуарда III, сынЭдуарда Черного принца. Ричард родился в Бордо — его отец сражался во Франциина полях Столетней войны. Когда Чёрный принц умер в1376 г., еще при жизни Эдуарда III, малолетний Ричард получил титул Принца Уэльского, а еще годом позже унаследовал трон у своего деда. В 1381 г. Ричард проявил талант интригана и переговорщика, заманив в западню вожака восстания, Уота Тайлера, что позволило королевской партии покончить с восстанием. В 1399 г. Ричард объявил о конфискации наследия своего дяди, герцога Ланкастерского Джона Гонта, у его сына Генриха Болингброка, за год до того отправленного в изгнание за выступление против короля. В мае 1399, воспользовавшись отплытием Ричарда в Ирландию для усмирения непокорных феодалов, Генрих Болингброк, двоюродный брат Ричарда, вернулся в Англию и сверг его, став королём Генрихом IV (1399—1413). Арестованного Ричарда II доставили в парламент, где ему были предъявлены 33 обвинения, на которые не позволили отвечать; парламент подтвердил его низложение и признал монархом Генриха IV — не только по праву завоевания, но и для «реформирования королевства». Бывший король был заточен в темницу в замке Понтефракт, где умер в феврале1400 г. при невыясненных обстоятельствах. По одним сведениям, он уморил себя голодом, по другим — его уморили голодом, по третьим — он был убит сэром Пирсом Экстоном по приказу короля (последняя версия изображена в пьесе Шекспира «Ричард II»). Ричард был похоронен в замке Лэнгли, но после смерти Генриха IV в 1413 новый король, Генрих V, велел перенести его останки в Вестминстерское аббатство. Его свержение положило конец правлению прямой ветви династии Плантагенетов.
9. Генрих IV Болингброк(англ. Henry IV of Bolingbroke, 3 апреля 1367, замок Болингброк, Линкольншир —20 марта 1413,Вестминстер) — король Англии (1399—1413), основатель Ланкастерской династии (младшая ветвь Плантагенетов). Генрих Ланкастер родился в семье Джона Гонта, герцога Ланкастерского. В молодости участвовал в дворянской оппозиции, стремившейся ограничить власть короляРичарда II, но затем, в 1388, вступил с королём в союз. С1390 по 1392 год вёл жизнь странствующего рыцаря в континентальной Европе и в Палестине, участвуя в том числе в гражданской войне в Великом княжестве Литовском. В 1397 получает титул герцога Херефордского, но вскоре король, воспользовавшись ссорой Генриха с герцогом Норфолкским Томасом Моубреем, изгоняет обоих из Англии. В 1399, после смерти Джона Гонта Ричард II конфискует его владения. Генрих против воли короля возвращается в Англию и поднимает мятеж. Его поддерживают многие родовитые дворяне, и вскоре Ричард оказывается низложен. В конце сентября 1399 Генрих Ланкастер был избран королём.
10. Генрих VIII Тюдор (англ. Henry VIII; 28 июня 1491, Гринвич —28 января 1547, Лондон) — король Англии с 22 апреля1509, сын и наследник короля Генриха VII, второй английский монарх из династии Тюдоров. С согласия Римской католической церкви, английские короли именовались также «Повелителями Ирландии», однако в 1541 году, по требованию отлучённого от католической церкви Генриха VIII, ирландский парламент наделил его титулом «Король Ирландии». Образованный и одарённый, Генрих правил как представитель европейского абсолютизма, к концу царствования жёстко преследовал своих действительных и мнимых политических оппонентов. В поздние годы страдал от лишнего веса и других проблем со здоровьем. Генрих VIII больше всего известен Английской Реформацией, что сделало Англию в большинстве своем протестантской нацией; и необычным для христианина числом браков — всего у короля было 6 жён, из которых с двумя он развёлся, а двух казнил по обвинению в измене. Король стремился произвести на свет наследника мужского пола для консолидации власти династии Тюдоров. Развод Генриха VIII с его первой супругой, Екатериной Арагонской, повлек за собой отлучение короля от католической церкви и ряд церковных реформ в Англии, когда англиканская церковь отделилась от римской католической. Кроме того, постоянная смена супруг и фавориток короля и церковная реформация оказались серьёзной ареной для политической борьбы и привели к ряду казней политических деятелей, среди которых был, например, Томас Мор.


                XXIII

Ортенс поехала со мною в Монако. Когда поезд уже приближался к Ницце, и она сияла от возбуждения, впервые увидев Лазурное побережье, я призадумался о том, насколько уместно ее пребывание со мною в квартире, где влюбчивый итальянский артист имеет обыкновение готовить утренний кофе нагишом и мочиться, не закрывая двери туалета. Я предполагал вначале, что Том поедет вместе с нами, и уж вдвоем мы сумеем защитить ее от посягательств со стороны страстных южан и не только от Доменико. К тому же, Доменико всегда пребывал в преддверии отъезда в Милан, чтобы встретиться с Мерлини по поводу своей оперы "Бедные богачи". Вокальная партитура была дописана и переписана набело профессиональным переписчиком по фамилии Пекрио в Канне, английский и итальянский текст был напечатан красивым шрифтом под нотами, альтернативные связки и дополнительные ноты необходимые для двуязычного текста были вписаны от руки каллиграфическим почерком. Никакой необходимости его дальнейшего постоя в моей квартире, где его присутствие никак не способствовало поддержанию порядка, не было, оркестровку он мог завершить и в другом месте. Он повторял изо дня в день, что не сегодня - завтра поедет в Милан. Но он все откладывал отъезд потому, что подобно многим художникам боялся вручить свое детище в холодные и безучастные руки антрепренера, боялся услышать подтверждение собственных сомнений и страхов по поводу его достоинств, когда оно будет подвегнуто безжалостному разбору и обнажению со стороны незнакомых театральных специалистов. Нам было уютно, как двум беременным мамашам, чьи младенцы еще не созрели для того, чтобы выйти на свет. Он по-прежнему ездил в Вентимилью развлекаться в казино раз или два в неделю, но по мере того, как поезд приближался к вокзалу Монте-Карло, я очень ясно представил себе его реакцию на присутствие тут очаровательной юной англо-француженки, ищущей развлечений.
 Мое предвидение меня не обмануло. Глаза его просто таяли от восхищения и тут же наполнились слезами, как только он услышал печальную новость – мать умерла, ваша мать умерла, O Dio mio, итальянцу услышать о смерти чьей-то матери столь же ужасно, как представить смерть своей собственной матери, не дай Бог дожить до такого дня – потом его руки любовно разглаживали простыни, когда он стелил ей постель, сегодня обедаем в "Везувии", я плачу, получил чек от матери (madre, madre, O Dio mio[1]), лазанья и мясо с паприкой, мороженое с фруктами, Бардолино и граппа. "Ваш брат, - сказал он, - также и мой брат." Глаза его сияли при свете свечей.
- Очень мило, - улыбнулась ему раскрасневшаяся от вина Ортенс. –
 Сестра Гертруда называла это Kunstbr;der. Братья в искусстве, видите ли. Вы, мальчики, вместе творите произведение искусства. –
 Она была еще только юной девушкой, но в ней уже чувствовалась та надменная и нежная развязность, с которой женщины, производящие на свет настоящих детей, часто демонстрируют в разговорах с мужчинами, имеющими преувеличенное мнение о своих собственных умственных детищах, будь то горбатые книжки или хромые сонаты.
- Мои настоящие братья, - ответил он, - смеются над моей музыкой. –
- Итальянцы, смеющиеся над музыкой? Боже мой, я всегда считала, что итальянцы - самый музыкальный народ в мире. –
 - Большинство итальянцев, - сказал Доменико, - совершенно глухи к музыке. Словно камень. –
 - Вы хотели сказать, лишены музыкального слуха? –
 - Я сказал то, что хотел сказать. –
 - Вы сказали, словно камень. –
 - Камень или дерево – не важно. Они не слышат никакой музыки за исключением очень громкой. И любят ее только тогда, когда она очень сексуальна. –  Смело, очень смело мужчине в 1919 году сказать такое девушке, с которой он знаком всего три часа.
- Я имею в виду любовные дуэты. Из "Богемы”, из "Мадам Баттерфляй". Он фальшиво напел арию Пинкертона из конца первого акта.
- Композиторы не умеют петь, - сказала она. – Камень и дерево, можно подумать. Сестра Агнес бывало изображала пение бетховенской "Оды к радости": K;sse gab sie uns und Reben, einen Freund gepr;ft im Tod. [2] Вначале она пела очень приятным голосом, но к концу начинала рычать, морщить лоб и выпячивать нижнюю губу.
- Вы бы послушали как Карло поет мессу, - сказал Доменико. – Как-будто пес воет. Он поглядел на Ортенс с собачьей преданностью, обычная уловка, которая ей еще незнакома по молодости лет, если только тот учитель рисования... Надо будет у нее выведать про этого учителя.
 - Вы танцуете? – спросила Ортенс.
 - О, я танцую все современные танцы, - с притворным бахвальством ответил Доменико. – Фокстроты, кекуок и так далее.
- Эврибодиз дуин ит! – пропела Ортенс столь же мило как "Оду к радости".
 - Дуин ит, дуин ит, - подпел ей Доменико. – Addition, s'il vous plait [3], - сказал он, обращаясь к официанту и вынимая пачку франков с усталым видом человека, привыкшего всегда оплачивать счета, что было неправдой.
Танцы были в "Луизиане", неподалеку от Казино.
- Ах, знаменитое Казино, - сказала Ортенс, когда мы вылезали из такси. –
- Это слово, - заметил Доменико с едва заметной усмешкой, - в Италии считается неприличным. Казино, видите ли, означает домик. –
- Маленький домик в Вентимилье, например, - безжалостно сказал я, желая предостеречь его, но он принял это за поощрение.
 - Вы имеете в виду бордель, - невинным девичьим голосом сказала Ортенс. – Ага, - добавила она, разглядывая фасад в стиле рококо, - так вот оно какое. Я читала в "Лондонских иллюстририванных новостях" про то, как Мата Хари и еще какая-то красавица щеголяли тут в одних лишь брильянтах и ни в чем болeе. Так что, азартные игры это только, как это... –
 - Предлог, - подсказал я. – Нет, это неправда. Это слово во французском и итальянском имеет разные значения. –
 - Моему святому брату очень повезло тут, - сказал Доменико. – Французский вид казино дозволен святым. – 
Мне этот разговор совсем не нравился. Надо поскорее спровадить Доменико на этот чертов поезд в Милан. А Ортенс этому будет не рада, только вырвалась из холодной Англии, встретила симпатичного улыбчивого южанина, музыканта из приличной семьи, брат священник, значит многого он себе не позволит, к тому же рядом хмурый брат в роли защитника ее чести, хотя он и гомосексуалист, и какое он имеет право, и так далее. Мы спустились вниз в "Луизиану".
- Господи, - сказала Ортенс, - даже негр есть в джаз-банде, прямо как настоящий! –
Но негр, судя по чертам лица явно был сенегальцем; на своем корнете он играл так, будто это был армейский горн. Саксофонист, пианист, банджоист и ударник были белыми. Они играли по нотам рэгтайм, а вовсе не настоящий джаз. Банджоист пел по-английски с французским акцентом старую песню У.К.Хэнди [4]"Сент-Луи блюз":

 "Ай лав дат гэл лайк э скулбой лавз хиз пай
 Лайк э Кентаки кенл лавз хиз минт эн рай,
 Айл лав ма бэби тылл де дэй ай дай.

 - Давайте танцевать, - обратилась Ортенс к Доменико, предоставив мне заказывать три пива. Интерьер был черно-белый, как-будто художник-декоратор изучал иллюстрации Уиндэма Льюиса [5] в журнале "Бласт" за 1915 год, рисунок напоминал готовые вот-вот обрушится небоскребы Манхэттена. Вот он новый век, век джаза. Рядом сидел громогласный американец с двумя местными девушками, здоровенный детина, во всеуслышанье объявивший, что он из Цинцинатти, штат Огайо, наверное из экспедиционного корпуса, распродает остатки армейской тушенки, денег куры не клюют. Он заорал музыкантам, чтобы они сыграли "Балл задавак из Темного Города", они подчинились. Он стал им подпевать:

" Ремемба уэн уи гет дейр хани
 Де тустепз айм гон ту хэв ем олл"

Он начал приставать к Доменико и Ортенс, но Доменико этого не потерпел. Ортенс сказала ему:
 - Сядь и веди себя как подобает приличному мальчику. –
- У-у, - ответил американец, - прииилииичный маааальчик. –
- А ну, прекрати, - сказал я.
Нас разделяли три столика, и он сделал вид, что не слышит. Он приставил ладонь к уху, изображая глухого, и сказал:
 - Ты там чего-то вякнул, дружок? –
- Я просил вас прекратить. –
- Я так и понял, - ответил он и, шатаясь, приблизился ко мне. – Поросячья моча, - изрек он, увидев три кружки пива на нашем столе, явно намереваясь смахнуть их на пол. – Гарсон, подать виски в эту помойку. – Официант не откликнулся.
- Лягушатники, - отнесся он ко мне, опрокинув один стул и усаживаясь на другой. – Кровь проливал за этих выродков, выгнал колбасников из их гребаной Лягушатии, и какова же награда? –
 - Попридержи-ка язык, - заметил я, - моя сестра к таким речам не привыкла. -
 - Сестра, так у тебя сестра имеется? – он повернулся, поглядел на Ортенс, потом снова на меня, затем с некоторым трудом изобразил воздушный поцелуй. – Да, похожа, - сказал он, - милашка, и танцует здорово, во как отплясывает шимми, ааааоооо, - он издал собачий вой. – Британец? – спросил он затем. – Вы, британцы, долго валандались с колбасниками, вот что я вам скажу, ээй, гарсон, виски сюда, - махнув толстой рукой, он сбросил одну из кружек на пол. В этот момент Доменико оставил Ортенс танцевать и подошел к нам, улыбаясь красивым ртом. Тут я узнал про него нечто новенькое, о чем раньше и не подозревал, хотя много слышал об итальянских гангстерах, а именно, что он не только к музыке способен, но и к насилию. Правой рукой в кольцах в ритме мазурки он нанес американцу три четких и жестоких удара в его жирную физиономию. Обалдевший американец, чей родной город назван в честь Луция Квинта Цинцинната [6], великого и славного своей простотой римского полководца, уставился на Доменико с раскрытым ртом, щеки и верхняя губа у него были разбиты в кровь.
 - Все, - сказал Доменико, - уходим. Потом, лысому и усатому управляющему, прибежавшему на шум, – Ce monsieur americain va payer [7]. –
Мы вышли, глаза Ортенс сияли от удовольствия, на Доменико она смотрела с восхищением. Это было куда лучше мрачной холодной Англии, хотя она здесь еще не провела и полдня. Она хотела пойти танцевать в другое место, но там могли тоже оказаться грубые американцы, с которыми Доменико снова пришлось бы драться, но я сказал – нет, домой.  Но затем, прямо возле бара под названием "Палац" (не знаю, был ли это искаженный английский или это означало "Палец" по сербско-хорватски) и мне представился шанс дать отпор грубиянам. Молодого светловолосого человека тошнило, а двое монакских полицейских грубо требовали от него прекратить блевать в общественном месте, в противном случае грозя забрать его, блюющего, в каталажку. Молодой человек явно английского типа умолял их: "Ну, простите, черт побери, я же не могу, это не в силах человеческих - перестать, наверное, съел чего-нибудь, рыбу, наверное, о господи, опять", - его снова вырвало. Пока он блевал, один из полицейских ткнул его в плечо, другой засмеялся. Я оказался тут как тут и на своем прекрасном материнском французском стал их стыдить. Да как вы смеете, да знаете ли вы кто это, это же личный друг Его Тишайшего Высочества, и так далее.
 - Где вы живете? – спросил я у молодого человека.
 - В деревне в Беркшире, вы ее, наверное, не знаете. А тут я остановился в гостинице на горе, как же она называется – "Иммораль"? нет, "Бальмораль", это так, шутка, с моралью тут все в порядке, о боже мой, опять. – Я подержал ему голову. Полицейские жестами показали мне, что теперь ответственность на мне, заберите его куда хотите, поглядите, весь тротуар заблевал прямо тут, в местах развлечения богатой публики, омерзительно (они сделали жест, как бы приподняв длинные юбки), испоганил всю площадь, затем отсалютовали мне и ушли.
- Страшно виноват перед вами, - промолвил молодой человек, - меня зовут Карри. Он протянул мне руку, но тут его снова начало тошнить, возможно от звука собственного имени.
- Послушай, - сказалa Ортенс, - пока ты тут играешь в доброго самаритянина, позволь нам с Доменико пойти куда-нибудь потанцевать, и потом где-нибудь встретимся. –
 - Встретимся в баре "Отель де Пари", - сказал я. Только не домой, не дай бог, если эта парочка пойдет домой без меня. Они удалились, держась под руки. Красивая пара, почти одного роста.
 - Ну как, получше? – обратился я к молодому Карри. – Готовы к восхождению на гору? Дышите глубже, вот так, глубоко. –
 - Вы удивительно порядочный человек. Это какая-то мерзкая рыба, которую я съел, loup называется или как-то так, волк по-ихнему, воистину волк, о господи, опять. –  Больше рвать уже было нечем. Он выпрямился, глубоко вдыхая морской воздух.
 - Кажется, полегчало. Но все равно преследует запах этой дряни, этой loup, так и висит в воздухе, чертов оборотень, как по-французски оборотень? –
- Loup garou. Посмотрите, эти полицейские все еще следят за нами. Вы можете идти более или менее прямо? Я взял его под левый локоть и затрепетал. Это ведь была первая мужская плоть, к  которой я прикоснулся с тех пор, как, о Боже мой...
- Не стоит все сваливать на loup, - заметил я. – Вы явно приняли кое-что еще сегодня вечером. –
- Луууу гарууууу. Я бы сказал, хорошо звучит. Мне нравится. Ну вот, здесь направо, быстро, как его... –
Мы повернули.
- Меня зовут, - начал он, - нет лучше не буду говорить, такое несчастное имя, не выношу это индийское дерьмо. -
- Оно мне уже знакомо. Имеет отношение к коже. –
- А, уже знаете, верно? Интересно. А я вашего не знаю. – Он выглядел слабым, но приятным: очень светлый блондин, худой, гибкий, в элегантном сером костюме, который он даже и не заблевал совсем, аккуратно блевал, не как какой-нибудь пьяница в  Глазго под Новый год.  – Мне необходимо узнать ваше имя. –
Я назвался.
 - А-а, мне нравится. Рифмуется с думой, угрюмой. Имеет отношение к могиле, наверное? К могиле, к земле. О господи, опять. –
 Он снова стал давится в спазме.
- Дышите глубже. Ну вот, пришли. –
  Маленький вестибюль гостиницы был пуст. Он плюхнулся, обессиленный, мягкий, как тряпичная кукла, на мягкий диванчик. Я сел рядом и спросил:
 - Вы здесь один? –
 - Сирота, - ответил он. – Из родственников остались только тетки и дальняя родня, которым до меня нет дела. Только что исполнился двадцать один год, так что все законно. – Он пьяным жестом показал кому-то нос.
- Я сам - наполовину сирота, - сказал я. - Только недавно похоронил мать. Грипп, знаете ли. –
- Моя, - хвастливо заявил он, - погибла во второй месяц войны. Пошла с добровольческим отрядом медсестер, начальницей. Возле Мобержа госпиталь разбомбили. Старику моему повезло несколько больше. Ему чертовски везло вплоть до Амьена, менее года тому назад. Сэр Джеймс. Что делает вашего покорного слугу искренне вашим сэром Ричардом. –
Он попытался надуться и придать себе важности, но тут же снова обмяк.
 -А, баронет. –
 - Сэр Дик, Барт. Еще не привык к этому. Во рту черт знает что. Как в загаженной попугаевой клетке. Надо бы хоть минеральной воды выпить, что ли. "Перрье" или "Эвиан", или что у них там есть. –
 - Eau minerale [8], - обратился он к одинокому клерку, который что-то писал за конторкой. – Есть у вас хоть какая-нибудь? –
Клерк пожал плечами, потом указал на стенные часы в вестибюле, указал рукой на закрытый бар, запер полки и вернулся к своей писанине.
- Ну ладно, наверху, кажется, осталось немного, - сказал сэр Ричард Карри, баронет, - в моей унылой комнате.
Вид пишущего клерка и моя фамилия вызвали у него какие-то ассоциации и он спросил:
 - Вы сказали, ваша фамилия Туми. Вы тот Туми, который пишет разные вещицы? Тот самый Туми? –
 - Да, пишу кое-что. Кеннет М. Туми, драматург, романист, такая вот чепуха. –
 - Вот как, тот самый Туми, а вовсе не какой-то случайный добрый самаритянин и все такое, как же, я непременно запомню, вы были очень добры. –
 - Вы надолго сюда приехали? –
- Думал поехать в Барселону. Постойте, я ведь читал одну из ваших вещиц, про пышные волосы и тяжелые груди, и губы, слившиеся в... буууэ, опять чувствую вкус этого проклятого луу гаруу. –
 - У меня это книга вызывает такую же реакцию, - ответил я. – Но это то, чего хочет публика. Закон не позволяет некоторым из нас быть честными, если вы понимаете, что я имею в виду. –
Он все прекрасно понял. Яркозеленые слегка налившиеся кровью глаза посмотрели на меня оценивающе из-под упавшей на лицо светлой пряди.
- Давайте не будем называть это по имени, вы понимаете, о чем я. –
О-о, он все понимал.
 - А вы здесь живете, не так ли? – спросил он. – В вилле с видом на море, с личным шофером и аперитивами на террасе? –
 - Ничего похожего. Совсем ничего похожего, по крайней мере, пока. Знаете что, идите-ка вы спать, отдохните как следует, а завтра, если будет желание, встретимся и поболтаем. Можем пообедать вместе, если хотите. У вас тут прилично кормят? –
 - Мрачновато у них, обеденный зал внизу. Но зато тихо. Давайте встретимся где-то около часа дня, а там решим. Только никакого луу гаруу. Как вас называть, кроме мистер Туми? –
 - О, просто Кен. Все зовут меня Кен. –
- И когда новая планета вплыла в его... верно, Кен? Да, Кен. У меня наверху есть бутылочка, нет, не самая удачная мысль, сам вижу.  Бедфордшир, сэр, как говаривал мой старик. Домашний очаг в Беркшире, огромный дом, черт побери, просторный, мрачный, похожий на мавзолей. Ну, до завтра. –
 Он поднялся. Мы пожали друг другу руки, рука его была вялой, бескостной. Тут я вспомнил про то, что Ортенс и Доменико ждут меня в баре "Отель де Пари", он, наверняка, ее спаивает с целью соблазнить. Поэтому я не стал провожать Дика до лифта.
 Ортенс пила мятный ликер и очень смеялась. Доменико рассказывал ей какую-то забавную историю. Насколько мне было известно, он таких историй не знал. Когда я приблизился, они сидели вместе на красной бархатной банкетке и улыбнулись мне с выражением, которое в те времена я бы назвал ласковой насмешкой. Или, если угодно, с выражением заговорщической насмешки двух гетеросексуалов, двух молодых людей, которых влечет друг к другу – нет, постой, каких молодых людей, это неясно и опасно: Ортенс еще ребенок, а Доменико – неженатый мужчина, значит – явный ухажер, к тому же, латинского происхождения, к тому же, совсем не разделяющий мои предпочтения, обоим известно про мои отклонения, что придает им смелости, еще бы, навязался на их головы этот ходячий анекдот; ничто так не способствует интимному сближению, как такое знание. И конечно, я понимал, что делаю, и что мое положение безнадежно: сам назначаю свидание в гостиничном номере, таким образом оставляя Ортенс наедине с вероятностью, нет, даже с явной возможностью, нет, тут и сомнений быть не может, что Доменико от нее не отстанет.
- Смешали масло с вином, - сказала Ортенс заплетаюшимся языком . Затем начала икать. Доменико с удовольствием стал похлопывать ее по спине. Она наклонилась вперед, чтобы ему было удобнее это делать.
- Тебе это в новинку, Ортенс, - ласково произнес я, - пойдем, - я не мог выговорить "домой".
- Ты. Добрый, и-ик, самарит, и-ик. Танцевать хочу. Пошли, и-ик, обратно в то место. –
- Спать пора, в постельку, родная. Да и мне пора. Мы устали, день был трудный. –  - Танец на простынях, понятно, и-ик. Так чем же мужчины друг с другом занимаются? –
- Довольно, Ортенс. Допивай и пошли. – Она все икала. – Девять маленьких глотков, потом задержи дыхание. –
- Хорошо-то как. Прошло. И-ии-и-к. Черт. – Она, все-таки, сумела встать и пойти, Доменико тоже изобразил послушного брата и сверстника Ортенс, беспрекословно подчиняющегося хмурому старшему брату; как-то все это напоминает инцест. – И-и-и-к. Черт побери. –
- Ортенс, следи за выражениями. –
Мы спустились  вниз по склону горы, налево от нас море сияло огнями. И-и-к. Пока мы взбирались на третий этаж, она, наконец, справилась с икотой. Моя спальня находилась между ее и спальней Доменико, я лежал, прислушиваясь к шагам и шепоту. Но единственное, что я услышал, был легкий храп Доменико, да Ортенс вскрикнула во сне "Maman" и вслед затем разрыдалась.



Примечания.

            1. madre, madre, O Dio mio (итал.) - мать, мать, о Боже мой.
 
2.K;sse gab sie uns und Reben, einen Freund gepr;ft im Tod. (нем.) - строка из "Оды к радости" Ф.Шиллера (Всем даёт своей рукою
Долю счастья без обид.)
Нам лозу и взор любимой,
Друга верного в бою Русский перевод И. Миримского

3. Addition, s'il vous plait (фр.) – Счет, пожалуйста.
4. Уильям Кристофер Хэнди (англ. William Christopher Handy; 16 ноября 1873,Флоренция, Алабама, США — 28 марта1958, Нью-Йорк, США) — американский композитор, автор песен в стиле блюз,трубач, корнетист и аранжировщик. Его роль в истории музыки многими критиками отмечена прозвищем «отец блюза»
5. Перси Уиндем Льюис (англ. Percy Wyndham Lewis; 18 ноября 1882, Амхёрст,Новая Шотландия, Канада — 7 марта 1957,Лондон) — английский художник, писатель и теоретик искусства. Родился в океане, на борту яхты отца, у берегов Новой Шотландии. В 1899—1901 годах изучал живопись в Лондоне. В1902—1909 годах совершает большое путешествие по Европе с длительным пребыванием в Париже. В 1911 годупринимает участие в лондонской выставке художественной группы «Кэмден Таун», одним из основателей которой и являлся. В 1913 году вступает в группу «Лондон». Вскоре после этого П. У. Льюис разрабатывает собственную художественную теорию, «вортицизм», близкую по духу итальянскому футуризму и французскому кубизму и пропагандирует её на страницах издаваемого им журнала «Blast» (Мировой пожар). Вышедший из-под пера П. У. Льюиса в 1914 году«вортицистский манифест» был как бы ответом на «Футуристический манифест» итальянцев. В нём говорилось, что только сильнейшие взрывы чувств могут быть источником художественного творчества. Свой духовный образец вортицисты нашли в американском поэте Эзре Паунде.Кроме вортицистских работ П. У. Льюис писал также натуралистские исюрреалистические полотна и работал иллюстратором для журнала «The Enemy» (Враг).В своём романе «Праздник, который всегда с тобой» в главе «Эзра Паунд и его „Бель эспри“» Хемингуэй отзывается о П. У. Льюисе весьма резко и нелицеприятно, называя его «человеком, гнуснее которого никогда ещё не видел».

           6. Лу;ций Кви;нкций Цинцинна;т (лат. Lucius Quinctius Cincinnatus, ок. 519 до  н. э. — ок. 439 до н. э.) —древнеримский патриций, консул 460 года до н. э., римский диктатор 458 и 439 годов до н. э.Цинциннат считался среди римлян одним из героев ранних годов Римской республики, образцом добродетели и простоты. Был в постоянной оппозиции к плебеям, сопротивлялся предложению Терентилия Арсы составить письменный кодекс законов, уравнивающий в правах патрициев и плебеев. Цинциннат жил в скромных условиях, работая на своей небольшой вилле. Из-за полулегендарного образа сведения о его жизни настолько искажены, что узнать о действительной его судьбе очень сложно.
            
             7. Ce monsieur americain va payer (фр.) – Этот господин американец заплатит.
             8. Eau minerale(фр.) – минеральная вода.


                XXIV

Вам, моим нынешним читателям, живущим в наш просвещенный век, тогдашние мои страхи и псевдородительские опасения за честь Ортенс покажутся нелепыми и ханжескими. К тому же, если считать, что один лишь Доменико был тем, кто на нее  мог покуситься, они были и неуместными, по крайней мере, в то время, ибо Доменико получил письмо из Милана от Мерлини. Я ему сам это письмо отдал в руки вместе с утренним кофе, поднявшись рано, чтобы следить за нравственностью. И ведь я, идиот этакий, сам в тот день собирался на свидание, да еще в самое неподходящее время. Но довольно об этом. Мерлини срочно требовал экземпляр хотя бы вокальной партитуры "Бедных богачей". Она предполагась к постановке к открытию осеннего сезона в Ла Скала вместе в первыми двумя одноактными операми "Триптиха" Пуччини. Кроме того, предполагалось открыть сезон балетом Байера "Фея кукол"[1], в последний раз дававшегося 9 февраля 1893 года, а также премьерой "Фальстафа" Верди; но чтение партитуры подтвердило слухи о ее посредственном качестве. Итак, хотя никаких обещаний не было, все же Доменико имел некоторые шансы. Прочтя письмо, Доменико, еще не успев одеться, голым по пояс пустился впляс, радостно целовал Ортенс и, хотя и не столь уверенно, меня. В какой-то момент он вспомнил, что есть и моя доля участия в написании либретто, и принялся со слезами на глазах выражать то, что Ортенс, которая еще также не успела одеться и была лишь в халате, назвала Kunstbruderschaft [2]. Но вскоре он забыл о моем участии, это был его день.
 Ортенс и я проводили его на вокзал прямо перед полуднем. Он сказал, что скоро вернется, оставив большую часть своих вещей у меня и взяв с собою лишь вокальную партитуру и незавершенную оркестровку; сказал, что даст нам знать о себе. Садясь в поезд до Вентимильи, он снова расцеловал нас. Экстравагантные тосканские прощальные жесты с его стороны, сдержанные английские - с нашей. Мы с Ортенс посмотрели друг на друга, когда он уехал.
  - Все в порядке, ты же знаешь, - сказала онa. – Я – не героиня Генри Джеймса, жаждущая быть соблазненной пленительным южанином. –
 - Понятно. Какую именно героиню ты имела в виду? –
 - А-а, ну помнишь, из той маленькой книжки, которую он тебе подарил, Мэйси или Тилли, или как-то еще ее звали, в общем ужасная старая зануда. Ну, из той книжки, которую он так любовно надписал: "От вашего временно занемогшего, но все еще, по большей части, веселого друга и наставника". Как ты полагаешь, обедать еще рано? –
 - Ну, понимаешь, - ответил я, - у меня сегодня в обед назначена встреча. С одним молодым актером, приехавшим сюда в отпуск. Может быть, ты себе что-нибудь приготовишь сама, а вечером поужинаем вдвоем где-нибудь и обсудим планы на будущее. Например, у "Эза". Там бывал Ницше, он там написал несколько глав "Так говорил Заратустра". –
 - Это значит, что там вкусно готовят, верно? Сестра Гертруда нам часто рассказывала про сверхчеловека. Taк это тот самый человечек, которого ты встретил вчера вечером? Тот стройный блондин, которому ты пришел на    помощь? –
 - Что ты имеешь в виду? –
 - Ну как же, подсобил ему в его рвотной муке, поддержал страдающую голову. –
 - Видишь ли, я его узнал. Он должен был играть в одной из моих пьес, но потом что-то не сложилось. Я также знал его отца, - добавил я, - сэра Джеймса Карри. Погиб. Он теперь круглый сирота, бедный мальчик. –
 - Можешь мне не рассказывать все это, - ответила она. – Я и так ясно вижу как ты трeпещешь в предвкушении объятий его гибкого тела. Пожалуйста, делай что хочешь. Только, пожалуйста, перестань изображать высоконравственного старшего брата, вот и все. Бррр. Так чем же мужчины занимаются друг с другом? – снова спросила она.
- Примерно тем же, чем мужчины занимаются с женщинами. С поправкой на анатомию, так сказать. –
 - Это ведь дурно, не так ли? Это то, что сестра Магда назвала бы грехом против природы. Это должно быть дурно, противоестественно. –
 Мы прогуливались по рю Гримальди, залитой мартовским солнцем.
 - Некоторым из нас, - заметил я, - естественные вещи кажутся противоестественными. –
 - Это ведь неправильно, не так ли? Это болезнь, верно ведь? –
 - Значит, Микеланджело был болен, так что ли? – я ведь ей это уже говорил. Или нет, конечно, я матери это говорил. Да и, разумеется, было нечто болезненное в экcтравагантной мускулатуре Давида и в фигурах "Страшного суда" Сикстинской капеллы.
Так уж некоторые из нас устроены, - это я, несомненно, говорил ей раньше, - такими уж мы созданы. –
 - Не верю я этому, никто не создан таким. Бог бы такого не позволил. –
 - А, снова вспомнила о Боге. Мы уже его не ненавидим, не так ли? –
 - Тебе нужно обратиться к психо... как его, - заметила она.
 - А я полагал, что Церковь не одобряет это любительской душевной хирургии. –
 - Ну, ты же Церкви не принадлежишь. Только биологически чистые могут ей принадлежать. Ладно, забудь. –
Мы подошли к подъезду многоквартирного дома напротив Марсельского Кредитного общества. Дверной молоток парадной двери был выполнен в форме усмехающейся головы монаха в капюшоне, наверное с намеком на название княжества. Я отдал ей ключи.
- Я вернусь в три или в четыре, - сказал я. – В ящике со льдом есть ветчина, салат, еще кое-что.
Она поглядела на меня зловредно, затем грустно улыбнулась и, потрепав меня по левой щеке, произнесла:
- Бедный старый Кенни-пенни. –
То, что произошло после обеда в единственной спальне номера гостиницы "Иммораль” или "Амораль", как ее называл барт сэр Дик, не нуждается в описании. Достаточно лишь сказать, что изголодавшиеся железы и эмоции были удовлетворены. Но слово "любовь" несмотря на предостережение данное в похабном лимерике мерзавцем Норманом Дугласом (с которым Дик однажды встречался и был под пьяную руку им облапан, за что получил прозвище Абнорман Нетрах) грозило значить куда большее, чем страсть и удовлетворение. Слова "я люблю тебя, мой любимый и любящий мальчик" означают лишь желание обладания на скотском уровне (кто этот мужчина, с которым ты обедаешь сегодня? Кому это ты улыбнулся на Бульваре мельниц? Кто эти люди, пригласившие тебя на яхту? Да-да, я знаю, я обедаю с сестрой у "Эза" или в Антибе, или в Канне, но это мой долг, а не удовольствие. Мне необходимо знать, где будешь ты, и так далее). Тем не менее, Дик был забавен, капризен, но удобен, хотя и слишком часто подшучивал над собственным именем. Зайдя к нему в гостиницу на третий день нашей связи, я обнаружил лишь написанную гневным почерком записку: "Ушел к Петтиманам. Х... в соус пикане сегодня в меню не будет." На четвертый день он надул губы и изрек: "Я ждал какого-нибудь маленького подарка, какой-нибудь красивой безделушки от Картье, знаешь ли". И хотя я знал, что теперь должен ему что-то подарить, денег на частную публикацию своих стихов в отличие от этой шлюшки Вэла он не просил. Денег у него самого было вдоволь и стихов он не писал. Он вообще ничего не делал. Говорил, что ранней осенью закончит свои странствия по Европе и вернется в свой мавзолееподобный дом в Беркшире, заведет там теплицы, чтобы всерьез занятся изучением вопроса о разведении орхидей, знаешь, милый мой, таких чудесных штучек в форме яичек.
Ортенс, как я и предполагал, завела свои порядки. В Монако не было подходящих мест для приема солнечных ванн, хотя княжество и принадлежало Обществу морских курортов, поэтому она стала ездить поездом в другие курортные места побережья, в Болье или Ментон, где имелись и песчаные пляжи, и скалы, питаясь по дороге сэндвичами с белым вином, по вечерам возвращалась в княжество и играла в теннис с симпатичными безобидными англичанами, которые думали, что я играю, ха-ха, в крикет и у которых был семнадцатилетний сын, прыщавый книжный юноша; по вечерам мы ужинали вдвоем, иногда ходили в кино на фильмы с Лоном Чейни [3], этим и ограничивалась моя опека.
 -Уезжаю в Барселону, - сказал мне Дик, указывая на наполовину упакованные чемоданы. – По пути остановлюсь в Авиньоне. –
Это было на десятый или одиннадцатый день нашей связи.
- Ты ведь говорил, что не сейчас. Ты же собирался только в апреле. –
- Передумал, имею право. А что тебя тут держит? Я бы предпочел поехать с тобой, а не с мерзким зубастым типом Буги. –
- Кто это такой? О чем ты? Что, вообще, происходит? –
- Ну ты же всегда говорил, что мы свободны, как чистый и прозрачный воздух. Необременненые или что-то в этом роде. Все что нам нужно, это лишь перо и бумага и, ага, священный талант, и монастырская келья, и словарь. Живем, где захотим. Ну так и поедем в Барселону с остановкой в Авиньоне. Sous les ponts de [4]. Будем гоняться друг за другом вокруг папского дворца. –
- Но у меня же тут сестра, черт побери. –
- Да, слышал, слышал, как же, но ни разу не видел, не верю. –
- Она, правда, здесь, бyдь ты проклят. Я не могу ее бросить тут одну. –
- Ну а как же этот тип из жоперы, про которого ты говорил? Он ведь за нею присмотрит, верно? Споет ей что-нибудь сладкое. –
- Его сейчас тут нет, и слава Богу, что нет. – Нельзя же восемнадцатилетнюю девчонку бросать одну. –
- Ну да, он ей тут же вставит, как пить дать. Трахает все, что движется. Ладно, успеется еще съездить в Авиньон. Мне пришла фантазия чего-то остренького испытать сегодня. В Ницце, в старом порту. Только что прочел что-то такое на стене, ну и захотелось потешить задницу. Как моему покойному папаше после обеда. Старый порт, очень мило. В Ницце. –
- О чем ты? Чего ты хочешь? Побаловаться с матросами? Подраться? Хочешь, чтобы они тебя вздрючили и содрали с тебя кожу живьем? – 
- Нет, ну зачем же так сразу. Просто, посмотреть. Поглядеть как они кидаются друг в друга бутылками, как дерутся, мало ли что еще. Полюбоваться на их драные одежды, послушать их грубые речи. Просто для разнообразия. –
- Мне кажется, это скверная затея. –
- Нет, вы только послушайте этого волшебника, превращающего опыт в бесcмертные слова! Читал, что-то такое когда-то, мой милый, это не про тебя. Ты ведь у нас тихая мышка, пишешь только про чужой опыт. –
- Ты с кем-нибудь говорил обо мне? –
- О, только о себе, все о себе, как всегда. Никто из моих друзей о тебе ничего даже и не слыхал. Ладно, пошли ловить такси до вокзала, а там – ту-ту, в Ниццу! –
- Я должен вернуться к семи. Ортенс будет ждать меня. –
- Ортенс. Вот как ее зовут. Ах, ну да, вы же оба наполовину лягушатники. Вот у тебя и будет возможность похвастаться знанием местного жаргона там, куда нас занесет судьба. Редкий жаргон. Говорит на нем, как на родном. Грозный господин. Поехали. –
И мы поехали несмотря на мою неохоту. В старом порту мы выпили немного коньяка в двух кафе украшенных сетями и якорями. Время для развлечений, каких искал Дик, было неподходящее, время послеобеденного сна. Наконец, мы набрели на бражничающих матросов, но не французских, а британских. На их сдвинутых на затылок бескозырках значилось "ЕВК Беллерофон". "Задира-хулиган", вон, стоит на рейде. Весеннее плаванье. На стойке бара стоял граммофон с трубой, который охраняла сурового вида женщина похожая на бульдога с рыжими кудрями и обнаженными пятнистыми руками толщиною с бедра. Некоторые матросы танцевали под мелодию времен войны "Бинг Бойз":
 
     Назерлитлдринк, назерлитлдринк, назерлитлдринк уондуазанихарм.

Завод граммофона кончился и пластинка медленно остановилась под недовольные крики и стоны матросов. Хозяйка мускулистой рукой снова завела его. Загорелый как кокосовый орех ливерпульский матрос с черными нечесаными волосами стал ее лапать, приговаривая:" Что за милашка, ишь какие окорока, есть за что подержаться". Она его ударила, но без злобы. В забегаловке воняло блевотиной и мочой, лужа под дверью сортира указывала на то, что толчок забит.
- Ce monsieur-ci, - начал Дик на чистом, как у гувернантки, французском, - voudrait quelque chose a manger. Un petit sandwich, par exemple [5]. –
 Хозяйка что-то хрипло пробормотала в ответ на местном жаргоне.
- Просто пытаюсь, - улыбнулся Дик одному из матросов, - заказать вам какую-то закуску. –

 За стойкой бара появился лысый потасканный мужчина в грязном фартуке, он зевал во весь рот, едва проснувшись после сиесты, показывая золотые зубы и обложеный сухой язык. Дик заказал ему два абсента.
- Мне с водой, - добавил я.
- Чепуха. Это кощунство. Веселит сердце, - сказал он, подмигнув матросу и опрокидывая в себя рюмку. – Вот так, залпом надо. –
- Мы все это делали, - сказал один из матросов, - но некоторые в этом не признаются. Так вы, ребята – местные? –
  Одинокий старшина сидел остекленевший за залитым столом. " Уделал я этого ублюдка", - признес он несколько раз.
 -Я с ним танцую, - сказал другой матрос, побуждаемый своим товарищем, бойко рванувшемся по направлению к нам. С ним – имелось в виду с Диком.
 -Я восхищен, - ответил Дик и проглотил третью рюмку абсента.
 - Вот так, залпом, никак иначе. –
 - Будь осторожнее, - заметил я, все еще не окончив первую порцию абсента.
 - Все нервничаешь, старина. – Он стал танцевать уанстеп с матросом, молодым человеком с обезьяньим лбом, но честными глазами.  "Иф ю уа де онли гал ин де уалд".
 - Так вы – местные ребята? –
 - Уделал я этого ублюдка. –
С отвращением вспоминаю это; непонятно зачем, если я и чуда не могу вспомнить? Вам давно уже не следует мне верить. Дик, это я хорошо помню, настаивал на том, чтобы приготовили коктейль "кровь висельника", причем смешали его в висевшей на стене банке из-под немецкой солонины: коньяк, виски из Индокитая с косоглазым шотландцем на этикетке, белый ром, настоящий почти черный ром "Кровь Нельсона", джин, порт, вот эту липкую дрянь похожую на сливовый сок, бутылку Гиннеса, хотя неважно, и эта моча сойдет. 
 - Настоящий сэр, этот ваш приятель, правду ведь он сказал? - обдав меня ромовым перегаром, спросил матрос по имени Тиш.
- Очень легко пьется, - ответил сэр, разливая по рюмкам коктейль, - признайтесь, ведь легко? –
Танцы продолжались, один из танцующих стал нежно покусывать горло партнера, тот млел от удовольствия. Порыв вечернего бриза распахнул дверь заведения, повеяло свежим морским воздухом. Затем дверь снова задраили и мы снова очутились в вонючем полумраке при свете тусклых качающихся ламп в бумажных абажурах. Хорошо пьется, гладко, да.
- Их курит принц Уэльский, знаете вы это? –
 спросил задиристого вида ливерпулец по кличке Мокрый Нелли. – Могу поспорить, сколько раз на этом выигрывал. Называются "Младенческая попка", я их видел в продаже. –
Хозяйка пожелала узнать, кто будет платить. Сэр заплатит. Он кинул кучу бумажек на залитую цинковую стойку.
 - Бога ради, будь осторожней. –
 Я забрал большую часть денег, спрятал их в карман пиджака, поспорил с хозяйкой по поводу сдачи.
 - А с абсентом было бы еще лучше, - сказал Дик, изгибаясь в танце. – Придает дополнительный вкус, этому, как его. Ну да ладно, в следующий раз добавим. Хорошо идет. –
- Так кого же нет дома, когда все тут? –
- Sang de bourreau, - сказал Дик, обращаясь к хозяйке и бармену в грязном фартуке, курившему самокрутку, - запишите это в своем меню в числе настоящих delices etrangers. –
  - Etrangeres, - поправил я, педантичный дурак. – Женский род, множественное число. –
 - Ты чего тут, козел, вякаешь про женский род? –
 Безгубый матрос с белесыми глазами, сидевший у другого конца стойки бара, давно уже следил за мной.   
- Сдается мне, - начал он, - что ты именно тот, кого следует вздрючить. –
Я нервно выпил.
 - Точно, его, - поддакнул светловолосый похожий на ангела матросик по кличке Порки. Рабочему классу униформа к лицу.
 - Рабочий класс... – начал было я.
 - Не-е, он точно напрашивается, я уж вижу, что это за тип, по голосу его чувствую. –
Пора было спешно убираться.
- Мне пора. –
- Ему к сестре пора, - объявил во всеуслышанье Дик. – Он сестру свою трахает перед ужином. Для аппетита. –
 - Ну и подонок, - сказал Тиш или кто-то еще. – Ну ладно, когда папаша дочку тянет, это еще понять можно. Но такого урода, что трахает родную сестру, просто необходимо вздрючить. –
 - Это была шутка, - ответил я. – Дурацкая шутка. –
 - Это не шутка, черт побери, ты, выродок, - сказал тот, что с белесыми глазами. Шейные мышцы его напряглись. – Сейчас мы тебя вздрючим. –
 - Ну, хватит слушать этот вздор. Дик, - позвал я, - мы уходим. Я взял ближайший ко мне стакан и допил его. Не из жажды, а просто, чтобы успокоиться. Дик не слышал и не слушал. Он танцевал с хмурым быковатого вида матросом по кличке Спаркс, и это Спаркс ритмично напирал на него. "Лэт де грейт биг уалд кип тернин". Я уж подумал о том, что хорошо бы сейчас случиться сердечному приступу, но сердце билось ровно, наверное, от всего выпитого спиртного. "Фор ай оунли наоу дет ай лав ю сао".
- Мы тебя еще вздрючим, урод. –
 - О, Бога ради, - ответил я и сдавил стакан так, что он разбился. Кровь на пальцах. Черт побери.
 - Ничего, Порки тебе их оближет. Он у нас такой, наш Порки, маленький кровосос, - сказал Тиш.
Но Порки в это время стало совсем плохо, он был бледен и весь в поту. Я сам слизал с пальцев кровь. У граммофона опять кончился завод и никто не стал его снова заводить. Толстая кудрявая стерва накинулась на меня по поводу разбитого стакана.
 - Блевать хочу, - стал давиться Порки, - прямо сейчас. –
 - Пошли, миленький, - сказал Дик, - папочка тебе головку подержит. – Он нежно обнял Порки, у которого изо рта текла слюна.
 - Все в порядке, мадам, тебе, тебе говорю, корова. За все будет уплочено. – Он потащил шатающегося Порки к выходу.
 - Вот это, - сказал Тиш, - настоящий джентльмен. Недаром он сэр. – Ночной ветер ворвался в распахнутую дверь. Спаркс закрыл ее своей задницей. Дик и Порки остались снаружи. Я тоже собрался уходить.
 - Нет, ты, ублюдок, останешься тут, - сказал тип с белесыми глазами. – Тебя ждет вздрючка. –
 - Уж не от тебя ли и чьего там флота? – ответил я словами одной из моих дурацких пьес.
 - Имеются возражения? – сказал кто-то с красным лицом, придвинувшись ко мне вплотную. – Не понял? –
 - Я ухожу, - ответил я, удивляясь самому себе, и схватил с мокрой стойки разбитый стакан, угрожая им сгрудившимся вокруг меня синим мундирам. –
 - А-а, не хочешь по-хорошему. Так получи же, - но кулак с наколкой "любовь и долг" в синих цветочках не достиг цели, рука, которой он принадлежал, обессилела от избытка выпитого. Дверь в темноту снова растворилась, и вошли еще двое матросов, на сей раз французских в беретах с помпонами, на которых была надпись "Мазарини".  – Парлевууу, уи, уи. Джиг-джиг требон. – Это ведь название моей пьесы. Я бросил разбитый стакан на грязный пол и, зачем-то, растоптал его каблуком, смешав осколки с окурками. Затем плечом проложил себе дорогу к двери.
 - Возвращайся, урод, вздрючка ждет. –
 - Дик, - позвал я, заглянув в боковой переулок. Там горел единственный тусклый фонарь. Я добежал по нему до какого-то узкого прохода. Я услышал стон, затем плеск. Вышедший из-за туч узкий серп луны осветил Дика, вполне трезвого и сильного, крепко державшего за талию согнувшегося пополам матроса. Штаны матроса были спущены и связывали ему шиколотки. Дик весело трахал его на манер Нормана Дугласа.
 - Секундочку, милый, - улыбнулся Дик, еше немного, и он твой. Совсем не тугой, даже удивительно. Наверное, от тошноты расслабился. –
 Он продолжал его трахать. Затем содрогнулся, раскрыл рот, как будто съел кусок лимона без сахара, и кончил.
- Восхитительно. Такой глупенький. Ну давай же, подымайся, папочка просит. Послушался звук двух струй. Я почувствовал эрекцию, к своему горчайшему стыду. Послышались голоса.
 - Порки, черт тебя подери, где ты? –
 - Трахнутый Порки, - сказал Дик, отпуская Порки, тут же упавшего в собственную блевотину. – Прекрасно, милый, - сказал он, застегиваясь, - теперь он в твоем распоряжении. И Дик убежал длинными уверенными прыжками в темнотy переулка. Луна опять скрылась в тучах. Казалось, он знает это место и сумеет найти выход даже в полной темноте. Юноша лежал и давился, весь вымазанный, с голой задницей. Ветер прогнал тучи и снова вышла луна. Товарищи Порки были тут как тут.


Примечания.

1. Йозеф Байер (Josef Bayer) Родился 6 марта 1852 г. в Вене. Австрийский композитор, скрипач и дирижер. По окончании Венской консерватории (1870) работал скрипачом оркестра оперного театра. С 1885 г. — главный дирижер и музыкальный руководитель балета Венского театра. Является автором 22 балетов, многие из которых были поставлены И. Хасрейтером в Венской опере, в том числе: «Венский вальс» (1885), «Фея кукол» (1888), «Солнце и земля» (1889), «Танцевальная сказка» (1890), «Красное и черное» (1891), «Любовь Буршей» и «Вокруг Вены» (оба — 1894), «Маленький мир» (1904), «Фарфоровые безделушки» (1908).Из творческого наследия композитора в репертуаре многих театров мира осталась «Фея кукол» — балет, в музыке которого слышатся отголоски венской музыкальной жизни XIX в., мелодии, напоминающие произведения Ф. Шуберта и И. Штрауса. Умер Йозеф Байер 12 марта 1913 г. в Вене.
2. Kunstbruderschaft  (нем.) – Братство в искусстве.
3. Лон Чейни (англ. Lon Chaney, Sr.; 1 апреля 1883 — 26 августа 1930) — выдающийся американский актёр немого кино, который прославился способностью до неузнаваемости изменять свою внешность и даже получил прозвище «Человек Тысячи Лиц».
4. Sous les ponts de (фр.) – искаженная первая строчка старинной французской народной песни “Sur le pont d’Avignon
L'on y danse, l'on y danse
Sur le pont d’Avignon
L'on y danse tous en rond” ("На мосту в Авиньоне мы танцуем, мы танцуем...")
5. Ce monsieur-ci….voudrait quelque chose a manger. Un petit sandwich, par exemple. (фр.) – Будьте любезны, этот господин желает чего-нибудь съесть. Маленький сэндвич, например.
6. Sang de bourreau… delices etrangers(фр.) – Кровь висельника... Иностранный деликатес.



                XXV


Самое главное, пытался объяснить я разбитым и опухшим ртом, это – сообщить сестре. Нет, телефона у нас не было. Значит, телеграммой. Но почтовые отделения были закрыты и ночной телефонной службы для передачи телеграмм тоже не было. Полицейский сержант в штатском, пришедший ко мне в палату в больнице Сент-Рош, сказал, что можно позвонить по телефону в отделение полиции в Монако, а уж они доставят сообщение с помощью курьера. Ради Бога, не сообщайте ей о том, что произошло, зачем пугать бедную недавно осиротевшую и без того нервную девушку, скажите, что случайно встретил своего издателя, был приглашен на его яхту для обсуждения книги. Вернусь в субботу. Седая медсестра, стоявшая рядом, сокрушенно покачала головой, услышав слово samedi[1]. Исправьте на lundi[2]. А-ах, сказал сержaнт в штатском, месье – писатель, да еще и иностранный турист. Это осложняет дело. И что же месье понадобилось именно в этом районе старого порта известного опасными трущобами, совсем неподходящем месте для иностранного туриста, тем более, писателя? О, ответил я, писателю свойственно интересоваться различными аспектами культурной и повседневной жизни великого южного портового города. Месье пишет очерк о преступном мире Ниццы? Месье должен знать, как это опасно. Вот видите, месье, к чему это привело. Нет-нет, сказал я, я пишу романы, а не очерки нравов, чистый вымысел – вот моя специальность. Романы пишутся с помощью воображения, заметил сержант, совсем не нужно для этого подвергаться опасностям окружающего мира. Сержант был толстый молодой челoвек, от него пахло рататуем с большим количеством чеснока, целлулоидный воротничок был ему тесен, он его все пытался растянуть, отрываясь от записи показаний в своей маленькой книжечке. Не мог бы месье вспомнить что-то еще, помимо того, можно сказать, немногого, что он уже рассказал? Не может, ответил месье. Подвергся внезапному нападению грабителей, пойдя на вопль кошки, которую явно мучили, вы же знаете, как мы, англичане трепетно относимся к животным, оказал сопротивление, был избит, в том числе и ногами. А кроме того, напомнил сержант, подверглись анальному насилию, хотя и не в самой грубой форме, скорее, чисто символически. Нападающие говорили по-французски? Да, конечно, по-французски, хотя и с сильным алжирским акцентом. Ах, месье знает и Алжир, он и там изучал дикие нравы трущоб? Нет, это лишь предположeние.
  В основном отделался ушибами, один зуб шатается, но вот сердце пошаливает, что очень не понравилось ни пальпирующему доктору Дюрану, ни выслушиваюшему доктору Кастелли. Был найден без сознания возле лужи блевотины частично раздетым, замерзшим, под дождем. Полицейский патруль, услышав крик боли, исходивший от другого человека, случайно заметил пострадавшего в луче поискового фонаря. Налицо состояние алкогольного опьянения, неизвестно насколько сильного, да это и не важно. Полиция продолжит расследование. В этом нет необходимости, сказал я, вы их все равно не найдете, а я уже получил хороший урок. Ах так, месье признает, что получил горький урок? Месье следует заниматься писательством, а не попойками в мерзких грязных притонах старого порта. Записная книжка захлопнулась, последний раздраженный жест в попытке растянуть пальцем тугой целлулоидный воротничок, прямо как удавка, символ сурового долга. Сестре месье будет сообщено немедленно. Вернусь, дай Бог, в ближайший понедельник.
  Сердце нехотя вошло в нормальный ритм в пятницу, к вечеру. Побитый и несчастный, я стремился вырваться отсюда. В палате лежали, в основном, старики, которые относились ко мне как к официальному представителю Британии, поведшей себя в недавней войне, по их мнению, предательски к Франции. Il n'y a qu'un ennemi [3], возбужденно кивая седой головой, говорил один из стариков. Вы имеете в виду, спросил я, что мы предательски не позволили вам содрать с нас втридорога за фураж для лошадей и за использование ваших загаженных вагонов для перевозки войск, изгнавших гуннов с вашей, а не с нашей земли? Германцы, по крайней мере, европейцы, сказал другой старый дурак. Ходить я мог и готов был уйти самовольно. Я узнал, что у доктора Дюрана имеется счет в Национальном Парижском банке, этим же банком пользовался и я. Не могли бы вы продать мне пустой чек? А вы тоже клиент НПБ, месье? Он готов был продать мне даже два пустых чека, один – для оплаты больничного счета; плату за чеки можете прибавить к счету. Мне было позволено передать через санитара, коротышку с волосами эскимоса, письмо на имя управляющего отделением Национального Парижского банка на площади Массена с просьбой позвонить в отделение банка в Монте-Карло и затем, убедившись, что деньги на счету имеются, вручить подателю сего наличную сумму в запечатанном конверте. Посланец принес мне наличность, я дал ему щедрые чаевые. Затем я попросил его купить мне самый дешевый дождевик в ближайшем магазине мужской одежды. Да, я знаю, что дождя нет, но посмотрите какие грязные лохмотья на мне остались, надо же их прикрыть чем-нибудь от любопытных глаз.
 В субботу 29 марта 1919 года был день полного солнечного затмения, предсказанного Эйнштейном. Я и сейчас помню внезапно наступивший сумрак, которому я совсем не удивился, как будто солнцу просто ничего другого не оставалось, как затмиться от чувства вины и стыда за меня. Чувства вины и стыда настолько охватили меня, что я ни о чем другом и думать не мог. Дик? Сэр Ричард Карри, барт? Да есть ли, да был ли он вообще? Как же называлось это жуткое бистро? Помню удары кулаками, царапанье ногтями, плевки, матерщину, но боли не помню. Я никого не винил, кроме самого себя. Есть ли в этом хоть какая-то логика и справедливость, коль скоро я таков, каков я есть? Но кто сделал меня таким, ведь тот немец, бывавший у "Эза", провозгласил, что Бога больше нет. Я что, сам себя таким сделал? Когда и как? И есть ли хоть какой-то способ, помимо оскопления, решить эту проблему? Бровь рассечена, левый глаз заплыл черным синяком, губы опухли; спрятав руки в карманы дешевого плаща, я доковылял от поезда до рю Гримальди, преследуемый любопытными взглядами. Ключи были при мне, я прицепил их к брючному поясу, больше при мне почти ничего не было. Я отпер парадное и задыхаясь, едва не падая, взобрался на последний этаж. Я тихо отпер дверь квартиры и тут же понял, что Доменико вернулся: его плащ, куда более дорогой, чем мой, висел на вешалке. Я сразу понял, как вы уже догадались, что происходит.
  Вернее, это уже произошло. Приоткрыв дверь в спальню Ортенс, я увидел, что они сидят голые на кровати и спокойненько курят. Моим первым инстинктивным желанием было выхватить сигарету из рук скверной девчонки. Видеть ее голой с сигаретой во рту было невыносимо. Но я стоял и лишь кивал, понимая, что сам во всем виноват. Я услышал, как на улице прозительно взвизгнул пес: наверно, попал под машину, и в этом тоже я виноват. Эти двое в постели настолько были поражены моим видом, что даже не устыдились того, что застигнуты сразу после акта.
 - Что они с тобою сделали?! – закричала Ортенс.
 - Что он тут... – хотел спросить я, но уже знал ответ. – Ах ты, свинья, выродок, - сказал я Доменико, - мою родную сестру. –
 - Многие женщины, - сказала Ортенс, нахально сверкая голыми грудями из постели, - являются чьими-нибудь сестрами. Вон, оба, - приказала она, - мне нужно одеться. –
 - Одевайся, - приказал я Доменико, - я тебя сейчас бить буду. –
 - Да кого ты можешь побить, - ответила Ортенс. – Кто тебя так уделал? Твой несуществующий издатель на несуществующей яхте? Или этот гибкий блондинистый дождевой гриб? Вон, оба. –
  Я пошел в гостиную и налил себе виски. Доменико вскоре последовал за мной босиком, в рубашке и брюках, как мужчина, застигнутый врасплох в момент соблазнения, как, впрочем, оно и было.
 - Я плакал, - сказал он, - а она меня утешала. –
 - Ты имеешь в виду, свинья, что ты нарочно расплакался, чтобы она тебя утешила. –
 - Я вернулся из Милана с дурной вестью. Они не будут ставить мою оперу. –
 - Так тебе и надо, чертов похотливый Дон Жуанчик. –
 При упоминании знаменитой оперы, которую часто давали и будут давать на миланской сцене, он готов был снова расплакаться.
 - Собери свое барахло, - сказал я. – Убирайся вон. Не жалаю видеть тебя. А также, - добавил я невпопад, - и твоего жадного азартного и лицемерного братца. Испоганил мой дом и мою сестру. Вон отсюда. Я бы тебя с лестницы спустил, если б не был в таком состоянии, как сейчас. Весь мир смердит. –
 - А если это любовь, если она сказала, что любит меня и я тоже ее люблю? И вообще, англичане – настоящие лицемеры. –
 - Не смей мне тут рассуждать о любви. – Руки у меня тряслись так, что я расплескал виски. – Чтоб я этого слова от тебя больше не слышал, понял? Ни из чьих уст не желаю его слышать, а менее всего – из твоих. Пошел вон, не желаю видеть тебя. Ты для меня все равно, что мусор. Вон отсюда, из этой квартиры, за которую плачу я, я и никто другой! –
 Тут вышла и Ортенс уже одетая в платье гофре из шерсти и шелка с широкими рукавами и с искусственными вишнями на лацкане, с голубой лентой в волосах цвета меда.
 - Я тоже хочу выпить, - сказала она.
Но я закрыл своим телом столик с бутылками, словно защищая невинное дитя, и сказал:
- О да, конечно, секс, сигареты и виски. Хочешь стать настоящей падшей женщиной, а ведь ты еще только восемнадцатилетняя девчонка. Боже, какой позор. –
Но это я был во всем виноват, я понимал это все яснее и яснее.
- Я не желаю, - ответила она резким тоном гувернантки, - слышать от тебя никаких нравоучений. Ты не тот, кто имеет право судить других. Нормальных людей.
 Во мне вдруг проснулся дешевый беллетрист, захотевший, вместо суждений, полюбопытствовать, каково это – лишиться девственности в объятиях нетерпеливого тосканца; в конце концов, можно попытаться извлечь из собственной вины и их гетеросексуальной природы хоть какую-то пользу для профессии.
 - Это – ревность, своего рода, - заметил Доменико. – Очень печально. –
 - Дефлоратор, - попытался зарычать я. – Defloratore. – Как-то это не слишком грозно прозвучало. По-моему, Доменико тоже так показалось.
 - Stupratore [4], - попытался подсказать он. И тут мы, братья по искусству, посмотрели друг на друга, вопреки желанию, с некоторым намеком на теплоту, вспомнив как мы вместе работали в счастливые невинные деньки над оперой, которую в Милане отвергли.   
 - Эx вы, чертовы мужики, - раздался чистый и нежный голос Ортенс, - с вашей кровавой дефлорацией. – Осознав плеоназм выражения, она покраснела. – Относитесь к девственности как к какому-то товару. Впрочем, неважно, это произошло еще во французской школе. –
 Я сперва не понял, о какой именно французской школе речь - поэзии? живописи? феноменологии?
 - Мать не хотела, чтобы меня учили монахини-немки, и вот, что получилось. Доменико, иди и оденься как следует. –
- А потом мне уйти? –
- О да, убирайся к черту, - сказaл я. – Я тут распоряжаюсь. –
- А ты, - спросил он, глядя преданным собачьим взором на Ортенс, - пойдешь со мной? –
 По его прикушенному языку я понял, что он уже готов сделать ей неожиданное официальное предложение, но Ортенс его опередила.
 - Нет, Доменико, я с тобой не пойду. Ты ведь хочешь, чтобы я жила с тобой, как это называется, в грехе? А как же твой брат-священник? Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? Нет, конечно нет, мой маленький масляный Дон    Жуанчик. –
- Именно так я его и обoзвал, - пробормотал я в стакан с виски. 
- Нет, я такого не предлагаю, - пробормотал в ответ Доменико. – Не сейчас. Сейчас меня занимает мое искyсство. –
- Ну давай, спой нам, - засмеялся я, - что-нибудь страстное из "Тоски". –
- Я тебя сейчас ударю! – закричал Доменико, сжав кулаки, - довольно с меня вашего английского ханжества. –
- О-о, - сказала Ортенс печальным тоном, - они все – ханжи. И французы тоже. Умеют только болтать про красоты Моне. –                -Так значит, учитель рисования там тоже побывал? – грубо спросил я. Я уже начинал пьянеть от виски.
 - Ах ты, негодяй, - зашипела на меня Ортенс. – Это все лошадь виновата. Это случилось во время урока верховой езды. Некоторые французы в этом перещеголяли англичан. Un cheval, - добавила она, - а не ein Pferd [5]. –
 Все бы обошлось, убедила она меня, если бы урок давала сестра Гертруда, подоткнув черную рясу и гарцуя на манер валькирии.
 - А с тем другим, и да, и нет. Ну да неважно, путь уже был проложен. – И затем добавила невпопад. – Эх ты, противный гомосек. –
 - Бедная мама, - сказал я.
 - Мама? – закричал ничего не понявший Доменико, решивший, было, что бедную Ортенс покрыл жеребец. – Ты имела в виду, что у тебя уже он... –
 - Наша мать, дурак, - рявкнула в ответ Ортенс, - была уверена, что от французов никаких неприятностей ждать не следует. Про итальянцев ей ничего известно не было. – Удачно сказано. Потом, - Убирайся, Доменико. Иди погуляй, искупайся или соблазни кого-нибудь, или еще чего. Нам с братом надо поговорить. –
 - Если ты думаешь, что он вернется, - сказал я, - то ты сумасшедшая и к тому же злодейка. Я что-то неясно выразил? Вон отсюда, ныне и присно. И да, ей-богу, мне многое тебе надо сказать. –
 - Сердце мое разбито, - сказал Доменико с таким видом, будто сейчас же собирался исполнить арию из "Принца Датского" Энрико Гаритты, которую я никогда не слышал. – Я пошел в гостиницу. За вещами приду завтра. Мне сейчас не до сборов. –
 - Забирай все свое барахло сейчас же, - сказал я, но затем, представив как он превратит сборы чемоданов в оперную сцену, добавил. – Ладно, завтра. В девять утра. Ортенс здесь не будет. –
- А-а, ты и меня хочешь сплавить, так? Назад, домой к папочке и следующей миссис Туми? Вот об этом мы и должны поговорить. –
 - Я имел в виду, что он тебя не увидит и не сможет больше улещать  и даже... бррр. –
 - Ужасно, правда, - мужчина с женщиной? Ну, по крайней мере, меня не измордовали, как тебя, наверное, какие-то матросы, приятели твоего чертова блондинчика, только полюбуйся на свои лохмотья. Переоденься сейчас же. Нам нужно серьезно поговорить. Отец прислал письмо. –
 - Тебе? –
 -Тебе. –
 - Как ты смела рыться в моей почте? Ты и другие письма вскрывала? Я этого не потерплю, Ортенс, ты слишком много себе позволяешь, пора тебя обуздать, чем скорее ... – Что – чем скорее? Вернешься к немкам-монахиням? Выучишься на курсах лакомых лондонских стенографисток? Выйдешь замуж? –
 - Перестань нести чепуху. Оно пришло три дня назад. Я знала, что это срочно. –
 - Где оно? Я требую, чтобы ты мне его показала. –
 - Ну так возьми его. На своем столе. А заодно переоденься и сними эти отвратительные лохмотья. Бррр, все в крови и еще в чем-то. –
 - Я не оставлю тебя одну наедине с этим ублюдком. –
 - Не смей называть меня ублюдком, ты, английский ханжа! – заорал Доменико и со стонами удалился.
 - Ну, могу я теперь выпить? – спокойно спросила она, усаживаясь поглубже в кресло. Сильный народ – женщины.
- Виски? – почти покорно спросил я. – Что он там пишет? – спросил я, наливая ей самую малость. – Если в нем дурные вести, я не очень-то хочу его читать. –
 - Так я тебе оказала услугу, прочтя его, верно? Спасибо. – Она пригубила виски, закашлялась. Нет, еще девчонка. – Следующей миссис Туми будет не та, о которой я думала. Другая его пациентка, Дорис как ее там, и ей только двадцать с чем-то. Папаша продает и закрывает свою практику. И уезжает в Канаду. Видишь теперь в каком я положении. И он это прекрасно понимает. Ты почитай. –
 - Позже. Понятно, - я налил себе еще. – Но он обязан иметь тебя при себе. Ты ведь еще несовершеннолетняя. –
 - Я не хочу ехать в Канаду. Я не хочу иметь мачеху, которая всего на несколько лет старше меня. И я не хочу оставаться у тебя. –
 - Я понимаю, - сказал я, - почему ты не хочешь оставаться у меня. У извращенца. Да еще пытающегося морализировать. С другой стороны, у меня по отношению к тебе нет никаких обязательств. Не считая семейной привязанности. – Я не мог произнести "любви".
 - Какой же ты зануда. И самый настоящий ханжа. –
 - Доменико, шедший в это время по коридору параллелльному гостиной, наверняка, слышал это и одобрил. Он пропел вполголоса "Ciao, Ortensia", выходя на лестничную площадку, видимую из окна той части гостиной, где находились мы, сквозь арку с витыми колоннами; затем он открыл парадную дверь и тихо вышел. Мы слышали звук его шагов по мраморной лестнице.
 - Сплошная опера, - заметила Ортенс, - во всем. И в языке, и в образе жизни. И в сексе тоже. И в религии, конечно. Англии никогда такого не видать. И все же, - сказала она, - я за него выйду замуж. –
- Пойду переоденусь, - сказал я. Я отключил мысли и чувства, хотя и не мог отключить физическую боль, стаскивая с себя грязные лохмотья и надевая шелковую рубашку и теннисные брюки. Переодевшись, я вернулся и попросил ее повторить то, что она мне только что сказала. Она повторила.
- Ты хочешь сказать, - тихо и устало спросил я, - что ты его любишь? Что ты позволила ему сделать то, что он сделал из любви к нему? Я никогда еще не слышал подобной жалкой и мерзкой подростковой чепухи. Ты не знаешь, что такое любовь. Ты вообше ничего на свете не знаешь. Он же, фактически, первый мужчина, с которым ты имела какие-то отношения. Я имею в виду светские отношения, а не только мерзкие животные. –
 Она совершенно не придала значения моим словам, беспечно качая ногой в белом шелковом чулке.
 - Тебе бесполезно даже пытаться что-либо объяснять. Все равно, до тебя, гомосека, не достучишься. Брак и любовь – разные вещи. Мать мне дала это понять очень ясно во время наших женских посиделок. Как можно надеяться на какую-то немыслимую предначертанную любовь, когда на свете столько миллионов существ противоположного пола, так она говорила, очень разумно, между прочим. Некогда особенно ждать и выбирать. Мир слишком велик, а времени слишком мало. Если хочешь выйти замуж, бери, что подвернулось под руку. Если не урод, да с некоторым талантом, да при деньгах, чего еще надо. Доменико вполне ничего себе. Я его видела голым, например. –
 - Это ужасно. –
 - О да, ужасно. Семья богатая. При хорошей поддержке Доменико может даже сделать себе имя. Он мне тут играл из вашей оперы на этом жутком расстроенном пианино, играл и плакал. А потом я его затащила в постель. –
Я сидел напротив ее на стуле, сгорбившись, зажав руки меж колен и рассматривал лимонно-желтый ковер, где меж ворсинками застрял столбик табачного пепла. Без всякого выражения я произнес:
 - Он вернулся грустным. Они отвергли его оперу, кстати и мою тоже. И это, это они отвергли, кричал он, затем сел за пианино и спел одну из своих блестящих арий. И ты его пожалела, и стала его целовать, и затащила в постель. Он охотно согласился, я нисколько не сомневаюсь, но думаю, был удивлен. –
 - Ну да, - сказала она, улыбаясь в восхищении от такой точной реконструкции событий. – Именно так все и было. Ну конечно, ты же писатель, ну конечно. Я иногда об этом забываю. Посколькy чаще всего ты такой глупый. –
 - Мы оба стремились к тебе, и он, и я. Но его поезд пришел раньше. Какая жалость. –
 - Нет, нет, нет, нет. Он приехал еще позавчера. И тогда я его и затащила в постель. А потом уж он меня туда затаскивал. Она что в длину, что в ширину
 - Что там про длину и ширину? –
 В какой-то момент я не понял, почему онa на меня накинулась:
 - Ах ты, похабный, вульгарный отвратительный урод. – Я совершенно обалдел.  Прости, - сказала она, - я наверное, была неправа.Наверное, я всех мужчин считаю грубыми по природе своей. Но Доменико не грубый. С ним все будет в порядке. Ему нужна руководящая сила и тому подобное. Я заставлю его талант работать. Мать всегда сожалела о том, что не вышла замуж за талантливого человека. –
 - Он был талантливым дантистом. – Я покачал головой. – Никогда в жизни не слышал подобного безумства. –
  Разумеется, она и это пропустила мимо ушей.
 - У меня нет таланта, - сказала она, - если не считать способности к выбору подходящего отца для моих будущих детей. Это ведь теперь женская обязанность. Только мальчики. Слишком много женщин на свете. –
 - Это очeнь старомодно. И тупо животно. Как-будто ты знаешь лишь о той стороне брака, которая, которая... –
 - Является его первичной функцией, - резко и нетерпеливо оборвала она. –Растить хороших детей. Ты ведь читал Бернарда Шоу. –
 - Назад, к сверхчеловеку, - горько усмехнувшись ответил я.
 - Сестра Гертруда заставляла нас читать его по-немецки. Говорила, что по-немецки он звучит лучше. Английский не был его языком, говорила она. –
 - И когда же, - с той же горькой усмешкой спросил я, - oжидать эту Ehe или Ehestand или Eheschliessung? [6]–
 - Eheschliessung, - ответила она, - будет, я полагаю, в Италии. В этом месте, где делают сыр. И его брат совершит над нами обряд. А мой старший брат поведет меня с ним под венец. За отсутствием отца, - с горечью добавила она.
- И когда Доменико придет завтра за своими вещами, - сказал я, - он узнает о том, что должен жениться и плодить сверхчеловеков для грядущей эры, от радости он начнет прыгать до потолка и кричать che miracolo или meraviglioso [7] или что-нибудь подобное. –
- Нет, - ответила она, не замечая сарказма, - не совсем так. Но, на самом деле, ему полегчает. Мужчинам всегда проще, когда нет нужды больше гоняться за юбками. По крайней мере, на какое-то время. Как бы то ни было, он пока не узнает о планах на ближайшее будущее. Я буду вести себя с ним прохладно, но дружелюбно, как-будто между нами ничего не было, он удивится, начнет гадать, отчего такая перемена, беспокоиться и станет еще готовее к предложению, мужчины такие глупые, потом начнет на коленях умолять меня, вот увидишь, хотя нет, этого ты не увидишь. –
 - Ты так мало знаешь о жизни, - сказал я, - так мало.
 - Я знаю, - вспыхнув, ответила она, - в миллион раз больше тебя о том, что происходит между мужчиной и женщиной. – Она сделала непристойный жест, дитя нового грубого поколения, ожесточенного войной. – Заруби себе это на   носу. –
 - Ладно, - миролюбиво ответил я. – Мне известны биологические факты, пусть и не из собственного опыта. Я знаю, что когда самец и самка совокупляются, если тебе знакомо это слово... –
 - Опять это твое идиотское ханжество. Именно это меня больше всего бесит  в тебе и таких как ты. Одно лишь удовольствие без всякого риска или счастья зачатия. Я знаю, что значат твои совокупления, если уж на то пошло. Осквернение, вот как называла сестра Берта всякие половые акты, сопровождающиеся пустой тратой семени, отвратительно, грех Онана. Когда это происходит между мужчиной и женщиной, есть хоть какой-то шанс. –
- О, нет, нет, это совсем не то, ничего подобного. Ты что, хочешь сказать, что использовала этот шанс с этим грязным подонком Доменико? –
 - Я воспользовалась зубной пастой, одна подружка в школе научила. Доменико, который, кстати, куда чище тебя, гомика, заметил мятный привкус. –
 - О Боже, о Боже милостивый Иисусе Христе, отец небесный... –
 - Ханжа. Проклятый ханжа, он был прав, чертов ханжа – вот ты кто, Кен Туми. –
 - О, Боже милосердный. – Зазвенел дверной звонок. Мы поглядели друг на друга.
 - Звонят, - сказал я.
 - Ну так открой. К тебе же звонят. –
 - Кто бы это мог быть, как ты думаешь? –
 - Принц Уэльский, Чарли Чаплин и Горацио Боттомли. Идиот. – Она резко встала и пошла открывать. Ей некого было бояться: ни воинственной команды матросов, ни полиции нравов. Я услышал звук отпираемой двери и удивленный возглас "О", повторенный дважды. Другой голос был мужской, задыхающийся, умоляющий и испуганный. Я не предполагал, честное слово, что этот подонок Доменико вернется так скоро. Ортенс с наигранно скромным видом вернулась в гостиную и сказала:
 - Он получил эту телеграмму. –
Она протянула ее мне. Доменико, как я понял, все еще жался у двери.
В телеграмме значилось: ARRIVO LUNEDI GIORNI CINQUE MISSIONE DELICATA NIZZA CARLO [8]
Типичная выходка это проклятого попа, считающего, что с другими можно не считаться и вторгаться в их жизни и дома, когда заблагорассудится. Однако, надо было что-то делать.
- Ладно, примем его, - сказал я. Я произнес это без резкости в голосе, даже с намеком на улыбку. Доменико был введен. Глаза у него были круглые и вращались, по лицу стекал пот, он отчаянно жестикулировал и разразился речитативом: “Сидел в кафе напротив пил коньяк и почтальон меня увидел и сказал что это мне ведь он меня-то знает и очень рад что не придется лезть на верхний на этаж. Сидел в кафе за столиком снаружи и пил коньяк от горести своей и тут же мне вручили телеграмму. От брата моего, родного брата. Мой братец Карло нынче едет в Ниццу с Missione delicata я-то знаю что это значит это то же дело что он свершил в Сардинии а нынче он ждет что снова примут его здесь. Так что же, что же делать, я не знаю ведь нынче уж суббота послезавтра он явится скажите как мне быть?”
 Конечно, я вынужден убрать из этой сцены, то что случится много позже, а именно образ покойного Его Святейшества папы, разрушившего своим святым присутствием блудливые замыслы своего братца. Тогда это был лишь толстяк Карло, который страшно храпел по ночам, но был, все-таки, священиком и грозным духовным лицом, и я знал, что Доменико его боится.                - Ничего страшного, - сказал я. – Я могу уступить ему свою спальню, а caм могу пoспать и тут, в гостиной на диване. –
Доменико и Ортенс внимательно и подозрительно поглядели на меня, пытаясь сообразить, что это я затеваю, как будто не знали.
- Доменико, Ортенс, - произнес я, подняв два пальца, - вы оба – непослушные дети. Но в глазах Бога все мы – непослушные дети. –
- Ханжа, - невыразительно бросила Ортенс. Доменико сглотнул и поглядел на нее с невыразимо ханжеской укоризной.
 - Ты все еще остаешься моим братом, - сказал я, - хоть и заблудшим, как и Ортенс остается моей сестрой, тоже заблудшей. Дон Карло, клянусь вам в этом, ничего не узнает про то непотребство, которое здесь свершилось. Однако, я не сомневаюсь, что  признаки вашей близости и теплоты друг к другу не ускользнут от его внимания. Я не сомневаюсь, что он нам всем поможет. –
- О да, теплоты, - ответил Доменико, все еше не в силах понять меня и осторожненько придвигаясь к Ортенс, которая еще менее выразительно бросила:    - Черт, черт, черт. Гомик-ханжа, выделываешься как, как, как... –
- Это неблагородно, Ортенсия, - сказал Доменико, по-прежнему приближаясь к ней.


Примечания.

1. samedi (фр.) – суббота
2. lundi(фр.) – понедельник
3. Il n'y a qu'un ennemi(фр.) - Он - все равно, что враг.
4. Stupratore (итал.) – насильник.
5. Un cheval ….ein Pferd (фр., нем.) – лошадь.
6. Ehe … Ehestand …Eheschliessung (нем.) – Свадьба, брак, бракосочетание.
7. che miracolo или meraviglioso (итал.) – какое чудо... удивительно.
8. ARRIVO LUNEDI GIORNI CINQUE MISSIONE DELICATA NIZZA CARLO
(итал.) – Приезжаю понедельник пятого числа деликатной миссией Ниццу Карло.



                XXVI

- Я никогда, - сказал доктор Генри Хэвлок Эллис[1], - не прописываю кастрацию. Но, конечно, теперь я вообще ничего не прописываю. Так же как и вы я называю себя писателем. –
 Это было в воскресенье 30 марта 1919 года. Читателя, ожидающего от меня последовательности, не должен удивлять тот факт, что многие события я описываю лишь в общих чертах, хотя часто датирую их с точностью хроникера. Фотокопии моих дневников и записных книжек прибыли из Соединенных Штатов примерно через три месяца после моего восемьдесят первого дня рождения, и в них я нашел даты и дни недели событий моей жизни, хотя имелись и значительные лакуны. Те позорные события, которые произошли после возвращения из Англии в Монако вместе с Ортенс с их кульминацией 29 марта 1919 года безусловно описаны точно, хотя диалоги переданы и не буквально. Что же касается встречи с Эллисом на следующий день, я не могу с точностью ручаться за дату, но уверен, что она произошла именно в тот год и почти наверняка в княжестве. Сама встреча и то, что он тогда говорил, имеет самое прямое отношение к этой части моего повествования в том виде, в каком оно есть, поэтому я ожидаю от читателя, что он поймет и примет истину, изложенную ниже.
 Эллису тогда было около шестидесяти, у него были редкие седые волосы и огромная белая борода, как у пророка. Он был сначала практикующим врачом, но затем оставил медицину, чтобы посвятить себя литературе. Многие из нас благодарны ему за серию очерков о драматургах елизаветинской эпохи опубликованную в 1880-х. Впервые я с ним познакомился, обнаружив ошибку в его исследовании истоков деления елизаветинской драмы нa акты. Я уже не помню точно, где именно он читал лекцию о Сэквилле и Нортоне, о судебных иннах и о пьесах "Горбодюк"и "Локрин" [2], но помню сопровождавший ее запах пролетариев (смесь пива, черного табака и несмываемой грязи), так что, наверное, это было организовано лондонским городским советом где-то в рабочем районе c целью просвещения трудящихся масс. Эллис тогда среди прочего утверждал, что драматурги елизаветинской эпохи заимствовали деление пьесы на пять актов у Сенеки, a я ему возразил, что не у Сенеки, а у Теренция и Плавта, ибо короткие трагедии Сенеки были написаны согласно греческим канонам, не признающим деления на акты. Эллис тогда признал, что он не слишком глубоко изучал этот предмет, а позже признал, что я был прав, однако эта его ошибка была подхвачена Т.С.Элиотом и увековечена в одном из журнальных обозрений. Я поправил Элиота во время обеда в гостинице "Расселл" кажется, где-то в конце 1930-х (помнится, он тогда ел накрошенный сыр венслидейл), но ошибка пережила его. Первый том семитомного Эллисова труда "Исследований по психологии пола" (1897-1928) послужил причиной громкого скандала и судебного преследования, и для многих людей моего поколения Эллис был героем-мучеником.
  По его собственному признанию он пристрастился к пиву в Австралии, когда преподавал там, и встретил я его в то воскресенье в полдень в баре "Отель де Пари" за кружкой пива. У него было несколько забавных привычек. Иногда он морщил лицо так, что совсем не мог дышать носом, при этом он часто и негромко всхрапывал; он неожиданно и некстати скалился, показывая скверные зубы; он полоскал пивом рот прежде, чем проглотить его с громким звуком; он дергал себя за ширинку, как будто пытался извлечь из нее музыкальные звуки.
 - Гомосексуализм, - сказал он мне, - у меня есть друг в Рокебрюне, известный гомосексуалист. Я полагаю, с этим ничего поделать нельзя и не понимаю, почему это следует считать отвратительной болезнью. Это закон, запрещающий его, отвратителен, но его со временем отменят. В чем ваша проблема? –
- Его этиология... –
- В данном случае о ней говорить неуместно. Дорогой Зигмунд в Вене полностью отказался от грубо физических воззрений Гельмгольца, на которых выросло все его поколение. Он считает, что неврозы, истерии и все то, что в миру принято называть сексуальными аберрациями и инверсиями, не имеют физических причин, хотя и могут вызывать симптомы физического недомогания. Так называемая аберpация гомосексуальности не имеет никакого отношения к гормональным и всяким прочим химическим отклонениям. Никто не рождается гомосексуалистом. Никто не рождается и гетеросексуалом. Но все рождаются сексуальными существами. Первоначально сексуальность фиксируется, разумеется, на матери, источнике орального и прочих удовольствий. –
 Это была сухая и холодная речь, весьма далекая от рассуждений о елизаветинской драме, к тому же, слишком громкая. Рядом за столиком сидела английская семья: отец, мать и две кукольного вида дочки, они слушали, разинув рты. Эллис неожиданно разразился громким хохотом, дважды дернул себя за ширинку, как будто играл на арфе, и закричал:
 - Еврейский ученый Фрейд кончит тем, что станет христианским ученым, если не будет соблюдать осторожность. А? А? – он оскалил свои желтокоричневые зубы, обращаясь к публике, которая прибывала, ибо был час аперитивов, и добавил. – Большинство из здесь присутствующих – гетеросексуалы. Хотя, не следует упускать из виду тот факт, что Лазурное побережье служит убежищем людям противоположных убеждений. Я полагаю, вы сами тут находитесь по этой причине. – Он одобрительно поглядел на бармена и сказал, - Encore en bock[3]. –
- Извините меня, - ответил я, это все очень интересно, но... – Он сразу же понял. –
Слишком громко, а? – спросил он еще громче. – Да, виноват, скверная привычка. Это потому, что я глухой. –
Он начал говорить громким шопотом, который был слышен всем столь же хорошо, как и его громогласная речь.
- Все, как я уже говорил, рождаются сексуальными существами. На определенных стадиях раннего развития ребенка в большинстве случаев формируется гетеросексуальный тропизм. Гомосексуализм является порождением необычной эдиповой ситуации. Но он не является ни неврозом, ни психозом. Лишь отношение к нему, то есть отношение к тому, как его воспринимает общество, может приводить к состояниям, в отношении которых уместно говорить о этиологии. Я ясно выразился? –
Слишком, слишком ясно, яснее некуда.
Он поставил кружку на стойку и, к моему облегчению, сказал:
- Пойдемте пройдемся. Денек, кажется, стоит замечательный. –

 Мы прогулялись только по площади, ограниченной отелем, казино, Кафе де Пари и маленьким парком. Стоял действительно дивный весенний день, день традиционного гетеросексуального флирта, увековеченного литературой. Я заговорил:
 - Мой отец. Очень мягкий, добрый человек, как я хорошо помню. Я никогда его не боялся. Слегка презирал его за то, что был недостаточно строг со мною, оставляя все наказания на усмотрение матери. Презираю его и сейчас за другое, но это не имеет значения. –
 И вдруг пронзительное воспоминание всплыло в моем мозгу, как я сам кричу, а меня держат так, что невозможно вырваться, а отец угрюмо приближается со щипцами. Нет, это было не в его кабинете, не в зубоврачебном кресле. Я лежал в постели с матерью, она обнимала меня своею рукой, а мой отец вошел в спальню с притворно-кровожадной улыбкой (наверное, так и было), держа в кулаке кухонные щипцы (невозможно!) с зажатым в них чудовищным бурым и окровавленным коренным зубом.
- Никогда таких больших не видел, - кажется, с ухмылкой произнес он, тыкая зубом туда, где находились мои гениталии. – Помни, мой мальчик, что за зубками надо следить. – В спальне горел камин, и он бросил зуб в огонь. Затем помахал мне щипцами, пощелкал ими как кастаньетами и, напевая, вышел. Неужели это и было тем, что называют первоначальной сценой или как-то еще?
 - Презирали? – спросил Хэвлок Эллис. – Не имеет значения. А вот это, - сказал он, убирая руки за спину и оборачиваясь, чтобы получше разглядеть, - удивительно хорошенькая девушка. –  Она, в самом деле, была очень миленькая –
около восемнадцати лет, с гладким смугло-оливковым лицом, шла с матерью с мессы с белым молитвенником в руке. Как будто отдав дань обычному стариковскому сластолюбию, он тут же о ней забыл и, повернувшись ко мне лицом, сказал:
  - Скажем так. Ваш отец владел вашей матерью и готов был вас кастрировать как потенциального соперника в любви, из чего вы заключили, что все женщины принадлежат ему. Это то, чему учит дорогой Зигмунд. Эта теория ничем не хуже других. Не хуже, теории ложной этимологии, например. Скажите какому-нибудь невежде, что королева Мария шотландская любила есть во время болезни мармелад и потому его так и назвали: Marie est malade [4], он вам поверит. Или, что Александр любил яичницу и, когда он возвращался с поля битвы, ему кричали All eggs under the grate, откуда и призошло его прозвище. Чушь, конечно, но какую-то пустоту в мозгах заполняет. Также как и фрейдовская мифология. Совсем необязательно, чтобы она была разумной, да она и не может быть таковой, знаете ли. Но ваш отец отпугнул вас от всех женщин, вот вы и стали таким, как вы есть. Забудьте об этом. Радуйтесь жизни, она коротка. –
 И хотя на него глазела целая группа американцев из Новой Англии, судя по акценту, он снова несколько раз дернул себя за ширинку.
 - А как я должен относиться к своей сестре? – спросил я.
 - Сестра, а? Младшая? С сестрами интересно получается. У Зигмунда была хорошая драчка с одним из его заблуждающихся последователей, который придумал свою собственную теорию о том, что все проистекает из родовой травмы, Отто, как же его; наверное, и в его теории что-то есть. А драчка была из-за гомосексуализма и инцеста. Сестра, говорил один из них, я не помню, Отто или сам старый развратник, находится вне сетей. Отец ею не владеет так, как он владеет матерью. Она не является сексуальным объектом, по крайней мере, в этот период развития, если вы понимаете, что один из них имел в виду. Вы читали мое предисловие к пьесе "Как жаль, что она шлюха"? –
 - Я читал саму пьесу. Предисловия я не помню. –
 - Ну да ладно. Да я его, кажется, и не писал. Только собирался, наверное. Не важно. Короче, единственным выходом из гомосексуализма является инцест. –
 - Или кастрация. –
 - Я никогда не прописываю кастрацию. Но, разумеется, я теперь вообще ничего не прописываю. Подобно вам я называю себя писателем. –
 Он скорчил ужасную рожу и, осклабившись, произнес:
  - Сестринский инцест. –
Мы стояли  у края террасы Кафе де Пари. Эллис поглядел на пьющих аперитивы посетителей как на животных в зоопарке и сказал тяжело нагруженному официанту: "L'inceste avec la soeur"[6]. Официант пожал плечами, как бы говоря, что такого в меню нет. 
- Это постоянно вспыхивает на сознательном уровне, как молния на морском горизонте. Всегда начеку, чтобы избежать падения. Чтобы не попасть из огня да в полымя. Хотя это может привести к поискам кого-нибудь, кто может заменить сестру, к поиску суррогатных сестер и тому подобному. Интересно. Вам следует написать об этом пьесу. Хотя нет, она уже написана Филиппом Мэссинджером [7]. Наверное, другое. Роман, например, такая тема требует большой формы, пьеса не подходит. –
 Я написал такой роман в 1934 году. По крайней мере, половину его. Но я знал, что его не опубликуют, по крайней мере, тогда, в те времена, когда издатель Джеймс Дуглас[8], называвший Олдоса Хаксли [9] богоненавистником, бедного Олдоса, упивавшегося идеей Бога, сказал, что скорее даст своим детям яду, чем позволит им читать "Колодец одиночества"[10]. В черновике роман назывался "У нее нет грудей".
 - А что является худшим грехом? – спросил я. Это вопрос надо бы задать тому, кто завтра приезжает из Парижа. Он, наверное, станет отрицать существование обоих, кроме как в списке гипотетических грехов, составленном ангельским доктором, который, говорят, был таким толстым, что в его обеденном столе пришлось вырезать полукруг. Copulatio cum aure porcelli, совокупление со свиным ухом ничем не отличается от такового с in natibus equi, то есть с конской задницей (A, 3, xiv), то есть осквернением и противозаконной растратой семени, предназначенного для зарождения и заселения царства небесного спасенными человеческими душами. Инцест не есть растрата семени, следовательно может считаться меньшим грехом, но смотри Амвросия Фракастора, Бибеллиуса, Виргилия Полидора, нy его в задницу, эт цетера, эт цетера.
 - Грех? грех?! – закричал Эллис на маленькую собачку, - о Господи, о грехе заговорил. –
Сейчас я ясно это помню, но не могу понять, зачем мне, побитому, понадобилось совершать нелегкий поход из Кондамина в Монте-Карло, выставляя на всеобщее обозрение синяки на лице, чтобы встречные думали: "доразвлекался, пидор гнойный, наваляли ему матросики, так ему и надо". Неужели я думал разыскать этого ничтожного предателя Карри в "Бальморале"? Нет, конечно. Да и в любом случае, он уже уехал. Ортенс с Доменико, лицемеры, пошли к поздней мессе у Всех Святых. Почему я не остался дома, в постели, которую на следующий день должен был уступить Карло, не выспался как следует, не прислушиваясь к ночным перебежкам двух распутников (следи за ними, Туми; а ну их к черту, за всем не уследишь)? Неужели я хотел, чтобы мою сестру совратили, а теперь хочу сбыть ее замуж? Что это, мазохизм, сексуальное отождествление себя с братом по музам Доменико? Неужели я хотел поставить их в неловкое положение такой внезапной сменой собственного настроения? Что же это было? Я долго занимался писательством, но чем дальше, тем меньше понимал все извивы человеческой души.
 Хэвлок Эллис глядел теперь вниз на крутую ведущую в гору улочку между Казино и Отелем де Пари и, увидя как по ней взбирается вверх человек, широко раскрыл от восхищения глаза и рот. Человеку этому на вид было около пятидесяти, одет он был в шерстяной костюм, сиявший в ярком свете солнца; увидев Эллиса он перешел на бег, улыбаясь во весь рот. Эллис быстро, хотя и не бегом, пошел ему настречу. "Дорогой мой, дорогой мой". Это, наверное, гомосексуалист из Рокебрюна. Позже я узнал о том, что жена Эллиса была лесбиянкой и не скрывала этого, а сам он был импотентом. И вот Эллис обнимался с этим мужчиной, который с видом патриция все спрашивал "что? что? э-э?". Затем, обнявшись, они пошли в Отель де Пари. Обо мне Эллис тут же забыл, грубиян. Я не существовал. А это ведь он меня вытащил на улицу, а теперь бросил меня одного стоять в дурацкой нерешительности на солнце.
Но нет, вот они идут по той же улочке обедать вместе со мною в Отель де Пари - Ортенс в белом платье украшенном цветами у пояса и широком шарфе, в стеклянных бусах, в глубоко надвинутой шляпке с узкими полями и широкой шелковой лентой и Доменико в приличном сером костюме в мягкой шляпе в загнутыми полями как у Пуччини, одного из его любимых наставников. Они шли с мессы и вид у них был серьезный и сдержанный, кающиеся грешники. Ну, какой же будет обед – праздничный или покаянный?
- Обряд, - сказал я, когда принесли кофе, - состоится, я полагаю, в Горгонзоле? –
 Пивший кофе Доменико поперхнулся. Он такого не ожидал. Во все время обеда я намеренно говорил только о нашей маленькой опере. То, что ее  отвергли в Милане, не значит, что наступил конец света. Мои театральные связи в Лондоне не включали оперу, но я был уверен, что мой литературный агент сможет убедить сэра Хилари Боклерка из Ковент Гардена хотя бы рассмотреть возможность ее постановки. Сперва Доменико отнесся к этому с недоверием, но я был очень дружелюбен и обворожителен несмотря на синяки и заплывший глаз; я был джентльменом, о которых Доменико читал, но вряд ли раньше встречал.
 - Я имею в виду церемонию бракосочетания, - подчеркнул я.
 - Послушай, Доменико, - сказала Ортенс, - ты же знаешь, что это не моя затея, а его. Ты же знаешь какой это напыщенный ханжа, пытающийся изобразить из себя опекуна. –
 - А твой брат, - продолжал я, - и совершит обряд. Я думаю, что Ортенс вскоре должна поехать с тобой и познакомиться с твоей семьей. Мы с доном Карло, когда он приедет завтра, это обсудим. Я полагаю, что ваша семья достаточно современная и с пониманием относится к нынешним вольным нравам, как и ты. Я надеюсь, что не будет всей этой старомодной чепухи с приданым и брачным контрактом. Вы любите друг друга, этого достаточно, ни больше, ни меньше. Разве вы не любите друг друга? – спросил я неожиданно свирепо.
- Какая же ты мерзкая грязная свинья, - сказала Ортенс.
 - Пpекрати, - зарычал я. – Как смеешь ты так со мной разговаривать? Ты еще не настолько взрослая, чтобы я не мог тебe задницу надрать. За столиком в пяти метрах от нашего друг Эллиса читал ему стихи, которые я сразу узнал:

 Целуй меня. Грядущее услышит
О нашей пылкой страсти и, хотя
Закон и совесть, и молва людская
Осудят нас своим судом суровым,
Любовь сильнее их. Она сметет
преграды, что смущают лишь ничтожных.[11]

Он захихикал.
 - Да-да, - пробурчал Эллис громко, но неуверенно, - вокальная метатеза. Боюсь этого слова. Никогда не забуду того случая, старый дурак. Как  и "сними свою ночнушку, Гамлет". Но это было только на репетиции, выпалила и забыла. –
 - Та пьеса, - сказал я Ортенс. Она, казалось, не знала ключевого слова в ее заглавии несмотря на весь свой опыт, опыт грехопадения. – Соответствует немецкому слову Hure. Сестра Гертруда, возможно, употребляла его, когда хотела кого-нибудь отчитать. –
 - Да, - сказал Доменико, допив кофе и тщательно вытирая губы салфеткой, - мы любим друг друга. –
 И он положил свою волосатую лапу на тонкое запястье Ортенс. 


Примечания.

1. Хэвлок Эллис (Havelock Ellis;1859—1939) — английский врач, стоявший у истоков сексологии как научной дисциплины. Его magnum opus — 7-томная энциклопедия «Исследования по психологии пола» (Studies in the Psychology of Sex) — печаталась с 1897 по 1928 гг.
2. Томас Сэквилл и Томас Нортон – соавторы пьес "Горбодюк" и "Локрин", английские драматурги XVI века, предшественники Шекспира.
3. Encore en bock (фр.) – Еще кружку.
4. Marie est malade(фр.) – Мари больна ( произносится "мариэмалад")
5. All eggs under the grate, откуда и призошло его прозвище, (англ.) – "Все яйца под плитой". Произносится – Олл эггз анда зе грейт, созвучно имени Alexander the Great, Александр Великий.
6. L'inceste avec la soeur (фр.) – инцест с сестрой
7. Филипп Мэссинджер (англ. Philip Massinger 1583—1640) — английский драматург — один из непосредственных преемников Шекспира.
8. Джеймс Дуглас (1867–1940) был британским критиком, редактором газеты и автором. Дуглас редактировал газету "Стар"с 1908 до 1920, затем Sunday Express до 1931. Он был сторонником цензуры и призвал, чтобы несколько книг были запрещены, прежде всего "Колодец Одиночества".
9. Олдос Леонард Хаксли (англ. Aldous Huxley; 26 июля 1894, Годалминг,Суррей, Англия, Британская империя —22 ноября 1963, Лос-Анджелес, США) — английский писатель. Автор известного романа-антиутопии «О дивный новый мир».
10. Колодец одиночества (англ. Well of Loneliness) — роман британской писательницы Рэдклифф Холл, опубликованный в 1928 году, который считается первым произведением так называемой «лесбиянской литературы». Роман описывает жизнь Стивен Гордон, англичанки из семьи высшего класса, которая осознала свою «сексуальную инверсию» (гомосексуализм) с раннего возраста. Она находит свою любовь с Мэри Ллевеллин, с которой она встречается во время службы в качестве водителя кареты скорой помощи в период Первой мировой войны, но их совместное счастье оказывается омрачено социальной изоляцией и отторжением, которые Холл изображает как пагубные последствия нетрадиционной ориентации. Роман, тем не менее, изображает «антигендерное состояние» как врождённое и естественное состояние и озвучивает очевидный призыв: «Дайте нам такое же право на существование».
11. Строки из пьесы Джона Форда "Как жаль, что она шлюха".
             Джон Форд (окрещенный 17 апреля 1586 – приблизительно 1639) был английским   драматургом и поэтом эпохи Якова I и Карла I.


                XXVII


   В телеграмме дон Карло сообщал, что приедет на пять дней, но на самом деле он задержался более, чем на неделю. Я догадался, что он создает себе репутацию в области экзорцизма и тут, в пригороде Ниццы ему предстоит нелегкая работа в этой области. Сам епископ Ниццы затребовал его помощи, благодаря чему он получил недельный отпуск в Като в Париже. Не совсем в соответствии с правилами, но его светлость сказал, что он – лучший специалист Европы по борьбе с диаволом, в буквальном смысле слова. Для некоторых из этих церковников диавол был вовсе не метафорой, а вполне осязаемой сущностью, точнее целой хорошо организованной армией сущностей (отсюда и имя им –
 Легион, как Британский легион), с Сыном Утра в качестве генералиссимуса, командующего генералами Велиалом, Вельзевулом и Мефистофелем, а также множеством нижних чинов и рядовых, готовых ввязаться в драку с целью получения очередного чина. Я все это считал тогда чушью, но дон Карло, вооруженный Римским ритуалом, был готов идти в поход, чтобы, так сказать, устроить славную взбучку мелким бесам, расположившимся на постой в невинных телах. Он никогда не сомневался во внешней природе зла, именно это и делало его столь грозным. Человек есть творение Божие и, следовательно, совершенен. Диавол проник в Эдемский сад и научил человека злу, и продолжает его ему учить. Почему же тогда Бог не уничтожил диавола вместе  со всеми его кознями? По причине свободы воли. Он и восстание ангелов допустил по той же причине. Божий дар никакими путями и способами не может быть отменен. Но давайте лучше послушаем самого дона Карло. Нелегкое дело экзорцизма, которое он делал изо дня в день (наверное, как мне представлялось, сняв пальто и засучив рукава), попало на страницы утренней газеты "Нис-Матен". Жертвой трех мелких, но очень приставучих бесов по именам Шушу, Ранран и Пикмесье был восьмилетний мальчик, сын работника железной дороги; его отец и дал в бистро интервью газетному репортеру. Сам дон Карло верил, и небезосновательно, что пресса сама нуждается в хорошеньком экзорцизме, и с представителями ее говорить отказывался. Вместо этого он обращался ко всему миру, точнее, к той его части, которая была представлена посетителями церкви Всех Святых во время одиннадцатичасовой воскресной мессы. Он прочел там проповедь на очень хорошем французском языке с миланским акцентом, избрав в качестве темы проповеди стих девятый из пятой главы Евангелия от Марка, где говорилось: "И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много." Вот что он говорил:
 - Всего пять месяцев прошло с тех пор, как мы дождались окончания мучительной изнурительной убийственной совершенно злодейской войны. Когда я употребляю слово "зло", я вкладываю в него совсем иной смысл, чем политик или журналист. Ибо они используют его часто и общо, просто как синоним болезненного и нежелательного. Мы все слышали выражения типа "зло капитализма" или "зло домохозяев – владельцев трущоб"; мы дозволили этому слову обрести чисто светский смысл. Но слова mal, male, зло на самом деле означают абсолютную силу, которая будоражит мир почти с момента его создания и которая будет подавлена только в день Страшного суда. Эта сила, будучи абсолютной, не является продуктом человеческой деятельности. Ею монопольно владеют лишь духовные существа, великие и прекрасные слуги Всевышнего, которые однажды предводимые самым прекрасным из них по имени Светоносец отвергли царство Божие, замыслили восстание, отвергли службу и за это были низвергнуты с высот эмпирееев в темноту и пустоту. Они прекратили то, что могло бы стать вечным падением, ибо пространство бесконечно, создав своей волей обиталище себе, которое мы называем Адом, и заменили принцип вечного добра противоположным ему принципом вечного зла.
Как же мы определяем это зло? Очень просто. Как принцип в своей сути направленный против Божиего добра, стремящийся с помощью ряда войн в конце концов победить его. Слепые ангелы, заблудшие в собственной гордыне, безнадежно восстали против своего всемогущего Создателя, способного одним дыханием своим уничтожить их как колеблемое пламя свечи. Но Бог есть Создатель, а не Уничтожитель, его природе не свойственно уничтожать то, что он создал. Почему же тогда, спрашивают невежды, Он не подавил восстание в самом начале, не задушил самый звук клятвы непослушания в горле тех, кто на нее отважился? Потому, что Он наделил свои создания удивительным и загадочным даром свободы выбора. Можно сказать, что Бог, будучи всеведущим и всесильным, с самого начала предвидел акт восстания ангелов, и такое знание должно было необходимо означать отрицание свободы творения. Но такое постыдное и слишком человеческое приписывание Богу своих собственных человеческих слабостей и ограниченности совершенно упускает из вида Его беспредельную и неугасимую любовь. Он так любит свои творения, что дарует им то, что составляет его собственную сущность – абсолютную свободу. Предвидеть – значит отнять этот дар, поскольку предвидение означает предопределение, а где есть предопределение, там нет места свободе воли. Нет, Бог в своей неимоверной любви сам отказывается от предвидения, добровольно избирает для себя неведение, которое мы можем рассматривать как зерно его последующего воплощения в образ человеческий. Уже в момент ужасного катаклизма Падения ангелов Бог начинает становиться потенциальным Искупителем.
 Искупителем кого или чего? Не Люцифера и его зла. Там уже ничего нельзя повернуть вспять. Зло уже выбрано и назад пути нет. Но по какой-то загадочной божественной надобности Бог увлечен созданием человека. Когда я говорю о создании человека я не требую от вас, чтобы вы буквально представляли себе, как плоть и кости создаются из праха земного. Пусть буквалисты в Америке отрицают возможность длительного процесса творения, который мы можем даже называть эволюцией. Примите, как бы то ни было, факт того, что в какой-то момент времени в результате долгого процесса появляется существо под названием "человек" во плоти, с костями и кровью, в которое Создатель его вдохнул душу, и сущностью этой души является дарованная свобода выбора, залог Его любви. И что составляет природу этого выбора? Это выбор между царством добра и царством зла. В самом деле, можно сказать вслед за некоторыми отцами церкви, Феодосием[1], например, что зло является необходимостью поскольку, если бы существовало только добро, то человек мог бы выбрать только его, то есть выбора бы не было.  Итак, Бог создает человека и дает ему божественный дар liberum arbitrium[2], и вот перед человеком выбор между двумя царствами: вечным царством света, созданным самим Господом Богом, и шумной зловонной бездной полной боли и ужаса, являющейся обиталищем Его Врага.
 Позвольте мне объяснить вам, братья мои, что добро столь же нерукотворно, являясь вечной сущностью, открывающейся человеку вследствие его собственного выбора, как и зло, его гибельная противоположность, является столь же нерукотворным. Оно является порождением другой вечной силы, вождя легиона погибших и проклятых, который стремится поразить Всемогущего, поразив самое дорогое Его творение. Говорить о злых делах человека можно лишь, впадая в крайнюю неопределенность мысли и фразеологии. Для удобства сравнения можно сказать, что человек играет на клавишах мелодию зла, но не он является ее композитором. Нет, за его спиной находится гибельный гений, невидимый, но обнаруживаемый по делам своим, и дела эти имеют общее свойство, знак, узнаваемую сущность. Как Бог является Создателем, так Враг Его и человека является Разрушителем.
 Разрушение, как мы знаем, в его человеческом применении не обязательно отвратительно или предосудительно. Ветхое здание можно снести до основания, чтобы на его месте построить лучшее. Эпоха тирании может быть уничтожена, чтобы уступить место веку свободы. Но обратите внимание на то, что эти виды разрушения особого рода: они уничтожают то, что уже признано разрушительным. Ветхое здание представляет угрозу для жизни его обитателей, кроме того, на вид безобразно и отвратительно. Безобразие есть узнаваемый признак зла. Тиран является разрушителем, и уничтожение разрушителя и его дел является первым шагом на пути построения эры добра, узнаваемым признаком которого является красота. Природа дьявольского разрушения совсем иная. Оно стремится поразить доброе и красивое, видя в этих вещах отражения божественного. Оно также стремится поразить правду, третью составляющую благословенной троицы Божественных качеств. Разрушительная работа дьявола узнаваема по своей произвольности, по своей очевидной бессмысленности. Оно не служит никакой цели, кроме плевка в лицо Создателя. Во время войны, окончившейся пять месяцев тому назад, мы стали очевидцами беспримерной панорамы разрушения, бессмысленной потери миллионов жизней, применения бессмысленной жестокости, насаждения болезней и нищеты, разрушения великих городов, отравления воздуха и земли. И некоторые говорят о расточительстве, о сумасшествии, о человеческом безумии, о необъяснимости стремления человека к саморазрушению. Но можем ли мы говорить о расточительстве, когда столь много мужчин и женщин тоже совершили акты героизма и самопожертвования, которые они никогда бы не совершили в годы мира и апатии? Можем ли мы говорить о сумасшествии, когда дьявол демонстрирует такое расчетливое коварство, создавая предпосылки для совершения массового злодейства, выдавая злую цель за добрую? Можем ли мы говорить о необъяснимом, когда Священное писание и учение Святой церкви не оставляет сомнений в том, что вездесущность зла является одним из двух неизменных фактов нашей жизни, другим является вездесущность добра?
 Дорогие братья и сестры во Христе, я говорил о великом зле и теперь вкратце скажу о меньшем, хотя, должен подчеркнуть это, будь у меня время, описательный талант и красноречие, мы не можем верно судить о мере зла трудов диавольских, поскольку любой его акт, великий или малый, является мерзостью, попыткой осквернения Божественного добра и величия. Будь то массовое убийство миллионов людей, составляющих цвет всемирного человечества, будь то внедрение в душу невинного ребенка, он должен слышать наш столь же громкий голос протеста, изгоняющий его именем Всевышнего. Я, ничтожнейший и слабейший из слуг Божьих, выполнял в последние дни долг, возложенный на меня при рукоположении в священство, долг, завещанный Его ученикам Господом нашим Иисусом Христом, я имею в виду изгнание злых духов. Я был занят подавлением мелких и грязных слуг Отца лжи, мерзких, но опасных тварей, но и трусливых и в своей трусости нападающих на невинных и беззащитных. Они напали подобно пчелиному рою на маленького мальчика из доброй и скромной католической семьи и хотели, доведя бедное дитя до сумасшествия, уничтожить одно из совершенных созданий Божиих. В нем они пребывали, голося многими голосами одно и тоже: богохульство и непристойность; огрызались на посланца Божия, плевали на святой крест, завыли, услышав святые слова молитвы об изгнании. Но в конце концов они с визгом бежали и, воздадим хвалу Богу и Благословенному Сыну Его, невинный вернулся вновь в состояние невинности, и скромная семья его всегда будет чувствовать величие Божие и окончательное бессилие зла.
  Я говорю это вам, братья, чтобы вы снова вспомнили о той борьбе, которую Бог в Его несравненной мудрости сделал уделом наших дней. Борьба эта может принимать различные формы, но мы всегда должны знать врага, армию имя коей Легион, чье воинство многочисленно. Теперь позвольте мне объяснить вам истинный смысл ужасного слова, которое вы используете и слышите каждый день, которое вы кричите своим прелатам подобным мне самому, но о кoтором вы, наверное, никогда всерьез не задумывались. Слово это – peche, peccato, грех. Я очень прошу вас осознать глубокое различие между этим словом и другим, словом "зло". Ибо грех есть то, что может совершить человеческая душа в то время как зло есть уже существующая сущность, которую посредством греха душа может принять. Святая церковь учит, что способность к греху происходит от наших прародителей, послушавших искушающей лести Отца зла и съевших запретный плод в Эдемском саду. Мы унаследовали у них эту способность к греху наряду с другими чертами Адамова или человеческого рода. Мы можем дать определение греху как проступку, ставшему возможным в результате нашей врожденной способности путать истинно божественное добро с тем, что падший Сын Утра представляет в виде высшего добра. Разумеется, нет ничего выше божественного добра, но в нашей слепоте, в узах плоти, только усиливающей наши аппетиты, в легковерии нашего падшего состояния – состояния, виною которого является то, что зло уже было привнесено в мир дьяволом – мы слишком часто поддаемся дьявольской изобретательности и коварству, принимаем безобразное за прекрасное, ложное за истинное, зло за добро. Ныне я говорю вам: не скорбите, что так должно быть, но возрадуйтесь в борьбе, чтобы видеть истинно доброе и прекрасное благодаря великому и божественному дару свободы выбора в этой борьбе.
  Человек был создан Богом по образу и подобию Его. Бог сотворил человека совершенным, но и вольным выбрать несовершенство. Но несовершенства обратимы, возврат к совершенству возможен. Если мы иногда называем себя совершенно справедливо жалкими грешниками, мы всегда должны помнить, что мы сами захотели стать такими, что не такими нас сотворил Божественный Создатель, что это плод свободной воли. Но свободная воля, позволяющая нам грешить, является величайшим даром Отца Небесного. Мы должны учиться объединять эту волю с Его собственной, а не с волей его Врага. В этом, в двух словах, и состоит смысл жизни человека. Побуждение к греху пребывает в нас, но грех предполагает наличие уже предсуществующего зла, и это зло лежит не в нас, но в Силах Тьмы, нападающих на нас. Возрадуйтесь, ибо Бог пребывает в вас. Возрадуйтесь в битве, которую Бог назначил. "Легион имя мне, потому что нас много." Да, но воинство божественной милости бесконечно больше, сверкает доспехами сильнее миллиона солнц, грозит оружием невыразимо ужасным. Не бойтесь. Даже из самого громогласного зла может родиться самое лучистое добро. Мы сражались со зверем в Эфесе и в других местах и мы будем сражаться с ним и его потомством, мелким и крупным вновь и вновь. Он не одолеет нас. Бог добр и мир Его добр, и дети Его добры. Возрадуетесь и возвеселитесь во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь. –
 Дон Карло, занявший главную спальню, в то время как я по своей воле, которой никто не сопротивлялся, спал в гостиной на диване, сразу возомнил себя главой семьи и буквально приказал мне идти к мессе, где была прочитана эта проповедь. Ну и я, собрав все чувство юмора, пошел туда вместе с моим потенциальным зятем. Ортенс, которую дон Карло очень одобрил, назвав милой невинной девушкой-католичкой, пошла к ранней мессе, чтобы успеть приготовить для дона Карло большой английский воскpесный обед, состоявший из ростбифа и йоркширского пудинга с горчицей. Она хорошо умела готовить йоркширский пудинг: он получился пышным и хорошо пропеченным. Дон Карло ел с таким наслаждением, что изгнанные им бесы Шушу, Ранран и Пикмесье млели от удовольствия.



Примечания.

1. Феодосий Великий (греч.;;;;;;;;; ; ;;;;;,Феодосий Киновиарх; ок. 424,Каппадокия — 529,Палестина) — христианский святой, авва, основатель общежительного монашества в Палестине. Почитается в лике преподобных, память в Православной церкви совершается 11 января (по юлианскому календарю), в Католической церкви 11 января.
2. liberum arbitrium (лат.) – свобода выбора.


                XXVIII

- Он не может выразить своих чувств, - сказала синьора Кампанати, - но я знаю, что он счастлив. –
 Она имела в виду своего мужа, уже пять лет парализованного и прикованного к креслу-каталке. Он являлся неподвижным центром очень оживленного свадебного торжества под открытым небом.
 Я теперь переношусь в лето 1919 года и на этом скоро окончу повествование о первых послевоенных годах. В то лето Oлкок и Браун [1] совершили первый трансатлантический перелет, а интернированный германский флот был затоплен в Скапа-Флоу[2]. 28 июня Германия подписала мирный договор в Версале, а днем позже Доменико и моя сестра были обвенчаны доном Карло в семейной часовне дома Кампанати в пригороде Горгонзолы, маленького городка к востоку от Милана. Наш отец, чье разрешение на брак было необходимо, прислал короткую телеграмму из Бaттл, в которой сообщил, что он не возражает. Вести невесту под венец он предоставил мне. Я покинул Монако и поселился в Париже, где снимал квартиру на рю Бонапарт. Ортенс и Доменико, больше он, чем она, поговаривали о том, чтобы после медового месяца в Риме и краткой остановки в Горгонзоле, где они жили в последние два месяца, тоже поселиться в Париже. Так что, все мы будем в Париже, Карло – в Като, я – в атмосфере литературного модернизма, Доменико же собирался, по его словам, делать себе имя джазовыми вставками в произведения "Шестерки"[3], возможно, беря уроки у Нади Буланже[4] и Мартину[5], для развлечения и заработка играть на фортепиано с неграми-саксофонистами в ночных кафе. В Париж, куда ж еще, сказал он.                Что же касается Горгонзолы, читателю известно, что там делают знаменитый сыр, и своим богатством семья Кампанати была обязана производству и экспорту этого сыра. Про сыр знают многие, а вот городок мало кому известен, поэтому название вызывает в памяти лишь острый вкус и скверный запах, но ничего не говорит о местности. Я приехал в спальном вагоне с Лионского вокзала в Париже в Милан, пообедал телячьими котлетами с рисом и бутылкой Вигинзано вместе с Элио Спаньолом, опубликовавшим две моих книги, переночевал в гостинице "Эксцельсиор Галлия" на пьяцца Дука Д'Аоста и на следующеe утро был отвезен на виллу Кампанати в специально нанятом открытом автомобиле; путь лежал через Чернуско суль Навильо [6] и Кассина де Пекки[7]. Хорошо откормленный шофер презрительно отзывался о крестьянах, говорил о тяжких послевоенных испытаниях, выпавших на долю Италии, в которых он винил, главным образом, британцев, и считал, что вся надежда теперь только на коммунистическую революцию. День стоял великолепный, в небе летали жаворонки, в которых никто не стрелял. Он плохо выговаривал букву "р", редкий дефект в остальной Италии, но обычный в Ломбардии. Йиволюция, йиволюционный дух.  Это сильно смягчало грозный смысл этих слов. А вокруг красота, пахнет магнолией и кедром.
 - Буржуи, - сказал он, когда мы подъехали к высоким стенам виллы Кампанати, - падут эти стены, вот увидите.
На столбах ворот были огромные каменные шары, которые в Англии называют жуликами.
 - На их месте будут головы бывших хозяев, - пообещал шофер. Он долго торговался по поводу платы. А денек был великолепный, и даже ветерок, дувший из города, не пахнул по специальности.
- Но я знаю, что он счастлив. –
 Мое место за огромным квадратом стола на большой лужайке было рядом с нею. Дом позади нас являл собою причудливое смешение стилей. Это был небольшой особняк, построенный, как я понял в тот год, когда последний истинно английский король пал на поле Босворта [8], в прошлом принадлежавший младшей ветви семейства Борромео [9]. Эксцентричный князь Драгоне сходил здесь с ума сраженный сифилисом вплоть до своего отчаянного самоубийства, после чего дом был продан. Семейству Кампанати он достался целиком, вкупе с несколькими художественными сокровищами, включавшими "Венеру с Купидоном" Аннибале Карраччи[10], "Благовещение" Бернардино де Конти[11] и "Кающуюся Магдалину" Антонио Больтраффио[12]. Говорили, что в подвалах дома хранится в замурованном виде большая библиотека редких эротических книг, но в парке в тени кипарисов был, все же, оставлен на своем месте неприличного вида скачущий сатир работы, кажется, Таллоне. Семейная часовня, в которой состоялась торжественная церемония бракосочетания моей сестры, находилась за домом по другую сторону широкого двора, в ней были четыре иконы работы Ланцеттии "Снятие с креста", приписываемое кисти Дзенале[13] и впоследствие забранное семьей Борромео (его можно увидеть в палаццо Борромео в Лаго Маджоре[14]). Кампанати пристроили к дому два совершенно безликих флигеля, просто две огромные оштукатуренные коробки американского вида, в которых располагались похожие на гостиничные номера гостевые комнаты; предвосхитили стиль Холидей Инн. В первом этаже левого или восточного флигеля находились апартаменты парализованного главы семейства, а также меньшего размера жилье его сиделки американки мисс Фордэм.
 - Счастлив, - сказала синьора Кампанати, дама в возрасте шестидесяти с небольшим, италоамериканка, чья семья была родом из Ливорно, с легким очаровательным косоглазием, как и у Ортенс, отчего последняя больше походила на ее дочь, чем на новую невестку. Она была стройна и элегантна на американский манер. Строго говоря, устройство свадебного пиршества является традиционной обязанностью семьи невесты, но несмотря на мое предложение устроить банкет в ресторане (деньги у меня были, я получил царские гонорары в тот год) семейство Кампанати настояло на том, что они всем распорядятся. Для всех, включая слуг, было большим облегчением узнать, что Доменико, наконец-то, остепенится.   
  Он и Ортенс пробыли некоторое время у меня в Париже, она занималась своим свадебным нарядом и приданым. Платье было пошито у только восходящего тогда Уорта и было очень современным, то есть с трубчатым поясом, низкой талией,  юбкой со сборками, доходящей лишь до колен, длинными как у рубахи рукавами с расширяюшимися кружевными манжетами, низким округлым вырезом и фатой из тонкого шифона с вышитым краем. Именно тогда, в Париже, когда Доменико ушел на встречу с композитором и пианисткой Жермен Тайфер [15], она сказала мне, что никогда не простит мне этого.
 - Чего этого? – искренне удивившись, спросил я. Мы обедали в ресторане "Пелей и Мелисанда" на рю Бюффон с южной стороны Ботанического сада, давно исчезнувшем; я только было начал свой стейк. – Бога ради, чего именно? –
 - Твоей вульгарности. Это было совершенно по-скотски вульгарно, так торопить события. Я чувствую себя так, будто меня окунули в грязь, и Доменико тоже. Это было не твое дело говорить, когда нам жениться и настаивать на том, что он будет негодяем, если не спасет честь твоей сестры и все такое. –
 - Но ты же говорила, что хочешь за него выйти замуж. –
 - Лишь тогда, когда сочту это нужным. Я должна была его к этому решению подготовить, а тут влезаешь ты со своим беспардонным ханжеством и дурацкими благословениями и прочей дрянью. –
 - Я не понимаю, честное слово. Я хотел, чтобы у тебя все сложилось хорошо с человеком, которого ты, по твоим словам, любишь и... –
 - Я тебе в тягость, хочешь сбыть меня с рук поскорее и продолжать свою мерзкую пидорскую жизнь. К тому же, я не уверена, люблю ли я его. –
 - Ну, это обычное дело перед замужеством, осознание того, что это на всю жизнь и тому подобное. И не смей употреблять подобные выражения, говоря о моей жизни. Моя жизнь это моя жизнь. –
- А моя принадлежала мне до тех пор пока ты не начал ею распоряжаться. -
 - Ты еще девочка, несовершеннолетняя. –
 - Это только закон так гласит, а закон дурацкий. И теперь я чувствую себя как в западне, в мешке, несвободной. И все по твоей вине. –
 - Я не виноват. Ты сама его затащила в постель и сказала, что хочешь его и... –
 - Тут рядом сидят англичане. Они все слышат. Говори потише. –
 - Ты все это начала. Послушай, - сказал я, кладя нож и вилку, - ты ведь не обязана, знаешь ли. Сколько женитьб расстраивалось прямо перед алтарем. -
 - Нет уж, я пройду все до конца, - ответила она, ковыряя вилкой в салате. - И буду очень, очень счастлива, - добавила она с горечью.
 - Твои чувства, они ведь довольно обычны, знаешь ли. –
 - Тебе, конечно, все о них известно. –
 - Я немного знаю жизнь. Вынужден знать. Я ведь писатель. –
Она отпихнула от себя салат и сложила руки, как будто в молитве.
 - Я его боюсь, - сказала она.
 - Кого, Доменико? О-о, это невоз... –
 - Не Доменико. Карло. Меня от его взгляда бросает в дрожь. Как будто он читает мои мысли. Он смотрит на меня, потом скалится и кивает. –
- Да, я это заметил. Но он просто кивает удовлетворенно. Ты ему нравишься. Доменико, как тебе известно, был довольно непутевым. А теперь остепенится. -
 - Ну да, с Доменико все будет в порядке, всегда только чьи-то желания имеют значение, а о моих никто не думает. И потом Карло начинает рассуждать о том, какие у нас будут дети так, будто они уже родились. Всякая добрая католическая семья посвящает кого-нибудь Богу. Что он имеет в виду? Ну, в общем я чувствую, что попалась и мне никогда не выбраться. Никогда тебе этого не прощу. –
 - Это совершеннейшая чушь. –
 - Это не чушь, и ты это знаешь. Ты посмотри, что стало с нами, с нашей семьей? Нас больше нет, а тут эти Кампанати со своей Церковью, цветут как ... –
 - Вертоград? –
 - Нет. Да. Живут несмотря на то, что старик при смерти, и теперь я им отдана на съедение. –
 - Ты можешь отказаться, - сказал я, - хоть сейчас. –
 - Я знаю, что не могу. Этот проклятый Карло мне не позволит. О, наверное, это и вправду чушь. –
 - Более, чем наверное, - ответил я и снова приступил к стейку, хотя и без особого аппетита.
И вот теперь я сидел рядом с синьорой Кампанати и ел кусок свадебного торта, великолепнейшего многослойного сооружения в стиле рококо, украшенного тут и там толстозадыми фигурками херувимов, которые облепили его словно мухи, шедевра миланских кондитеров. Я запивал его бокалом "Дом Периньон". Парализованного главу семьи кормила крошками торта сиделка Фордэм. Ортенс слегка опьянела, что было в порядке вещей, но куда меньше, чем Доменико, так и лучившийся экстравагантным весельем, хотя и с типично итальянской усмешкой, по адресу дядюшек, тетушек, кузенов и кузин, школьных друзей, монсиньоров, слуг, рабочих сыроварни, монахинь. Среди монахинь находилась и единственная дочь семьи Луиджа, сестра Умильта, крупная девушка с усиками в возрасте около двадцати пяти лет, много пившая, но почти не пьяневшая. Карло признес длинный скабрезный тост на местном диалекте, затем под всеобщие аплодисменты залпом опрокинул в себя поллитра шипучего. Синьора Кампанати с вымученной улыбкой стала мне объяснять, что вообще-то это не в традициях семьи, что они – степенные и бережливые люди, говорящие на нормальном итальянском языке, то есть на тосканском его варианте принятом за культрную норму, и что Карло из  чувства пастырьского долга устроил это представление, повенчав земную речь с небесной. Еще я заметил, что толстяк Карло резко отличается от всех прочих стройных и изящных членов семьи. Я вдруг вообразил себе, что он был в детстве подменен и подброшен домовыми в семейство Кампанати. Он был совсем не похож на старшего брата Раффаэле.
 Раффаэле находился в Италии не потому, что приехал специально на свадьбу, а потому, что в это время года он всегда приезжал из Чикаго домой. Он выглядел как типичный представитель международного делового мира, но был в нем какой-то намек на утонченность и даже благочестие, словно те импульсы, что сделали Карло священником, а Доменико - музыкантом, застыли в нем, не получив дальнейшего развития, и породили сложный и противоречивый характер, для которого, как я понял, коммерческий успех был превыше всего. Ему было тридцать восемь лет, но он уже успел овдоветь. Жена его, католичка англосаксонского происхождения  из Сент-Луиса, умерла от послеродового сепсиса после третьей преждевременной попытки родить наследника семейства Кампанати. Он не женился снова, заявив, что останется вдовцом до самой смерти. Продолжать род предстоит Доменико и моей сестре, потому и отнеслись к этой свадьбе с такой серьезностью.
- Он не может выразить своих чувств, - сказала синьора Кампанати, - но я знаю, что он счастлив. –

Имелся в виду, опять-таки, ее муж, высохшая копия Раффаэле, утративший всякое соображение, не понимающий происходящего, но, теоретически, счастливый по случаю того, что род не прекратится.
Мы счастливы, - объяснял гостям Раффаеле по-итальянски. У него была пышная черная шевелюра и пышные усы, как на рекламных этикетках бритвы "Жиллет". Он был миловиден, хотя и старомоден, как будто из начала века –
изящен, суров, без малейшего намека на игривость и сердцеедство. Мне сказали, что он от природы непорочен, аппетит его по сравнению с таковым Карло был очень умеренным. Он мало ел и еще меньше пил. Из всех присутствующих за столом только он, я и его отец были совершенно трезвыми. "La nostra felicita [16]", - очень серьезным тоном произнес он.
 Счастливая чета должна была отправиться в Рим вечерним поездом. Они смогут пообедать в поезде, если успеют проголодаться, и осуществить брачные отношения на узкой полке купе. Но они этого ожидали и подождут, лицемеры, до следующего дня, когда можно будет затворить ставни большого номера римской гостиницы "Рафаэль" на ларго Фебо неподалеку от пьяцца Навона. Впрочем, какое мне или кому-то еще до этого дело.
 Да и до меня, думал я, никому не должно быть дела, в конце концов, свой или отцовский долг я выполнил. Я свободный писатель. Я собирался уйти вместе с другими гостями и провести следующую ночь в Милане в гостинице "Эксцельсиор Галлиа". Вещи мои остались там.
  Доктор Маньяго был готов доставить меня туда в своем лимузине с шофером, никаких проблем, ему все равно по пути. На другой день я собирался совершить небольшую экскурсию по островам Лаго Маджоре и затем сесть на поезд, направляющийся в Лион, в Асконе. Но Раффаэле стал настаивать на том, чтобы я переночевал у них дома на вилле Кампанати, что они очень расстроятся, если я уеду. Комната в западном флигеле для меня приготовлена, туалетные принадлежности на месте.
 - Нам необходимо поговорить, - сказал он.
 - О чем? –
 - Просто поговорить. –
  Мы все стояли у распахнутых больших ворот, был ранний вечер, воздух был наполнен ароматом лимона и магнолии, в небе светила персикового цвета луна. Приехала машина за счастливыми молодоженами, чтобы отвезти их на станцию. Я поцеловал невесту уже переодевшуюся в серое дорожное платье с низкой талией и легкий атласный жакет расстегнутый по случаю теплого вечера.
- Все будет хорошо, вот увидишь, - шепнул я ей. –
Увидимся в Париже. Я прощен? – Хотя, за что, спрашивается? Она тут же попала в объятия Карло, который обнял ее так, что она взвыла, и тут уж мне ничего не оставалось, кроме как расцеловать Доменико в его уже успевшие обрасти щетиной щеки. Поцелуи и слезы, и благословения, и пеньe соловья в кипарисовой роще.
Подкатили к воротам и кресло-коляску сo старым Кампанати. Сиделка его подняла его безжизненную и вялую как плеть правую руку и помахала ею отбывающей чете. "Они уезжают, дорогой мой," – сказала она. Он даже не смотрел в их сторону. Синьора Кампанати то утирала слезы батистовым платочком, то махала им уезжающим. Приятели Доменико выкрикнули ему скабрезный совет на миланском диалекте, а один из них сжатым кулаком изобразил неприличный жест. Машущие руки, крики и, к легкому удивлению, даже дождь из цветочных лепестков от монахинь. 
- Счастья вам обоим, - сказала сестра Умильта по-английски.
В Англии или Ирландии свадебное пиршество длилось бы всю ночь и, в Ирландии уж наверняка, завершилось бы дракой. А тут оно завершилось отъездом жениха и невесты. Потом был холодный и чинный семейный обед. Из остатков мясных блюд и салата. Было подано местное красное вино в бутылках без этикеток. Мы ели –
 сестра Умильта, синьора Кампанати, Карло, Раффаэле и я в старинной столовой, где пахло сыростью. Над приставным столиком висела "Тайная вечеря" кисти Джулио Прокаччини. Многие лампочки в люстре перегорели. Карло ел так, будто он весь день постился. Когда подали кофе он попросил к нему местного ликера, граппы, от которой сильно несло псиной. Никто не комментировал отсутствие сиделки Фордэм. Я думаю, что она уже покормила из бутылочки своего подопечного, а сама решила приготовить себе что-нибудь американское в своей кухне. Мы все беседовали по-английски, этим языком они владели столь же свободно, сколь и итальянским.
- Где именно в Париже? – спросил меня Раффаэле.
- Я или они? – Он поглядел на меня молча и сурово. В его глазах я выглядел легкомысленным.
- Ну, я обещал им помочь, - скромно потупившись, ответил я, - подыскать им жилье. Да и Карло тоже обещал... –
Как странно, мы ведь теперь родственники, своего рода. – У меня имеется свободная большая спальня, которой они могут воспользоваться пока не найдут жилье. Пока ничего подходящего найти не удалось. Доменико говорил, что ему нужен рояль. Но ведь большой срочности нет, не правда ли? –
- Доменико, - заметила его мать, - стремится начать зарабатывать деньги. Но музыкантам это непросто, мы все это хорошо понимаем. –
- И тут нет нужды в спешке, - ответил я, наверное нагловато. Они поглядели на меня, но ничего не сказали. - По крайней мере, все понимают как сложно заработать сочинением серьезной музыки. Доменико говорит, что он все еще учится этому ремеслу. Он собирается брать уроки оркестровки. Он также говорит, что хочет подрабатывать игрой на фортепиано в ночных клубах. Для получения опыта. Он считает, что рэгтайм, джаз и тому подобное могут кое что привнести в серьезную музыку. Равель и Стравинский тоже так считают, - дерзко добавил я.
- Исполнитель джазовой музыки в ночных клубах, - сказал Раффаэле, - женатый на сестре автора романов. Как изменились нравы, как изменилась жизнь. –
- Вы так говорите, - смело возразил я, - будто эти две профессии презренны. Извините, но ваш тон кажется мне оскорбительным. Любое занятие, доставляющее невинное развлечение, почтенно. И вспомните, пожалуйста, что моя дружба с Доменико началась с совместной работы над оперой. Которая предназначалась для Ла Скала. Я думаю, вы ничего плохого не скажете о Ла Скала. –
- Ее не приняли в Ла Скала, - ответил Раффаэле, и по его взгляду я понял, что в этом виновато либретто, что-то неприличное в нем, наверное.
- Но Ковент Гарден [17] ее не отверг. –
 - А, это там, где ставят вашу английскую оперу. Я знаю. – Он пожал плечами, как любой итальянец или немец при упоминании музыки и Англии в одном контексте.
- Театр среди овощей, - сказала сестра Умильта. Хоть и монахиня, а знает свет.
 - Это тоже звучит оскорбительно, - заметил я, закусив удила.
 - Да ладно, оскорбительно, овощительно, - выпалил Карло. – Бросьте хмуриться, давайте веселиться. –
 Это было обращено, главным образом, к Раффаэле, чьи красивые глаза в грустном раздумье о будущем уставились на вазу с апельсинами, лежавшими на подстилке из собственных листьев, стоявшую посреди стола.
- Ты говоришь, жизнь изменилась, - продолжал Карло. – Как будто перемены не являются неотъемлимым свойством всего живущего. Что бы было с этой семьей, не откройся она всему миру? Вы что, боитесь, что мир джаза, романов и англосаксов вас съест? Нет, это мы его съедим. Вы опасаетесь за честь и достоинство семьи? Да не было у нас никакого достоинства, мы всегда держали нос по ветру, стараясь быть как все, меняясь со всеми вместе. Поглядите на нашего бедного отца. Сорвал нашу дорогую мать как апельсин в Ист-Нассау или где там... –
 - Ист-Оранж, - грустно улыбнулась мать.
 - Прекрасно, значит как Hассау из Ист-Оранж. Привел в семью американку и язык Америки. А теперь к этому примешается английская и французская кровь. Вот если бы еще Раффаэле женился на негритянке... –
 - Довольно, - прервал его Раффаэле, - шути да знай же меру. –
 - Я говорил про кровь, - продолжал Карло, - но кровь у всех одинаковая. Хотя нет, у одних она горячая, а у иных – холодная. Холодная вот у Кеннета, например, а горячая у средиземноморцев. – Хотя, нет, все мы тут – северяне, все с прохладцей. Мать откуда родом? Из Генуи и Альто Адидже. Куда уж холоднее. –
 Он впервые назвал меня по имени: я теперь стал членом их семьи.
- Я раньше думал, - сказал я, - что все италоамериканцы происходят с юга. Из Калабрии или Сицилии. Скорее, из Сицилии. –
  - С Сицилией мы не хотим иметь ничего общего, - сказал на это Раффаэле. – Сицилийцы – это погибель для Соединенных Штатов. В Чикаго, в основном, неаполитанцы, тоже не подарок, но хоть сицилийцев не пускают. А вот Нью-Йорк... – добавил он, содрогнувшись. 
 - Перемены, перемены, - воскликнул Карло, - ты на себя посмотри, Раффаэле, настоящий американец из Чикаго, а между тем, по традиции и по праву тебе полагалось бы быть здесь и занимать место бедного нашего отца. Но перемены подсказали тебе, что будущее за американским большим бизнесом... –
 - Я много думал об этом, - ответил Раффаеле, - но Дзио Джанни пока тут справляется. К томy же, наш продукт завоевывает все большую популярность. Панеттони, консервированные помидоры... –
 - Дзио Джанни? – удивился я. – Это тот, который пел песенки, забавно заикаясь?
 - Заикаясь? О, balbuzie. Нет, это был старый Самбон, - ответил Карло, - а Дзио – управляющий. Дядюшка Джек, как ты его, наверное, назовешь, нынче скорбен животом и не смог прийти. Съел чего-то не того в Падуе. Не может есть за пределами своей области. Завтра или послезавтра ты его увидишь. –
 - Я завтра уезжаю, - ответил я. – Книгу надо заканчивать. –
 - Мне пора идти, - сказала сестра Умильта, - мне разрешили отлучиться только до десяти вечера.
Ее монастырь, как я понял, находился неподалеку, в Мельцо [18]. - Нет, нет, провожать меня не надо. – Английский ее был не так богат идиомами, как у других членов семьи. Она поцеловала мать, братьев, а напоследок и меня, сказав: "Вы дали дорогому Доменико жену", что вряд ли соответствовало истине. Затем: - Вы не помните, где мой велосипед? –  Карло помнил.
Когда она ушла, Карло спросил меня: "Книга? Роман?"
  - Да. Страниц двадцать осталось дописать. О слепой девушке и мужчине-калеке, которые женятся и производят на свет прекрасных детей. – Затем я неосмотрительно добавил. – Не очень хорошая книга получилась, много всякой чепухи. –
 - Ну вот, - закричал Карло, - зачем же писать много всякой чепухи? –
 - Начало было многообещающим и даже захватывающим, – ответил я. – А потом я осознал собственное неумение, нестребимую сентиментальную жилку в моей душе, бедность стиля и неспособность улучшить его. Но уничтожить написанное я не в силах, это все равно, что убить живое существо. Кроме того, надо ведь и на жизнь зарабатывать, а читатели менее придирчивы, чем я сам. Так что, хоть и безнадежно, но я, все же, допишу ее и отошлю издателю, а потом о ней забуду в надежде написать нечто лучшее в следующий раз. –
 - И помолитесь об этом, наверное? – спросила мать.
 - Некоторым образом, - осторожно ответил я,  - можно сказать и так, помолюсь. -
 - Но если книга аморальная и скандальная, - спросил Раффаэле, - вы считаете допустимым молиться о том, чтобы написать ее как можно лучше? –
- О, - улыбнулся я, - я не могу считать произведение вымысла моральным или аморальным. Оно должно лишь отражать мир как он есть без всяких моральных предубеждений. Это уж задача читателя - изучать природу мотивов человеческих поступков и, возможно, узнать нечто новое о мотивах тех общественных сил, которые берутся судить эти поступки, тех сил, которые, как я понимаю, мы и называем системой общественной морали. –
 - Есть божественная мораль, - ответил Раффаэле, - и только эта мораль и имеет значение. - Он явно вторгался на территорию Карло, но тот в этот момент был поглощен тем, что высасывал апельсин с жадностью ласки, сосущей мозг. – Я считаю возможным, более того, не столь уж необычным появление книг, отрицающих божественную мораль, и считаю такие книги опасными и вредными для чтения. –
 - Я не думаю, что мои книги относятся к этому типу. Романы, написанные мною, вполне обычны с точки зрения общепринятой морали. Я, конечно, изображаю в них неправые поступки, но таковые в моих романах всегда влекут обычные наказания. Никому ничего просто так не сходит с рук в моих романах. Меня это иногда беспокоит. Поскольку в жизни все не так. Помните, что пишет в своем романе мисс Призм из "Как важно быть серьезным". Добро вознаграждается, а зло наказывается. Потому это и называют вымыслом. –
 - Этого я не знаю, - ответил Раффаэле. – Чье это? –
 - Оскара Уайлда. Он, кстати, сказал, что в литературе есть только один вид аморальности – писать плохо. –
 - Это чепуха, - сказал Карло, беря очередной апельсин. – Моральные суждения приложимы лишь к поступкам, а не к вещам. –
 - Но писательство и есть своего рода поступок, - возразил я. – Можно ведь иметь моральные суждения о столяре, делающем плохие стулья. –
- Лишь в том случае, когда он продает их, выдавая за хорошие. –
 - Оскар Уайлд, - мрачно заметил Раффаэле. – Вы себя называете учеником Оскара Уайлда? –
 - О нет, - улыбнулся я. – Он был типичным писателем викторианского века. Мы должны быть писателями века двадцатого, людьми пережившими ужасный катаклизм войны. Назад пути нет. –
 - Карло закончил сосать апельсин и встал. – Возьму-ка я несколько апельсинов с собой, - сказал он, ухватив сколько мог унести. – Вдруг ночью захочется. Однако, день был насыщенный. Наверное, буду спать как убитый. –
 - Да, день и вправду был насыщенный, - согласилась его мать, тоже вставая. – Но счастливый. –
Она поцеловала сыновей, а потом и меня.
 - Ваша комната готова, - сказала она. – Раффаэле вас проводит. Ваша сестра – самая очаровательная девушка. Я очень счастлива, - добавила она.
 - Не могли бы вы, спросил Раффаэле, - на минутку зайти в библиотеку? –
 - Ваш взгляд напоминает мне моего отца. Когда я приносил домой из школы плохие оценки. –
 - Это имеет некоторое отношение к оценкам. –
 - Так-так-так. Вы меня уже испугали. –
 Библиотека была замечательна обилием скверно сделанных бюстов различных итальянских авторов: Фосколо, Монти, Никколини, Пиндемонте [19] неотличимых друг от друга, со слепыми глазами и вздернутыми к люстре носами. Стояли там и переплетенные в кожу книги, как в деревенской библиотеке в Англии, нечитаемые, немногочисленные, Италия не столь уж богата литературой.
Но был там и очень искусно сделанный флорентийский глобус, возле которого мы и уселись в кресла; я крутил глобус, а он разливал виски из квадратного графина, который он извлек из погребца английской работы. "За счастливых молодоженов", - предложил я тост.
 - Я надеюсь. Надеюсь, что все обернется к лучшему. Я ведь не знаю ничего о вашей сестре, видите ли, да и о вашей семье. Но Доменико сделал свой выбор. –
 - А Ортенс – свой. –
 - Да-да, я полагаю. Вам известен некто по имени Ливрайт? –
 - Разумеется, это мой нью-йоркский издатель. Я имел в виду, что мы переписываемся. Лично я с ним никогда не встречался. –
- Я состою членом клуба в Чикаго, он называется клуб "Меркурий", для бизнесменов, как вы понимаете; Меркурий, говорят, был богом бизнесменов. –
 - И воров. –
 Он не счел это смешным.
 - Этот Ливрайт был гостем клуба, приглашенным одним моим другом, тоже бизнесменом. В клуб “Меркурий". Должен вам заметить, поскольку он ваш издатель, что он не произвел на меня впечатления высокоморального человека. Его интересуют лишь деньги. Он готов их зарабатывать на скандале точно также как и на благочестии, преданности или серьезных наставлениях. Он считает, что благодаря этому он – хороший бизнесмен. Нехороший, сказал я ему, преуспевающий, но нехороший. –
 - Он по воспитанию кальвинист. Не уверен, что он понимает разницу. –
 - Нет? Я говорил с ним о вашем труде и он был удивлен, что я знаком с ним. Я сказал, что только видел вашу книгу, но не читал ее. Прочел только первую страницу. Я запомнил фамилию Ливрайт, поскольку на первой странице идет разговор о том, что один из персонажей называет праведной жизнью. –
- Это должно быть "Перед цикутой", - сказал я. – Нет, постойте, в Америке он вышел под другим названием. "Испить чашу", плохое название. Это о Сократе. Жаль, что вы не смогли его одолеть. –
 - Нет, нет, нет, нет, ради Бога. Я большинствa романов не могу осилить. Я вообще, наверное, не тот, кого бы можно назвать читателем. Но ваше имя мне было известно, конечно, поскольку мать написала мне о Доменико и его влюбленности. –
 - Вы говорите так, будто это несерьезно. Он, действительно, ее любит. Но, извините, я бы хотел, чтобы вы дошли, наконец, до сути. –
 - Ливрайт очень любезно прислал мне папку статей о ваших трудах. В одной из них говорилось о нечистоплотности, непристойности и, кажется, о чувственности. Папка эта здесь, в ящике стола. Наверное, мне следует вынуть   ее. –
 Но он выглядел усталым, день был хлопотный.
 - Это, должно быть, мой первый роман, - сказал я. – "Однажды ушедший". Кажется, в Америке он вышел под названием "Не возвращайся". Такое неудобство, эти разные заголовки. –
 - Ливрайт также говорил о вынужденности вашего отъезда из Англии и о том, что вы не смеете возвратиться туда. Из-за какого-то скандала. Это правда? –
 - Послушайте, Раффаэле, если позволите мне так к вам обращаться, это мое личное дело. Пытаться отрицать заявления Ливрайта значит и вас посвящать в него. Я вижу, что мне придется сменить американского издателя. –
 - Это – дело семьи, частью которой теперь стала ваша сестра. Вы тоже – родственник, некоторым образом. Позвольте уж мне договорить. Была там на Бродвее одна британская актриса. Имя ее есть в этой папке. Очевидно, вдова, муж умер от гриппа. Она сказала, что ее муж перед смертью вел беспорядочный образ жизни. Была там вечеринка, на которой присутствовал Ливрайт. Он готовил публикацию пьесы, в которой была занята эта актриса. Когда речь зашла о вашей роли в отчуждении ее мужа, дама стала буйствовать и браниться. Она говорила о ваших сексуальных отклонениях. Когда я спросил, считаете ли вы себя учеником Оскара Уайлда, я говорил не только о литературном смысле. Мы называем это болезнью, иногда – английской болезнью. Я два года провел в английской школе, в Орпингтоне. Именно в этих школах эта болезнь появляется особенно часто. –
 - Это называется гомосексуальностью, - ответил я. – Это не болезнь. Свет относится к нему, возможно, болезненно, но это широко распространенное явление, часто сочетающееся с артистическим талантом. Иногда даже с великим талантом. Ваш Микеланджело тому пример. –
 - Микеланджело не устраивал скандалов. –
 - И, кроме того, у него не было сестры, вышедшей замуж за члена семьи Кампанати. –
 - Болезнь ли это или атрибут художественного темперамента, все равно это грех.
 - Вы имеете в виду гомосексуальный акт или гомосексуальное состояние? –
 - Одно вытекает из другого, не вижу разницы. –
 - В таком случае вы не имеете права называть это грехом. Грехи есть следствие свободной воли. Ваш брат Карло очень ясно растолковал это в своей проповеди, которую он прочел в церкви Всех Святых в Монако весною. Я не выбирал гомосексуальность. Поскольку церковь еe осуждает, я бы сказал, вопреки логике, я оказался вне церкви. Но это – мое личное дело. –
 - Я так не думаю. Я всерьез намеревался отговорить Доменико от этого брака, даже неделю тому назад, когда все уже было готово, но подумал, что это было бы несправедливо. Кроме того, Доменико уже достаточно взрослый, чтобы решать самостоятельно. Разумеется, я не мог ему запретить. Тем не менее, семья должна быть защищена, а я теперь стал главой семьи. Это мой долг – просить вас не привносить скандала в семью. –
 Я старался сдерживать себя.
 - А еще вашим долгом является предостеречь моего отца в Бэттл, который в данный момент является недавним вдовцом и собирается жениться на молодой девушке неизвестного происхождения. А помимо этого вашим долгом является следить за всеми театральными представлениями моего брата Тома, чтобы не дай Бог, он не ляпнул со сцены какую-нибудь непристойность. – 
 - Вы говорить глупости. Вы – писатель, и способны превратить популярность в скандал. Тут также вопрос о вашей частной жизни. О ней стало известно даже в Нью-Йорке. –
 Я по-прежнему внешне сохранял холодный вид.
 - Так чего же от меня хочет глава семейства Кампанати? Сменить профессию? Скрыть свое природное естество? Утопиться в Лаго Маджоре? –
Терпение мое лопнуло.
 - Я никогда в жизни не слышал подобной ханжеской наглости. Я – свободный человек и могу делать все, что мне заблагорасудится. В пределах, установленных для меня моим естеством, законами общества и литературной этикой, - добавил я, а то еще и вправду решит, что я совершеннейший анархист. – Семейство Кампанати, - добавил я с ухмылкой, - una famiglia catissima, religiosissima, purissima, santissima [20]. А между тем ваш брат Доменико трахает все, что движется и, скорее всего, будет продолжать в том же духе несмотря на святые узы брака. –
- Мне такое слово незнакомо. И я не позволю вам говорить со мной таким тоном. –
- Моя сестра, могу добавить, хотела сделать вашего брата человеком. Она распознала талант, нуждающийся в поощрении. О да, она любит его, что бы это слово ни значило. Он готов начать зарабатывать им на жизнь, по крайней мере, говорит об этом, вместо того, чтобы сочинять музыку в виде хобби на деньги от сыроварни, а вы морщите свой naso raffinitissimo, представляя как он будет безобидно бренчaть на расстроенном рояле. Ваш святой брат Карло, ходячее олицетворение смертного греха чревоугодия, по крайней мере реалистичен и великодушен, и напрочь чужд самого главного смертного греха. Гордыни производителя гнилого молочного продукта. Гордыни, воняющей как сам   продукт. –
 Он залпом выпил виски и встал.
- Наверное, это было не лучшим временем для беседы. День был хлопотным. Возможно, я был неосторожен в выражениях. –
 - Да все ясно. – Я тоже поднялся, хотя и не допил виски. –Ясно как божий день. Я сегодня ночую в Милане. –
 - Нет-нет-нет-нет. Ваша комната готова.  Я вас провожу. Наверное, нам обоим необходимо хорошенько выспаться. Вы расстроены больше, чем я ожидал. Однако, я полагаю, что вы не сумели войти в мое положение. Я окружен коррупцией, аморальностью. Чикаго – ужасный город и станет еще хуже. Я очень чувствителен в такого рода вещам, они становятся ... физическим гнетом. Если вы разгневаны, я приношу вам свои извинения. –
 - Придется мне, наверное, идти пешком в Милан. Может быть, по дороге подцеплю какого-нибудь грязного миланского мальчишку. Готового за пару чентезимо сдать в прокат свою culo [21]. –
 - Совсем нет нужды казаться отвратительным. –
- О да, нужда есть. Фарисей. "Благодарю Господа за то, что создал меня чистым". Никогда не любил вашей вонючей профессии. Я ухожу сейчас же. –
 Я так и сделал, добрел пешком при свете луны до городка, нашел там гараж с "Даймлером", скорее всего, брошенным разбитыми австрийцами судя по помятому капоту и дырами от пуль в задней дверце; шофером был старикашка, ругавший британцев за то, что втянули Италию в войну, а значит и во все нынешние беды. Тем не менее, он отвез меня, содрогающегося от ярости и презрения, в гостиницу, содрав втридорога. Метро в Милане в те времена еще не было. Я не поехал на следующий день на Лаго Маджоре, как собирался ранее. Для этого нужно было доехать на такси до вокзала Гарибальди и успеть на поезд, идущий в Арону на западном берегу озера. Но улицы были запружены воинственно настроенными рабочими, несущими портреты Ленина и лозунги о свободе. Кучка из пяти рабочих повалила карабинера и забивала его ногами до смерти. Когда мое такси к ним приблизилось, они приняли меня за буржуя-кровососа и собирались выволочь меня из машины и показать мне, что значит скорое революционное правосудие. К ним присоединились другие, бившие стекла, улюлюкавшие, тянущие руки. Прекрасные северо-итальянские лица, искаженные политикой. Мой шофер был явно не нa их стороне. Он прибавил скорости, переехав с тошнотворным хрустом тело павшего карабинера, они с воем, прихрамывая погнались за нами. Я почувствовал приближение сердечного приступа подобного тому, что случился тогда в Бaттл на Хай-стрит, под дождем, когда я шел к матери с тем, чтобы узнать о ее смерти в тот момент, когда я постучался в дверь. Но приступ миновал и, как мне показалось в том полубредовом состоянии, ударил вместо того в заднее стекло машины. На самом деле, стекло разнес удар свинцовой трубы. Водитель, даже не спрашивая, куда мне ехать, домчал меня кружным путем до вокзала. Он знал, что я иностранец; дайте мне возможность уехать заграницу и не видеть более позора Италии. У вокзала стояли вооруженные войска.
 - Они ведь загипнотизированы, - сказал мне водитель, когда я с ним расплачивался. – Чего от них ждать? Опьянели от происходящего в России. Думают, что большевизм – ответ на всю эту чертову кутерьму. Трусливые политики, трусливая полиция. Но нет, они не победят, нет, не сумеют. Патриоты из Трентино им не позволят, и я – один из них, клянусь Иисусовой матерью. Слыхали про Сансеполькристу? Нет, конечно, вы же иностранец. Они запомнят пьяцца Сан Сеполкро, говорю вам, и все, что там решилось. В марте это было. –
 Точнее 10 марта. В комнате с видом на плошадь Святого Гроба Господня, принадлежащей миланскому еврею. Позаимствовали черные рубашки у смелых Д'Аннунцио и назвали себя Fasci Italiani di Combattimento – итальянские боевые группы. Они остановят красных бандитов, убивающих полицейских на улицах.

Примечания.


1. Британские летчики Олкок и Браун совершили первый безостановочный трансатлантический полет в июне 1919 на модифицированном бомбардировщике первой мировой войны Vickers Vimy из Сeйнт-Джонса, Ньюфаундленд, в Клифден, Коннемару, графство Голуэй, Ирландия. 

      2 .Затопление Флота открытого моря — произошло 21 июня 1919 года в бухте Скапа-Флоу на Оркнейских островах. После поражения Германии в Первой мировой войне немецкие моряки решили затопить свои корабли, чтобы они не достались победителям. По условиям завершившего Первую мировую войну перемирия, заключённого 11 ноября 1918 года между Германией и странами Антанты, немецкий Флот открытого моря подлежал интернированию. Но, поскольку ни одна нейтральная страна не взяла на себя ответственность за его содержание, германские корабли были отконвоированы на главную базу британского флота — в бухту Скапа-Флоу, где и содержались более полугода, ожидая, пока победители решат их судьбу. На судах были оставлены немецкие экипажи, командующим был назначен немецкий контр-адмирал Людвиг фон Ройтер, англичане не поднимались на борт немецких кораблей без его разрешения.В преддверии окончания срока перемирия и подписания Версальского договора фон Ройтер не без оснований опасался передачи германского флота союзникам. Чтобы не допустить этого, немецкие моряки решили затопить свои корабли.
3. Шестёрка (фр. Les Six) — название дружеского объединения французских композиторов, объединившихся под эгидой Эрика Сати и Жана Кокто. Название и состав группы был отобран Жаном Кокто, предложен в 1920 г. музыкальным критиком Анри Колле, вызвал резонанс и закрепился в истории музыки. Все члены «группы Шести» неоднократно в своей жизни заявляли о условности этого объединения, сделанного в чисто рекламных, газетных целях. Так, по чистой случайности в группу не были «посчитаны» Жак Ибер и Ролан-Манюэль.
4. Надя Буланже (фр. Nadia Boulanger, 16 сентября 1887, Париж, Франция — 22 октября 1979, Париж, Франция) — французский музыкант, дирижёр, педагог. Родилась в семье потомственных музыкантов: отец — композитор, лауреат Большой Римской премии, преподаватель вокала в Парижской консерватории. Мать — певица Раиса Мышецкая, родилась в Санкт-Петербурге. Надя начала учиться музыке (орган, композиция) с 9-летнего возраста. С 1903 года помогала Г. Форе в его органном музицировании в церкви Ла Мадлен в Париже. Закончила Парижскую консерваторию.После смерти любимой сестры Лили в 1918 году оставила сочинительство, целиком посвятив себя преподаванию и пропаганде музыки. Начиная с 1920 года преподавала в Нормальной школе музыки, затем в Американской консерватории в Фонтенбло и других учреждениях.
5. Богуслав Мартину (чеш. Bohuslav Martin;; 8 декабря 1890, Поличка, Богемия, на тот момент Австро-Венгрия — 28 августа 1959, Лишталь, Швейцария) — всемирно известный чешский композитор XX века. В своем творчестве Мартину прошёл путь от импрессионизма через неоклассицизм и влияние джаза к собственному музыкальному стилю. Учился в Пражской консерватории, в том числе у Й. Сука. В 1913—1923 годах выступал как скрипач. В 1923—1940 обосновался в Париже, где учился композиции у А Русселя, был близок к А. Онеггеру, А.Н. Черепнину. Затем до 1953 года жил в США, откуда переехал в Рим, с 1955 года жил в Швейцарии.
6. Чернуско-суль-Навильо(итал. Cernusco sul Naviglio) — город в Италии, располагается в регионе Ломбардия, подчиняется административному центру Милан. Население составляет 28 687 человек (на 2004 г.)
7. Кассина-де'-Пекки(итал. Cassina de' Pecchi) — коммуна в Италии, располагается в регионеЛомбардия, подчиняется административному центруМилан. Население составляет 12 328 человек (2008 г.)
8. …” когда последний истинно английский король пал на поле Босворта”
Ри;чард III (англ. Richard III) (2 октября 1452, замок Фотерингей — 22 августа 1485,Босворт) — король Англии c 1483, из династии Йорков, последний представитель мужской линии Плантагенетов на английском престоле. Брат Эдуарда IV. Занял престол после того, как было доказано незаконное происхождение малолетнего Эдуарда V (его отец женился второй раз, когда его первый (тайный) брак не был расторгнут, таким образом, второй брак был незаконен, а рожденные в нем дети - незаконнорожденные). В битве при Босворте (1485) потерпел поражение и был убит. Один из двух королей Англии, погибших в бою (после Гарольда II, убитогопри Гастингсе в 1066 году).
9. Семья Борромео — известное аристократическое семействоМилана. Его представители до сих пор играют важную роль в городе, а также в окрестностях Лаго-Маджоре. Среди известных представителей этого семейства можно вспомнить святого Карло Борромео и кардинала Федерико Борромео.
10. Аннибале Карраччи(итал. Annibale Carracci) (до 3 ноября 1560, Болонья — 15 июля 1609, Рим) — итальянский живописец и гравёр болонской школы, брат художника Агостино Карраччи.
11. Бернардино деи Конти, Никколо де Конти(итал. Bernardino dei Conti, Niccol; de' Conti; ок. 1450- ок. 1525; задокументирован в 1444—1522 годах) — итальянский художник миланской школы эпохи Ренессанса, портретист. Возможно, ученик Амброджио де Предиса, поскольку манера их весьма схожа.
12. Джованни Антонио Больтраффио (итал. Giovanni Antonio Boltraffio; 1466 или 1467,Милан — 1516, там же) — итальянский художник Высокого Возрождения. Вазари сообщает, что художник происходил из аристократической семьи. Воспитанный в традициях Фоппы, Бернардо Дзенале и Амброджо Бергоньоне, он прошёл обучение в мастерской Леонардо. Его первое произведение «Воскресение Христа, святой Леонард и святая Лючия» выполнено в 1491 году совместно с Марко д'Оджоно для миланской церкви Сан-Джованни-сул-Муро. Был придворным художником Лодовико Моро и славился своими психологическими портретами. Больтраффио умер в возрасте 49 лет и был похоронен на кладбище церкви Св.Паулы в Комито. Некоторые искусствоведы предполагают, что фигура младенца на картине Леонардо да Винчи «Мадонна Литта» принадлежит кисти Больтраффио. Известны подготовительные рисунки Больтраффио, в точности воспроизводящие эту фигуру.
13. ДЗЕНАЛЕ Бернардино Zenale, Bernardino(? Тревильо - 1526, Милан) итальянский художник. Первый документ, в котором упоминается его работа в Милане, датирован 1481. На протяжении последних двадцати лет XV в. он работал вместе со своим земляком Бутиноне. Однако, в отличие от последнего, его личность и самостоятельное творчество все еще являются предметом дискуссии, даже несмотря на ту славу, которой пользовался художник в XVI в., Дзенале был известен и как теоретик перспективы и архитектуры.Ему приписывают монументальные и глубокие по своему вдохновению фигуры на полиптихе коллегии в Тревильо, исполненном в соавторстве с Бутиноне не ранее 1485, а также на триптихе «Сошествие св. Духа», центральная часть которого находится в музее в Лоуренсе, Канзас, а створки с фигурами «Святых» - в Палаццо Питти во Флоренции (дар Контини-Бонакосси). Композиция «Поругание Христа» (1503, ИзолаБелла, частное собрание) является главным произведением следующего периода творчества Дзенале и исполнено под влиянием Браманте и Брамантино, воспринятым художником через работы Фоппы. На основе стилистического анализа Дзенале нередко отождествляется с мастером «Псевдо-Чиверккио» или «Мастером XL», автором «Обрезания Христа» (Париж, Лувр) и «Пьеты» (Брешия, ц. Сан-Джованни Эванджелисто), а также многочисленных работ, хранящихся ныне в частных собраниях или музеях мира («Мадонна со святыми», Денвер, музей).
14. Ла;го-Маджо;ре (итал. Lago Maggiore, буквально — большое озеро) — озеро на границе Швейцарии и Италии. Швейцарская часть озера расположена в кантоне Тичино, итальянская — в Пьемонте и Ломбардии. Урез воды Лаго-Маджоре является самой низкой точкой Швейцарии.
15. Жермен Тайфер (фр. Germaine Tailleferre, 19 апреля 1892 — 7 ноября 1983) —французская пианистка и композитор. Урождённая Marcelle Taillefesse позднее она сменила фамилию на Тайфер. Игре на пианино она училась в доме своей матери, сочиняя короткие музыкальные работы, а затем в 1915 году поступила на учёбу в Парижскую консерваторию. Там она познакомилась с Луи Дюреем, Франсисом Пуленком, Дариус Мийо, Жоржем Ориком и Артюр Онеггером. Во время учёбы за свои успехи она получила несколько наград в различных категориях. В частности, Тайфер написала 18 небольших музыкальных работ в «Petit livre de harpe de Madame Tardieu» для Caroline Tardieu, помощника профессора консерватории.
16. La nostra felicita (итал.) – Наша радость.
17. Королевский театр в Ковент-Гардене (англ. Theatre Royal, Covent Garden) — театр в Лондоне, с 1946 г. служащий местом проведения оперных и балетных спектаклей, домашняя сценаЛондонской Королевской оперы и Лондонского Королевского балета. Расположен в районе Ковент-Гарден, по которому и получил название. Современное здание театра — третье по счёту расположенное на этом месте. Оно было построено в 1858 г. и подверглось кардинальной реконструкции в 1990-е гг. Зал Королевской оперы вмещает 2268 зрителей. Ширина просцениума 12,2 м, высота 14,8 м.
18. Мельцо (итал. Melzo) — город в Италии, располагается в регионе Ломбардия, подчиняется административному центру Милан. Население составляет 18 527 человек (на 2004 г.)
19. Никколо; Уго Фосколо (итал. Niccol; Ugo Foscolo) — итальянский поэт и филолог. Фосколо родился 6 февраля 1778 года на ионическом острове Закинфе. Его мать Диамантина была гречанкой, отец — Андреа Фосколо — был знатным венецианцем, врачом; в то время семья жила в Сплите. После смерти отца в 1788 году семья переехала в Венецию. Уго окончил Падуанский университет. Умер Фосколо 10 сентября 1827 года в Тернем-Грине близ Лондона.
Винченцо Монти (19 февраля 1754 – 13 октября 1828) был итальянским поэтом, драматургом, переводчиком и ученым.
Джованни Баттиста (Джанбаттиста) Николлини (29 октября 1782-20 сентября 1861) — итальянский поэт, драматург.
Пиндемонте (Ипполит Pindemonte, 1758—1828) — брат предыдущего, поэт. Много путешествовал по Европе; во Франции сделался свидетелем революционных событий; с энтузиазмом приветствовал начало движения, воспел в поэме «La Francia» открытие Генеральных штатов, но потом под влиянием террора разочаровался в деятелях революции и охладел к ней. С грустью видел П. успехи наполеоновского режима. Последние годы жизни он провел в уединении. П. писал довольно много, но не все, им написанное, имеет значение в настоящее время (современники осыпали его зачастую преувеличенными похвалами). Весьма ценным вкладом в литературу является сделанный им перевод «Одиссеи» (окончен в 1819 г.). В его «Poesie Campestre» (1788) немало прочувствованных, истинно поэтических страниц; в его «Sermoni» (собрание небольших сатир) чувствуется несомненное дарование, лишенное желчи и сарказма, подмечающее и осмеивающее человеческие недостатки и слабости в духе Горация. В «Ударе молотка на колокольне св. Марка в Венеции» («Il colpo di mariello del campanile di S. Marco in Venezia», 1820) он является моралистом и проповедником. В «Посланиях» П. к разным лицам («Epistole», 1805) прекрасно отражаются думы и грезы поэта. Оставшаяся неоконченной поэма «I cimiteri» проникнута грустным, элегическим настроением. П. писал и драмы («Ulisse», «Arminio»), редко поднимавшиеся выше посредственности, и прозаические сочинения — «Elogi» (сборник биографий выдающихся деятелей), «Prose campestre». Любовь к Италии, прославление независимости поэта и его вдохновения, художественный вкус, мечтательность — все это в стихотворениях П. заставляет иногда забывать некоторые длинноты, устарелые приемы, морализующий тон. Ср. В. Montanari, «Storia della vita e delle opere di Ippolito P.» (Верона, 1855). Собрание оригинальных стихотворений П. издано во Флоренции в 1858 г. с предисловием А. Torri. Стихотворение Пушкина «Из VI Пиндемонте» («Не дорого ценю я громкие права») на самом деле вовсе не взято из сочинений П.
20. una famiglia catissima, religiosissima, purissima, santissima (итал.) – семья крепчайшая, религиознейшая, чистейшая, святейшая.
21. culo (итал.) – задница.



                XXIX


- Больно не будет, тебе понравится, вот увидишь, - задыхаясь шептал Роберт. Он нежно растегнул у юноши ворот рубашки, снял ее через его курчавую головy и бросил на пол, где она и легла вялая, как и тело юноши.
- Ральф, Ральф, - бормотал он, лаская юную плоть, снова и снова водя своей рукой по его тонким, но мускулистым рукам, поросшим нежным пушком, по его гладкому подтянутому животу, гладкой спине, нежно очерченной груди, маленькие соски которой уже начали отзываться на влажные горячие поцелуи Роберта. Все еще припав в страстном долгом поцелуе к устам юноши, Роберт на ощупь рвал пуговицы его брюк.
 - Ральф, милый мой, мы оба должны быть одинаково обнаженными, как в тот день, когда мы родились, потому что сейчас мы оба родимся заново. Весь мир покажется иным, вот увидишь, это – начало новой жизни для нас обоих, - шептал он.
 Внешний мир, чужой мир полный ненависти и отвращения, напомнил о себе звоном колокола у Святого Ангела, но это был звон благовещенья, Ангел Господень гласил о близившемся чуде. Его ищущая рука ощутила нарастающее возбуждение юноши, шелковистую кожу напрягшейся отвердевшей плоти, он ласкал дрожащей рукой этот царский скипетр и двойную державу.
 - Сейчас, сейчас, - задыхаясь шептал он, - не двигайся, Ральф, любовь моя. –
 Снова слившись с юношей в поцелуе, Роберт нащупал преддверие любовной пещеры и ввел в него свой пульсирующий стержень, набухший как царская булава. Юноша вскрикнул, но, как показалось Роберту, не от боли, а в знак приятия. Вдохновленный этим, Роберт нежно продвинул бремя своей пульсирующей плоти в трепещущее тепло священной расщелины, шепча нежные слова, слова любви, а ангельский колокол все гудел безгласно. И вот обещание приблизилось, Ангел Господень  возвещал, ритм древних тимпанов неощутимо ускорялся, ангелы Господни запели серебряными голосами, звук их наполнил всю вселенную вплоть до самых отдаленных уголков, где подобно застенчивым морским тварям мерцали неизведанные звезды и еще не открытые галактики. Затем наступило безумие, засушливый горячечный хриплый бред, выкрики немыслимых слов, молитвы давно погребенным в земле или забытым в пыльных пещерах с незапамятных времен богам, кого чтили те, чьи рты давно уж забиты землей, чьи злобные орды под знаменами Галилеи разбили в прах древние империи Фаз и Хларот.
 И затем, о чудо из чудес, засуха сменилась потопом, будто прорвало плотину, влага залила всю сухую растрескавшуюся землю, голос Роберта запел как труба в экстазе извержения. Любовь его не в силах выразить себя словами лишь повторяла имя "Ральф, Ральф, любовь моя", губы раскытые в безмолвной благодарственной молитве сомкнулись вокруг Ааронова жезла юноши и нежно ласкали его, как виноградину, оттягивая момент извержения; Ральф извивался и стонал, и обрывки слов, вылетавших из его уст, были странны.  Solitam... Minotauro... pro caris corpus... Латынь, какой-то всплывший в памяти старый урок, давнишняя попытка совращения в библиотеке иезуитской школы, он об этом говорил; предположение вспыхнуло в остывающем мозгу Роберта. Затем Ральф быстро изверг обильно терпкую и сладкую жидкость, Роберт с жадностью глотал это молоко любви. Потом они лежали, оторвавшись друг от друга, оба не в силах говорить и буря в их сердцах постепенно стихала; голова Роберта покоилась на чреслах юноши, правая рука Ральфа ласкала его мокрые спутанные волосы. 
Когда они затем пошли вместе в кафе за углом, они не держались за руки подобно любовникам и не прикасались друг к другу. Они осмотрительно шли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, как будто оставляя пространство для невидимого и безмолвного третьего, чье присутствие они чувствовали, но кого нельзя было описать словами. Затем они сидели за столиком снаружи, Роберт с абсентом и маленькой бутылкой "Перрье", Ральф с лимонадом. Августовcкий Париж вокруг дышал усталостью. Бородатый францисканец прошел мимо, размахивая требником в такт веселой походке.
 - Грех, - улыбнулся Ральф, - он бы счел это грехом. –
 - Ты чувствовал себя грешником? –
 - Это было достаточно приятно, чтобы соответствовать понятию греха. Нет, "приятно" дурацкое слово. Это невозможно описать словами. Можно лишь повторить. –
 - Чего бы тебе хотелось на обед? –
 - Мяса. С кровью. – Ральф понимающе улыбнулся. Он протянул веснущатую руку и дотронулся ею до руки Роберта, коричневой, худой, лишенной веснушек, затем виновато отдернул руку.
 - И государства, и церковь, - сказал Роберт, - должны запрещать наслаждение. Наслаждение делает того, кто его испытывает, безучастным к власти обоих. Я хотел бы, чтобы ты посмотрел вот это, - добавил он, - это не отнимет много времени. Небольшая вещица, которую я начал писать. –
 Он вынул из наружного кармана пиджака одну или две страницы исписанные аккуратным почерком фиолетовыми чернилами с тщательно подчеркнутыми правками и аккуратно обведенными вставками с указующими стрелками.              – Ты сам мне прочти, - ответил Ральф, - вокруг нет никого, кто понимает по-английски. Да и вообще никого рядом нет. –
 И Роберт стал читать медленным и четким голосом:
 - Вначале Бог сотворил небо и землю. И светила в небесах, и бурное море, и тварей земных, летающих и живущих в воде. И создал он человека по имени Адам и поместил его в прекрасном саду, и сказал ему: " Адам, ты – венец моего творения. Твой долг ко Мне – быть счастливым, но ты должен будешь трудиться ради своего счастья и открыть для себя, что именно в труде и есть счастье. Твой труд будет приятным трудом, ты должен будешь ухаживать за этим садом, в котором растут всевозможные плоды и коренья, насаженные Моей Божественной Рукой для твоего удовольствия и прокормления.  И ты будешь следить за жизнями тварей, чтобы они не убивали друг друга бессмысленно. И да будет так, что смерть не внидет в сад, ибо это сад, где бессмертие должно цвести как пышный цветок. И ответил Адам: "Я не знаю таких слов, смерть и бессмертие. Что они значат?" И ответил Бог:
"Бессмертие значит, что один день будет сменяться другим днем и конца этому не будет. Но смерть означает, что ты не сможешь сказать: "Завтра я это сделаю"; ибо наличие смерти означает неуверенность в завтрашнем дне. Теперь ты понял?" Адам в своей невинности ответил, что он не понял, но Бог ответил, что это неважно, чем меньше он понимает, тем лучше. "Есть одно древо, - сказал Бог, - которое я посадил в середине сада, и это древо называется Древом Познания. Съесть от этого дерева есть вернейший способ познать смерть, ибо плоды его смертоносны. Не прикасайся к нему. Ты знаешь, что прикасаться к нему запрещено, но другие твари этого не знают и я не собираюсь делать ничего, чтобы они поняли, что есть упавшие с него плоды значит заигрывать со смертью и верный способ умереть. Но это будет одной из твоих задач: не подпускать тварей к плодам этого древа, но в этом тебе не удастся до конца преуспеть, ибо есть твари хитрее Адама, а самый хитрый из них змей ползучий. Никакая ограда не оградит его от древа и плодов его, но Я, твой Бог и Создатель, мирюсь с этим, ибо это Я Сам вложил хитрость в мозг змея. За работу теперь, ибо день уже наступил, а когда наступит тьма, ты прервешь свой труд и поешь дозволенных плодов и напьешся из кристально чистого ручья, текущего через весь сад, и отдохнешь от трудов своих."
 И Адам трудился и ел, и пил, и спал, и день сменялся ночью, и ночь сменялась днем, и доволен был Адам всем, кроме одного, ибо был он одинок. Ибо Бог дал ему благословенный дар речи, но прочим тварям его не дал. Хотя иногда змей, любовно обвивавший тело Адама, казалось, понимал его речь, но ответить ему сам не мог.  Однажды вечером, когда Бог гулял в прохладе сада, Адам набрался смелости и сказал: "Господи, одиноко мне". Удивился Бог и воскликнул: "Одиноко? Как же может быть одиноко тебе, когда у тебя есть Моя любовь, ибо я создал тебя, чтобы скрасить Мое собственное одиночество, ибо в тебе я вижу образ Свой и в голосе твоем слышу что-то от своего голоса." Но Адам сказал на это: "Господи, я бы хотел, чтобы ты создал подобного мне, наделил его даром речи, как у меня, кто мог бы разделить со мною труд по уходу за садом и потом, в конце дня разделил бы со мною пищу и питье, и сон, и радовались бы мы оба." И ответил Бог: "Хорошо, что я создал тебя, Адам, ибо ты додумался до того, до чего не додумался Я Сам и стал ты в этом помощником мне, Господу всякого зарождения и творения. И да будет так, как ты просишь. Ешь, пей и ложись спать, а когда ты проснешься с восходом солнца, рядом с тобою будет лежать подобный тебе, который станет тебе товарищем и имя ему будет Едид, что значит друг."
 И сбылось сие по слову Божию. Ибо пока спал Адам, собрал Бог прах земной и вдохнул в него жизнь, и когда проснулся Адам лежал рядом с ним подобный ему, говоривший на его языке и откликавшийся на имя Едид. И от радости любовно обнял Адам своего товарища и поцеловал его в уста. И увидел это Бог и удивился, ибо сердце Адама было полно такой же любви к другому, какую Он Сам испытывал к Адаму, но которую Адам всегда понимал лишь как любовь творения к Творцу и, потому, не мог ощущать ее во всей полноте. Но, думал Бог, через любовь Адама к Едиду и Едида к Адаму, лишь возрастет любовь к их Творцу. И решил Он, что это хорошо. И смотрел он, как сплетаются они в любовных объятиях в конце дня или ранние часы утра и даровал им всю радость объятий. Ибо от близости их соединившихся в любви тел рождалась субстанция радости, бьющая фонтаном цвета опала, и там, где падала она на землю, вырастали цветы. И змей тоже смотрел на это и завидовал, ибо был он одинок и не было у него ему подобного собеседника и товарища в радостях любви. И случилось так, что движимый завистью змей однажды утром, когда Едид еще спал, но Адам уже проснулся, впервые заговорил. И Адам с удивлением внимал его словам.
 Такие слова говорил он:
- Ты не мог не пустить меня к плоду запретного древа, упавшему с его ветвей, ибо я хитер и изворотлив и никакие пути не заказаны мне. И вот я вкусил плода его и прекрасен был его вкус, но еще прекраснее был плод плода сего, ибо это был плод познания. И вот, я говорю как ты говоришь, и дар этот снизошел на меня с первым укусом плода, а последний кусок плода был горчайшим на вкус и, в тоже время, восхитительным, ибо вообразил я, как восхитится им другой рот, и возрадовался я великой радостью своему воображению. Но горечь была вкусом меня самого, имеющего способность видеть, но не действовать, воображать, но не творить, мечтать о власти, но не владеть ею. Это в твоей и твоего товарища Едида власти. Зачем вам быть в этом саду простыми работниками, вынужденными довольствоваться едой и сном, и любовными объятиями, в то время как Бог, создавший вас, наслаждается избытком знания и могущества? Знание ждет, когда вы отведаете его, а с ним и власть, и что значит любовь Бога, если она запрещает вам плод, который сам просится к вам в руки и висит в искусительной близости от ваших уст? Вы видите его, но он вам запрещен. Что же это за любовь? Я съел плод и преобразился, и хоть и раньше был хитер, стал еще хитрее. Съешь его сейчас, утоли им утренний голод и скажи Едиду, чтобы и он сделал также.  –
И затем змей уполз, оставив Адама наедине с его мыслями, которыми он поделился с Едидом, как только тот проснулся.
И было так, что оба сорвали запретный плод и ели его, и сразу мысли нахлынули на них вместе со способами их выражения, и стали они способны понимать Бога как мысль, а вместе родилась и мысль о том, кто не есть Бог, но есть Его отрицание или враг. И уменьшился Господь и Создатель в их глазах, и стали они сомневаться в его всемогуществе. Но сила Его поразила их. Бог, Который всеведущ, знал об их ослушании и был разгневан, и ужасно для глаз и ушей было выражение гнева Его. Ибо земля сотряслась, и твари земныe метались в страхе с рычанием и визгом, и небеса разразились молниями и громами, и потоками проливного дождя так, что Адам и Едид в ужасе пали ниц, но Едид закричал громко, перекрывая оглушительный гром, в ухо Адаму: " Он стал другим? Он стал тем, кто Его противоположность? Он стал врагом?"
 Но затем земля и небеса утихли и в бледном свете солнца показался Бог, явившийся Адаму и его другу в образе старика, и заговорил Он дрожащим голосом ужасные слова:
- Прокляты вы оба, - сказал он, - и жалею Я о том, что создал человека. –
Но Адам, набравшись смелости после вкушения плода Древа Познания, ответил:
 - Творец не может сожалеть о творении. Создатель не может желать стать разрушителем. –
 - Это правда, - ответил Бог, - но Я могу разрушать и поддерживать Мое творение одновременно, и делать это так, что никакой плод познания не поможет тебе понять пути мои, ибо ты лишь человек и, значит, меньше Бога. Я отнимаю у Адама и Едида дар бессмертия, ибо вы оба умрете, когда станете такими, как тот образ, в котором Я вам явился. Вы состаритесь и будете лежать безжизненно на земле, и станете пищей хищным зверям и птицам небесным, что приучатся питаться падалью. Но хотя Адам и Едид умрут, род людской продлится через соитие Адама и Едида. –
 И Едид из любопытства спросил: " Как же это будет, Господи?"
 И ответил Господь не словами, а делами, ибо он прикоснулся к Едиду, и тот изменился. Он перестал быть похожим на Адама, ибо груди его набухли, живот и бедра увеличились, его гордый скипетр съежился и исчез вместе с двумя державами его мужественности, он завизжал и закрыл руками лоно свое, крича: “Я сражен, я разодран надвое!", и Адам в ужасе слyшал голос его, ибо это был незнакомый ему голос, гораздо более высокий, похожий более на пенье птиц небесных, чем на рычание зверей лесных. И сказал Господь Бог:
 - Отныне ты не человек, но женщина и имя тебе не Едид, но Хавва, что значит жизнь, ибо из лона твоего выйдет жизнь и род человеческий продлится через него. Ибо туда, куда поразила тебя рука моя, потечет молоко жизни, и оттуда, где рука моя расщепила тебя, появится новая жизнь, ибо молоко объятий ваших будет нести семя зарождения и груди твои будут источником питающей влаги, но считай это преображение не чудом, но проклятием. Ибо проклята будет любовь ваша и рождать будешь в мучениях. А теперь убирайтесь отсюда оба и примите на себя бремя жизни, которая станет смертью, и покиньте сад бессмертия. И звери земные, и птицы небесные, и рыбы в глубинах вод понесут на себе ваше проклятие, ибо бессмертие отныне будет свойством лишь духов небесных, и тело сгниет и обратится в прах, из которого оно было создано. –
 И ушли Адам и Хавва сокрушенные, и проклятие их до сих пор тяготеет над родом людским за исключением немногих благословенных. Ибо благословенные вернули себе невинность Адама и Едида, и их объятия напоминают о радостях Эдема. –
Ральф некоторое время молчал, потом кивнул и сказал:
 - А почему бы и нет? Разве эта история менее правдива, чем другая? -
 - Это, - ответил Роберт, - правда только в силу того, что это написано. Ну что, поедим теперь? –
После обеда с  красным мясом и еще более красным вином любовники вернулись в свой Эдем на пятом этаже дома 15-бис по рю Сент-Андре дезарт. Во время их жарких и потных объятий Ральф сказал: "Значит, звери стали нашими братьями".
 - Что ты имеешь в виду? –
 - Вот что. –
 И юноша овладел своим любовником как зверь, погрузив в него свой мощный жезл грубо, без всякой нежности, без любовного шопота, с хрюканьем и воем, в кровь царапая нестриженными ногтями его живот и грудь, и небеса раскрылись им обоим слепящим сиянием очертаний благословенного имени.


                XXX


- Благословенное имя в задницу, - провозгласил Форд Мэдокс Форд[1]. Он выдохнул клуб крепчайшего табачного дыма, от зловония которого скисло вино в бокалах. Впрочем, дурной запах изо рта был ему простителен, даже заслуживал почтения: он был обонятельным эквивалентом потерянной в бою конечности, поскольку капитан Форд пережил газовую атаку, служа добровольцем в пехоте, и был презираем за свой патриотизм некоторыми представителями литературного Лондона, бравый солдат среди мерзких симулянтов.
 - Я не имею в виду свою собственную задницу, - сказал он и, затем, добавил. –
   Моя ведь никуда не годится, верно? –
 - Вы имеете в виду содержание или стиль? –
 - Одно неотделимо от другого, вам бы следовало это знать. У Джозефа Конрада [2] море пахнет толковым словарем, я ему всегда говорил об этом, но он не желал слушать. А ваше педерастическое траханье пахнет попами, снявшими рясы. Или штаны, если угодно. – Он снова дохнул обожженными фосгеном легкими. – Если под содержанием вы подразумеваете общую тему произведения, совращение юноши и переписывание книги Бытия – ну что ж, это, само по себе, достаточно скверно, но это мое мнение гетеросексуала, а не редактора. Как редактор я вам говорю, что от вашего стиля разит грязными сорочками и потными носками. Возможно, вы зарабатываете себе на жизнь писанием книг, но не пытайтесь называть это литературой. –
 - А что есть литература? –
 - О, дорогой мой. Спросите вон Эзру. Слова полные смысла, ответит он вам. Заставьте их звучать по-новому, скажет он. –
Эзра Паунд, кажется, танцевал с Сильвией Бич[3], а может это была Адриенн Монье[4]. Да и Эрнест Хемингуэй околачивался где-то поблизости. Форд просто топтался рядом с миниатюрной ирландкой, кудрявой шатенкой едва достававшей ему до нагрудного кармана, что избавляло ее от ощущения его зловонного дыхания. Она называла себя художницей. Джаз-банд состоял из негра-кларнетиста по имени Трюк Вандербильт, ударника с протезом вместо левой руки, приехавшего из Марселя, чахоточного скрипача и моего зятя Доменико. Заведение называлось "Бал Гизо" и находилось на бульваре Капуцинок.
 Отрывок из моей новеллы "Возвращение в Эдем", которую Форд якобы прочел (он никогда ничего не читал внимательно, если это было не по-французски, просто, выхватывал случайную фразу и уж ее никогда не забывал: ах, ну да, благословенное имя Туми) и вы только что прочли и, возможно, решили, что это была бурная возмущенная реакция на ханжество Раффаэле, на самом деле был написан четырьмя годами позже свадьбы и был, скорее, попыткой примазаться к неожиданной откровенности, которую парижские изгнанники, в особенности Джим Джойс, выдавали публике под святым именем модернизма. Форд Мэдокс Форд затеял создание нового журнала "трансатлантическое обозрение" (без заглавных букв, что считалось модным как галстук от Шарве), и мне не терпелось тогда завоевать репутацию серьезного автора в литературных кругах, а не только у читателей из простонародья в Кэмдентауне. Я предвидел, каков будет вердикт Форда, но все равно очень огорчился.
 - Вы говорите так, будто зарабатывать на жизнь писательством дурно, - сказал я. Я называю литературой словесное общение. Я словесно общаюсь с большой аудиторией читателей. За это я готов последние зубы заложить. –
 - Цена этого слишком высока, дорогой мой. –
 - Цена  ясности, понятности? –
 - Цена словесных штампов, полуправды, компромиссов, боязливости. –
 - Тут нет никакого намека на трусость, - ответил я, приняв из его вялой руки машинописную рукопись третьей главы "Возвращения в Эдем" и помахав ею у него перед носом, точно это была опись его имущества. – Такого никто еще не писал. И не пытайтесь говорить мне про какие-то компромиссы. Вы не можете руководить журналом, не консультируясь с теми, кто его финансирует. И не вам ухмыляться по поводу боязливости. Вам просто не хватает смелости опубликовать это. –
- Можете называть недостатком смелости мою эстетическую разборчивость. Мне не хватило бы смелости опубликовать вновь обнаруженный черновик вымаранной главы "Хижины дяди Тома". Или "Мэнской рапсодии" Xоллa Кейна [5]. Облеченное в пурпур королевское величество, как же. Benedicent numen. [6] –
 - Что, что там о Ньюмене? – музыка стихла, и Эзра Паунд вернулся за столик. Хемингуэй продолжал ходить кругами. Музыканты поднялись, чтобы размяться и отдохнуть, кларнетист что-то выговаривал Доменико, наверное, неверный такт. Бородатый Паунд хмурился, большой поэт, но скверный характер. Его акцент уроженца штата Айдахо сменился эклектическим британским с раскатистым шотландским "р".  – Немногие прозаики, - заметил он, - могут соперничать с Ньюменом. – Он выпил вина.
 - Вот это уже лучше, - выпалил Форд. – Вот что вы, наверное, имели в виду. Пурпурное королевское величие прозы благословенного кардинала. – Он задышал с присвистом, что должно было означать смех. – Так бы сразу и сказали. Гармония, намеренные двусмысленности. Видите сами, как нелепо выглядит святой британский кардинал, благословляющий своим сиянием двух мужеложцев. –
 Дам за столиком не было. Сильвия Бич и Адриенн Монье стояли возле эстрады и горячо спорили о чем-то, кажется, с Ларбо [7]. Я, было, нахмурился, но быстро воспрянул духом. Это же была зависть, эти люди завидовали мне. Я писательством зарабатывал деньги – "Обломки бури" издавались уже в седьмой раз. Тут к столу подошел Доменико. Он сел, чувствуя себя в окружении писателей как рыба в воде; ну как же, ведь его шурин – писатель. Ему принесли минеральной воды, алкогольные напитки музыкантам позволялось употреблять только после закрытия. У хозяина заведения была еще свежа память о пьяном алжирском тромбонисте, использовавшем свой инструмент в качестве орудия нападения в ночь, когда был уволен. 
- Вы видели Антейла? [8] – спросил Доменико Паунда.
 - Он сказал, что это подойдет. Длина подходящая. – Форд, как всегда мысля скабрезностями, издал короткий присвист. Доменико просиял. Он теперь выглядел как настоящий парижанин из Латинского квартала, стройный, небрежно одетый, нестриженный чердачный музыкант прямо из "Богемы" Мерже. Он и Ортенс жили в двухкомнатной квартирке с видом на дровяной склад в квартале Гобеленов. Двое молодых борцов, никаких денежных подачек из Горгонзолы, но она сама этого хотела. Он играл на фортепьяно и переписывал партитуры. Он делал оркестровку для Поля Трентини-Патетта, сочинителя оперетт. Он и сам продолжал сочинять. Мне было известно, что он сочинил фантазию для четырех пианол, шести яванских гонгов разного тембра и эолифона. Это был несколько запоздалый футуризм, протухший Маринетти [9], брякавший, как разбитый колокол, то что входило в моду благодаря Джорджу Антейлу - аэропланные симфонии, фабричные чаконы и прочий большевистский вздор. Эти двое, Форд и Паунд, были о Доменико куда более высокого мнения, чем обо мне. Доменико был современным. Он играл джаз в настоящем джаз-банде вместе с негром-кларнетистом. Эта его старательно дисгармоничная фантазия будет исполняться на концерте, организованном Антейлом. Богатые охотники безумных развлечений там будут – Гарри и Каресс Кросби [10], леди Гертруда (Бинки) Карфакс, княгиня Каччьягерра. Вот он и сиял. Миновали те деньки, когда мы с ним сочиняли забавную и мелодичную одноактную постпуччиниевскую оперу. Моя неудача с постановкой ее в Ковент Гарден нисколько его не огорчила. Он теперь весь из себя авангардист. Уроки у Нади Буланже? Разве может она научить его гармонии двигателя внутреннего сгорания? Мартину? Он видел автограф Мартину в виде скрипичного ключа на одной из его партитур, ужасно старомодно. Он собирался писать концерт для паровоза с оркестром, оркестр должен был помещаться в тендере паровоза. Гарри Кросби одобрил затею. А еще квартет для пароходов компании Кунард, хотя Нэнси Кунард [11]его не поддержала.
- Мне нужно с тобой поговорить, - сказал я ему, - в баре. –
Он встал, пожав плечами. В баре сидела пара скучающих кокоток. Час был еще ранний. К двум часам ночи клуб заполняли американцы. Бар был декорирован алюминиевыми бокалами для мартини, прилепленными к сине-стальной стене, на которой были облака из настоящего утиного пуха. Русский князь Борис подал мне коньяк.
 - Она сказала, - начал я, - что не вернется к тебе. По крайней мере, до тех пор пока не получит извинений в письменном виде. Я бы на твоем месте прибавил к этомy и цветы. –
 - Цветы мне не по карману, ты же знаешь. Сука. –
 - Ты имеешь в виду меня или мою сестру? Если ее, то никогда не смей так выражаться по отношению к ней. –
 - Ее место рядом с мужем. Я имею право. –
 - У нее тоже есть права. Включая право не быть битой по физиономии, причем неоднократно и без всякой причины, капризно и жестоко. –
 - Ты знаешь из-за чего это было. –
 - Да, знаю. И я также знаю, - добавил я чуть мягче, - что это случится снова, если вы оба не пойдете к врачу, к специалисту по таким проблемам. Есть простые анализы. Есть и лечение. –
Доменико застонал. Он украдкой оглянулся. Хозяин вот-вот вернется с ужином от "Гесперид" на подносе, из ресторана на рю де Сез. "Vite, Boris", - бросил он. Борис, хитро подмигнув, налил ему коньяку. Доменико залпом выпил его и вернул бокал. Бокал вымыт, ничего не заметно. Хозяин, вероятно побывав там же, где и капитан Форд, не принюхивался к чужим запахам. Я увидел, как к столику Фордa и Паунда подошел весь вспотевший Хемингуэй. Адриенн Монье и Сильвия Бич тоже были там. Джон Куинн[12], суровый американский адвокат одетый так, будто пришел в зал суда, вошел, оглядывая присутсвующих с гримасой неудовольствия. Форд и Сильвия Бич помахали ему. Куинн подошел к ним. Паунд бешено щелкал пальцами, подзывая официанта. Я понял в чем дело. Куинн был богат и коллекционировал литературные рукописи. Они хотели его напоить.
 - Не может быть, что я в этом виноват, - сказал Доменико. – Карло сказал, что такого не бывает. –
 - Это потому, что в Библии ничего не говорится о мужском бесплодии, - ответил я. – Только о бесплодных женщинах. Он что, предложил помолиться над Ортенс, дабы изгнать из нее бесов бесплодия? Совершенно бесплоднaя затея. Идите к врачу, оба. –
 Но я знал, что Доменико хочет ребенка, разумеется сына, не из одного лишь чадолюбия. В призводство наследника была замешана кругленькая сумма из Горгонзолы.
- Я дам тебе пятьдесят франков на цветы, - сказал я. – На эти деньги можно купить хороший букет. – Он нахмурился. – Послушай, - продолжал я, - я и письмо с извинениями за тебя напишу, тебе останется лишь поставить свою подпись. –
 Он улыбнулся одними губами. – Ты на моей стороне. Почему бы это? –
- Мужская солидарность, - соврал я. – Ни один мужчина не хочет быть обвиненным в бесплодии. К тому же, я не хочу держать ее у себя в квартире. Черт побери, я не мать ей, царство ей небесное. У меня сугубо мужское общество. –
 - Что она теперь делает? –
 - Сидит и ждет письма с извинениями. - Строго говоря, это было неправдой. Она все еще валялась в постели и стонала с похмелья. Надо было мне быть построже и не пускать ее на бал искусств в Пор д'Отейль. Доменико уж точно не позволил бы ей. Но что я мог сделать? Ей было уже двадцать два, взрослая замужняя женщина. Гарри и Каресс Кросби, чета американских бонвиванов с красивой гладкой кожей и трепетными губами, видели ее вместе со мной за обедом у "Л'Алуэтт" на рю дю Фобур Сент-Антуан. Обо мне им в общих чертах было известно и в целом они относились ко мне с некоторым уважением как к писателю, делающему деньги. Книг моих они не читали, но полагали, что они модные и нечитабельные за исключением сексуальных сцен. Они ворковали по поводу красоты Ортенс, которая и врямь в ту пору расцвела. Какая кожа, какие волосы, восхищались они. Она должна прийти на бал Четырех Искусств. Как же Гарри Кросби полагает, что его туда пустят, удивился я, он ведь не студент. Девушки – другое дело. Ничего, пустят, ответил Гарри Кросби. Он изобразит из себя художника, рисующего ню для римской премии. Темой бала в том году был Рим и сенат. Тоги из простыней, тела вымазанные кровью Цезаря, фантастические прически "медуза" у девушек. Мне эта затея не понравилась. Ортенс, наоборот, очень понравилась. Глаза у нее разгорелись, отражая толстуху, сидевшую рядом и объедавшуюся ранней июньской клубникой с шантийи. Что я мог сделать?
 Во второй половине дня ее подбросили к подъезду моего дома на рю Бонапарт вымазанную красной краской, голую, не считая длинной бледноголубой мужской сорочки с запиской приколотой к ожерелью из искусственного жемчуга "Для м. Тоуми". Консьерж долго и громко возмущенно крякал.  Я дотащил Ортенс до своей квартиры, дал ей крепкого кофе, который она тут же извергла обратно.
К пяти часам, когда я обычно пью китайский чай с птифурами, она еще не могла открыть глаза, но уже могла говорить, аспирин ей помог как мертвому припарки, кроме того, ее выворачивало от нюхательной соли.  Cперва был ужин у Кросби на рю де Лилль, 19 в доме, где стены, стулья и даже книжные полки были обтянуты мешковиной. "Как на эсминце перед боем", - говорил Кросби.  Восемьдесят гостей, студенты и девушки. Пунш из шампанского, на который ушло сорок бутылок брюта, по пять бутылок джина, виски и куантро.  Канапе от Румпельмайера, большую часть которых размазали по ковру. Гарри, Каресс, Мэ де Гитер (кто?) вместе в одной ванне. Гарри принес в Пор д'Отейль мешок с десятком живых змей. Он развязал мешок и бросил змей из ложи на обнаженных танцоров. Визг, но в конце одна толстая черная девушка стала кормить змея грудью. Под начальные слова мессы были принесены в жертвy голуби, что должно было означать языческий латинский ритуал.  Настоящая, хоть и разбавленная кровь, пролитая на извивающиеся совокупляющиеся тела. Совокупление? О да. Что ты...? Еще что-нибудь помнишь? О Господи, многое помню, но не все. Она помнила, как проснулась утром в постели Кросби, где лeжaло еще пять человек. Граммофон ее разбудил. Какой-то мужчина, которого никто не знал, вот в этой голубой рубашке, его завел. Давай, давай, рассказывай, Я все желаю знать. О Иисусе, дай поспать.
 - Ждет письма с извинениями. –
Он кивнул, затем покачал головой, будто отменяя кивок, встал и пошел назад на эстраду, где уже собирались музыканты. Доменико кивнул однорукому ударнику, уже начавшему отбивать ритм, сыграл вступительный аккорд и затем они все заиграли "Бал задавак из темного города". Эта музыка напомнила мне меня четыре года назад, меня и Ортенс, Доменико и этого проклятого мальчишку Карри. Я с тех пор вел себя хорошо, любовников заводил только на бумаге. Ну иногда пользовался платными услугами одного любезного сенегальца. Никаких обязательств, никакой любви, кроме как на бумаге. Одинок как черт, не считая моего искусства, каким бы оно ни было. Адриенн Монье пыталась уговорить Куинна потанцевать, но он не хотел или не мог. Крупная золотоволосая женщина в королевском синем платье. "Son frere, - сказал Борис, - еst pretre[13]". Я ответил, что знаю это.
  Если Карло и рассказывал когда-нибудь своему брату о божественном чуде отцовства, я сомневаюсь, что Доменико слушал, а если и слушал, то вряд ли верил ему. Я же лишь за неделю до этого побывал в Като (мне пришла идея сделать героем моей следующей книги священника-расстригу) и слышал очень ясную лекцию Карло, в которой он рассказывал о различных ересях, которые должна была искоренять Церковь в первые века христианской эры.
 “Прокруст, Варий, Торкват не могли до конца принять доктрины непорочного зачатия. Они оспаривали смысл слова "parthenos", "дева", которое, по их мнению, не означало непременно полное отсутствие сексуального опыта. Святой Виттелий, - или кто-то другой; среди первых святых многие носили имена римских сенаторов, - прочел проповедь в Антиохии, в которой он сказал, что матерей бесчисленные мириады, но истинный отец только один, наш Отец небесный. Акт оплодотворения есть такое же чудо творения, как и создание небесной тверди: божественное семя переходит от Бога в женщину, но обычно Бог использует при этом мужчину в качестве посредника-оплодотворителя. Однако это не является для Бога необходимостью и, в порядке демонстрации своей творческой способности, Он оплодотворил деву Марию напрямую в ипостаси Святого Духа, чья первичная функция есть вмешательство Бога-Творца в ход человеческой истории; так что, рождение Благословенного Сына было знаком истинной природы отцовства. Человеческий закон мудро отражает богословскую истину, подчеркивая легкомысленную дерзость человеческих притязаний на отцовство, считая отцовство по природе своей недоказуемым. Глубокая правда, как мудро заметил Тертуллиан, часто содержится в народных пословицах. Мудрое дитя знает, кто его отец, и, разумеется, обратное столь же справедливо. Вопросы есть? “
Я очень хорошо помню, как я вышел из "Бала Гизо" (пьяный Хемингуэй изобразил недружелюбный жест по моему адресу, Куинн повернулся боком к Форду, чтобы не чувствовать его зловонного дыхания, выглядело это так, будто Форд ему исповедался) и почти тут же встретил Джима Джойса и Уиндэма Льюиса, сидевших за столиком уличного кафе недалеко от рю Обер. Джойс любил иногда выпить в местах, названных в честь второразрядных сочинителей опер. Но если все это происходило в конце июня 1923 года, когда состоялся Бал Четырех Искусств, Джойсу полагалось бы быть в Богнор Реджис и слушать как чайки кричат: "Три кварка для мастера Марка!"[14] Позднее имена кварков присвоят трем гипотетическим субатомным частицам, имеющим заряд в одну треть или две трети заряда электрона, которые предположительно и составляют основу всей материи. Мы, писатели, иногда выдумываем такое, чего сами не можем вообразить. Я продолжаю свое воспоминание о том вечере вопреки факту биографии и настаиваю на том, что я присел к ним за столик в тот июньский вечер; в воздухе чувствовался запах приближающейся грозы. Джойс был пьян. В руках у него была пустая пачка от сигарет "Суит Афтон", а сами невыкуренные девственные сигареты валялись на земле, образуя что-то похожее на квадрат. У Джойса многие вещи принимали упорядоченную форму, но упавших сигарет он не видел не только потому, что был пьян, но потому что зрение его становилось все хуже, последствие голодного детства и беспорядочного образа жизни. Уиндэм Льюис был трезв и старался выглядеть как анархист, хотя больше был похож на могильщика. Господи, неужели весь литературный мир в те дни собрался в Париже? Давайте еще прибавим сюда Томаса Стернса Элиота, чтобы я мог сказать ему (хотя сам это узнал только в тридцатых годах), что он не имеет права демонстрировать свое невежество по части карт таро в своей "Бесплодной земле". Романисту такая невнимательность к деталям не прощается. Но нет, с Элиотом я встретился только во время гражданской войны в Испании. Может быть, я Льюиса просил передать Элиоту, что его Человек с Тремя Посохами есть нелепица, что нет такого в колоде таро?      - Это кто там пришел, Туми? – ворчливым тоном спросил Джойс. Он моих книг не читал, но слышал, конечно, что я, всего лишь, популярный романист и не представляю для него угрозы в качестве литературного соперника. Я полагаю, что он даже восхищался тем, что я умею зарабатывать деньги профессией, которой он может заниматься только благодаря щедрым субсидиям. Я написал несколько успешных пьес притом, что его "Изгнанники" провалились; он понял, что писание пьес требует скорее умелого ремесленничества, чем артистического вдохновения. Он оценил мой рассказ о соблазнении меня Джорджем Расселом в 1904 году, но взял с меня торжественное обещание никому этого не говорить: он опасался, что это повредит книге, которая предлолагалась стать точным историческим документом. Наконец, я думаю, что он завидовал моему свободному материнскому французскому и иногда пытался уговорить меня стать его пишущим по-французски эпигоном.
 - Да, это Туми. Ваш покорный слуга, Льюис. – Льюис что-то прорычал в ответ. Я вставил в рот Джойса сигарету, его губы обхватили ее с жадностью диабетика, сосущего сахар. Я зажег сигарету, он с жадностью затянулся, как будто только ощущение жара табачного дыма во рту могло убедить его в том, что он, действительно, курит. Подошел официант, я заказал кофе и коньяк. Льюис нахмурился в адрес официанта и, пoдмигнув и вытянув губы в сторону Джойса, дал понять, что Джойс выпил уже достаточно того похожего на мочу пойла, немного которого еще оставалось в стоящей перед ним бутылке. Рукопись третьей главы "Возвращения в Эдем" торчала у меня из кармана. Льюис стал ухмыляться так, будто уже знал, о чем это. Ну черт возьми, несмотря на все шероховатости это был настоящий текст; что-то там происходило, Бога ради. "Тарр" Льюиса, вышедший пять лет тому назад, представлял собою нагромождение статуй, которые могли двигаться только при помощи подъемного крана; у Джойса же был нескончаемый поток слов. Я к ним обоим испытывал некоторое презрение.
 - Вот вам вымышленная ситуация, - сказал я, - молодой человек и женщина, муж и жена, очень хотят ребенка, но никак не могут его произвести. Кто из них бесплоден: он или она? Он, для кого плодовитость есть аспект мужественности, не хочет, чтобы кто-либо из них подвергался медицинскому обследованию. Лучше избегать истины и упрекать жену в бесплодии. Она настроена более реалистично и решает забеременеть от незнакомого мужчины в темном углу во время вечеринки, нехарактерная для нее испорченность, вызванная любовью к мужу. Рождается ребенок. Муж не осмеливается узнать правду. Продолжите сюжет с этого места. –
 - Очень пикантно, - заметил Льюис. – Вы к нам пришли за помощью в сочинении одной из ваших новелл? –
- Ох, ты – перекрашенный сноб, Льюис, - грубо прервал его Джойс. – Как у вас там в ваших краях называется наушник? – спросил он меня.
- Уховертка, - ответил я.
- Уха вертка, - произнес Джойс, вслепую наслаждаясь сигаретой. –  Запишите мне это на пачке сигарет. Сначала, значит, ешьте уху, а потом становится вертко. Ох. Я никогда не умел досказывать истории. Вам следует остановиться на том, где вы закончили, Туми. Главное, что ребенок родился. –
Несмотря на одержимость словесной эквилибристикой Джойс часто был очень прямолинеен, особенно в денежных делах. Но ум его был создан для писания рассказов. Хуже того, он не любил движения, если можно было его избежать, так что в смысле художественных предпочтений они с Льюисом были гораздо ближе друг к другу, чем оба они готовы были признать. У одного романы походили на натюрморты или скульптуры, у другого – на гигантские богато орнаментированные арии.
- Бесплодие, - трезвым возбужденным голосом сказал он. –
 Бесплодный баронет в плодовитом сожительстве. Прекрасно. Запомни это, Льюис, так-то дружок. –
Он не видел, как сверкнула молния, но через секунду услышал гром.
 - О Иисусе, - сказал он, - терпеть этого не могу. Поймайте мне такси, мне нужно домоооой. О Иисус, Мария и Иосиф, - запричитал он, услышав новый раскат грома. Пошел дождь. Я пошел ловить такси. Бедный пугливый Джойс.
 - О благословенное святое сердце Иисусово, спаси и сохрани нас. –
Я, пожалyй, уговорю Гарри Кросби опубликовать "Возвращение в Эдем". Он все говорит, что хочет основать журнал "Блэк Сан Пресс". Бесплодный гром не утихал.
- О Господи, прости нам тяжкие грехи наши. –
Дождь превратился в ливень. Нелегко было найти такси.

Примечания.


1. Мэдокс Форд Форд (Ford Madox Ford ,17 декабря 1873 – 26 июня 1939), настоящее имя Ford Hermann Hueffer  был английским романистом, поэтом, критиком и редактором, журналы которого, "Английский обзор и "Трансатлантический обзор", способствовали развитию  английской литературы начала 20-ого столетия.
2. Джозеф Конрад (псевдоним Юзефа Теодора Конрада Коженёвского, в устаревшей форме Теодора Иосифа Конрада Корженевского, польск. Teodor J;zef Konrad Korzeniowski; англ. Joseph Conrad, 3 декабря 1857, Бердичев,Киевская губерния, Российская Империя — 3 августа 1924, Бишопсборн близ Кентербери) —английский писатель. Поляк по происхождению, он получил признание как классик английской литературы.
3. Бич Сильвия (англ. Sylvia Beach, собственно Nancy Woodbridge Beach,14 марта 1887, Мэриленд, США — 5 октября 1962, Париж) — американская писательница, издатель, владелица книжного магазина, одна из крупнейших фигур литературного Парижа между первой и второй мировыми войнами.
4.
Адриенна Монье (фр. Adrienne Monnier, 26 апреля 1892, Париж — 19 июня 1955, там же) — французская издательница, книготорговец, поэт и переводчик. Подруга и соратница Сильвии Бич, они познакомились в 1917. В 1915 Монье открыла на парижской улице Одеон (6-й округ) магазин «Дом друзей книги». Он стал небольшим, но авторитетным издательством и — вместе с расположенной напротив лавкой англоязычной книги Сильвии Бич «Шекспир и компания» — превратился в культурный центр для французского и международного литературно-художественного сообщества между двумя мировыми войнами. Здесь устраивались литературные чтения, выставки, просто встречались десятки людей.

5. Холл Кейн (Кэн, Кен; полное имяThomas Henry Hall Caine;1853—1931) — английский романист идраматург, популярный в своё время, но впоследствии забытый. Родился в Ранкорне, Чешир, Англия, в семье кузнеца. Был школьным учителем, затем стал журналистом. Кейн любил культуру острова Мэн, откуда родом был его отец, и где он сам купил большой дом Greeba Castle. Много путешествовал по миру. Кейн восхищался поэзией Данте Габриела Россетти, был его секретарём. Написал несколько серьёзных эссэ, но особого успеха они не имели. Опубликовал «Воспоминания» о Д. Г. Россетти. Его первый роман, «The Shadow at a Crime» («Тень близ места преступления»), вышел в 1885. Его другие романы: «A son of Hagar» («Сын Агари»), «The Deemster» («Мэнский судья»), «The Bondman», «The Scapegoat» («Козёл отпущения»), «The Manxman» («Человек с острова Мэн»), переделанный два раза для сцены, «The Christian» («Христианин»), «The Eternal City» («Вечный город», экранизировано, одноименный немой фильм1923 года), «The Prodigal Son» («Блудный сын»). Отличительная черта романов Кейна — мелодраматический оттенок, при явном стремлении автора придать им широко-эпический или философско-социальный характер. Несмотря на свои недостатки, романы Кейна всё-таки пользовались большим успехом у широкой публики, которая ценила цветистое красноречие и несомненно богатые фабулы этих произведений. В своё время Лев Толстой ставил «Голькена» (пусть и в негативном ключе) в один ряд с Киплингом и Хаггардом.
6. Benedicent numen. (лат.) – Благословенное имя.
7. Валери ЛАРБО (фр. Valery Larbaud, 29 августа 1881, Виши – 2 февраля 1957, там же) – французский писатель. Сын богатого фармацевта, владельца одного из минеральных источников в Виши. Владел английским, немецким, итальянским, испанским языками. Жил на состояние, доставшееся от отца. Много путешествовал. Дружил с Ш.Л.Филиппом, АндреЖидом и др. После 1935, пораженный гемиплегией и афазией, не покидал инвалидного кресла, расстался с литературой. Истощив наследство, был вынужден в 1948 продать свою библиотеку в 15 тысяч томов.
8.
Джордж Антейл (англ. George Antheil, крещен как Георг Карл Иоганн Антейл, 8 июля 1900, Трентон — 12 февраля 1959,Нью-Йорк) — американский композитор,пианист, изобретатель. Родился в семье лютеранских эмигрантов в США из Юго-Западного Пфальца в Германии. По словам одного из биографов, Джордж был с детства до того помешан на музыке, что мать отослала его в глушь, где ни у кого нет фортепиано. Однако он и здесь нашёл выход и через музыкальный магазин Барлоу в Трентоне заказал себе фортепиано. С 1916 учился фортепианному искусству — сначала в Филадельфии, затем у Эрнста Блоха в Нью-Йорке, у которого он получил и начатки композиции. В 1923 перебрался с женой в Париж. Сблизился со Стравинским, Эриком Сати, Кокто, Пикассо, Джойсом, Эзрой Паундом, Хемингуэем, Натали Барни. Паунд посвятил творчеству Антейла эссе (вошло в его книгу «Трактат по гармонии»), подруга Паунда Ольга Радж исполняла скрипичные сонаты Антейла.

9.
Филиппо Томмазо Маринетти (итал. Filippo Tommaso Marinetti; 22 декабря 1876 — 2 декабря 1944) — итальянский писатель, поэт, основатель футуризма. Основал ряд футуристических журналов («Lacerba», «Poesia») и издательство («Poesia»). Автор первого манифеста футуризма, один из основоположниковаэроживописи. В 1914 году посетил Россию. Один из основателей итальянского фашизма.

10. Кросби, Гарри (Crosby; наст, имя Генри Гру Кросби)
Амер. поэт-экспатриант и скандалист. Происходил из богатой бостонской семьи. Чудом избежав смерти на полях сражений Первой мировой войны, К. обосновался в Париже и свел знакомство с жившими там амер. литераторами. В 1927 вместе с женой Каресс (1892-1970) основал издательство "Editions Narcisse" ("Нарцисс"), впоследствии переименованное в "Black Sun Press" ("Черное солнце"). С 1928 кроме своих творений супруги стали печатать книги др. писателей, в т.ч. Дж. Джойса, X. Крейна, Д. Г. Лоуренса, А. Маклиша и Э. Паунда. В собственном творчестве (не отличающемся высокими литературными достоинствами) К., сам того не ведая, прошел путь от романтизма ("Сонеты для Каресс", 1925) до автоматического письма ("Спящие вместе", 1929). Др. произведения: сборник стихотворений "Колесница Солнца" (1928) и дневники "Тени Солнца" (1928-30). Статьи и эссе, печатавшиеся в авангардистской периодике, отражают навязчивое, глубоко мистическое солнцепоклонничество автора. В 1929 К. и одна из его многочисленных любовниц застрелились в гараже.

11. Кьюнард, Ненси (Cunard; 1896-1965) Второстепенная англ. поэтесса, которую многие считали незаконной дочерью писателя Дж. Мура, близкого друга ее матери. Сама К. тж. любила водить дружбу с деятелями литературы, в частности, в 1922 у нее случился роман с О. Хаксли, который был прерван женой писателя, срочно увезшей его из Англии в Италию, где Хаксли написал роман "Шутовской хоровод" (1923), выведя К. под именем Миры Вивиш. Будучи страстной антифашисткой, К. подолгу жила во Франции, где вращалась в близких к коммунистам кругах, и одно время была любовницей Л. Арагона. Между тем Хаксли не забыл К. и описал историю своих с ней отношений в одной из побочных линий романа "Контрапункт" (1928), где К. выступает как Люси Тантемаунт.

12.
 Джон Куинн (1870–1924) ирландско-американский корпоративный адвокат в Нью-Йорке, который какое-то время был важным покровителем ключевых фигур постимпрессионизма и литературного модернизма и коллекционером в особенности оригинальных рукописей. Он был основным покупателем рукописей Джозефа Конрада при его жизни. Он встретил У. Б. Йейтса в 1902 и был его поклонником. Он был организатором и докладчиком для Armory Show 1913 года, и позже юридическим защитником Джеймса Джойса и Т. С. Элиота. Он был другом Эзры Паунда. Он был сторонником ирландского националистического движения и связался с фигурами, такими как Джон Девой и Роджер Кейсмент, хотя он работал на британские Разведывательные службы прежде, в течение и после Первой мировой войны. В этой роли он действовал двойной агент Алистера Кроули, который был провокатором, изображающим из себя ирландского националиста, чтобы поддерживать антибританские группы ирландцев и немцев в Соединенных Штатах.

13. Son fr;re…еst pretre (фр.)  - Его брат – священник.

14. "Три кварка для мастера Марка!" – фраза из последнего романа Джеймса Джойса "Поминки по Финнегану".


                XXXI

Я зашел в ванную и обнаружил там, разумеется, свою сестру Ортенс, принимавшую ванну. Туалет был совмещенный и мне в тот момент позарез необходим. Она выглядела здоровой и румяной, хотя и несколько утомленной, и пронзила меня гневным взглядом своих ясных карих глаз, схватив полотенце, чтобы прикрыть грудь.
 -Это смешно, - заметил я. – Ты ведь моя сестра, если не ошибаюсь. –
 - Стучаться надо. –
 - Могла бы и запереть дверь. Во всяком случае, твоя стыдливость выглядит нелепо. D'ailleurs, je veux pisser [1]. –
 - Я уже вылезаю. Вода остыла. Давай, иди. –
 Ванна была старинная, на львиных лапах. Краны на французский манер были шумные, но при этом слабые. Я посмотрел на свое отражение в зеркале над умывальником, тридцатитрехлетний писатель с такими же как у Ортенс глазами, глазами нашей матери, хотя у меня они более близко поставлены и более внимательны, лоб слегка наморщен от напряжения, вызванного переполненным мочевым мпузырем, соломенные волосы напомажены бpиолином, гвардейские усы. – Выйди, - сказал я.
 - Можно я просто отвернусь? –
Я стал шумно мочиться, громко спросив:
- Я желаю знать, что случилось прошлой ночью. И сегодня утром. Я хочу знать, кто подбросил тебя к моему порогу в столь неприличном виде. –
 - Пожалуйста, побыстрее. Вода совсем холодная. –
 - Так вылезай, идиотка. Завернись в полотенце. Я не желаю видеть тебя голой. Я не замышляю инцест. –
Чуть погодя она сидела с босыми розовыми ногами одетая в мою черную пижаму от Шарве и пила теплое молоко. Это было в гостиной, на диване семнадцатого века, сделанном в Провансе, garniture en tapisserie au point polychrome de l'epoque [2]. Я сидел напротив нее в вертящемся кресле из того же гарнитура. Квартиру я снял без мебели и сам обставил ее, купив комод на гнутых ножках эпохи Регентства, богато украшенный позолоченной бронзой, северо-итальянский ореховый сервант с резными изображениями ангельских голов и ваз с розами; и другие вещи. Картины современной живописи висели в столовой. Тут, в гостиной висели картины барбизонской школы – Добиньи [3], Тройон [4] и Вейрасса [5], не слишком удачно подходившие к интерьеру, но будут еще и время, и деньги.
 - Тебя не волнует, - спросил я, - возможность того, что вспыльчивый Доменико узнает о твоем участии в Бале Четырех Искусств? –
 - Оставь свой дурацкий педантичный тон. Прибереги его для своих читателей. Он узнает только в том случае, если ты ему скажешь. К тому же, я ничего такого не сделала. –
 - Сегодня утром ты прибыла сюда голой будучи в таком состоянии, что тебе было все равно, видел ли тебя кто-нибудь голой или нет. Это делает твою нынешнюю стыдливость ханжеской. –
 - Я была пьяная. С кем угодно может случиться. Я была трезвой, когда проснулась, а потом они стали мешать "кровь висельника". И я снова опьянела. А оба Кросби запричитали: о, какая милая девочка, откуда ты взялась; то есть, они не помнили. Никто меня там не знал. Потом я сказала, что мне нужно такси, они спросили – куда? я им сказала – сюда. Туми, сказали они, Туми, да, что-то знакомое, а-а, ну да, это который педераст и поставщик блевотины для продавщиц. –
 - Ты сама это выдумала. –
- О нет. Это я очень хорошо помню. А чего я не помню, того и не было, вот что я тебе скажу.  Так что, молчи об этом, а завтра я пойду к Доменико готовить ему angelotti или capelli d'angeli или как они там называются. Никогда не думала, черт возьми, что на свете так много разных сортов макарон. –
 - Не люблю, когда ты чертыхаешься, Ортенс. И бесполезно говорить, что раз не помнишь, значит ничего не было. А вдруг ты убила кого-нибудь в беспамятстве, этот кто-нибудь ведь все равно будет мертв. –
 В дверь позвонили. – О Господи, Доменико, - встрепенулась она.
 - Еще только одиннадцать, - заметил я, - он еще играет. И если ты ничего такого не делала и никто ничего не помнит, что ж ты так волнуешься, глупое дитя? Я знаю, кто это, - сказал я и пошел открывать. Это был Карло в сопровождении отца О'Шонесси и отца Леклерка, двух странствующих профессоров из Като, один из них читал законы морали, другой – таинства или что-то в этом роде. Они пришли играть в бридж.
 - Супружеская ссора, - кивнул Карло и с ирландским акцентом, передразнивая О'Шонесси добавил, - и как смеешь ты смущать исподним святых служителей Церкви? –
 - Неплохо, - заметил О'Шонесси, невысокого роста сухопарый рыжий человечек родом из графства Атлон более похожий на хозяина паба, чем на пастыря душ. Он, Карло и Леклерк приходили ко мне каждую неделю в последние три месяца. Я их ни разу не приглашал. Карло однажды вечером привел их, не будучи приглашен сам, налил всем виски, затем достал из кармана плаща две нераспечатанные колоды карт. Он всегда чувствовал себя хозяином и времени, и места. Отец Леклерк, родом с юга, любил джин с небольшой примесью церковного вина, которое О'Шонесси называл "альт" (от слова алтарь), и бутылку этого вина похожего на сладкий британский порт с распятым Христом на этикетке он мне подарил, джин же полагалось доставить мне самому.
Леклерк был слишком хорош собою, чтобы быть французским священником; от его внешности веяло божественным золотым сиянием (откуда такое на юге Франции? от вестготов, от крестоносцев?), такое было бы к лицу главному капеллану британской армии. Будь он другого вероисповедания, хороший бы из него получился епископ Гибралтара. В молодости он увлекался спортом: теннисом, регби, боксом. Он до сих пор был в хорошей форме несмотря на джин с альтом. Все трое были хорошими игроками в бридж.
 - Уж я его выучу хорошему английскому, дай Бог времени, - лукаво подмигнул мне О'Шонесси. – Ну что ж, начнем, пожалуй? – сказал он, вытаскивая из-за комода складной ломберный столик. Леклерк принес стулья.
 - Слишком часто вы ссоритесь, Ортенсия – сказал Карло, шутливо погрозив ей пальцем, - пора вам детишками обзаводиться. –
В его устах это звучало забавно и неприлично.
 Ортенс такого спустить ему не могла.
- Вы сейчас говорите в качестве его брата или, черт возьми, служителя   Церкви? –
Леклерк, который почти не понимал английского, был удивлен ее резким тоном, затем без спросу достал из ящика сигару "Монте-Кристо" и стал ее мусолить. О'Шонесси, наоборот, пришел в восторг.
- Так его, девочка, пусть знает наших. Черт, черт, черт. –
Он был неплохим психологом: она покраснела. Карло ничуть не обиделся.
Он был, действительно, безобразен, еще толще, чем тогда, когда я видел его в последний раз, а его причудливой формы нос походил на рог изобилия полный волос. Волосы на его голове, однако, заметно редели. Наверное, очень неприятно получать причастие из таких жирных пальцев. Его священническое одеяние было мятым и в пятнах. Однако грозен, как всегда грозен.
 - Мать передает привет, - сказал он.
 - Как там дела? – спросил я. – Как все приняли Муссолини? –
 - Вот по его адресу, - сказал Карло, обращаясь к Ортенс, - можете чертыхаться сколько угодно. Ибо он есть чертов безбожник, мошенник со своими черными рубашками, на которых не видна грязь. Одержим бесами, сам бес, наверное. И ничего в его душе нет, чтобы с ними бороться. Дьявол теперь хозяин чертовой Италии. –
 - Зато теперь, - возразил я, - вам нечего бояться чертовых безбожников коммунистов. –
 - Нельзя Вельзевулом, - воскликнул он, - изгонять Вельзевула! Давайте помолимся, я хотел сказать, давайте играть, - сказал он уже спокойнее. – Ортенсия, ты выглядишь очень усталой, дорогая. Твой брат, наверное, таскал тебя на Бал Четырех Искусств. –
 Это предполагалось быть шуткой, но в моей голове воображение романиста тут же нарисовало образ Карло переодетого саксофонистом одной из двух джаз-банд, который все видел, включая то, как Ортенс отдалась (откуда такие детали?) стройному молодому человеку в костюме Икара с крыльями. Ортенс, ничуть не покраснев, ответила:
- Измучена доктором Бельмонтом. В гинекологическом центре. Очень утомительная процедура. –
 - А-аааа, - удивился Карло, - так у тебя для нас скоро будут хорошие новости? –
Он уже сидел за карточным столом, с треском тасуя колоду. У него имелся большой запас карточных колод, которые ему доставлял по каким-то неясным причинам их фабрикант, фирма "Руаш и сын". А скорее всего, он просто пришел к ним и сказал: дайте мне их.
- Жизнь не сводится только к этому, - ответила Ортенс. – Женщина – это не машина для производства детей. В жизни есть многое другое. Je vous quitte, messiers [6], - добавила она дерзкоим тоном. - Можете развлекаться без меня.
И, бросив на ходу, что не забудет помолиться на ночь, потопала своими очаровательными розовыми ножками в гостевую спальню.
 - Прекрасная и своенравная девушка, - заметил О'Шонесси, - и, полагаю, Господа помнит. У вас в роду были ирландцы? –

 Я, ничего не ответив, налил ему ирландского виски. Затем джин с альтом. И два скотча. О'Шонесси поднял свой стакан, шутливо обращаясь к Карло. Они поклонились друг другу. – Ваше здоровье, монсиньоре. –
 - Монсиньоре? – удивился я.
 - Еще нет, еще нет, - пробурчал Карло, сдавая карты.
  В далеком будущем 1922 год будет казаться важным в истории литературы, ибо он запомнился выходом в свет "Улисса" и "Бесплодной земли", хотя и, разумеется, не моих "Обломков бури". То, что этот год был важным и в политической сфере, многим читателям уже известно. Муссолини маршем вошел в Рим, точнее, маршем вошли его подручные, сам он приехал на центральный вокзал в спальном вагоне. Папа Бенедикт XV [7], великий понтифик-пацифист, которого не слушали ни немцы, ни союзники, в миру Джакомо делла Кьеза, Яков Церкви, юрист и дипломат, не умевший вести счета деньгам, щедро раздававший их нуждающимся и тем самым загнавший Ватикан в долги, умер; его сменил Пий XI [8], в миру Акилле Ратти из Деcио подле Милана, ставший за год до этого архиепископом Милана и бывший, как я понял, другом семьи Кампанати.
 - Монсиньоре? – спросил я, полагая, что Карло кое-что перепадет при сменившихся обстоятельствах.
 - Наблюдение за распространением слова Божия, - провозгласил О'Шонесси так, будто это был титул. – Придание большей эффективности распространению веры. Три бубны. Теперь он, наверное, похудеет. –
- Четыре пики, - ответил Карло. – Я всем уже говорил, что война покажется детским воспоминанием о загородной прогулке по сравнению с тем, что последует за нею. И вот оно, дьяволские силы оживились как никогда. А, ладно, давайте играть. –
Но мы не доиграли, главным образом из-за того, что я играл как болван.
 - Ты все слишком упрощаешь, - ответил я бросая карты. – Весь этот детский лепет о Боге и дьяволе. –
 - Отлично! – рявкнул Карло, помахивая картами у меня перед носом, будто отгоняя от меня адское пламя. – Возьми хотя бы прошлый 1922 год. Сталин избран генеральным секретарем центрального комитета Коммунистической партии и заявил о том, что с помощью центральной контрольной комиссии готов чистить страну. О чистках говорит. Теперь у вас, - повернулся он к О'Шонесси, - в Дублине взорвали "Четыре суда" и повсюду идет смертоубийство. Турки, - повернулся он к Леклерку, чтобы соблюсти симметрию, - режут греков. –
 Разговор велся по-французски, за исключением некоторых имен собственных. 
1923 наступил, и злодеи торжествуют, скалятся от радости, - продолжал он. –
Злодейство очень примитивно, дорогой Кеннет. И орудия борьбы с ним тоже очень просты. Прежде всего, необходимо не дать пламени распространиться. – Он снова помахал картами перед моим носом. – В этом и состоит моя задача. –
- Акт Вольстеда [9], - заметил Леклерк, - тоже зло. –
- Зло порождает еще большее зло, - согласился Карло. Затем он обратился ко мне:
- У меня есть кое-что для тебя. От Раффаэле. – Он вытащил кожаный бумажник, настолько засаленный, будто об него вытирали сальные пальцы кочевники-татары. Он стал рыться в нем, бурча что-то себе под нос. О'Шонесси сильно покраснел и грозил обкуренным пальцем Леклерку. Его французский вдруг прибрел резкий ирландский акцент:
 - Не смейте называть злом то, что может привести к уменьшению того безобразия, какое случилось с моей сестрой Айлин в Балтиморе. Черные мужчины, опьяневшие от дешевого джина, приставали к белым женщинам. –
 - Они все равно раздобудут дешевый джин, - возразил Леклерк. – Джин или виски, или коньяк, от которого ослепнут, станут паралитиками или даже умрут. –
- Акт Вольстеда был правильным, он был необходим. –
- Раффаэле пишет мне? Очередной упрек за писание грязных романов? –
- Он прочел твой новый роман. Сказал, что он вполне нравственный и совсем не грязный. Он говорит о том, что переменил свое мнение о тебе. Вот. – Он протянул мне сложенную газетную вырезку.
- Ну так введите его у себя в Ирландии, - сказал Леклерк. – Давайте введем его прямо здесь и сейчас и выльем содержимое этих бутылок в сортир. –
- Мы – другое дело. Мы – люди цивилизованные. Можем себя держать в руках. То, что случилось с моей бедной сестрой Айлин, никогда бы не могло случиться в Уэстмите. –
- Все люди одинаковы. У всех людей равные права. Включая право напиваться допьяна. И приставать к женщинам. И каяться. –
- Вино! – возопил Карло. – Вы ничего не понимаете. Это же фальсификация доктрины. Они теперь говорят, что Христос превратил свою драгоценную кровь в неперeбродивший фруктовый сок... –
Я взялся читать. Это была короткая заметка написанная Раффаэле и опубликованная в какой-то газете. Целью ее было смирить мою гордыню профессионального писателя напоминанием о том, что писать может всякий, если ему есть о чем писать:
 "Закон плох и не может соблюдаться в крупных населенных пунктах. Шотланский виски экспортируется на британские острова Вест-Индии и на французские острова Сент-Пьер и Микелон у канадского побережья, а затем на быстроходных моторных лодках контрабандно ввозится в Соединенные Штаты. Невозможно установить полицейские кордоны вдоль всего восточного побережья Соединенных Штатов. Ожидаемое противоборство различных банд бутлеггеров, стремящихся взять под свой контроль территории городов, уже выразилось в убийствах, которые коррумпированная полиция даже не желает расследовать. Я осуждаю анархию и беззаконие, но в первую очередь я осуждаю правительство Соединенных Штатов и всех слепых фанатиков "сухого закона", таких как конгрессмен Вольстед..."
 - Да, - сказал я, - он прав, но это его до добра не доведет. А почему вы дали мне это прочесть? –
 - Хорошо ведь пишет, правда? –
 - Довольно хорошо. Грамотно, ясно. И что? –
 - Он хочет, чтобы ты об этом написал. У тебя есть имя, говорит он, в Соединенных Штатах тебя знают. Статьи. Ты прав, говоря, что до добра это его не доведет. У него есть и имена, и факты. Он имел контакт с Федеральным Бюро расследования, но они сделали немного. Необходимо, чтобы об этом говорили как можно больше. Необходимо стыдить Конгресс, президента и народ. Статьи, возможно, даже рассказы. Тебе ничего не грозит. А он в опасности. Он постеснялся написать непосредственно тебе. Он просил меня передать тебе. –
 - Карло, - ответил я, - это не мое ремесло. Я занимаюсь искусством, как оно есть. Я не имею навыка заниматься пропагандой. Кроме того, похоже Америка многого боится. Страна свободы слова, но, как я слышал, последствия этой свободы бывают смертельны. Поджоги редакций. Редакторы, найденные с мясницкими топорами в животах. Я могу писать, но нет никакой гарантии, что меня опубликуют. –
 - Пропаганда, - на секунду задумался Карло, выпятив яркокрасную нижнюю губу. - А что же я такое слышал, будто ты пропагандируешь ради детей Содома? Доменико говорил, что что-то такое видел у тебя на столе. –
 - Я ничего подобного не пишу, - слегка покраснев, ответил я. – Я сочиняю небылицы. И Доменико не имеет никакого права... –
Когда же это могло случиться? Но публикация начинается с того момента, как вставишь чистый лист в пишущую машинку. Я уже не писал пером, куда более частным инструментом. Доменико зашел ко мне однажды вечером сообщить, что он решил одну из задач Джойса. Джойс говорил мне что-то о словах insect и incest. [10] Страшное слово невозможно произнести даже во сне, отсюда и перенос. Но такое объяснение было слишком поверхностным, капризным, насмешливым. Должно было быть какое-то другое. Может быть, музыкальное, предположил я. Доменико сообщил, что у него оно есть. Героя "Поминок по Финнегану" зовут HCE, что составляет музыкальную тему, Н есть немецкий эквивалент ноты ля. SEC в слове insect опять же по немецкой системе  есть ми бемоль мажор, ми-минор, до-минор. Две трехнотные темы составляли совершенную гармонию. А вот CES – нет.  (Джойс был в восторге). Я пошел в туалет, а Доменико тем временем прочел часть второй главы.
 - Любые слова есть пропаганда, - сказал Карло. – Так пропагандируй хорошее. Содомиты никуда не денутся, они счастливы с добровольно избранными ими бесами. – Святая невинность, как всегда. – Ты можешь выступить и помочь человеку, ставшему твоим братом. Ему приходится бороться с оглядкой. Он говорит, что дальше будет еще хуже. –
 Я посмотрел на него.
 - Что импортирует Раффаэле помимо бакалеи? Кьянти, Стрегу, самбуку, граппу? –
 - Торговля спиртным ликвидирована. Но не это столь беспокоит его. Так как же, подумаешь над тем, что он говорит? –
 - Подумать можно, - ответил я, думая о том, что мне за дело до дурацких законов Соединенных Штатов. Полтора столетия назад они выбрали независимость, пускай теперь варятся в калифорнийском виноградном соку. У меня своих дел хватает.
 - Давайте, - воскликнул Карло, - сыграем в покер. Не могу я сегодня сосредоточится на бридже. Не могу забыть ту неприятность на турнире в Жюан-ле-Пен, - неожиданно обратился он к О'Шонесси по-английски. Затем он стал быстро объяснять, как северу нужно было играть семь червей, а западу – простые трефы. Но он пронесся и проиграл. Все так. Грозный соперник этот новый монсиньоре.
 - Formidable, - повторил Леклерк, подразумевая, разумеется, нечто иное и наслаждаясь вкусом "Ромео и Джульетты". Или чего-то другого.  Не могу же я всего упомнить.

Примечания.

1. D'ailleurs, je veux pisser (фр.) – Выйди, я хочу писать.
2. garniture en tapisserie au point polychrome de l'epoque(фр.) – гарнитур в обивке в разноцветных точках в стиле эпохи.
      3 .Шарль-Франсуа Добиньи(Charles-Fran;ois Daubigny) (15 февраля 1817, Париж — 19 февраля 1878, там же) —французский художник, участник барбизонской школы.
Добиньи учился у своего отца, художника-миниатюриста, и Поля Делароша. Уже с 1838 г. он принимал участие в выставках со своими пейзажами классического направления, но получил признание лишь в начале 1850-х гг.
       4. Тройон, Констан (Troyon, Constant) 1810, Севр — 1865, Париж. Французский живописец. Пейзажист, близкий барбизонской школе. Происходил из семьи севрских мастеров росписи по фарфору, художественную карьеру начал с продолжения семейной традиции. Писал в основном пейзажи на фарфоровых изделиях, постепенно перешел на живопись маслом, в духе голландских художников XVII в. (Дровосеки, 1839, Ла-Рошель, Музей). Для Салона писал картины на религиозные сюжеты (Товий с ангелом, 1841, Кёльн, Музей Вальраф-Рихарц-Людвиг). В ранних работах натурные наблюдения нередко сочетаются с традициями классического пейзажа Лоррена. В 1843 знакомство с пейзажистами Т. Руссо и Дюпре укрепляет стремление Тройона к работе с натуры. Поездка в Голландию (1847) сыграла важную роль в творчестве художника: произведения голландских анималистов, в частности Поттера, произвели на него сильное впечатление. Отныне основной темой Тройона становится изображение домашних животных среди природы, на деревенской улице и т. д. От картин мастера веет покоем и миром. Реалистически воссоздавая труды и дни сельской Франции, художник открывает поэзию в самых обыденных мотивах. С любовью и вдохновением он передает жизнь деревни, подчиненную естественному ритму смен времен года, чередованию сельских работ. Тишина раннего утра, розоватый туман, пронизанный солнечными лучами, запечатлены в Отправлении на рынок (1859, Санкт-Петербург, Гос. Эрмитаж), изображающем крестьян верхом на осликах посреди сельской улицы. Тройон увлекается передачей эффектов освещения, особенно любит писать огромные деревья, густая листва которых пронизана солнечными лучами, золотистую дымку, окутывающую предметы на закате (Возвращение стада, 1856, Реймс, Музей). Интерес к проблемам передачи освещения, состояния атмосферы сближает Тройона с поисками импрессионистов.

5. Вейрасса Жюль-Жак (Veyrassat, 1828—93) — французский живописец-жанрист и гравер, ученик Эд. Фрера. Писал сцены из сельского быта, в которые вводил, кроме человеческих фигур, фигуры животных, преимущественно лошадей; в особенности известен своими гравюрами, из которых наиболее замечательны воспроизведения рисунков Бида к "Евангелиям" (исполненные в сотрудничестве с К. Бодмером), офорты к "Chapter of animals" Гемертона и ряд мастерских изображений лошадей.

6. Je vous quitte, messiers (фр.) –  Я вас оставлю, господа.

7. Бенеди;кт XV (лат. Benedictus PP. XV, до интронизации —Джакомо, маркиз делла Кьеза,итал. Giacomo della Chiesa; 21 ноября 1854 Пельи, Сардинское королевство — 22 января 1922 Рим) — папа римский в1914—1922.

8. Пий XI (лат. Pius XI, до интронизации — Аброджио Дамиано Акилле Ратти,итал. Ambrogio Damiano Achille Ratti; 31 мая 1857, Десио — 10 февраля 1939, Рим) — папа римский с 6 февраля 1922 по 10 февраля 1939.

9. Национальный закон о Запрете, известный неофициально как закон Вольстеда, был законом о чрезвычайных полномочиях для Восемнадцатой Поправки, которая установила запрет на алкоголь в Соединенных Штатах. Лига Уэйна Уилера задумала и спроектировала закон, который был назван по имени Эндрю Вольстеда, председателя юридического комитета палаты представителей. Президент США В.Вильсон наложил на него вето, но оно было опрокинуто в тот же день абсолютным большинством в Конгрессе 28 октября 1919 года.

10. insect и incest (англ.) – насекомое и инцест.
11. Formidable (фр.) общ. – громадный; огромный; чудовищный; грозный .разг. великолепный; шикарный; потрясающий; классный



                XXXII


В первый день весны 1924 года моя сестра Ортенс родила близнецов в родильном доме, принадлежавшем женскому Страстному монастырю. Радость и восхищение. В особенности, по той причине, что, подобно Энн и Уильяму Шекспирам, родились мальчик и девочка. Двух девочек семья Кампанати восприняла бы как нарочитое англосаксонское издевательство. В случае рождения двух мальчков возникли бы разногласия по поводу старшинства. А мальчик и девочка – это великолепно, оба здоровенькие, мать тоже в порядке, прямо генетический шедевр подобный пасхальному подарку из двух бутылок вина: красного и белого одного урожая. Близнецы показались мне, когда я их впервые увидел, вполне англо-франко-итальянскими. Слава Богу, никаких признаков африканской или азиатской наследственности. Ортенс, одетая в лазурный пеньюар, посмотрела мне в глаза, а я – в ее.
 - Больше не буду, - сказала она.
 - Ты же собиралась восстанавливать популяцию. –
 - Этого достаточно. –
 - Назови их Хэмнет и Джудит, Нет, лучше Гарри и Каресс. –
 - Ах ты, мерзкая грязная бесплодная свинья. –
- Моя плодовитость никогда не подвергалась и не подвергнется испытанию. Меня это не волнует. Я – не Доменико. –
 - Убирайся вон. –
 - Я ведь тебе когда-то нравился, Ортенс. Ты мною восхищалась. Было время, когда я мог уверенно сказать, что ты меня обожаешь. –
 - Не смеши меня, - оскалилась она. – Убирайся, иначе я позову монахинь и они тебя выведут. –
 Я подумал, а не забрать ли мне огромный букет мимозы, который я ей принес и не подарить ли его первой попавшейся бедной старухе на рю де Миним. Но, в конце концов, Ортенс была моей сестрой.
 Крестили близнецов у Мадлен, ближайшей церкви, ибо Ортенс с Доменико переселились на рю Тронше. Младенцев нарекли простыми именами Джон и Энн, которые легко переводились на французский и даже итальянский: Джованни скоро превратится в Джанни, что звучит почти как американский Джонни. В самом деле мальчика так и звали Джонни Кампанати, когда их семья переехала в Калифорнию. Бедные дети, один из них пострадает ужасно, другая будет страдать за него; но я не должен опережать события.  Я должен, подобно Богу, изображать иллюзию свободы воли, позволяя их будущему в ту весну 1924 года казаться бархатно-чистым, как пустой лист бумаги, который автор очень скоро начнет марать своим пером.
 1924 был удачным годом для Доменико. Он оседлал волну, созданную успехом "Рапсодии в стиле блюз" Джорджа Гершвина [1], впервые исполнявшейся в тот год, и получил заказ от пианиста Альбера Пупона, слышавшего его смехотворную фантазию в октябре предыдущего года, на сочинение джазового концерта для фортепиано с саксофоном, трубами и прочим вздором. Эту работу упомянул Владимир Янкелевич [2] в своей биографии Мориса Равеля [3], изданной в 1958 году; в ней он признавал, что она оказала на Равеля некоторое влияние, в результате которого он написал свою собственный джазовый концерт семь лет спустя. В тот год состоялась премьера оперы Равеля "Дитя и волшебство" (либретто Колетт Вилли [4], очень коварной и чувственной женщины), и поговаривали даже о том, чтобы ей предшествовала наша с Доменико опера "Бедные богачи", но вместо этого пошла довольно банальная и ныне забытая вещь друга Равеля Дюкратерона под названием "Скрипка Энгра" (которая была, действительно, о скрипке Энгра, как будто выражение "положить все яйца в одну корзину" означает буквально это). Доменико не роптал, поскольку, как я уже говорил, считал, что он уже далеко ушел от той юношеской чепухи, хотя, как я заметил, использовал одну – две темы оттуда в своем джазовом концерте. Он и Ортенс с близнецами жили теперь в гораздо более просторной квартире, он купил на аукционе старый рояль "Бродвуд", оставшийся от бедняги Эдуара Эке.
 Для меня это тоже был удачный год, хотя и окончился он ужасно (у меня внутри все трепещет при мысли о том, что придется и это описывать). В тот год состоялась Выставка Британской империи в Уэмбли. На ней председательствовал принц Уэльский (чья скульптура из новозеландского сливочного масла была одной из достопримечательностей выставки), а открыл ее его отец в день рождения Шекспира. Там были дворцы Искусств, Промышленности и Техники, последний – размером в шесть Трафальгарских плошадей. Там имелись модели угольной шахты, сигаретной фабрики и типографии, были также павильоны, посвященные промышлeнным достижениям доминионов и колоний. Был там и кукольный домик королевы, с крошечными книжками в библиотеке, с крошечными бюстами заслуженных авторов; моего изображения там не было, не заслужил еще. Выставку приехали посмотреть другие короли и королевы и, кажется, в июне приехал номинальный глава Италии с супругой, так что в Риме его не было, когда там был зверски убит фашистскими бандитами Джакомо Маттеотти [5], великий прогрессист и заклятый враг настоящего нынешнего правителя Италии. Этот тупой и неприкрытый преступный акт мог бы стать концом Муссолини, но Британия наряду с другими державами очень боялась большевизма и проявила по отношению к нему дурацкую сердечность; позже в том же году Остин Чемберлен[6] посетил Вечный Город и восторгался гнусным режимом.
 25 мая (в день свержения Георга II [7], короля греков, и провозглашения Греции республикой) в театре принца Уэльского в Лондоне состоялась премьера моей пьесы "Смута и крик". Это была неискренняя вещица, но Джим Джойс отдал бы свой левый глаз (который, правда, тогда уже был ему ненадобен) за сопоставимый публичный успех. Она соответствовала преобладавшему тогда духу имперского энтузиазма, и многие ее увидели, но вы не найдете ее в трехтомной "Драматургии Туми". В центре сюжета находился молодой и горячий анархист, единственный сын отставного колониального чиновника, страдавшего москитной лихорадкой; первый акт открывается его воплями осуждения британского имперского угнетения и крикливыми декларациями о необходимости провозглашения Всемирной Человеческой Республики. Его отец, сотрясаемый приступом лихорадки, что было очень удачно изображено на сцене, приказывает ему убираться из его дома в Суисс Коттедж, если он, действительно, так думает. Да-да, я уйду. Он хлопает дверью, дрожащий отец сожалеет о своем гневном порыве. Молодой горячий произносит речь на митинге, в которой громко кричит о свободе человека, после чего его избивают фашисты (их я срисовал с итальянских чернорубашечников, которых видел в европейских иллюстрированных газетах; ребята сэра Освальда Эрнальда Мосли [8] появятся лишь через семь лет). Его избитого, окровавленного и сломленного подбирает добрый доктор-индус, выхаживает его и мягко внушает ему мысли о достоинствах британского империализма, из которого уже нарождается международное содружество, которого он так жаждет. Он также влюбляется в темнокожую красавицу-квартеронку из Тринидада, которую удочерил доктор-индус, и объявляет, что хочет жениться на ней. Она и завершает пьесу речью о том, что время для смешения рас к сожалению еще не пришло несмотря на ее собственное происхождение, но когда-нибудь оно наступит. Когда-нибудь, говорит она, братство всех живущих под британским флагом станет более, чем благочестивым пожеланием (какое ханжество!). А пока приходится мириться с предрассудками непросвещенных и думать о том, какой тяжкий крест глупость и невежество взваливают на тех, кто подобно ей самой имел несчастье родиться от смешанного брака. Перевоспитанный молoдой горячий кивает и кивает, слушая ее речь, и становится все более и более похож на своего старого мудрого мучимого москитной лихорадкой отца, он целует мудрую квартеронку в лоб, и тут медленно опускается занавес и начинаются аплодисменты. Сейчас кажется странным, что цветных персонажей играли загримированные белые актеры Фил Кембл (который все еще хотел сыграть Питта) и Розмэри Фэншоу. 
Как изменились времена.
  На премьере присутствовал Редьярд Киплинг со своей властной женой-американкой.
В конце концов, заглавие пьесы было строчкой из его "Отпустительной молитвы" и он имел право на пару бесплатных билетов и бесплатнyю выпивку в антракте в кабинете администратора. Жена его зорко следила за тем, сколько виски налил ему администратор Фергюсон. - Побольше вааады, - приказала она. - Нет, Редди, - сказала она, когда Фергюсон предложил повторить.
Неожиданно Киплинг запел  арию из "Ациса и Галатеи" Генделя и Гэя "краснее вишни, слаще ягодки".
- Понятно теперь, почему я беспокоюсь? – сурово произнесла миссис Киплинг, обращаясь к проему стены, находившемуся между мною и ее мужем.
 - Вы, молодой человек, никогда не поймете всего этого. Видна неискренность, - сказал Киплинг, обращаясь ко мне. Интонация у него была певучая, явно указывающая на валлийское происхождение; и не смейте думать, что он ее перенял у англоговорящих индийцев. Усы его поседели, но густые брови были еще черны. Он, наверное, загорал в Гастингсе и выглядел смуглее, чем следует англичанину. Он носил очки с невероятно толстыми стеклами, отчего глаза его казались огромными и свирепыми.
 - Плохая пьеса, - заявил он, - по крайней мере, первый акт. Но это ведь вас не волнует. Я бы на нее не пошел, если бы мы не были в городе. Эта чертова татуировка! – неожиданно воскликнул он.
 - Редди, спокойнее. –
 - Вас ведь там не было, Туми? – Нет. – Сделали мерзкую пантомиму по моему небольшому стихотворению "Ганга Дин" с раскрашенным жженой пробкой водоносом, отпаивающим раненых под огнем, которого затем убивают радостно вопящие туземцы. Он сперва сложился пополам, изображая умирающего, а затем отдал честь.  Под восторженные крики индийцев. О, Боже мой. И музыка. Что это была за музыка, Керри? –
 - "Нимрод", - ответил Фергюсон, читавший рецензии. – Элгара[9]. Сэра Эдварда. Из "Энигма вариаций". –
- О да, бедный Элгар. –
 - Бедный?! – возмутился Киплинг. – Он не заслуживает ни малейшего сочувствия. Он испоганил ваши большие пароходы. – Я не понял, о чем речь, и не скрыл этого.
 - "Куда вы плывете, большие суда?" – разъяснила миссис Киплинг. – Музыка, которую он написал к этим словам. –
 - Мы сидели в королевской ложе, - обратился ко мне Киплинг, - с Джорджем, Мэри и юным Дэвидом, курившим сигарету за сигаретой. В одном углу ложи Элгар, в другом – я с женой, разделенные толпой надменных аристократов. –
 - Прекрати, Редди. –
 - И индусы в диадемах. Мы лишь обменивались пристыженными взглядами. Мы оба давно уже переросли этот безвкусный экспансионизм. Элгар и эти проклятые слова. Страна хапуг и шлюх. –
 - Редди, это не смешно. –
 - Выпью-ка я еще капельку. –
 - Звонок уже прозвенел, Редди. Нам пора возвращаться на места. –
 - А нужно ли? Должны ли мы? Вы хотите этого, Туми? Ну ладно, Элгар, - он неожиданно фыркнул.  – Бросил занятия музыкой, сочтя их кривлянием, посвятил себя микроскопии и спорту. А мне что остается? –
 - Чувство вины, символизм и техника, - ответил я, а может быть, и нет. Ну уж сейчас говорю, во всяком случае.
 - Неплохо, - ответил Киплинг. – Где тут туалет? Мочевой пузырь стал ни к
черту. –
 - Проводите мистера Киплинга, - приказала мне миссис Киплинг.
 Прозвенел второй звонок.
 - Видел другого Туми, - сказал Киплинг, задыхаясь и спеша к своему месту. Мочеиспускание, казалось, изнурило его. – Он вам родственник? –
 - Мой брат. –
 Публике еще не приелось шоу "Ограбил всех товарищей", хотя хаки заменили на гражданскую одежду и во втром акте вся труппа была одета в вечерние платья. Кроме того, в труппе появились настоящие женщины вместо трансвеститов с волосатыми ногами. Название напоминало о большевизме и было заменено в последней редакции на "Приятели, просто приятели". Однако роль Томми Туми осталась военной. Он играл смешливого младшего офицера, читающего взводу лекции об империи. Иногда он кашлял и говорил "скверно, пора бросать". Это стало крылатой фразой, которую повторяли вслед за ним миллионы курильщиков, когда в следующем году он стал давать радиоспектакли. Говорят, ее произнес даже принц Уэльский на британской выставке в Буэнос-Айресе, попробовав аргентинских сигарет. Эта крылатая фраза перестала быть смешной, когда всем стало ясно, что кашель Томми не искусственный и не является импровизацией. Чертовски горькая ирония судьбы, как я уже говорил выше. Но тогда, в 1924 году Томми был еще вполне здоров и только восходил к славе. Он был очень забавен в истории o Клайвe в Индии и о Калькуттской "черной дыре" [10] ("Нет, Джонс 69-й, я говорю не о сортире второй роты"). Он был слишком хорош для этого шоу.
 Мы с ним однажды вечером  поужинали у Скотта, лучшего ресторатора Хэймаркета. Он пришел со своей подружкой, девушкой с иссиня черной челкой и густо подведенными глазами по имени Эстелла, подрабатывавшей игрой в эпизодических ролях, натурщицей, всем, что подвернется под руку. Она сразу же сказала, чего она хочет, едва мы сели за столик набитого публикой и прокуренного ресторана: вареных креветок, омара "Морнэ" и графин шабли. В те дни мы все курили всевозможные сигареты: "Голд Флэйк", "Черный кот", "Три замка" и прочие. Один Том не курил, только кашлял. Он выбрал жареного окуня, я – кулебяку c семгой. Эстелла была читающей девушкой. Она даже прочла одну или две из моих книг. Она была о них не слишком высокого мнения. Сентиментально, сказала она. Замысловато. Старомодно.
 - Ладно, Стелл, хватит, - улыбнулся Том. – Не стоит кусать кормящую руку. –
 - Ах, это он угощает? Ну, я имела в виду по сравнению с Хаксли. "Шутовской хоровод" – это ведь замечательно, правда ведь, Томми, замечательно? –
 - Я только газеты читаю. Колонку юмора, знаешь ли, - извиняющимся тоном сказал мне он. – И еще местные происшествия. Стараюсь делать свое шоу по горячим следам. Знаешь, ведь Клайва изваяли в индийском топленом масле, но недолго прожила эта статуя. –
- "Молодой человек из Ист-Англии имел в чреслах ужасные ганглии". Это из "Шутовского хоровода". Замечательно. –
 - А что такое ганглии? – спрoсил Том.
 - Это никуда не годится, - ответил я. – Другой рифмы нет. Всякий может начать лимерик... –
 - Вы ревнуете к его славе. – Она выпила шабли, оставив на краю бокала белый отпечаток недожеванной пищи. – Олдос великолепен. –
- Вы с ним знакомы? –
 - Его всякий знает. Он – наш голос. Разочарование послевоенного поколения, знаете ли, замечательно. –
 - Длинный недотепа со стеклянными глазами, волочащийся за Нэнси Кунард. Великолепен, да уж. –
- Господи, - не слушая, выпалила она, - вот так встреча. –
Молодой человек с очень горделивой осанкой и подстриженной золотистой бородкой, а за ним девушка, более вульгарная копия Эстеллы, нарумяненная, неуверенно шатавшаяся на длинных как ходули каблуках, громко смеясь, вошли в ресторан.
- Это Хэзлтайн, - сказала Эстелла, - или его альтер эго Питер Уорлок. Он фигурирует в двух книгах : во "Влюбленных женщинах" и в в этой книжке Олдоса… –
Похоже, Хэзлтайн пришел с большой компанией. Он стал хлопать в ладоши, требуя столика. Ресторан, как я уже говорил, был полон. Он шутливо напел финал первой симфонии Брамса. Ее давали на концерте Генри Вуда в Куинс-Холл. Глаза всех были устремлены на него, он сиял. В его компании находился, кажется, и Вэл Ригли, мой бывший любовник. Увидев его, я чуть не подавился рыбной косточкой. Что значит семь лет прошло. Он превратился в типичного женоподобного педика с выкрашенными хной волосами и изысканно капризными жестами. К моему ужасу Эстелла стала ему оживленно махать, треща черепаховыми браслетами. – Вэл, Вэл, Вэл, у нас есть место! –
 - О нет, только не это, - пробормотали мы с Томом в один голос, а она принялась с горячностью объяснять мне:
 - Совершенно великолепный поэт. Если вы его не знаете, вам следует его прочесть. Сегодня давали его новую вещь. Пожалуйста, поздравьте его. –
 - Какую вещь? – нахмурился я. И тут подвалил Вэл, уже слегка пьяный, с блуждающими глазами, но узнал меня сразу и насмешливо поклонился дорогому мэтру.
 Она на одном дыхании выпалила:
 - Не смогла прийти Вэл как прошло уверенна что прекрасно. –
 - Слов не было слышно, - ответил Вэл. – Они были лишь инструментом для шумовых эффектов. Ну, старик, - обратился он ко мне, - сожалею, что не могу присоединиться к вам. А ты выглядишь прекрасно, цветешь как розан. –
 Он ужасно шепелявил и брызгал слюной. – Мое место рядом с Бернардом, - произнес он так, что имя прозвучало смешно.
 - Что это, что все это означает? –
 - Бернард ван Дирен, вон там, видишь? Ну тот невзрачный субъект с серым лицом в потертом бархате. "Аморетто два", так это называется. Слова мои, а скрежет, гудение и грохот утюгов и крышек от мусорных ящиков, это все его, дорогой мой. Час его триумфа, только полюбуйся на эту великолепную деланную скромность. Заходи, поболтаем, старик. –
 - Куда? –
Эстелла нахмурилась, поняв, что мы с Вэлом знакомы, и, подняв палец, подозвала древнего официанта, развозившего на тележке десерты. Пальцем же она указала на желаемый ею десерт, а пальцем другой руки стала завивать черный локон. Официант пробормотал что-то нелестное по поводу разноцветных десертов на тележке и подал ей тарелку с карамельным кремом, бисквитом со взбитыми сливками и шоколадным муссом с шантильи, нагроможденным поверх сахарных ягодиц меренги.
- О я буду у "Нептуна" завтра вечером. На самом деле, почти каждый вечер. Это своего рода клуб. На Дин-стрит. Допоздна. –
 Своего рода клуб. Воображаю, какого рода.
- Хорошо, что допоздна. Завтра вечером я должен получить гонорар. У Кларенса, знаешь ли. – Вэл вгонял меня в краску. Я говорил, подчеркнуто артукулируя, что выглядело смешно.
- Преуспеваем, верно? А помнишь Бэронз Корт и рагу из тушенки? Такой же серой, как дорогой Бернард, что зовет меня, и такой же как он несъедобной. А, вижу, они, наконец, нашли мне место. Придется идти и слушать упреки. –
 Хэзлтайн, или Уорлок выкрикивал что-то непристойное о приставании.
Вэл жеманной походкой пошел в его сторону, жестами изображая сожаление, гримасничая. Потом оглянулся, посмотрел на Эстеллу и сморщил нос.
- Я ведь с вами незнаком, не так ли? Нет, незнаком. – И пошел прочь, жеманно виляя бедрами. Бедная глупая девушка густо покраснела над своим десертом.
- Прекрасный поэт, а? – жестко спросил я. – Я его сам и открыл. Какая-то чушь про дрозда в Илинге. –
 Не пойду я. Хотя нет, схожу. Любопытно. Хотелось мне посмотреть на тот мир, в котором я оказался бы, если б не выбрал изгнание. Хотелось мне и подразнить Вэла, из-за измены которого я когда-то плакал.
- Ты все еще пишешь ему, я имею в виду, отцу? Я давно уже не пишу, да и Ортенс тоже. Ну, правда, я сообщил ему, что он теперь дважды дедушка, но Ортенс даже этого не сделала. Ответа не было. –
- Ну, вообще-то, я ей пишу. Дорис, нашей мачехе. Я ведь знал ее, понимаешь ли. Кто бы мог подумать? По крайней мере, я не мог, но, наверное, потому, что я чересчур невинен. –
Что-то было в последнем слове от интонации Вэла, хотя Том теперь и сам профессиональный актер.
 - Она мне ответила, что отцу не особенно нравится быть дедушкой, как будто Ортенс сделала это ему назло. Она пишет, что он в порядке, только устал, ну мы-то понимаем, от чего ему было устать, верно? Она пишет, что зубоврачебное дело в Америке ушло далеко вперед, ему пришлось догонять коллег, и это его утомило. Американский стиль. Они там себя именуют стоматологами или чем-то таким. Не понимаю почему. –
- Стоматологами, да. Стома. Рот, значит. Разве ты забыл отца Дуайера? "Слишком много стомулии, ребята." –
- Он ушел сразу вслед за тобой. И с тех пор уроков греческого не было. –
 - Хочу кофе, - резко заявила Эстелла, - с мятным ликером. –
 Слышно было, как Уорлок или Хэзлтайн высоким голосом проповедника читает вслух стихи Лоуренса.
 - Вы, конечно оба – католики? – спросила она.
 - Джон Мильтон, - ответил я ей, - написал что-то о том, что католицизм есть одна из папских булл. Особливо вселенских. Понятно? Возможно, вы хотите кофе? с ликером? наверное, с мятным? –
- Я уже сказала, что хочу именно этого. Никто больше не читает Мильтона. Он –
 vieux jeu. [11]–
 - Какое у вас ужасное французское произношение, - улыбнулся я. – И к тому же, ужасные манеры. И то, и другое, исправимо, знаете ли. –
 - Ладно, Кен, - сказал Том. – Оставь это. Не будем портить вечер. –
 - Это попы виноваты, правда? – сказала Эстелла, - Они вас запугали до смерти, что с девочками иметь отношения есть грех и разврат, вот вы и выбрали другое. –
 - Что другое? – спросил я, все еще улыбаясь.
- Пожалуйста, Кен, - попросил Том.  – Будет, Стелл, довольно. –
- Или ничего, или другое. Томми самому следовало пойти в попы. И мы прекрасно видим, кто вы. –

 Я поглядел на Тома, который страшно покраснел. Мне подумалось, что вся наша семья есть сплошная сексуальная неразбериха.
 - Доктор Фрейд, - ответил я Эстелле, - наверняка бы заинтересовался. И ваш дорогой волокита с ганглиями Олдос. Вам следует написать статью об этом. Новая теория гомосексуальности. –
 - Прошу тебя, Кен, - взмолился Том и начал кашлять. Он кашлял мучительно долго. – Чертов дым, - сказал он, задыхаясь, и выпил воды. – Давай попросим счет и уйдем. –
 - Я хочу кофе, - произнесла Эстелла тоном гувернантки, - и мятного ликера, - добавила она, подчеркнуто тщательно выговаривая его название по-французски.
  - В другом месте, - ответил Том, все еще задыхаясь. – В кафе "Рояль". –
   Я положил на стол пару фунтовых бумажек.
 - Мне необходимо вернуться в гостиницу. Нужно кое-что дописать. Редьярд Киплинг заметил мне, что я допустил ошибку в некоторых индийских деталях. –
Это была неправда.
 - Киплинг? – удивилась Эстелла и высунула белый язык так, будто ее тошнит. –
О боже мой. – Она передразнила на чистом кокни строчку из Киплинга, затем откинулась на спинку стула, помахивая вымазанной кремом ложкой как маятником. – Цветочки вместо мыслей. –
 - Что вы имеете в виду? –
 - Бога ради, Кен, иди, - Том, все еще бледный после приступа кашля помахал официанту вдали моими двумя фунтовыми бумажками.
 - Ухожу, - ответил я и ушел. Мне пришлось пройти мимо стола компании Уорлока-Хэзлтайна. Он с картофельным пюре в бороде громко высмеивал начало "Радуги":
 - Небеса и земля сгрудились вокруг них, и как же это должно окончится? Обратите внимание на грамматику ноттингемширского шахтера, друзья мои. –
 Вэл помахал мне пальцами и беззвучно, одними губами произнес "завтра". Меня вдруг осенило, что у меня нет друзей.
 На следующий день я пошел к своему литературному агенту Джеку Беркбеку, чей оффис находился на Мэддокс-стрит. Погода испортилась, похолодало, и в оффисе у него горел газовый камин.
 - Завидую вам, - сказал он, - уехали от этой погоды. Ни одного нормального лета с             тех пор, как кончилась война. –
Я уже знал его манеру начинать издалека и понимал, что он имеет в виду нечто иное, чем мое возвращение в столь же холодный июньский Париж. Ему было около тридцати и он был совершенно, можно сказать, до неприличия лыс; я понял, что облысел он будучи всего двадцати лет от роду, когда еще учился в Кембридже и мечтал о том, что станет великим романистом. У него были толстые губы в волдырях и очень заметная диастема: верхние резцы торчали в разные стороны, последствие сосания пальца в детстве. В промежуток между зубами как в мундштук влезала сигарета; он иногда об этом забывал, обжигал себе губы и начинал чертыхаться. На нем был коричневый костюм в синюю крапинку вполне деревенского вида. Я ждал. Он бросил на стол бумаги.
 - Знаменитый Ласки, - сказал он. – "Парамаунт пикчерз" хочет купить  "Раненых". –

 - А-а. Сколько? –
 - О, порядка тысячи, фунтов, разумеется. Для Гибсона Гоулэнда. Вам он знаком? Он находится на Лейчестер-Сквер, в одном из этих мест. Далее, книга очерков путешественника. Становится все популярнее по мере того, как мир снова открывается. Джеффрис из "Скрибнера" был у меня, мы пообедали, платил, конечно, он, как всегда. "О-о, я полагаю, все будет в порядке". Настоял на том, чтобы мы пошли к "Лукуллу" в Уэмбли. Британская империя, он помешан на Британской империи. Индия, Цейлон, Федерация государств Малайи. И у меня родилась идея. Вы поедете туда и напишете своего рода рассказы о путешествии. Про распутных жен сахибов, плантаторш, убивающих своих любовников-китайцев, участковых полицейских, сраженных белой горячкой.
 - Довольно искаженный образ Британской империи. –
 - Ну, словом, на восток. "Там, к востоку от Суэца, злу с добром – цена одна". Вам известен "Колльерз"? Я имею в виду не скверного поэта персонажа Д.Г. Лоуренса, а журнал. Так и думал, что знаете. Тысяча долларов за рассказ. Они составят контракт на двадцать рассказов, пятьдесят процентов гонорара за  заграничные издания, потом, возможно, еще на двадцать, если хорошо пойдут. Совсем коротенькие рассказы, на две с половиной журнальные страницы с большими иллюстрациями - ну сами знаете, жена сахиба в лифчике грозит разбитой бутылкой из-под джина похотливому мускулистому кули. Сразу убьете двух зайцев. Получится две книжки, одна будет своего рода иллюстрацией к другой. Восток Туми. Черт побери, - он снова обжег губы сигаретой.
- Полторы тысячи долларов, - ответил я. – Писание рассказов – трудное дело. –
- Ну, у вас ведь еще будет книга очерков. Сорок рассказов, порядка девяноста тысяч слов, вполне приличный размер. Как бы то ни было, постараюсь сделать все, что смогу. Так что, обзаводитесь тропической экипировкой, обязательно возьмите с собой два белых пиджака американского фасона и не берите с собой колониального шлема, они теперь не в моде. Расходы на экипировку возьмем со "Скрибнера". Возможно, они захотят поделить их с Секером. А теперь отведите меня куда-нибудь пообедать, мне кажется, я заслужил. –
 Я повел его в "Клэридж", где я остановился, там подавали стейк и пудинг из почек, вполне подходящая еда в прохладный июньский день, погода не для салата. Бутылка красного "Поммара". Клубничный пирог с девонширскими сливками. Бренди, кофе и тарелка сластей, которые Джек Беркбек съел все до одной. У него как и y большинства литературных агентов аппетит был хороший.
 - До пяти я свободен, - сказал он. – Нам следует посмотреть эту новую картину с Гибсоном Гоулeндом [12]. И с Сейзу Питтс [13]. Режиссер Штрогeйм, австриец. Называется "Жадность", - добавил он, поедая последние две сладости.
- Мне еще нужно нанести визит к Кларенсам. Следовательно, нужно поспать, принять ванну и тщательно и медленно одеться, потягивая коктейль. –
 - Да, вздремнуть не мешало бы. Пудинг был несколько тяжеловат, не находите? Да и пора вам приучаться к тропической сиесте. Ладно, кино отменяется. Тогда, возможно, "Корона", еще немного кофе и еще капельку "Реми Мартена". –
Он попытался вставить кончик сигары между передними зубами, но не смог.
 - Почему Париж? – спросил он.
 - Что вы имеете в виду? –
 - Вы – писатель, которому следовало бы быть тут. Париж – место для международной банды, смеющейся над запятыми и отточиями вместо неприличных слов. Но не для вас. –
 - Такое ощущение, будто вы кого-то цитируете. –
 - Вы ведь не читаете литературные обзоры? И правильно делаете. Это не было прямой цитатой. Была тут длинная статья в литературном приложении к "Таймс". Можно сказать, это был вольный пересказ. –
- Обо мне? –
 - Неееет, не о вас. Вы не тот тип. О том, что автор назвал парижской школой изгнанников. Автор, разумеется, аноним, но всем известно, что это был Роберт Линд, литературный редактор "Хроники новостей", или какое-то еще отечественное дерьмо. Было там что-то про жалкие попытки Туми подражать парижской моде в изображении потока сознания и целый абзац заглавными буквами без знаков препинания. –
 - Ну, он хотя бы прочел "Обломки", уже кое-что. Это предполагалось быть пародией, и не так уж там много этого. Широкая неэрудированная публика не жаловалась. –
 - Вам необходимо совершить это путешествие. Вам нужен сильный попутный ветер. Вы были на похоронах Пруста? –
 - Я не был туда приглашен. –
 - Запутанная чепуха, с оттенком инцеста. Вот и все его наследие. –
 - Ганглий? – Странное слово, означающее либо нервный узел, либо опухоль похожую на кисту. В любом случае, что-то болезненное.  Англия или ганглия - выбирайте сами, вы это имеете в виду? Помните о британском наследии и не суйтесь во всю это международную кашу. Объездите империю, возвращайтесь в Лондон и пообедайте в клубе в обществе Арнольда Беннетта. –
 - Я сам не знаю, чего хочу, Джек. –
 - Вы хотите сесть на пароход в Саутгемптоне. Я сам позвоню на Кокспер-стрит от вашего имени, если угодно. Чем скорее, тем лучше. –
 - Дайте мне день или два на размышление. –
Я спал крепче, чем полагалось во время сиесты. Мне снилось, что я сочиняю новую пьесу под названием "Острый запах чеснока" или что-то в этом роде. На сцене была настоящая тропическая растительность и я там совершенно обнаженный занимался любовью с голым негром на жаре и посреди потопа. Публика свистела и мне показалось, что в зале присутствует подружка моего брата Тома Эстелла, которая свищет громче всех. Сидящее в королевской ложе августейшее семейство в негодовании встало и вышло. Оркестр в яме заиграл национальный гимн. Я проснулся весь в поту и тут же позвонил, чтобы принесли чаю.
 "Смута и крик" прошла удачно в тот вечер, герцог и герцогиня Кларенс милостиво поздравили всех нас, хотя герцог, кажется, принял меня за Джерри Комри, игравшего отца, страдавшего москитной лихорадкой.
 - Продолжайте в том же духе, - сказал он, обращаясь к Комри, - очень сильная вещь, особенно, некоторые строчки чертовски хороши. –
 Я шел по Шефтсбери-авеню во фраке и легком пальто, затем свернул на Дин-стрит и стал разыскивать среди грязных притонов клуб "Нептун". Он находился между континентальным агентством новостей и лавкой, где продавали презервативы, но в витрине были выставлены труды Аристотеля (Стагирит-акушер). Клуб имел обычную магазинную витрину забранную матовым розовым стеклом. Когда я открыл дверь, прозвонил колокольчик, как в лавке.
 - Да, милый? – отозвалось существо, бывшее привратником.
 - Я – гость мистера Ригли. –
 - Кого, милый? Ах, его. О да, любите червячка, уж нам известно, не так ли? –
Внутри было вполне отвратно. Синие стены были украшены изображениями сетей и канатов, вырезанных из бумаги. Бар, за стойкой которого председательствовал очень мускулистый загримированный трупом суровый хозяин клуба по имени Пол или Поли, имел форму четырехвесельной шлюпки, выкрашенной в мертвенно-белый цвет. Юноша с прямыми черными волосами безостановочно играл на пианино в то время как другой скармливал ему сигареты. Играл он "Будьте умницей, леди", "Феликс, не останавливайся", "Звездную пыль". Нет, "Звездной пыли" в тот год еще не было. И Вэл там сидел, смотрел и танцевал. Вчерашний кашель Тома напомнил мне, что Вэл страдал чахоткой. Но сейчас он не выглядел больным.
 - Ну как, - спросил я, - твоя грудь? – Нам подали светлый эль.
 - Ты имеешь в виду деньги? Странный способ выражаться. Ах, ты о другом. О груди. –
Он сжал грудь растопыренными пальцами в попытке вызвать кашель, но не смог.
 - Ну да, я ведь был раньше похож на Китса, меня это даже иногда пугало, а потом меня отправили в это место в Швейцарии, Ааргау, Аргови, слышал, наверное? Очень дорогое, полное свежего холодного воздуха, пейте его, это полезно. –
 - И кто же заплатил за это? –
 - Ну, известное дело, не ты, старик. Разумеется, твоей вины тут нет. Как же мы оба с тех пор изменились. –
 - Никогда не думал, что поэзией можно зарабатывать деньги. –
 - Разумеется, нельзя. Но есть и другие способы. Критика, например.  Некоторое время я работал у Нэнси Кунард редактором в ее журнале "Слоновая кость и черное дерево", потом она меня выгнала и наняла на мое место черномазого. К тому времени, как журнал закрылся, слоновой кости в нем почти не осталось. Еще я написал пару книжек для детей, знаешь, наверное. –
 - Нет, не знал. Значит, ты в порядке, незaвисим и все такое? –
 - Да, - прошепелявил он и посмотрел на меня не слишком дружелюбно. –
 Никому не принадлежу, ты ведь это имел в виду. Стихи мои признаны очень авторитетными и мужественными. Милый Джек Скуайр, глупый старый пердун. Вот, полюбуйся и восхитись. –
 На нем было что-то вроде охотничьей куртки, надетой поверх кремовой шелковой рубашки с красиво повязанным красным шейным платком, и зеленые фланелевые брюки. Он вынул тоненькую книжку из большого бокового кармана. Валентин Ригли. Издательство Фабер и Ко., солидно. Заглавие: "Пир на золе".
 - Это ведь не для... –
 - Нет, не для. Ничего общего с "Золушкой". Читай, восхищайся, вникай. –

Сознание, завидев с высоты
подобно хищной птице, мысль живую,
стремится вниз с небесной чистоты
за нею вслед, в пучину роковую.
Схватив, глотает с жадностью ее
и тут же вновь впадает в забытье.

- Да, далеко ты ушел от дрозда в сердце Илинга. –
  - Ах, это. –
 Юноша стал петь "Если б я была единственною в мире", двое других юношей стали шуметь, мешая ему.
 - А что она делает? –
 - Она... так, болтается. –
 - Ты надолго в Лондоне, - спросил Вэл. – Ты, вообще, собираешься вернуться домой? –
 - Ну, - ответил я, - должен признаться, я и сам удивляюсь, почему я в Париже. Но если бы я жил в Лондоне, я тоже удивлялся бы, почему я здесь. –
 - Тут говорят на твоем родном языке, милый, на языке твоей матери. –
 Язык матери. В устах Вэла эти слова приобретали забавный и сугубо физический смысл. Мать, непристойно высовывающая язык.
- Язык моего отца, - поправил я. – Моя мать была француженкой. –
Упоминание матери напомнило мне, как я плакал из-за измены Вэла, а потом поехал вечерним поездом в Бaттл.
 - Я полагаю, ты не намекаешь на... –
 - Я ни на что не намекаю. Я уж точно не имею в виду сожительство, если ты это хотел сказать. Я стал своего рода дон-жуаном, знаешь ли, живу, с кем захочу, как говаривал милый ужасный старик Рэдди Киплинг. О-о, погляди-ка, он все-таки отважился на это. Никогда бы не подумал. –
Я сперва не поверил своим глазам. В клуб вкатился до смешного юный архиепископ в полном облачении, с рукой в кольцах насмешливо выставленной для лобзания, с настоящим епископским посохом. Пианист заиграл "Белее белых стен". Члены клуба восхищались, отпускали скабрезности по его адресу, но ничуть не были удивлены. Они дружно преклоняли колена и лобызали руку. Дивная материя. Наверное, стоит безумных денег. О-о, выслушай мою исповедь.  Как нам обращаться к вам?
 - Автоцефальный, - объяснил Вэл. – Нет, цефальный, а не сифилисный. Ты же слышал про автокефальные церкви, наверняка слышал. Всякий может создать свою собственную, понятное дело. Вследствие нашего разрыва с Римом или чего-то такого. –
 Он произнес "Рим" грассируя и в нос. Глядя на этого юного шутовского прелата с посохом в одной руке и бутылкой пива в другой, я сказал, что никогда не предполагал, что мир столь полон неожиданностями.
 - О, это так, милый. И не думай, что он безбожник, нет, он верующий. Беда в том, что всякий верующий жаждет этого убранства, не шутовского, о нет, настоящего, мечтает создать свою собственную церковь и быть ее главой и хвостом, и чтоб никого посредине. Говорят, что в Уитби собирается конференция автокефальных церквей. –
 - Мне нужно кое-что послать тебе, - угрюмо произнес я. – Переписанную заново часть книги Бытия моего авторства. Его светлости должно понравиться. –
 - Если это насмешка, - строго заметил Вэл, - ему не понравится. Он весьма благочестив. Он мечтает о том, чтобы обратить всех присутствующих тут негодных мальчишек в то, что он называет истинной верой, и наставить их на путь истинный. Смеяться над Богом нельзя. Как человек вознесся, так он и   падет. –
 Архиепископ поднял бутылку пива, словно трубy, и стал пить прямо из горлышка; стакан был бы неуместен, как чисто светский атрибут.
Пианист, закурив очередную сигарету, заиграл "Слушайте меня". Мы не можем танцевать под это, Сирил, играй снова "Феликса".
 
 "Феликс гуляет там и тут,
там и тут..."

Вошел человек в шотландском наряде и с ним три пьяных матроса. О Господи, матросы. Все они были из Ливерпуля, и вид священника в полном облачении, пьющего пибо из горлышка, их сильно озадачил. Один из них, устыдившись, попытался уйти; другой сказал, что это гребаный стыд, он отделает этого мерзавца. Архиепископ, почуяв приближение серьезной драки, угрожающе поднял посох. Допив бутылку, он поднял два пальца, благословляя публику, и вышел. Гребаный стыд. Это не маскарад, Керли, он настоящий, нет такого закона, что запрещал бы ему пропустить бутылочку. Трое матросов, пытаясь собраться с мыслями, оглядывались по сторонам и заметили меня во фраке и белом галстуке-бабочке. Пижон х..ев, вырядился как лорд.
 - Рад был видеть тебя, Вэл. Мне пора. Мне нужно еще кое-что переписать, - сказал я. Моей целью было заставить его разнюниться по поводу его измены мне восемь лет тому назад, но было ясно, что мне этого не дождаться. – Киплинг, никто иной, заметил у меня несколько ошибок в индийских деталях. –
 - Опять? – он холодно посмотрел на меня поверх своей кружки эля.
 - Что ты имеешь в виду под “опять”? –
 - Эта сучка Эстелла сказала, что вчера ты ссылался на тот же повод. –
- Ты же говорил, что не знаком с нею. –
- О, старик, она того не заслуживает, так, мелкая подражательница, одни уловки при отсутствии мозгов, дарования и сердца, уж если на то пошло. Я ей прочел кое-что из Фелиции Доротеи Хеманс [14] и сказaл, что это из Тома Элиота, о-о, сколь великолепно, тупая корова. Кстати, твой брат бывает очень остроумен. Он взял строчку у Лэндора, ну знаешь, "люблю природу, а еще искусство", а искусство, сказал Томми, это мальчишка мясника. В его устах это звучит неподражаемо. Он, как тебе должно быть известно, маленький святой. –
- Том? –
 - Ну вот эта Эстелла, совершеннейшая серость, которую Огастес Джон наградил сифилисом, гонореей и черт знает чем еще, а Томми подобрал ее и приютил у себя в Эрлз Корт, отвел ее к врачу, ничего у нее не нашли, хотя и могли бы, и он к ней даже не прикасается, знаешь ли. Природный девственник. Очень благородный человек твой Томми, или Том? Том как-то не звучит. Нам-то известно, что значит том, верно? Ладно, иди, ты совсем не изменился, я собирался подарить тебе свою книжку стихов и надписать ее тут красивым почерком, но нет, не подарю. Ах ты, гляди-ка, потасовка. –
 Потасовку затеяли матросы. Мужчина в шотландской юбке пытался их унять. Он не был похож на шотландца. Акцент у него был левантийский: прекратите, ребята, вы – мои гости, не забывайте этого. Тогда скажи этому уроду, чтобы перестал смеяться над моим красным носом, никто не смеет касаться моего носа без позволения. Пол или Поли вышел из-за стойки, чтобы уберечь пианино, которое двое матросов собирались опрокинуть набок. С хрустом раздавили стакан в мелкие осколки. Большинство членов клуба горящими глазами следили за потасовкой, своим излюбленным зрелищем. – Скоро сюда явится полиция, - счастливым тоном объявил Вэл. – Она всегда начеку. Они однажды арестовали бедного старого Поли за содержание притона, правда не здесь, а где-то возле Эдгвер-роуд, совершенно непричастного, как и сейчас. Ему все время приходится переезжать. –
 - Пора и мне двигаться, - сказал я, подымаясь и не допив своего эля. Вэл посадил меня обратно, ухватив за пояс пальто. В самом деле, пройти к выходy было невозможно. Поли обеими руками держал за шиворот двух матросов, пытавшихся перевернуть пианино, и пинками под зад подталкивал их к дверям, на ходу говоря левантийцу в шотландской юбке, что тот может считать свое членство в клубе аннулированным. Взаимная перебранка непечатными словами. Третий матрос обильно блеванул прямо на клавиатуру пианино, пианист и тот, кто снабжал его сигаретами, принялись его за это лупить. Грязная свинья.
 - Конечно, когда потасовка, ты всегда делаешь ноги, - заметил Вэл. – "Баллада Редингской тюрьмы" не для тебя, старина. Уважаемый автор в вечернем наряде застигнут полицией нравов. Туми застигнут в компании пьяных матросов. Непозволительно, мой милый, не правда ли? –
 - Специально для меня это устроил? – ответил я. – Ну иди, ищи себе большую шишку, у тебя ведь нет времени на начинающих авторов, мелкая блудливая сучка. Да что мне за дело до тебя. –
 - Конечно. Ты ведь всегда стремился от всего урвать лучший кусок. К петиции ты не счел нужным присоединиться, о нет. Пятьсот подписей, но твоей там нет. Убежал как крыса, но не хочешь замарать драгоценное чистое имя Туми по ту сторону пролива, о нет. –
 - О чем ты? Мне ничего неизвестно о ... –
 - О, перестань. Полицейский в штатском выдает себя за квартиросъемщика, и бедный наивный Кевин приводит его домой и, всего лишь, предлагает ему выпить, и тут врывается другой придурок. Ну ты же знаешь, это же всем известно. Об этом же злорадствует вся бульдожья пресса, ратующая за чистоту нравов. И ханжеская "Таймс" тоже. Ты же получил письмо, не пытайся это отрицать. –
- Я получаю множество писем, - ответил я. – И далеко не все из них читаю. –
 - Как же все это может измениться? Ты удрал, обделавшись от страха, нам все про это известно. Все равно, она теперь в Австралии. –
 - Это было давно. Во время войны. Кроме того, нам всем приходится блюсти свои собственные интересы. Ты сам не преминул сделать это, бросив меня с разбитым сердцем. –
 Вэл насмешливо взвыл. Затем тоном классной наставницы изрек:
 - Нам следует заботиться друг о друге. В том случае, разумеется, когда мы не являемся преуспевающими романистами в изгнании, живущими в тех местах, где законы не столь драконовские. Нужны настоящие мученики, не такие, как выставленный на посмешище бедный ничтожный Кевин Рэттигэн, заика, мучимый кашлем. Мученик есть свидетель. –
 - Я там работаю, - заметил я, с отвращением чувствуя извиняющиеся нотки в голосе, с которыми я никак не мог совладать. – Я написал одну вещь. Ничего подобного в английской прозе еще не было... –
 - Разумеется, опубликовано в Париже. В какой-нибудь "Международной заднице" или тому подобном журнальчике для избранных. Разумеется, под псевдонимом. –
 - Это нечестно. –
 - О, от тебя воняет. Ладно, иди. И расскажи полицейским на улице о грязном притоне. Мальчики пляшут друг с другом, констебль. Я зашел туда по ошибке, господин полицейский. Ошибся адресом. Только что с королевского приема, сержант. Известный драматург. Загляните туда, это ваш долг перед чистой публикой. Ваша святая обязанность. О, пошел, пошел вон. –

Примечания.


1. Джордж Ге;ршвин (англ. George Gershwin, настоящее имя Jacob Gershowitz — Я;ков, или Дже;йкоб Гершовиц; 1898—1937) — американский композитор.
2. Владимир Янкелевич (фр. Vladimir Jank;l;vitch, 31 августа 1903 в м. Бурж, Франция — 6 июня 1985, Париж, Франция) — французкий философ и музиковед, биограф Мориса Равеля.
3. Жозе;ф Мори;с Раве;ль (фр. Joseph Maurice Ravel, 7 марта 1875 — 28 декабря 1937) — французский композитор-импрессионист, дирижёр, один из реформаторов музыки XX века.
4. Колетт (фр. Sidonie Gabrielle Colette, 28 января 1873, Сен-Совёр-ан-Пюизе,Йонна — 3 августа 1954, Париж) — французская писательница, одна из звёзд Прекрасной эпохи. Дочь офицера, родилась и выросла вБургундии. В 1893 вышла замуж за популярного в ту пору писателя, журналиста, музыкального критикаАнри Готье-Виллара (англ.)русск.(1859—1931), известного под псевдонимом «Вилли». Он ввёл её в литературные и артистические круги столицы, но при этом беззастенчиво использовал в качестве«литературного негра»: с 1896 Колетт написала для него серию автобиографических романов о Клодине которые он опубликовал под своим именем-псевдонимом. Под собственным именем-псевдонимом Колетт начала печататься лишь в 1904. Отдаляясь от мужа и ища собственный путь, она с 1906 стала выступать в мюзик-холле, в театре Мариньи, Мулен Руж и др. Тогда же она развелась с мужем, пережила несколько романов с женщинами (в том числе — художницей, писательницей и актрисой Матильдой де Морни, маркизой де Бельбёф, известной в полусвете под именем Мисси, актрисой и певицей Эмили-Мари Бушо, выступавшей под псевдонимом Полер) и мужчинами (среди них — Габриэле д’Аннунцио, известный боксёр и плейбой Огюст-Олимп Эрио и др.). Её откровенный поцелуй с Матильдой де Морни в пантомиме «Египетский сон» (1907) на сцене Мулен Руж наделал в столице много шума и вызвал вмешательство префекта полиции.В 1912 Колетт вышла замуж за политика и журналиста, барона Анри де Жувенеля, родила ему дочь. Завела роман с его семнадцатилетним сыном, будущим политиком и журналистом Бертраном де Жувенелем. В 1923 развелась и с этим мужем. Во время Первой мировой войны деятельно помогала раненым. Дружила и сотрудничала с Морисом Равелем, написала либретто для его оперы-балета «Дитя и волшебство» (премьера в 1925). Дружила с супругой Альберта I, королевой Бельгии Елизаветой, актрисой Маргаритой Морено (их переписка опубликована в1959), писательницей Натали Барни, ссорилась с Лианой де Пужи.В 1935 вышла замуж за Мориса Гудеке (после смерти писательницы он написал о ней биографическую книгу). На время Второй мировой войны переселилась в деревню в департаменте Коррез, оставила дневник военных лет «Вечерняя звезда» (1946). После войны поселилась в Пале-Рояле, среди её соседей был Жан Кокто, с которым она сблизилась ещё в 1920-х. В последние годы жизни страдала от жестокого артроза и не покидала кровати, которую называла «кровать-плот». Могила Колетт на кладбище Пер-Лашез Слава писательницы к тому времени была уже очень велика. После её смерти Французская республика устроила Колетт официальные похороны (католическая церковь отказалась совершать погребальный обряд над умершей как разведённой). Её останки покоятся на кладбище Пер-Лашез.

5. Джако;мо Маттео;тти (итал. Giacomo Matteotti (инф.); 22 мая 1885, Фратта-Полезине,Королевство Италия — 10 июня 1924, Рим, Королевство Италия) — один из лидеров Итальянской социалистической партии, юрист. Во время Первой мировой войны за антивоенную деятельность был арестован и заключён в тюрьму. С 1919 года депутат парламента. В октябре 1922 года вместе сФилиппо Турати и другими реформистами был исключен из Итальянской социалистической партии и участвовал в основании Унитарной социалистической партии, являлся её политическим секретарём. В отличие от других реформистов выступал за решительное сопротивление фашизму. Во вновь избранной палате депутатов Маттеотти 30 мая 1924 года разоблачал избирательные махинации и злоупотребления фашистской партии и потребовал аннулировать мандаты фашистских депутатов. Готовил новые разоблачения фашистского режима. 10 июня 1924 года был похищен и убит фашистами. Убийство вызвало острый кризис фашистского режима.
6. Джозеф Остин Чемберлен(англ. Joseph Austen Chamberlain;16 октября 1863 — 17 марта1937) — английский государственный и политический деятель, сынДжозефа Чемберлена, братНевилла Чемберлена. Чемберлен родился в Бирмингеме (Великобритания). Учился в школе Рагби и позже в Тринити-колледже (Кембридж), где получил в 1885 году ученую степень. Живя 9 месяцев во Франции, Чемберлен посещал лекции в парижской Школе политических знаний. Ещё год он учился в Германии. В 1888 году он вернулся в Англию. В том же году как либеральный юнионист он был избран в парламент от округа Ист-Вустершир близ Бирмингема. В 1892 году Чемберлен стал парламентским организатором партии, в 1895 году — лордом Адмиралтейства, в 1900 году — финансовым секретарем Казначейства, в1902 году — министром почт, в 1903 году — канцлером Казначейства (то есть министром финансов). В 1906 году Чемберлен женился на Айви Мьюриэл, у них родились два сына и дочь. В коалиционном правительстве, сформированном в 1915 году, Чемберлен стал министром по делам Индии. Через два года, после скандала, вызванного отсутствием медицинской помощи во время британского наступления на Багдад в Месопотамии, Чемберлен подал в отставку: его министерство оказалось замешанным в этом деле, хотя лично против Чемберлена обвинений выдвинуто не было. В апреле 1918 года Чемберлен вошел в состав коалиционного кабинета, сформированного Дэвидом Ллойд Джорджем, и был вновь назначен канцлером Казначейства. В 1921 году Чемберлен занял место Бонара Лоу во главе палаты общин, но в 1922 году лидерство вновь перешло к Лоу. В 1924 году он стал министром иностранных дел в правительстве Стэнли Болдуина. 23 февраля 1927 года направил советскому правительству ноту, обвиняющуюСССР в ведении «антибританской пропаганды». Нота предупреждала, что продолжение такой политики неизбежно повлечёт «аннулирование торгового соглашения, условия которого так явно нарушались, и даже разрыв обычных дипломатических отношений». Разрыв дипломатических отношений Англии с Советским Союзом не был поддержан правительствами других великих держав. Ответная пропагандистская кампания на ноту Чемберлена в СССР привела к появлению в 1927 г. популярного лозунга «Наш ответ Чемберлену», впоследствии вошедшего в русский язык как фразеологизм. С образованием в 1931 году межпартийного правительства Чемберлен стал первым лордом Адмиралтейства.
7. Гео;рг II (греч. ;;;;;;;; ;', ;;;;;;;; ;;; ;;;;;;;;20 июля 1890, Татои — 1 апреля 1947, Афины) — король Греции из династии Глюксбургов, сын короля Константина I и внук короля Георга I.
8. Сэр О;свальд Э;рнальд Мо;сли(англ. Oswald Mosley; 16 ноября 1896—3 декабря 1980) — британский политик, баронет, основатель Британского союза фашистов.
9. Сэр Эдуард Уильям Элгар (иногда Эльгар), 1-й баронет Бродхит (англ. Sir Edward William Elgar, 1st Baronet of Broadheath; 2 июня 1857, Нижний Бродхит, Молверн-Хиллз, Вустершир,Англия — 23 февраля 1934) —английский композитор романтического направления, член Ордена заслуг, Рыцарь Великого Креста. Некоторые из его крупных оркестровых работ, в том числе «Энигма-вариации» (англ. "Enigma" Variations) и «Торжественные и церемониальные марши» (англ. Pomp and Circumstance Marches), получили широкое признание. Он также является автором ораторий, симфоний, камерной музыки, инструментальных концертов и песен. В 1924 году он был назначен Мастером королевской музыки.
10. Кальку;ттская чёрная яма (также Калькуттская «чёрная дыра») — вошед¬шее в историю название маленькой тю¬ремной камеры в калькуттском форте Уи¬льям, где в ночь на 20 июня 1756 года задох-нулось много защищавших город англи¬чан. Они были брошены ту-да бенгальским навабом Сирадж уд-Даулом, захва¬тившим Калькутту в ответ на её укрепление англича¬нами, что нарушало достиг¬нутые прежде договорённости. Согласно отчёту ко¬мандира гарнизона Джейм¬са Холуэлла, из 146 узников «чёрной ямы» выжили всего 23 человека. Этот инцидент широко муссировался как образец варварства наваба и послужил поводом для взятия в 1757 году Калькутты Робертом Клайвом, а затем и покорения им всей Бенгалии. Однако сейчас считает¬ся, что данные Холуэлла о числе заклю¬чённых и погибших в «чёрной дыре» были преувеличены.
11. vieux jeu. (фр.) – старомоден.
      12.Гибсон Гоуленд (англ. Gibson Gowland, 4 января 1877 — 9 сентября 1951) — американский актёр английского происхождения. Гибсон Гоуленд родился в городе Спеннимур, графство Дарем, на северо-востоке Англии, некоторые источники иногда указывают местом его рождения город Ньюкасл.Начинал свою трудовую деятельность матросом, позже дослужившись до помощника капитана. В двадцатипятилетнем возрасте стал охотником на крупную дичь в Южной Африке. Организовал театральную труппу в Йоханнесбурге и сам принимал участие в её постановках в качестве актёра. В 1913 году, минуя Канаду, попал в Соединённые Штаты — там женился на Беатрис Бёрд, такой же как и он британской уроженке и вместе с супругой переехал вГолливуд, где начал сниматься в эпизодических ролях злодеев, в том числе и в знаменитой ленте Дэвида Гриффита «Рождение нации». Наиболее известен по своей единственной «звёздной» роли стоматолога Мактига в классическом немом фильме «Алчность» Эриха фон Штрогейма, ещё раньше снявшего Гоуленда в своём фильме «Слепые мужья» (1919). После двух разводов, Гибсон Гоуленд вернулся в Англию в 1944 году. Он умер в Лондоне в возрасте 74 лет и похоронен в колумбарии лондонского крематория Голдерс-Грин. Сын от первого брака — известный американский гламурный фотограф и актёр Питер Гоуленд (1916—2010).
13. СейЗу Питтс (англ. ZaSu Pitts, МФА:[;se;zu; ;p;ts],[1] 3 января 1894[2] — 7 июня1963) — американская актриса. На большом экране она дебютировала ещё в эпоху немого кино, добившись затем успеха благодаря ролям в драматическом фильмах, а затем успешно перешла в звуковое кино, где стала очень популярна благодаря ролям в кинокомедиях. Основой для её необычного имени стали имена сестёр её матери — Элиза (англ. Eliza) и Сьюзен (англ. Susan). Актрису иногда ошибочно именуют ЗаЗу ([;z;zu;] Za-zoo) или ЗейЗу ([;ze;zu;] ZAY-zoo), хотя она сама в автобиографии указывала на то, что правильный вариант именно СейЗу.Её актёрский дебют состоялся в 1915 году, а спустя два года её обнаружила сценаристка Фрэнсис Марион, благодаря которой Питтс дебютировала на большом экране в немом фильме «Маленькая принцесса» с Мэри Пикфорд в главной роли. В1920-х годах СейЗу Питтс была ведущей актрисой в фильмах Эриха фон Штрогейма, снявшись в его шедеврах «Алчность» (1924) и «Свадебный марш» (1928). В 1920 году она вышла замуж за актёра Тома Галлери, вместе с которым снялась в ряде фильмов в начале 1920-х годов. В 1922 году у супругов родилась дочь Энн. В начале 1930-х актриса осуществила успешный переход в звуковое кино, снимавшись на протяжении десятилетия в ролях второго плана во многих комедийных фильмах, часто в компании Телмы Тодд. Образы её капризных, растерянных и тревожных героинь в дальнейшем часто подражались в других кинолентах и мультфильмах.В 1940-х СейЗу Питтс также принимала участие в водевилях и радиопостановках, выступая с комедийными номерами вместе с Бингом Кросби и Элом Джолсоном. В1944 году актриса дебютировала на Бродвее в специально написанной для неё постановке, с которой она успешно выступала несколько месяцев. С началом 1950-х годов Питтс cтала появляться на телевидении, где исполнила несколько ролей в популярных в те годы телесериалах. Помимо актёрского искусства актриса увлекалась кулинарией и коллекционирование рецептов конфет, что в итоге стала основой для книги «Конфетные хиты от СейЗу Питтс» (англ. Candy Hits by ZaSu Pitts).В середине того же десятилетия у актрисы диагностировали рак, но тем не менее она продолжала работать до самого конца, появившись в эпизодических ролях в картинах «Доведенный до ручки» с Дорис Дэй в главной роли, и культовой комедии начала 1960-х «Этот безумный, безумный, безумный, безумный мир», в которой она снялась за несколько дней до своей смерти. СейЗу Питтс скончалась от рака в июне1963 года в возрасте 69 лет. За свой в клад в кинематограф она была удостоена звезды на Голливудской аллее славы. В 1994 году в США вышла почтовая марка с изображением актрисы.
14. Фелиция Доротея Хеманс(англ. Felicia Dorothea Hemans, урождённая Браун — Browne; 25 сентября 1793, Ливерпуль — 16 мая 1835, Дублин) — английская поэтесса. Первый сборник её стихов вышел в1808 году, когда ей ещё не было 15 лет. Больше успеха имела вышедшая в том же году поэма «England and Spain», обратившая на себя внимание М. У. Шелли. В 1812 году она напечатала «Domestic Affections»; в 1826 году появилось её «Forest Sanctuary», считающееся лучшим из её поэтических сочинений. Другие собрания её стихов: «Lays of Leisure Hours», «National Songs», «Songs of the Affections». Её «Мысли во время болезни» изложены в форме изящных сонетов, последний из которых, «Воскресенье в Англии», был продиктован ею за три недели до её смерти. Из всех женщин-поэтов Англии Хеманс наиболее женственна: стих её мягок, элегичен, грациозен. Некоторые из её гимнов были помещены в церковных сборниках и исполнялись на богослужебных собраниях. Её трагедия «Палермская вечерня» была поставлена в Лондоне, но без успеха.


                XXXIII

На восток отправлялся не я один. Карло, монсиньор Кампанати, странствующий миссионер по распространению веры в языческих землях, тоже туда собирался. Но его путешествие на восток должно было быть куда более всеохватывающим, чем мое. Я ограничился Малайским архипелагом и, возможно, некоторыми островами Полинезии. Индия – это уже слишком, к тому же, Киплинг уже успел написать о ней все, что необходимо, но нет, был еще или будет Морган Форстер [1]. Я собирался на этой поездке заработать денег в то время как Карло, помимо всего прочего, должен был объяснить заброшенным на край света священникам и монахиням, почему у Ватикана нет денег для дальнейшего распространения веры. На школы, больницы и тому подобное. На копеечные катехизисы. Качая на жирном колене своего и моего племянника, он в крайнем раздражении рассказывал мне о состоянии ватиканских финансов; я тем временем качал на своем тощем колене нашу общую племянницу. Это происходило на квартире Доменико и Ортенс. Ортенс читала книжку Андре Жида[2] или подобную ей чушь, а Доменико сидел за роялем с нотной бумагой на пюпитре и карандашом, зажатым в зубах, как кинжал, и наигрывал одни и те же три аккорда из адажио. Это было похоже на крепкую синюю мятную настойку.
- Бенедикт был вполне никудышен, - говорил Карло по-французски (почему по-французски? наверное, потому, что мы находились в Париже) – но Пий, вообще, идиот, какого свет не видывал, во всем, что касается денег. Сейчас я вам    расскажу. –
Он уставил палец в покрытую пухом младенческую головку и стал водить им от уха к уху и от затылка ко лбу; младенец удивленно вытаращил глаза, как пьяница на собственные пальцы.
 - На следующий день после вступления на престол он выдал – суммы буду называть в американских долларах – 26,000 немецким кардиналам, поскольку они пострадали от обесценивания марки. Затем он дал 62,500 этому французскому санаторию. Потом 156,250 русским. Потом 9,375 римским нищим, которые, наверное, на эти деньги напились. Затем 50,000 жертвам пожара в Смирне... –
 - Как ты умудряешься помнить все эти цифры? Да еще с такой точностью. –
 Он посмотрел на меня как на сумасшедшего.
 - Потому что он эти суммы просто отдал. Каждый чентезимо на счету. Затем он подарил еще 81,250 немцам, 21,875 жителям Вены, 20,000 - жертвам землетрясения в Японии. Нужно что-то делать. Необходимо привести этого безумца в чувство. –
 - Пия? –
- Нет, нет, нет, нет. – Он был крайне раздражен сегодня: очень много дел, нужно еще ехать в Рим перед отправлением на восток, да и семейные дела не радовали. Он так поддал маленького Джона или Джанни коленом, что тот насупился, вспомнив что-то похожее, пережитое в утробе. – Это отродье безбожника-кузнеца. Бенито в честь Бенито Хуареса [3], Амилькаре в честь Амилькаре Чиприани [4], Андреа в честь Андреа Коста[5]. Революционер, анархист и социалист. Три беса сидят в нем. –
Теперь, задним умом я вижу, как в черных глазах Карло уже складывалось дело будущих Латеранских соглашений.
- Безбожную скотину нужно заставить работать как вола, он вол и есть. Добро из зла. –
 Он повернулся к Доменико, который сжал карандаш в крепких зубах так, что тот переломился, пока он, склонив ухо подобно автомеханику, выслушивающему двигатель, все наигрывал волосатыми пальцами звонкую бессмыслицу.
- Прекрати это сейчас же! – закричал по-французски Карло.
 Доменико перестал играть, но мотив торчал в памяти подобно зубной боли.
- Ты письмо от матери получил? –
- Нет, никакого письма. Ты же знаешь, что она только тебе пишет. –
- Ну, в общем, она пишет, что недолго уже осталось. –
 - Povero babbo [6]. –
 - Ты говоришь – бедный, но ведь он по сути уже мертвец в последние десять лет, если не более. Когда он в самом деле умрет, его душа отправится в чистилище и затем пребудет с Богом. А сейчас его душа беззвучно воет в жажде вырваться из опустевших лабиринтов его мозга. –
 Это было хорошо сказано, наверное, Карло заготовил это для бестактного панегирика.
 - Тебе бы следовало поехать туда, чтобы присутствовать при его конце и организовать похороны. –
 - Я – самый младший. Раффаэле полагалось бы делать это. И я не священник. Тебе полагается там быть. –
 - Пока Раффаэле приедет, все уже будет кончено. Он не может бросить работу и сидеть, кусая ногти, в ожидании конца. А мне сегодня же необходимо ехать в Рим, а через неделю – в Тунис. – Он сурово посмотрел на меня и спросил, - Куала-Лумпур? –
 - Это далеко от Туниса. В Малайской федерации. –
 - Знаю, знаю. Ты будешь в Куала-Лумпуре? –
 - Думаю, что да. Когда именно, сейчас сказать не могу, не имею понятия. Я никакого расписания не составлял. Мне следует бродить, наблюдать, размышлять, писать по велению вольного духа. –
 - Духа, - повторил Карло, не придавая этому слову богословского смысла, и снова подбросил коленом малыша Джонни. – Я буду служить рождественскую полночную мессу в церкви святого Франциска Ксавьера [7] в Куала-Лумпуре. Обещал отцу Чангу. –
 - Ну, до этого еще далековато. – Сегодня было 4 августа, десятая годовщина начала великой войны. Работа задержала мое отплытие, но теперь уж недолго осталось. В Лондон, оттуда в Саутгемптон, где предстояло сесть на пассажирский пароход "Катай" водоизмещением 20,000 тонн, каюта первого класса; остановки в Гибралтаре, Порт-Саиде, Адене, Бомбее, Коломбо, Сингапуре. И еще в Гонконге для всех оставшихся пассажиров.
 - Кто такой отец Чанг? – спросил я.
 - Его зовут Ансельм. А раньше его звали Чанг Ли Бо. Я познакомился с ним в Риме. Очень хорошо играет в бридж. Ведет колонку бриджа в газете, кажется, она называется "Стрейтс Таймс". Под псевдонимом Филипп ле Бель. Великий инквизитор Франции. –
 Он поглядел на меня так, будто меня, равнодушного к бриджу, следовало подвергнуть святой пытке.
 - Ну, - произнес он, - мы еще увидимся. С тропическим рождеством, - добавил он по-английски. –
 - И вас также с тропическим рождеством.  – Эта проклятая игривость. В холодной Европе было очень жарко. Нам обоим предстояло независимо друг от друга отправиться туда, где стоит настоящая жара, и я думал о том, как же толстяк Карло ее перенесет. Наверное, хорошо, потеть будет ведрами. –
 - Опять ты со своими дурацкими шуточками, - произнесла Ортенс, отрываясь от своего Жида. Но она подобрела ко мне, иначе я бы не сидел у них, качая на колене малышку племянницу, следившую с нарастающим интересом за полетом мухи.
 - Я не хочу ехать в Горгонзолу, - обратилась она к Доменико. – В такую жару путешествовать с близнецами ужасно. –
 - Ах, но вам придется, - вмешался Карло. – Мать еще не видела их. Это ее утешит. Жизнь продолжается, даже в удвоенной мере, можно сказать. Жизнь противостоит смерти и говорит ей: "Ишь чего захотела!" –
Он изобразил эту фразу жестом, опасно жонглируя малышом Джанни на своем колене. Затем быстро подхватил его, отчего малыш заплакал. Его сестра заплакала тоже из солидарности. Они оба запачкали пеленки. Ортенс подошла, чтобы взять их у нас.
- Больше,- потребовал Карло, сдавая своего близнеца и подымаясь. – У тебя их должно стать намного больше.
Я тоже сдал своего младенца и поднялся. Я заметил, что Карло сидел на номере "Фигаро".
- О нет, - ответила Ортенс, прижав к груди двух орущих близнецов. – Больше не будет. Я свой долг исполнила. –
Она унесла детей. Их нянька Софи уехала куда-то, получив недельный отпуск.
- Полный колчан, - приказал по-английски Карло своему брату, что-то писавшему огрызком карандаша. – Колчан должен быть полон. –
Нравилась ему эта фраза. Лук, колчан, дрожание натянутой тетивы. Я просматривал газету, которую под тяжестью Карло превратилась в подобие плоской чаши.
 - Господи, Джозеф Конрад умер, - произнес я. Никого из семейства Кампанати это не тронуло. Мне вдруг представился сложный образ души белого человека, сурово агонирующей во влажной жаре среди буйных зарослей.
 - Карло, а как насчет Индии? Ты там тоже собираешься проповедовать доблесть умножения? По ребенку в год почти без пищи. Тамильские девочки начинают рожать в возрасте девяти лет и продолжают до тех пор, пока не умрут от изнурения. В тридцать лет они выглядят старухами, размножаются как мухи или умирают от родового сепсиса. –
Я читал что-то такое, не у Конрада. Мир полный орущих детей с грязными задницами. Я от этого мира был далек, не плодил себе подобных, являясь провозвестником нового рационалистического века, в котором плодовитость не считалась достоинством.
- Души для царства Божьего, - сказал Карло. – Бог позаботится о том, чтобы запасов пищи хватило всем душам в мире. Сегодня мы отмечаем годовщину начала войны, сократившей население Европы на несколько миллионов. Добро из зла. Из голода, землетрясений. У каждого есть право родиться. Ни у кого нет права жить. –
- Это ужасно, - сказал я, созданный таким, чтобы избрать бесплодие, втянутый в систему сдержек и противовесов Карло наряду с войнами и землетрясениями.
 - Ты считаешь это ужасным? Люди многие вещи называют ужасными. По большей части они диктуются законами природы, то есть Бога, или законами церкви, то есть, опять же, Бога. Ты говоришь, по ребенку в год. Бог все предвидит и не дает человеку размножаться подобно кошкам, муравьям и кроликам. Ортенс и Доменико вынуждены были ждать пять лет. Он счел такой срок необходимым. А теперь им, возможно, не придется ждать так долго. Истечение семени может быть благословенно, а может не быть, но человек обязан считать, что оно всегда благословенно. А если оно не истекает, если оно сдержано святым безбрачием, будь то в семье или вне ее, его благословенность или неблагословенность уже не имеет значения. Ты понял? –
 - Зачем ты мне все это говоришь? Я думаю, что в моем положении это не имеет значения, так сказать. –
- Меня иногда беспокоит твое положение, - ответил Карло, качая головой над партитурой Доменико. – Ты в самом деле имел в виду диминуэндо в этом месте? –
спросил он композитора, который в ответ лишь пожал плечами и кивнул. О Господи, он слишком много знал обо всем, кроме здравого смысла, отличавшегося от аристотелевой логики, и гомосексуальности. Я уже тогда подумал, что этого безобразного жадного ублюдка следует причислить к лику святых.                - Я часто задумываюсь над твоим положением, - повторил он, все еще вoпросительно поглядывая на партитуру. – А ты, Доменико? –
Доменико виновато-преданным тоном ответил:
- Ему безразличны женщины, женитьба, дети. Бог приговорил его к одиночеству. И тебя, Карло. Некоторым образом. Вы с Кеннетом схожи в этом смысле. –
Мне так не казалось. Я смолчал. Будучи сам художником, я не счел себя вправе насмехаться, даже внутренне, над видением другого художника.
- Иногда мне кажется, - сказал Карло, обмахивая меня партитурой словнo веером, что было приятно в наполненной жужжанием мух духоте квартиры, - что ты вернешься к нам тогда, когда будешь готов принять жизнь. Даже в грехе будешь готов принять ее. Ты понял о чем я? – 
- Мне нужно переговорить с Ортенс, - извинился я и вышел. Она была в затененной спальне, где пел и мирно жужжал маленький электpический вентилятор. Голенькие близнецы сучили ножками и кулачками, пока она их перепеленывала.
- Я тебе принес запасные ключи, - сказал я. – На всякий случай. У тебя, вообще, все в порядке? –
Она погляделa на меня холодно, но без враждебности, зажав в зубах английскую булавку. Вынув ее изо рта, она ответила:
- Все в порядке. Не считая того, что мне пора найти себе занятие. Я думала пойти учиться скульптуре. –
 Я сочувственно кивнул.
 - Ну да, замужняя дама с детьми. Я понимаю. Кто же будет тебя учить? –
- Сидони Розенталь. –
 - А-а. –
 Я был знаком с нею, высокая худая блондинка лет под сорок, заядлая курильщица с нервными, но искусными руками, студия ее рядом с рю де Бабилон. Она недавно стала работать с металлом: высокие худые мужчины выкованные из стали.
 - Будь осторожна, - сказал я, - я имею в виду, не покалечь себя. –
И затем, к собственному удивлению, добавил. – Ты – единственная, кого я люблю, Ортенс. Пожалуйста, помни об этом. Ты, знаешь, что я это серьезно. –
И я поцеловал ее в щеку, вдыхая легкий сладковатый запах ее духов, пока она, нагнувшись, застегивала булавкой пеленки. Затем она разогнулась, положила руки мне на предплечья, высокая очаровательная молодая женщина, моя сестра, и слегка поцеловала меня в губы. Я почувствовал благословенное дуновение прохлады и вдруг, отчего то, мне вспомнился эпизод из кинофильма, где Моисей спускается с горы со скрижалями закона.
 - Я вернусь к новому году, - сказал я. – Если он когда-нибудь попытается тебя ударить, закройся младенцем.
Итак, скоро уезжать. В компании плантаторов и правительственных чиновников с женами, возвращающихся из отпуска и с сожалением покидающих летнюю Европу; в тех краях, куда они направляются, солнце вовсе не подарок, завернутый в два слоя прохлады, а назойливая каждодневная обязанность. Дети, властно кричащие "Ayah!" или "Amah!"[8]  Кеннет М.Туми за капитанским столиком.
 На первое в обед в столовой первого класса всегда подавали карри. Пассажир в трех или четырех местах от меня все время заказывал карри и ничего более, кроме кувшина молока и немного сахара. Он ел карри с хлебом, затем наливал молоко в блюдо риса, добавлял сахар и ел это ложкой в качестве десерта.
Это – сэр Альберт Кенуорти, - сообщил мне стюард. – Не стоит даже говорить, насколько он богат. Всегда ест только это. –
 Но можно ли из этого сделать рассказ? Наверное, нельзя. С самой погрузки в Саутгемптоне я вел записи. Я даже писал рассказы и тут же печатал их на своей портативной пишущей машинке "Корона" в каюте, имевшей форму буквы Г. Первый рассказ был вольной фантазией о чете в соседней каюте и по прибытии в Гибралтар был готов к отправке. Чета состояла из толстяка мужа, любителя пива и чайного плантатора из окрестностей Джаффны [9], и высокой стройной блондинки жены, немного похожей на Сидони Розенталь, только сильно высохшей и побледневшей в тропиках. Его храп будил весь коридор. У себя на плантации они, скорее всего, спали в отдельных спальнях или даже в отдельных бунгало. А тут она спать не могла, да и не она одна. Я лежал, прислушиваясь и анализируя его храп, отмечая его периодичность, отделяя хрюкающие звуки от взвизгов, замечая дрожание губ, поперхивания, стоны, возникавшие во время редких спазмов. В моем рассказе я заставил ее выйти в летнем платье на палубу лунной ночью в Бискайском заливе, облокотиться на перила вдоль борта и задуматься о своем браке; Филипп – такой хороший человек, если бы только не его храп, и ведь все перепробовали: и катушки с ватой к спине привязывали, и рот заклеивали пластырем, чтобы заставить его дышать носом, но ничего не помогает. Затем она встречает мужчину из соседней каюты, которому храп бедняги Филиппа тоже не дает уснуть, и на узкой койке в его каюте они совершают прелюбодеяние, это ее самая первая измена Филиппу, но ведь он сам в этом виноват, а Филипп все храпит себе всю дорогу. По возвращении в Джаффну она настаивает на том, чтобы снова спать вместе с Филиппом. Она чувствует себя виноватой и готова страдать за свою вину, но на сей раз, не в силах уснуть и гуляя лунной цейлонской ночью в одной ночной сорочке, совершает прелюбодеяние с темнокожим тамилом, который служит у них на плантации бухгалтером. Охваченная раскаянием, измученная бессоницей, она говорит Филиппу, понимая всю безысходность своего положения, что ей необходимо вернуться домой, что она не может больше вынести этого климата. Больше они друг друга не увидят. Он берет к себе в постель тамилку, сестру бухгалтера, которую подвигнул на это ее брат; она храпит еще похлеще его самого, и живут они очень счастливо. Вам, наверное, знаком этот рассказ: "Ночной дозор" ("Генрих IV",  часть II, IV, том 28. Филипп и Элен Биггин. Взгляните на досуге.)
 Распутства на борту корабля хватало, хотя меня это не касалось. Внизу, в трюме, как я понял, закатывали буйные ночные пирушки, во время которых кочегары переодевались в вечерние костюмы. Дирижер судового оркестра и главный бармен в салоне первого класса были завзятыми мужеложцами, что было заметно невооруженным глазом. Все неразумные запреты суши на море отменялись. Является ли флот, военный или гражданский, культурным продуктом сексуальной инверсии, размышлял я, сидя за стаканом розового джина и делая заметки. Треск моей пишущей машинки был слышен другим пассажирам в часы сиесты. Некоторые из них знали, кто я такой. Напишете о нас в своей новой книге, мистер Туми? Знали бы они, что я про них пишу, не спрашивали бы. Миссис Килгрю, чей муж все время проводил за игрой в бридж, вдруг обнаружила в себе страсть к мужчине с покрытым бородавками лицом. Отчего бы вдруг такое? В рассказе вам придется найти причину этого, но жизнь вполне обходится и без фрейдовской мотивации. Извинившись за патологическое авторское любопытство, я стал расспрашивать сэра Альберта Кенуорти про рисовые дела. Он добродушно объяснил мне, куря огромную сигару, что всегда любил рис именно в таком виде: отварным с солью, а сахар добавлять потом. А рисовый пудинг ему никогда не нравился. Очень удобно, второе и десерт сразу, и не надо ждать, пока принесут. Намного меньше времени уходит на обед. Но почему он не хотел тратить много времени на обед, я не решился спросить.
 У меня был с собой англо-малайский словарь Р.О.Уинстедта, второе издание, выпущенное в Сингапуре в 1920 году, и я старался выучивать по пять слов в день. Открываешь на любой странице. Демон. Черный дух земли, awang hitam, jin hitam, hantu hitam. Мусульманские демоны. Shaitan, iblis, afrit, ifrit, jin kafir. Так язык никогда не выучишь, сказал мне рабочий с оловянного рудника в Ипоxe.[10]
Нельзя же прийти в бар и заказать hantu hitam. Хотя, наверное, можно будет. Хорошее название для черного бархатного.
 В Гибралтаре мы приняли на борт гибралтарского епископа. Когда на закате мы с гудками и стонами медленно отчаливали от дальнего мола, оставляя по правому борту огромную скалу под великолепными небесами, раскрашенными в розовато-лиловый и желтый цвета, а верхний край солнечного диска горел над фермой Уиллиса, он сидел в баре, еще не успев поужинать. Выглядел он очень элегантно в своем епископском вечернем наряде, гетрах и туфлях с начищенными до блеска серебряными пряжками.
 - А, Туми, - приветствовал он меня. – В последний раз мы виделись в Монте, кажется, с Карло, за игрой в кости, да? –
Потный пьяница с мутными глазами, еще не успевший очухаться от путешествия по суше, поглядел на него удивленно, не ослышался ли он.
– Я слышал про союз ваших семей. Очень хорошо, такие союзы нам нужны. Что будете пить, джин с чем-нибудь? –
- Могу я полюбопытствовать, - спросил я, когда мне подали мой крепкий розовый джин, - что влечет вас в эту задницу? –
 Мутноглазый пьяница печально покачал головой, а епископ по мальчишески расхохотался.
 - Здорово вы перевели название "Бомбей". Черт бы побрал эту епархию. Интересно, что скажет Карло, когда увидит эти заросли. Замечательный он человек. Получил от него весточку из Танжера. Вокруг него быстро рождаются легенды. Говорят, что он играл в покер с Его Величеством, после чего передал десять тысяч франков нищим кармелитам в Рабате или где-то еще. А еще он победил на турнире по поеданию баранины в Колон-Бешаре [11]. Нечего и говорить, что я этим басням не верю. –
Его светлость стал душою капитанского столика. В ответ на рассказы капитана Фергюсона о тайфунах, он рассказывал про ужасы из своей жизни, беззастенчиво передирая сюжеты у Конрада. Он рассказывал о том, как ел рагу из крыс на китайском сухогрузе, довольно вкусно, если не думать о том, из чего это приготовлено, на вкус похоже на крольчатину, и главное, чистенькие, жирненькие, отборным зерном откормленные, не то что помоечные твари. Он устроил на корабле концерт в ночь перед остановкой в Порт-Саиде и показал публике, какой он талантливый комик.
 - Одна пассажирка, - рассказывал он, - вечером после отплытия из Саутгемптона спросила стюарда в баре салона первого класса, где находится дамский туалет. Стюард ответил: "У портсайда, мадам (то есть, у левого борта). Дама, блюдя манеры, удивленно спросила: "Как, разве мы не остановимся в Гибралтаре?" А теперь позвольте с большим удовольствием представить вам Кеннета Туми, известного автора и драматурга; он исполнит для нас песенку "Une Petite Specialite называемая L'Amour". –
Я не мог при всем желании сослаться на незнание этой песенки, ибо я сам сочинил к ней слова. Это было из этого кошмара времен войны "Скажи это, Сесил". Так что пришлось мне спеть под аккомпанeмент мисс Фрисби:
   
Птички щебечут
 в утренний час,
 витрины блещут,
радуя глаз.
Солнечным светом
наполнен дом,
и вы пьете кофе,
кофе с молоком.

Сядьте поближе
к милой в авто.
В грешном Париже
есть кое-что.
Здесь мы вкушаем
вновь и вновь
фирменное блюдо
под названием "любовь"!

Затем мисс Полин Хиггинс с пятнистыми как непропеченный пудинг конечностями танцевала под аккомпанемент "Нарцисса", а окружной полицейский начальник, страдавший астмой, показывал карточные фокусы.
Расчувствовавшись от аплодисментов и розового джина, я думал о том, что за славные люди собрались тут, румяные столпы империи со своими женами, пьяницы, вруны и картежники. И этот имперский епископ за карточным столом ничем не хуже всех других, черт побери.
 О, как я боюсь этой ненужной ясности воспоминаний. Так и стоит перед глазами салон, где картежники засиделись за игрой до трех часов ночи. Его светлость объявил девять треф, побив шесть червей. Плантатор Коллинз объявил восемь червей, но был в свою очередь перебит десятью бубнами. Его светлость не будучи уверен, у кого на руках дама червей, прикупил даму пик. Я выиграл, имея на руках короля червей и восемь бубей. Его светлость выиграл, прикупив бубнового туза и объявив козырями пики. Я выиграл, имея пикового туза и объявил семь бубей против девяти Коллинза, вынудив его светлость играть старшие масти. Его светлость знал, что у Коллинза на руках девять пик и вынужден был снести девять червей. Я выиграл следующий тур, имея туза червей, но его светлость выиграл последний тур, прикупив валета червей. Чертовски хорошая игра.
  В Порт-Саиде наступила настоящая жара и на борт взошел фокусник, показавший ветхозаветный фокус. У него была одурманенная змея, замершая в совершенно прямом положении туловища и выглядевшая как трость оливкового цвета с набалдашником в виде змеиной головы. Он бросил ее на палубу салона и змея свернулась в кольцо и стала извиваться. Фокус.
- Что касается чудес, - заметил епископ в тот вечер за кружкой пива "Стелла" в кафе на набережной, где пышная гречанка исполняла танец живота, - когда мы достигнем стадии, которой мы неизбежно когда-нибудь достигнем, чудеса исчезнут в первую очередь. Они нужны лишь суеверным, никакого вреда в некотором суеверии нет; например, в этом похожем на кровь веществе, что течет в Неаполе у святого Януария [12]. Мы с Карло долго спорили о евхаристии в Риме или еще где-то. В этом Рим и Кентербери расходятся, но должно и тут быть найдено согласие. –
 Танцовщица живота, выпятив пупок, подползла к нашему столику, Гибралтарский епископ с суровым видом попытался вложить ей в пупок шестипенсовую монеткy, но она схватила ее и произнесла "Efcharisto".
 - Так что же именно происходит? – спросил я. – Объединение христианских церквей? –
 - Это будет долгим процессом. – Напомню, что разговор велся летом 1924 года. –
Очень долгим. Но некоторые из нас, в частности я, предложили своего рода тайную доктрину простого преосуществления. Не знаю, зачем я вам это рассказываю. Вы ведь не слишком религиозный человек, не так ли? –
 - Либо это действительно плоть и кровь, - ответил я, - либо нет. –
Танцовщица теперь повернулась к нам задом, производя им сложные телодвижения, пленяя и вгоняя в краску смеющихся зрителей.
- Тут своего рода модификация, - туманно заметил епископ, - метафизическая, гносеологическая. Ее еще предстоит обдумать. –
На следующий день, в воскресенье, мы проходили Суэцкий канал, и гибралтарский епископ устроил на палубе утреннее богослужение, на которое собралось много народа. Последним песнопением был гимн "За тех кто в море в опасности", и хотя единственной опасностью было задеть бортом набережную канала, все пели его серьезно, без улыбок. По обоим берегам канала стояли городские башни с часами, показывающими одинаковое время. Когда мы вошли в Красное море, жара началась вовсю. Исходящий потом епископ в одном жилете и шортах с зажатой в пожелтевших зубах пустой трубкой указывал перстом на мрачные пятикнижия красных прибрежных скал и сухие тексты горьких песков пустыни. Он вынул трубку изо рта и она почти выскользнула из его потных пальцев. Он сунул ее в карман и снова указал на страшную сушь в этой испепеляющей жаре. Женщины увяли прямо на глазах, исподнее просвечивало у них сквозь ставшие прозрачными от пота платья. Милый мой, я прямо таю, как свечка. Ничего, дорогая, скоро прибудем в Аден, почти в рай.
 -Ислам, - изрек епископ Джебел-аль-Тарика [13], - вера пустыни, заклятый враг христианства, хоть они и считают Иисуса пророком, называя его Наби Иса. Закоренелый враг. Хотя, имеем ли мы право так говорить теперь, когда появился новый враг, советский материализм? Когда-то христиане воевали с мусульманами, а потом они воевали друг с другом. Трудно поддерживать веру, когда она не находится в осаде и не имеет имперского идеала. За что же нам теперь воевать? Что же, всем приемлющим мир духовный: христианам, мусульманам, буддистам, индусам – следует объединиться против грабителей-нечестивцев? Бог против небога? Пойду-ка я играть в кольца. –
 На полпути из Адена в Бомбей устроили танцы, но без вечерних платьев (их черед придет накануне остановки в Сингапуре) и епископ под всеобщие аплодисменты танцевал танго с миссис Фокс. Когда заиграли "Феликса", начался тайфун. Я вдруг обнаружил, что мне с моей юной миниатюрной партнершей Линдой приходится лезть вверх по наклонной плоскости, а люстра, к моему изумлению, зазвенев подвесками, поехала к правому борту. Пока я лез вверх, мимо меня люди в ярких шелках и смокингах скользили вниз, одна дама упала, платье ее задралось, открыв персикового цвета панталоны. Затем корабль выровнялся и палуба снова приняла горизонтальное положение; орущая и визжащая только что танцевавшая публика уцепилась за инкрустированные переборки, эстраду, столы, пока корабль не накренился на другой борт. Злые хлещущие бичи волн обрушились на иллюминаторы подобно толпе оборванцев, штурмующих дворец легкомысленных богачей. Епископ Гибралтара каким-то образом умудрился взобраться на эстраду и вцепился в рояль, крича "смелее, смелее!" или что-то в этом роде. Скрипач-саксофонист и ударник спешно убирали свои инструменты, пианист пил прямо из горлышка. Казалось, что корабль продвинулся вперед с трудом, но не качаясь, затем снова медленно накренился, потом нырнул вниз подобно выдре, затем вынырнул, отряхнувшись; мы с крошкой Линдой сидели на краю эстрады, я ухватился рукой за ножку рояля, она обеими руками за меня. Зря, видно, пели "За тех кто в море в опасности", не помогло. Корабельные офицеры, только что танцевавшие со своими временными подругами, некоторые из которых были замужними дамами, оставили попечение о дисциплине и ободрении пассажиров на долю человека Божия, коль скоро стихия Божия разбушевалась, и лишь пытались утешить своих партнерш. Наконец, все утихло, и епископ поднял руки, словно юный велосипедист, благодаря небеса за милость. Корабль снова накренился, и он рухнул, как пьяный, ударившись головой об острый край эстрады. Какой конфуз, старший служитель Господень сражен жестокой силой своего повелителя. Он потерял сознание, из рассеченной головы текла кровь; дирижер оркестра с сигаретой в зубах склонился над ним, пытаясь определить, насколько серьезно он ранен.
 Прибежали матросы с канатами, закаленные бесстрашные ребята, прокопченые и просоленные как селедки, с крепкими мозолистыми ногами, прочно держащимися на палубе, будь то голые доски или пушистые ковры салона первого класса, умудрявшиеся в этой суматохе не ступать ими на битое стекло бокалов даже без подсказки хозяев; привязали канаты к опорам. Перепуганным пассажиром было предложено встать и, держась за канаты подобно командам, играющим в перетягивание каната, временно разойтись по своим каютам. Корабельный врач был занят где-то в другом месте, но пришли двое санитаров с носилками за гибралтарским епископом. "Уноси его, Джек, - сказал дирижер, не выпуская изо рта сигареты, - у бедняги сотрясение мозга. –
 На следующее утро, когда Индийский океан был тих как лазурный агнец, я пошел в корабельный лазарет навестить епископа; он пришел в себя после долгого забытья, но все классические признаки сотрясения были налицо: раздражительность, провалы в памяти, кратковременное внезапное забытье.
 - Кто вы такой, черт побери? – спросил он.
 - Это неважно.  Как вы, как же вы сойдете на берег, вы владеете конечностями? –
 - Я не могу вспомнить Афанасьевский символ веры [14], - расплакался oн.
 - Он начинается Quicunque vult [15], кажется так? –
 - Это по-латыни, а по-английски не могу его вспомнить, черт меня подери, каким же дураком я буду выглядеть в глазах индийцев. –
 - Ах, ну вы же его не забыли напрочь. Завтра прибудем в Бомбей. И вспомните вы тогда Афанасьевский символ веры, вот увидите, через пару дней вы снова будете свеженьким, как дождик. –
 - Причем тут дождик? Сейчас что, сезон дождей? Уже идут? Падают на правых и виноватых? Почему Бог сразил меня? –
 - Это был не Бог, а мать-природа. –
 - Бог является в буре. Об этом есть гимн, написанный Айзеком, как же его фамилия... Лучше послушайте мою исповедь. –
 - Нет, нет, вы же знаете, что я не могу. К тому же, в вашей церкви нет конкуссии, то есть, я хотел сказать, конфессии... –
Его забинтованная голова свалилась набок и он захрапел. Бедняга. Бедная его церковь. Карты и танго. Когда мы прибыли в Бомбей, окутанный густым серым туманом, его пришла встречать большая группа темнокожих священников, девушек в сари, мальчиков, поющих гимн на слова и мотив непонятного происхождения, и белый старик в блестящем шерстяном костюме, вероятно, отставной епископ. Были там и венки из красного жасмина, быстро вянущие на влажной жаре. Бывший епископ Гибралтара слегка шатался, но чувствовал себя значительно лучше. Носильщики-индийцы снесли на берег его багаж, в котором  имелось, как я успел заметить в спешке, распятие в натуральную величину; вероятно, он использовал его в качестве вешалки для шляп; он очень беспокоился за сохранность багажа и размахивал тростью. Фотокорреспондент-дравид оживил туманный сумрак вспышками магния, а репортер-европеец в колониальном шлеме из бомбейской газеты "Индиан экспресс" стал задавать вопросы. Но епископ похожий на паломника-мусульманина из-за повязки на голове профессиональным баритоном обратился ко всем сразу.
- Поражен десницей Господа, - сказал он, - но иду на поправку, и хотя и не могу вспомнить Афанасьевский символ веры, рад быть с вами. –
 Смех и аплодисменты.
 - Славный старик епископ, - заметил один из малайских плантаторов.
 - Мы все вместе пойдем в поход против злостного материализма. - Смех и аплодисменты. – Все, кто верит в Бога, quicunque vult,  едины. Это самое главное. Пусть все исповедания забудут о своих разногласиях и объединяться перед лицом угрозы со стороны общего врага. –
 Это было в начале сентября 1924 года, и сдается мне, что это было первым публичным выступлением в защиту экуменического движения. Неисповедимы пути Господни. Он ходит по водам и правит бурей. Это должно войти в историю. Отставной епископ свел своего преемника на берег как можно скорее. Смех и аплодисменты. На борт взошли двое буддийских монахов в желтых балахонах, так что корабль не остался без духовных лиц, но они плыли лишь до Коломбо в третьем классе. Мы тосковали по гибралтарскому епископу, оставшемуся в Бомбее.
 Коломбо мне запомнился лишь одним. Местная филармония давала концерт в отеле "Маунт Лавиния" и местный баритон исполнил несколько арий, в том числе арию на стихи Гэя и музыку Генделя "Румяней вишни". Вместо "Or kidlings bright and merry"[16] он пел "Or kiplings". Кажется, никто этого не заметил. Наверное, в партитуре была перевернута буква "d". А он, не задумываясь, решил, что есть вещи под названием "kiplings". Меня это преследовало всю жизнь. Коломбо с кошмарной стаей грачей, гнездившихся в кроне огромной акации над крышей отеля, и ария Генделя с киплингами.
 И, наконец, ночью на горизонте показался Сингапур, и мы в маскарадных костюмах приветствовали его. Я был одет в костюм Юлия Цезаря, всем угодного, усы мои по рассеянности сбрил судовой цирюльник, пока я дремал в его кресле. На берег мы сошли в полдень следующего дня. Господи, ну и жарища. Как в духовке. На стене дебаркадера как-будто в качестве приветствия была нарисована мелом неприличная карикатура. Сингапур, как и положено, вонял кипячеными тряпками и кошачьей мочой. Я остановился в отеле "Рaффлз", позже воспетом Уилли Моэмом, цитату из которого о таинственном баснословном Востоке изобразили на почтовой бумаге отеля. Таинственность заключалась в происхождении мяса, которое использовалось для приготовления карри. Фойе отеля было огромным и пустым, размером с футбольный стадион, и наполнено лишь раздраженными жаждущими криками "бой!" Прислуга состояла из древних китайцев, бродивших с потерянным видам под потолочными вентиляторами. Один управляющий банка рассказал мне забавную историю. Его юный помощник по имени Форбс каждое утро по дороге на службу должен был идти мимо Ботанического сада, где водились несметные орды обезьян. Он завел привычку брать с собою буханку китайского хлеба и откупаться от прыгающей и гомонящей вокруг него толпы мартышек кусочками хлеба; они хватали хлеб и убегали без всякого выражения благодарности. Они привыкли к прикармливанию и сочли это его обязанностью. Однажды вечером он снял в Счастливом парке малайскую проститутку, провел с ней бурную ночь и проспал час, когда пора идти на службу. Ну и забыл впопыхах прихватить буханку хлеба. Обезьяны пришли в такую ярость, увидев Форбса без хлеба, что разорвали его в клочья. Буквально. Все обезьянье население Ботанического сада растерзало Форбса в клочки. Вам, возможно, известна эта история, я написал о ней рассказ "Благодарность".
 Я доехал ночным поездом до Куала-Лумпура, расположенного в илистом устье реки, и три дня провел в привокзальной гостинице. Там я собрал материалы для трех рассказов: "Сикх-курильщик", "Крошка Элеанор" и "Без галстука" (рассказ о человеке, пытавшемся попасть в клуб "Селангор" без галстука). Затем я поехал в Ипох, оловянный город, главный город штата Перак (что означает серебро или олово), а там мне посоветовали посетить Куала-Кангсар, султанскую столицу, расположенную у слияния рек Перак и Кангсар. Очень живописный город, сказали мне, с красивой мечетью и султанским дворцом, где я должен буду оставить автограф на своих книгах. Кроме того, там находится Малайский колледж, учреждение английского типа для детей малайской аристократии. А также там имеется тихая гостиница, где, черт побери, подают лучший во всей Малайской федерации чай. С этого места мой рассказ наверняка покажется страшной сказкой, но это все было на самом деле. В Куала-Кангсаре я, да простят мне читатели высокопарность слога, встретил свою любовь.




Примечания.
1. Эдвард Морган Форстер, чаще Э. М. Форстер (англ. Edward Morgan Forster,1 января 1879, Лондон — 7 июня 1970,Ковентри) — английский романист и эссеист, которого занимала неспособность людей различных социальных (классовых, этнических) групп понять и принять друг друга. Сын архитектора. Закончил Кембридж, где посещал заседания кружка «кембриджских апостолов». Впоследствии был близок к группе Блумсбери, дружил с композитором Б. Бриттеном. Получил значительное наследство, позволившее ему свободно заниматься литературой.Первые пять романов Форстер написал, не имея опыта сексуальных отношений. По традиции писателей XIX века он искал свободы от условностей поствикторианской Англии на Востоке. В 1919-21 гг. его любимым человеком был кондуктор египетского трамвая, после переезда в Индию его сменил местный брадобрей.Во время проживания в Александрии Форстер свёл дружбу с Кавафисом. Именно он открыл греческого поэта для Европы, опубликовав в 1919 переводы его лирики в журнале Атенеум. Он же открыл для Запада «александрийскую» тему, развитую затем в Александрийском квартете Лоренса Даррелла (1957—1960) и подхваченную Иосифом Бродским. В 1920-е годы Форстер влюбился в Индию и несколько идеализировал её. Большой успех имел его роман «Поездка в Индию» (1924), впоследствии экранизированный Д. Лином. В 1930-е годы отошел от литературы. Вел передачи на Би-би-си, занимался общественной деятельностью, выступал как антифашист. Среди присуждённых ему наград — Орден Кавалеров Чести и Орден заслуг. Посмертно была опубликована повесть Форстера «Морис», в которой откровенно рассказано о любовной связи двух молодых людей в Англии начала века. Эта повесть, наряду с романами «Говардс-Энд» и «Комната с видом», была перенесена на киноэкран известным почитателем творчества Форстера — режиссёром Джеймсом Айвори.
2. Андре; Жид[1] (фр. Andr; Gide,22 ноября 1869, Париж — 19 февраля 1951, там же) — известный французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1947). В 1893 и 1894 годах Андре Жид совершил путешествие в Северную Африку где он окончательно признался самому себе, что в сексуальном плане его привлекает не противоположный пол, а свой собственный. В Париже он познакомился с Оскаром Уайльдом и в 1895 году вновь встретился с ним в Алжире. Тогда у О. Уайльда создалось впечатление, что это он познакомил А. Жида с гомосексуализмом, но в действительности, А. Жид пришел к этому сам. Андре Жид привлёк внимание критики сочинением в ритмической прозе «Яства земные» (фр. Nourritures terrestres,1897), в котором проповедовалась романтическая идея «кочевничества». По художественному языку Жид близок символистам. Жид долгое время был «отщепенцем» в современной ему французской культуре: он был одним из очень немногих убеждённых проповедников протестантизма во Франции и вместе с тем одним из первых крупных французских писателей, в творчестве которых значительную роль играл мотив гомосексуальности, что вызвало общественный скандал в 1924. Творчество Жида оказало большое влияние на французских экзистенциалистов, прежде всего Альбера Камю и Жана-Поля Сартра. Феликс Валлотон. Портрет Андре Жида в Книге масок Реми де Гурмона,1898В конце 1920-х, после неоднократных поездок в Африку, писатель выступил с осуждением колониализма.
3. Бени;то Па;бло Хуа;рес Гарси;а (исп. Benito Pablo Ju;rez Garc;a, 21 марта 1806 — 18 июля 1872) — мексиканский политический деятель, национальный герой Мексики.
4. Чиприани (Cipriani) Амилькаре (18.10.1844, Анцио, — 2.5.1918, Париж), итальянский революционер, социалист. Участник Революции 1859—60 в Италии, гарибальдийских походов 60-х гг., антитурецкого восстания 1866—69 на Крите. Полковник армии Парижской Коммуны 1871. После подавления Коммуны приговорён к смертной казни, замененной пожизненной каторгой в Н. Каледонии. Освобожден по амнистии 1881. В 80-х гг. — в заключении в итальянской тюрьме. Участник конгрессов 2-го Интернационала в Цюрихе (1893) и Лондоне (1896). В 1897 доброволец в греко-турецкой войне на стороне Греции. Сотрудничал в газете "Юманите".
5. Андреа Коста (Costa; (1851–1910) — итальянский социалист. Закончил Болонский университет, в 1873 и 1874 за участие в революционном движении в Романье был арестован, в 1877 из-за новой социалистической пропаганды бежал за границу, где вступил в отношения с социалистами-марксистами и в 1878 принимал участие в международном конгрессе социалистов в Париже, после которого он, по закону Дюфора был приговорен к 2-летнему аресту, но выпущен был на свободу после избрания Греви. Он вернулся в Италию в 1882 и был избран в парламент, несмотря на то, что находился под надзором полиции. Коста вступил в ряды крайней левой фракции парламента и вёл ожесточенную борьбу с Криспи. В 1889 после манифестации в честь Оберданка он должен был бежать в Швейцарию, затем в Париж. Хотя и лишенный права на избрание, он три раза избирался в Равенне и Болонье.
6. Povero babbo (итал.) - бедный папа.
7. Святой Франциск Ксаверий(Франсиско Хавьер —исп. Francisco (de) Javier, баск.Frantzisko Xabierkoa, 7 апреля1506, Хавьер, Наварра — 2 декабря, 1552, остров Шанчуаньдао у побережья Китая) — христианский миссионер и сооснователь Общества Иисуса (ордена Иезуитов). Римско-католическая церковь считает его самым успешным миссионером в истории христианства, обратившим в христианство большее число людей, чем кто бы то ни было, за исключением, быть может,апостола Павла.
8. Ayah …Amah! – няня (хинд.)
9. Джафна (там.;;;;;;;;;;;, сингальск.;;;;;) — город на севере Шри-Ланки (Цейлона), административный центр Северной провинции.
10. Ипох — город в Малайзии, столица штата Перак. Расположен примерно в 200 км от столицы страны — Куала-Лумпура. Население составляет 710 тыс. чел. Ипох превратился в один из главных городов Малайзии на рубеже XIX века, из-за бурно развивающейся в регионе добычи олова. Имеется несколько примечательных зданий времён британского колониального периода, а том числе вокзал.
11. бывшее название г. Бешар в Алжире.
12. Святой Януарий известен в католическом мире чудом, регулярно происходящим на его реликвиях. Первое упоминание об этом чуде относится к 17 августа 1389 года.
Сутью чуда является разжижение, а иногда даже вскипание хранящейся в закрытой ампуле засохшей жидкости, считающейся кровью святого Януария. В обычное время ампула с кровью находится в закрытой серебряными дверями нише вСокровищнице. При извлечении ампулы и помещении её вблизи реликвария с главой Януария кровь в ампуле разжижается. Чудо собирает огромное количество паломников и любопытствующих.
В настоящее время чудо совершается трижды в год:
; суббота перед первым воскресением мая — первое перенесение мощей Януария из Поццуоли в Неаполь (V век), глава и ампула с кровью, вместе со статуями святых из «свиты Януария» переносятся крестным ходом из кафедрального собора в Санта-Кьяра, где они пребывают в течение 8 дней. Красочная процессия («Шествие с гирляндами») в это день проводится с 1337 года;
; 19 сентября — мученичество святого Януария (305), глава и ампула с кровью выставляются на поклонение верующим на 8 дней,
; 16 декабря — спасение Неаполя от извержения Везувия (1631 год), глава и ампула с кровью выставляются для поклонения на 1 день.
Известны случаи, когда чудо не совершалось в установленный день; такое событие считается предзнаменованием общественных бедствий. Так в XX веке чудо не произошло трижды: в 1939 году — перед началом Второй мировой войны, 1944 году — перед извержением Везувия, в 1980 году — перед сильным землетрясением. Известно множество теорий, объясняющих происходящее чудо с материалистической точки зрения. В основном они связывают чудо с особым характером вещества, находящего в ампуле, которое переходит в жидкое состояние под влиянием изменения температуры, светового потока или из-за тряски, неизбежно сопровождающей извлечение ампулы из ниши. Вместе с тем, спектрографические исследования, проведённые дважды (1902 и 1988), показали следы гемоглобина и продуктов его распада в веществе, хранящемся в ампуле. В 1992 году итальянские ученые получили «кровь Святого Януария» в лабораторных условиях. Все использованные материалы и процессы были известны в средневековье. Тиксотропный бурый гель основного оксида железа FeO(OH) становился жидким при встряхивании. Спектр поглощения полученной смеси были аналогичен спектру поглощения старой крови.
13.Джебел-аль-Тарик - арабское название Гибралтара.
14. Афана;сьевский Си;мвол ве;ры (лат. Symbolum Quicumque) — древний христианский символ веры. Традиционно приписывается св. Афанасию Александрийскому, жившему в IV веке, однако большинство историков полагает, что он был составлен в начале V века, к тому же на латыни, а не на греческом. Наиболее вероятные авторы Символа — св. Амвросий Медиоланский, св. Августин, св. Викентий Леринский. Символ содержит опровержение многочисленных ересей первых веков христианства, главным образом арианства и несторианства. В текст символа входит филиокве, что доказывает его появление в Западной церкви уже в V веке.
Текст Афанасьевского Символа веры используется в богослужении Римско-католической церкви в составе Литургии Часов. Кроме того его используют в богослужениях англикане и лютеране. В православной церкви Афанасьевский Символ веры не используется.
“Всякий, желающий спастись, должен прежде всего иметь кафолическую христианскую веру.
Тот, кто не хранит эту веру в целости и чистоте, несомненно обречен на вечную погибель. Кафолическая же вера заключается в том, что мы поклоняемся единому Богу в Триединстве и Триединству в Едином Божестве, не смешивая Ипостаси и не разделяя Сущность Божества. Ибо одна Ипостась Божества — Отец, другая — Сын, третья же — Дух Святой. Но Божество — Отец, Сын и Святой Дух — едино, слава одинакова, величие вечно. Каков Отец, таков же и Сын, и таков же Дух Святой. Отец не сотворен, Сын не сотворен, и Дух не сотворен. Отец не постижим, Сын не постижим, и Святой Дух не постижим. Отец вечен, Сын вечен, и Святой Дух вечен. И все же они являются не тремя вечными, но единым Вечным. Равно как не существует трех Несотворенных и трех Непостижимых, но один Несотворенный и один Непостижимый. Таким же образом, Отец всемогущ, Сын всемогущ и Святой Дух всемогущ. Но все же не трое Всемогущих, но один Всемогущий. Так же Отец есть Бог, Сын есть Бог и Святой Дух есть Бог. Хотя они являются не тремя Богами, но одним Богом. Точно так же, Отец есть Господь, Сын есть Господь и Святой Дух есть Господь. И все же существуют не три Господа, но один Господь. Ибо подобно тому, как христианская истина побуждает нас признать каждую Ипостась Богом и Господом, так и кафолическая вера запрещает нам говорить, что существует три Бога, или три Господа. Отец является несозданным, несотворенным и нерожденным. Сын происходит только от Отца, Он не создан и не сотворен, но порожден. Святой Дух происходит от Отца и от Сына, Он не создан, не сотворен, не рожден, но исходит. Итак, существует один Отец, а не три Отца, один Сын, а не три Сына, один Святой Дух, а не три Святых Духа. И в этом Триединстве никто не является ни первым, ни последующим, равно как никто не больше и не меньше других, но все три Ипостаси одинаково вечны и равны между собою. И так во всем, как было сказано выше, надлежит поклоняться Единству в Триединстве и Триединству в Единстве. И всякий, кто желает обрести спасение, должен так рассуждать о Троице. Кроме того, для вечного спасения необходимо твердо веровать в воплощение нашего Господа Иисуса Христа. Ибо праведная вера заключается в том, что мы веруем и исповедуем нашего Господа Иисуса Христа Сыном Божиим, Богом и Человеком. Богом от Сути Отца, порожденным прежде всех веков; и Человеком, от естества матери Своей рожденным в должное время. Совершенным Богом и совершенным Человеком, обладающим разумною Душою и человеческим Телом. Равным Отцу по Божественности, и подчиненным Отцу по Своей человеческой сущности. Который, хотя и является Богом и Человеком, при этом является не двумя, но единым Христом. Единым не потому, что человеческая сущность превратилась в Бога. Полностью Единым не потому, что сущности смешались, но по причине единства Ипостаси. Ибо как разумная душа и плоть есть один человек, так же Бог и Человек есть один Христос, Который пострадал ради нашего спасения, сошел в ад, воскрес из мертвых в третий день; Он вознесся на небеса, Он восседает одесную Отца, Бога Всемогущего, откуда Он придет судить живых и мертвых. При Его пришествии все люди вновь воскреснут телесно, и дадут отчет о своих деяниях. И творившие добро войдут в жизнь вечную. Совершавшие же зло идут в вечный огонь. Это — кафолическая вера. Тот, кто искренне и твердо не верует в это, не может обрести спасения.”
15. Quicunque vult (лат.) – Всякий желающий
16. "Or kidlings bright and merry" (англ.) – румяные веселые малышки



                XXXIV


- Фул-хаус, - объявил я, показав двух королей и три девятки, и тут мое сердце снова выкинуло фортель. Оно застучало о ребра как маятник, и руки мои точно наполнились воздухом. Из легких как будто выпустили воздух. Я раскыл рот, пытаясь схватить глоток воздуха, затем попытался встать и тут же рухнул. Помню только, что узор упавшего плетеного стула показался мне какой-то загадочной страницей из книги мертвых, а затем я потерял сознание. Минуты через три, как сообщил мне позже плантатор Фозергилл, я пришел в себя и чувствовал себя довольно хорошо, не считая ощущения общей слабости. Я попытался подняться, но мне было приказано лежать. Плантатор Грин сказал, что позвонит доку Шоукроссу. Бой-китаец, сказал, что это из-за сильной жары, к которой новый tuan еще не привык. Итак, я лежал на полу в клубе "Идрис" и попросил, чтобы мне, по крайней мере, позволили допить мой джин; плантатор Бут дозволил мне сделать один или два глотка моего горького розового джина, держа меня за плечи как Харди Нельсон, знаменитый регбист. Над головой вертелись вентиляторы, мелькая перед глазами, но бой Бо Энг еще и обмахивал меня, словно веером, старым номером "Иллюстрированных Лондонских новостей". Да ничего, я в порядке, правда же. Подождите, сейчас придет tuan [1] доктор. Ну как, старинa, очухались? Совсем очухались? Да-а, к этому климату нужно привыкнуть, вся беда не в жаре, а во влажности. Наконец, мне позволили сесть. Вроде, выглядитe нормально, но до этого страшно было смотреть.
  Док Шоукросс застал меня потягивающим бренди с имбирным элем.
- Ну, - спросил он, - так что же с вами стряслось? –
 Это был молодой человек в белой рубашке, шортах и длинных гольфах, очень загорелый и поджарый, наверное, вследствие загруженности работой, из-за жары и спортивного или аскетического образа жизни, не то что пузатые плантаторы. Тропическое яйцо, так это называют французы. 
 - Туми? – спросил он. – Кеннет Туми? Да ведь я вас читал. У меня дома есть несколько ваших книг. Ну уж, мы не допустим, чтобы с Кеннетом Туми стряслась беда. – Он сказал это вполне искренне.
 - Сердце, - ответил я. – Со мною такое случается изредка. Последний раз, кажется, лет пять тому назад. Я сейчас совсем в порядке. –
 - Поменьше пейте. И поменьше курите. – Опытным глазом доктора он заметил следы табака на моем указательном пальце. – И не переедайте. Я знаю, что в первые несколько месяцев в тропиках открывается зверский аппетит. А потом сменяется анорексией. Неизвестно, что хуже. Где вы остановились? И надолго    ли? –
 - В гостинице. А надолго ли сам не знаю. Я тут пишу. Хорошо тут пишется, в этом городе. Спокойно. –
 - Хотите выпить, док? – предложил Фозергилл.
 - Suku. И побольше воды. –
 Suku означало четвертушку виски, стеньга – половинку. У дока Шоукросса было простое честное лицо с высоким узким лбом, волосы цвета выгоревшей на солнце пшеницы коротко острижены. Глаза карие с крапинками. От него не исходило никаких сексуальных флюидов. Холодный человек, под стать своей профессии. Где-то около тридцати.
- Придется мне вас как следует осмотреть, не так ли? А в гостинице, наверное, не слишком удобно. Я думал, вы остановились у окружного начальника. –
 То есть у местного начальника полиции, совершенно чуждого литературе человека, к тому же, ведущего тайный образ половой жизни, что исключало гостеприимство. Говорили, что он уже дослуживает свой срок и не собирается возвращаться.
- Или у султана, если уж на то пошло. Пирс мог бы вам это устроить. –
 Пирс был старик-австралиец, женившийся на принцессе Перака, а теперь вдовец, живший в одной из башен султанского дворца.
 - А почему бы вам не перебраться ко мне, в самом деле? Докторский дом находится на Букит Чандан, что означает Сандаловый холм, построен он для семейного доктора с кучей детишек, с полным колчаном, так сказать, а доктор оказался холостяком. –
 - Чертовски мило с вашей стороны. –
 - А что, хорошая мысль, док, - заметил Бут. – А в клуб он сможет ездить на рикше. За два бакса в неделю запросто наймете его. В одно и тоже время, каждый день. –
 Я им нравился, так мне казалось, наверное, хотели попасть в мою книжку, пусть и не в самом лучшем виде, неважно, главное – попасть.
 - Если угодно, можете переехать ко мне хоть сейчас. А я пошлю своего боя за вашим багажом в гостиницу. К чаю как раз успеем. –
 - Вы удивительно добры. –
 - Славная мысль, док, - поддержал Фозергилл, костлявый субъект с мосластыми коленями и пивным брюшком.
 - Это, в самом деле, очень мило с вашей стороны. Мне только нужно собрать вещи и уплатить по счету. –
 - Да не беспокойтесь вы об этом, - заметил Грин, плантатор с тройным подбородком. – Это все можно легко утрясти. Эти лентяи в гостинице сами обо всем позаботятся и лишнего не возьмут. Так что, ступайте с доком, отдохните немного, а вечером, возможно, сыграем еще. –
Все эти плантаторы дневали и ночевали в Куала-Кангсаре и только на рассвете разъежались по своим поместьям, находившимся в Рамбутане, Писанге и Гуттаперче, расположенным вдоль шоссе на Ипох.
- Вы, действително, очень добры ко мне. –
 Итак, док Шоукросс отвез меня на своем маленьком "форде" в свой дом на Букит Чандан. У него было бунгало, недавно выкрашенное в зеленый и белый цветa департаментом общественных работ, с прохладным обнесенным оградой садом, где росли бугенвиллии, баньян, огромная тропическая акация и дикие орхидеи;  там росла и папайя, и два деревца помело, и три куста красного перца, и садовник или orang kebun  работал мотыгой, а красноголовая птичка пряталась в свое укромное гнездо. Док Шоукросс запарковал машину у крыльца и мы поднялись на веранду, где уже позвякивали чайные чашки. Нет, чашка была лишь одна и одно блюдце обычного синего цвета, как принято в Англии. Повар Юсуф, очень мускулистый и обходительный малаец, с удовольствием поспешил приготовить побольше сэндвичей с солониной и паприкой (паприка очень освежает в жару) и принес еще одну чашку и блюдце, а мы с доком Шоукроссом уселись на скрипучие плетеные стулья. Быстро сгущались лиловые тучи будто покрывало, наброшеное на стыдливую наготу, небо приобрело серо-зеленоватый цвет и площадка для гольфа, мечеть, дворец и джунгли вдали подернулись дымкой.   - Каждый день в одно и тоже время, всегда во время чая, - сказал мне док, - начинается этот душ. –
 И как только снова появился Юсуф с сэндвичами и вишневым джемом, пошел легкий дождик.
 - Terima kaseh, Юсуф, - поблагодарил док. Буквально это значило: принято с любовью. Дождь вскоре стих и затем совсем прекратился, запахло свежей травой, этот запах заглушил ароматы джунглей, небо очистилось от туч.
 - Что еще человеку надо? – блаженно сказал я и добавил. – Hадеюсь, вы станете обращаться ко мне запросто, по имени: Кеннет или Кен. –
 - А вы ко мне – Филипп. Встретились две одиноких планеты. Я читаю довольно много лирики. Романтиков, знаете ли. При моей работе необходимо хоть немного прекрасного. Иначе - одно лишь уродство; возможно, вы захотите посетить со мной больницу завтра утром, когда я буду делать обход. Мне нужно будет и вас осмотреть. Померить давление и все такое. А заодно покажу вам, что я имел в виду, говоря об уродстве, если вы сможете это вынести. Но вы сможете, вы же писатель, я ведь ваши книги читал и уже говорил вам об этом, верно? –
 Он подлил мне еще чаю.
- Вы ведь можете писать здесь, не так ли? Здесь очень тихо. –
 Действительно, очень тихо, ибо птицы в Малайе не поют. Желторотые воробьи лишь чирикают, а другие птицы производят лишь шум, как китайские рабочие; звуки медноголовой бородатки напоминают о доблестях тяжких трудов, а кукушка лишь дает повод гадать, сколько раз она прокукует: три или четыре. По поводу этого некоторые, как мне сказали, даже заключают пари на тысячу долларов.
- Юсуф, - сказал Филипп, - minta jalan sama Mat kebun ka-ret dan bawa barang tuan ini ka-sini. –
Это означало, что Юсуф и садовник Мат должны сходить за моим багажом в гостиницу.
- Не хотите ли прилечь и отдохнуть? Мне еще нужно вернуться в больницу. Я вам покажу вашу комнату. –
 Комната с видом на джунгли находилась в задней части дома. Простая казенная мебель, кровать со свернутой сеткой от москитов, потолочный вентилятор, туалет рядом.
- Замечательно, ей-богу. –
Стоял там и простой письменный стол со стулом. Я уже предвидел, как Юсуф будет ставить на него вазочку с печеньем или еще с чем-то.
- Я скажу служанке Мас, чтобы принесла постельное белье. Красивое имя Мас, означает "золото". Я приглашен на ужин сегодня вечером, но я могу отказаться, если хотите, и мы проведем тихий вечер дома. –
 При слове "дома" у меня почти навернулись слезы от сентиментальности ли, ностальгии, тоски – какая разница?
- А может быть, вы хотите пойти вместе со мной? Он почтет это за честь: двое белыx вместо одного. Он – тамил. По имени Махалингам. Что означает великий детородный орган... –
- Ну, это слово имеет и более возвышенный религиозный смысл: священный символ жизни и тому подобное. Да, конечно, почему бы и нет, спасибо большое, я ведь сюда приехал познавать новое. Ужин у тамила. А я думал, что тамилы здесь используются только на черных работах. –
 - Вовсе нет. У меня есть один лаборант, славный малый, учился в Мадрасе. Махалингам тут недавно, ведает водопроводом, прислан из Пинанга; на последнем заседании клуба мы спорили о том, принять ли его в клуб, но клуб эксклюзивный, только для белых, не считая малайцев, разумеется. Нам ведь не позволено вступать в члены китайских или индийских клубов. По-моему, это разумно. Но мне, правда, пора идти делать вечерний обход. –
 - А я, наверное, просто посижу на веранде. –
 - Пожалуй. Очень рад, что вы перебрались ко мне, правда. –
 - Да нет, это я очень рад, в самом деле. –
 Итак, я сидел на веранде и ничего не делал, только любовался площадкой для гольфа, имевшей множество естественных препятствий, луковичным куполом мечети и дворцом, который в свете быстро заходящего солнца казался медовым; скоро стемнеет и покажутся звезды; красота, покой. Я услышал скрип колес рикш, привезших мой багаж, и тихие голоса садовника Мата и повара Юсуфа. Затем Юсуф подошел ко мне и спросил: "Saya buka barang, tuan?" И жестами показал, что распаковывает чемоданы.  Terimah kaseh, принято с любовью, и две долларовые бумажки, которые Юсуф заткнул за пояс саронга.
 Я принял душ и переоделся в серые фланелевые брюки, белую шелковую рубашку и галстук в золотую и синюю полоску.
Гостиная была длинной комнатой, в одном ее конце находился обеденный стол, в ней также стояли прочные бамбуковые кресла с цветастыми подушками, книжный шкаф с фотографиями; медленно крутились потолочные вентиляторы. Я стал рассматривать фотографии. Женщины в его жизни: только простоватого вида сестра и миловидная мать. Отец, очевидно, тоже врач: на фотографии он, улыбаясь, садится в машину, держа черный саквояж. Герб Манчестерского университета на банке с табаком: Виргилиев змей arduus ad solem [2]. Групповая студенческая фотография, Филипп неловко улыбается в заднем ряду, в центре группы нетерпеливо хмурится профессор. Книги на полках самые обыкновенные, не исключая и пары моих собственных: Роберт Льюис Стивенсон, "Книга джунглей", Холл Кэйн, Мари Корелли [3], Китс и Шелли в одном томе (награда четвертой степени), медицинские книги, включая "Тропическую медицину" Мэнсона-Барра. Обыкновенный приличный колониальный медицинский работник, сильно загруженный, но живущий комфортабельно в типовом колониальном бунгало, считающий его своим домом, не слишком высокооплачиваемый, один из тех, кого позже недружелюбные туземцы обзовут белыми пиявками.
  Юсуф включил свет, задернул кремовые с зеленым рисунком шторы и спросил: "Tuan mahu minum?"
 Да, выпью с удовольствием. Он принес мне виски и холодной содовой, но без льда. Принято с любовью.
 - Tuan datang, - сказал он, услышав шум "форда" раньше меня. Филиппу он подал слабый бренди с имбирным элем, и мы сидели, наслаждаясь истомой раннего тропического вечера.
 - Наверное, вам одиноко тут? – спросил я.
 - Больных полно, нет времени испытывать одиночество, да и местные плантаторы вполне приличные люди, иногда выпьешь с ними, иногда поешь с ними карpи; вот жены, правда, у них несносные, кажется, Киплинг сказал, что империя развалится из-за жен сахибов. –
 - Звучит так, будто сказано каким-то чужаком, американцем, например. Как долго вы здесь находитесь и почему? –
 - Заканчиваю свой четвертый срок. После рождества мне положен отпуск. Почему? Сам не знаю, ей-богу. Тяга на восток. Жажда приключений. – Он произнес это с иронией. – Я когда-то прочел Конрада. "Юность". Там это есть. –
 - Конрад умер, вам это известно? –
 - Нет, не знал, к нам ведь новости доходят с двухмесячной задержкой. Умер, значит? У меня когда-то была мечта спасти жизнь великому человеку. Но я спас только незначительных людишек, да и то немногих. Я так понимаю, что вы теперь собираетесь писать о востоке. А потом какой-нибудь студент-медик прочтет ваши книги и в жажде приключений побежит на интервью на Грейт Смит-стрит. Серьезную ответственность на себя берете. –
 - Значит, на Конрада это не похоже? –
 - Конрад ничего не рассказал о глистах, малярии и фрамбезии. –
 - Кто такие фрамбезии? –
 - Не такие, а такое.  Завтра увидите. У меня их целое отделение. Все эти рассказы про тропический рай есть полная чушь. Бациллы и спирохеты обожают жару и влажность. Зловредные москиты, укусы змей. Малайцы – безумцы, со змеиными укусами к врачу не обращаются из-за суеверия, умирают с улыбкой на устах, по их поверьям укус змеи приносит счастье. Сразу попадешь в рай, к шербету и гуриям на веки вечные. А еще есть амок и латах, а еще есть такая особенная болень у китайцев под названием шук йонг, которая у бугисов[4] называется коро. Рай, как же. И мы перед ними совершенно бессильны, невозможно проникнуть в их сознание. Восточное сознание совершенно недоступно пониманию западного человека, говорят, что лишь Карл Маркс смог докопаться до него, ибо он добрался до самых глубоких инстинктов: больше риса и смерть хозяевам. Не знаю, я уже ничего понять не могу. –
 - А что это за штуки – мах йонг и прочее? –
 - Шук, а не мах. Больному кажется, что его пенис сморщивается и втягивается в живот. Это его пугает. Он его привязывает к ноге ниткой или даже прикалывает булавкой или ли тенг хоком, таким особым ножом с двумя лезвиями, которым пользуются ювелиры. Вы в жизни о чем-нибудь подобном слыхали? А потом он умирает от беспокойства. И ничего нельзя сделать. Это все на почве секса, но Фрейд тут не поможет. Амок означает буйное помешательство. Начинается оно с обиды, которую помешанный долго пережевывает, накручивая себя все больше и больше. А потом он стремится убить обидчика и всякого, кто подвернется под руку, чем больше, тем лучше. А затем, если ему повезет, его самого убивают. Латах – это беспредельная внушаемость. Больной может имитировать все, что угодно. Одна пожилая дама из Тайпина, услышав звонок велосипеда, стала изображать ногами движения велосипедиста, и остановить ее было невозможно, она умерла от изнурения. Скажите такому больному, что матрас это его жена, и он станет совокупляться с ним, пытаясь его обрюхатить. У Конрада ничего об этом нет. –
 - Это – три болезни современной литературы, - ответил я. – Д.Г. Лоуренс – эта штука с пенисом, латах – это Джеймс Джойс, амок – этот молодой тип, Хемингуэй. Трах-тарарах, мордобитие, а на самом деле, тяга к смерти. –
 - Никогда их не читал. Вы мне должны посоветовать, что стоит читать.  Книги можно заказать в Сингапуре, некоторые так и делают. Слушайте, нам пора собираться. Принять душ, переодеться. –
 Он был все еще в рабочих шортах.                - А вы смотритесь прямо щеголем, ей-богу. Красивый галстук. Я мигом. –
Мы выехали при полной луне, которая здесь куда огромней, чем в северных краях, и направились к бунгало Махалингама, находившемуся на Тайпинской дороге; найти его было легко, ибо оно находилось неподалеку от водокачки. Было тепло и сыро,  влажная рубашка липла к мокрой спине.
 - Как вы себя чувствуете? – спросил Филипп.
Я ответил, что нормально.
 - Не ешьте слишком много из того, что он предложит. Холодный жир, знаете ли. И эти штуки похожие на жаб в теплом сиропе.  Перец чили, от которого потом несет. Еще он выставит много медового бренди, чтобы показать как он зажиточен. Но совсем не отказывайтесь, а то он обидится, решит, что белый человек презирает его гостеприимство. Сошлитесь на нездоровье, тем более, что это правда, но добавьте, что сочли необходимым прийти к нему. Скажите, что знакомы с очень приятными тамилами на Цейлоне или еще где-нибудь. Некоторые из них чертовски чувствительны к такого рода вещам. Когда я только сюда приехал, я старался держаться на равных с ними, выпивал с ними, ел, болтал о том о сем. Потом один из них, бенгалец, сказал мне: "Доктор Шоукросс, я вас презираю." Я совершенно обалдел, честное слово, но все-таки спросил: почему? " Потому, - ответил он, - что вы унижаетесь до того, что пьете с такими как я."
О Господи. Летящие жуки разбивались о ветровое стекло, оставляя на нем следы похожие на размазанный джем со сливками.   - Глядите, летучая лисица. –
Буронг ханту, птица-призрак, она же – белая сова внезапно показалась в свете фар, подхватила клювом что-то зеленое и извивающееся и снова скрылась во тьме. Маленький похожий на медвежонка зверь перебежал дорогу.
- Да, он тут называется беруанг. Почти как мишка, но это просто совпадение. Прекрасная страна для зверья, но и звери болеют. Старые облезлые тигры, мертвые мартышки, падающие с пальм, словно кокосовые орехи. Огромный дохлый питон длиною с улицy валяется в сточной канаве, а несметное множество мелких тварей пожирает его труп. –
 - Вы снова вернетесь сюда после отпуска? –
 - О да, вернусь. Кто-то ведь должен тут работать. Ну вот и приехали. –
 Он свернул налево и проехал в огромные распахнутые ворота из проволоки, фары осветили большую вывеску похожую на учебное пособие по лингвистике: надпись была на трех алфавитах и еще и китайскими иероглифами: Pejabat Ayer, отдел водоснабжения. Водокачка находилась поодаль, серое похожее на тюрьму здание освещенное луной. Фары осветили буйно цветущий сад, будто служивший рекламой водоснабжения. Махалингам, издали заслышав нашу машину, вышел на крыльцо встречать нас.
 - Чем больше, тем веселее, как говорится. Слишком много поваров испортят суп, но лишние руки делают работу легкой. –
 Он сыпал одной пословицей за другой, впопад и невпопад, неважно.
 - Как ваше имя? Мистер Туми, очень приятно звучит. Писатель? Перо сильнее меча, как говорится. Вы должны мне сказать название вашей книги и я найду ее в городской библиотеке. –
 Мы вошли в гостиную, где не было потолочных вентиляторов, ибо жилье не считалось первоклассным. В комнате стоял аромат причудливой смеси пряностей.
- Садитесь, садитесь, в ногах правды нет. –
Стандартная казенная мебель являла сходство с домом Филиппа; в остальном же я почувствовал себя потерянно в обстановке не просто экзотической, но безразлично враждебной. Казалось, густой запах этой враждебности висел в воздухе. Обеденный стол в углу гостиной был накрыт для двух персон, на нем стояли синие суповые тарелки с холодными соусами ярких цветов. Отчаянно ухмылявшийся босоногий юноша в рубахе и дхоти[5] стоял возле стола и беспрестанно кланялся.
- Мой старший сын, - сказал Махалингам, - дурак. –
 Он приказал по-тамильски накрыть еще на одну персону, ударив парня обеими руками. Парень побежал к двери, отворил ее, и из-за нее, как из джунглей, донесся гомон женских голосов, слышных за чугунной перегородкой. Он прибежал с тарелкой и прибором, но забыл затворить дверь. Махалингам с треском захлопнул ее и снова ударил своего сына, выпалив по его адресу невероятно длинное тамильское ругательство.
 Один таксист-сикх рассказал мне за сигаретой в баре в Ипохе басню о присхождении тамильского языка. Однажды Господь Бог создал все земные языки, очень утомительный и нелегкий труд. Окончив работу, Господь Бог снял халат и решил принять прохладную ванну, которую ему приготовил его любимый ангел. Лежа в ванне и отмокая, Господь Бог почувствовал, как кто-то робко похлопал его по спине. Это был крошка-тамил, жестами пытавшийся объяснить, что он остался без языка.
 - Не осталось больше языков, - сказал Господь Бог, - придется тебе удовольствоваться вот этим. –
И Господь Бог пукнул в ванну: воррабаррахотварраборрел. И так родился тамильский язык. 
 Махалингам на вид был лет сорока пяти. В честь визита белых людей он вырядился как-будто на теннисный матч, повязал полосатый галстук похожий на мой. Костюм оттенял его черноту еще больше. Кожа его казалась темнофиолетовой с золотистыми тенями под глазами. При самой глубокой черноте черный цвет  начинает отливать разными оттенками. Телосложением он был похож на Карло Кампанати, но пузо у него было еще больше. Ноги его были босы и он все время что-то хватал с пола пальцами ног: крошки, клубочки пыли, или аккуратно давил ими случайных насекомых. Черты его полного лица были неразличимы из-за темноты кожи, если не считать казалось бы лишенных радужки глаз и полного рта прекрасных зубов, которые он с удовольствием демонстрировал, четко артикулируя по-тамильски и по-английски. Когда на него падал свет настольной лампы или он поворачивался в профиль, становились видны его совершенно арийские черты лица, хотя ноздри были широкими, а углы рта почти достигали ушей. От него сильно но, как ни странно, приятно пахло потом, когда он подал мне стакан неразбавленнoгo виски со льдом. В отличие от Филиппа, у которого был лишь ящик для льда, у него имелся холодильник, стоявший, точно бедный родственник, в гостиной; дверца его была вся оклеена семейными фотографиями, он жужжал и захлебывался, как старец, хотя и был новешенький.
- Вы этого хотели, мистер Туми, так, кажется, вас зовут, вы этого хотели или хотите еще много шумy из ничего? –
- Не найдется ли у вас немного содовой... –
 Я понял, что сказал что-то ужасное. Махалингам замахал на мальчишку руками, тот съежился и захныкал. Затем он с яростными криками выставил его за дверь на улицу. Затем швырнул вслед ему, судя по звону, горсть монет. Тут же, как мне показалось, послышался звук заводимой машины, которая затем отъехала с  совершенно невообразимой скоростью. Филипп нахмурился.
- У вас тоже есть сыновья, мистер Туми, или вы живете в блаженном одиночестве? - Он мне не дал времени ответить. –
Значит, вы написали книгу, ну что ж, здесь у вас найдется многое, что можно описать в этом гнездилище порока, нетерпимости и невежества, а также суеверия. Доктор подтвердит правоту моих слов. –
 - О, перестаньте, - заметил Филипп. – Люди всюду почти одинаковы. В том числе, и в Индии, - осторожно добавил он.
 - Да, и в Индии, потому я и уехал оттуда. Чего вы ищете в этой жизни, мистер Туми? –
Очень смелый вопрос.
 - Удовольствия. Пытаюсь запечатлеть в словах различные феномены человеческого общества. –
 - Очень любопытно. Вы полагаете, что их можно запечатлеть словами? –
 - Можно, необходимо лишь найти верные слова. –
 - Верите ли вы в жизнь после смерти, мистер Туми, или подобно вашему соотечественнику принцу Гамлету сомневаетесь в ней, ибо оттуда никто не возвращался? –
 - Я - не датчанин, - ответил я, - но поскольку Гамлет – датчанин лишь номинально, я это признаю, хотя это и не имеет значения. О, я был воспитан в вере в загробную жизнь, но теперь я уже не вполне верю . –
 - Вы полагаете, что личности умерших не переживают смерти телесной оболочки и не могут быть возвращены в этот мир живых с помощью явного колдовства? –
 При этих словах раздался визг тормозов внезапно подъехавшей машины, а вслед за ним затихающий звук выключенного двигателя.
- Не может быть, - сказал Филипп.
 Но тут же появился мальчик в дхоти с шестью бутылками содовой, которые он держал в руках и подмышками. Махалингам грубо выхватил у него одну из бутылок, откупорил ее о спинку стула, затем с презрительным видом плеснул содовой в мой стакан, как будто помочился туда, и снова заорал на сына, когда пузырящаяся жидкость перелилась через край. Я почувствовал, что пора убираться отсюда. Можно симулировать сердечный приступ, но тогда страшная вина за это обрушится на голову сына Махалингама. Этот сын снова впустил в комнату на пять секунд гомон женских голосов, а затем оказался у обеденного стола с миской шафранного риса; вид у него был мучительный, умоляющий, он жалко усмехался в страхе, что на него обрушатся новые кары в случае, если рис остыл.
 - Мы продолжим нашу интересную беседу за столом, - сказал Махалингам.
Всегда легче есть, когда знаешь названия блюд, а еще лучше знать из чего они приготовлены. В трапезе же Махалингама не было никакой системы, доступной пониманию западного сознания. Начиная с закуски, выглядевшей как пирожки с мясом в темном соусе, но оказавшейся, к моему огорчению, приторно сладкими пирожными в меду. Банкет западного типа, как мне кажется, повторяет историю земли: от первичного бульона к морским гадам, затем к земным тварям и летающей дичи, а в конце - к произведениям человеческой культуры: сыру и искусной выпечке. Ужин у Махалингама был полон грубых сюрпризов. К счастью, он не называл имена блюд, а мог бы говорить примерно такое: " Этот карри, что вы сейчас вкушаете, мистер Туми, вы, наверное, думаете, что это приготовлено из летучих мышей, ага, а не из сверчков; и вы почти угадали, из сверчков мы уже ели, а это из летучих лисиц, тщательно приготовленных, чтобы сохранить живущих в их теле питательных паразитов." 
Когда мы с Филиппом съели по ложке цветного риса, несчастный мальчишка уже был тут как тут с добавкой, дабы пытка наша продолжалась бесконечно. Мы буквально исходили потом, и хотя потерю жидкости можно было восполнить разбавленным медовым бренди, потерю соли восполнить было нечем, ибо все блюда были без соли и на столе солонки тоже не было.
 - Смерти в смысле полного исчезновения нет, - заявил Махалингам. – Разве мы не едим мертвых? Они становятся частью нас самих и таким образом продолжают жить. Души умерших переселяются в другие жизненные формы, и моя бедная мать, умершая в Мадрасе от третичной лихорадки, возможно, живет в этом летающем жуке или давно съедена своим сыном в виде говядины, баранины или свинины. –
 - Вы принимаете идею переселения душ, - заметил я, - но вы не исповедуете индуизм или какую-либо еще, э-э, известную религию? – Избыток медового бренди начинал сказываться.
 - Я есмь тот, кто я есмь, мистер Туми, - ответил, подобно Богу, он. – Я тщательно изучал разные таинства. Я заимствую из всех религий то, что нахожу нужным, но я вам скажу, что в основе всякой религии лежит тайна по природе своей недоступная пониманию обычных людей. Есть святая святых, которую даже люди исключительного ума могут постигнуть только путем длительного поиска, занимающего всю жизнь. Можете называть мою веру личной и электрической. –
 - Вы, наверное, хотели сказать – эклектической? –
 - Я хотел сказать то, что сказал, - громким голосом ответил он. – Если вы – англичанин, это не значит, что вы монопольно владеете языком. –
 - Я приношу вам свои извинения. Я сперва не понял. Но теперь мне понятно. Я думал, что вы хотели сказать "эклектической", от греческого слова "eklegein", означающего "выбирать, отбирать". Что вы выбираете из восточных или, возможно, даже всех мировых религий, те элементы, которые вам более всего по вкусу. Я приношу вам искренние извинения. –
- Ваши извинения приняты, - великодушно объявил он. – То, что вы говорите, является вполне приемлемым описанием моей системы верований. Ваша мать жива, мистер Туми? – спросил он с некоторой угрозой в голосе.
 Я был рад сообщить ему о том, что моя мать умерла также, как и его собственная, иначе он мог бы запричитать о несправедливости белых.
 - От гриппа. Была ужасная эпидемия в конце войны, как вам известно. –
 - У меня отец и сестра от него умерли, - сказал Филипп, - в одну неделю. –
 - Ужасны, ужасны, - ответил Махалингам, улыбаясь, - эти последствия вмешательства людей в естественный природный процесс и нарушения хрупкого равновесия вселенной. А теперь, мистер Туми, обратите внимание на картину, что висит на стене у меня над головой, она там? –
Картину эту я заметил еще раньше. Она была обрамлена и написана яркими красками под цвет блюд на столе, а изображены на ней были разного рода наказания темнокожих грешников, которые совершали над ними многорукие существа со слоновьими и тигриными головами в красных подштанниках, наверное, божества индусского пантеона. Грешники тоже были в красных подштанниках и, казалось, не роптали, когда их распиливали надвое, отстригали им головы ножницами и забивали кол в горло. Это было похоже на комикс из американской воскресной газеты, только еще намного грубее. Казалось, что эта картинка не несет какого-либо религиозного смысла в интерьеpе дома Махалингама, просто дешевaя картинка, купленная за пару грошей и повешенная на стену лишь потому, что жалко было выбросить: уж больно краски хороши.
 - Да, и что? – спросил я, переводя взгляд на скалящиеся зубы Махалингама, чье лицо на долю секунды показалось мне скорбящим лицом моей матери, а затем снова стало самим собой. Мне это очень не понравилось. Я поглядел на часы.
 - Вы думаете о том, мистер Туми, что хорошо было бы вернуться в приятное общество джентльменов-европейцев, что вы провели уже достаточно времени в доме людей чуждой расы и чуждых вам обычаев. –
 - Вовсе нет, - виновато ответил я. – Доктор Шоукросс велел мне пораньше лечь спать. Я неважно чувствовал себя. –
 - Упал в обморок сегодня днем, - подтвердил Филипп. – Сердечный приступ. Завтра проведем тщательное обследование. Возможно, конечно, что это вследствие жары и непривычки. Я его пытался отговорить от вечернего визита к вам, но он очень настаивал. Ведь так, Кен? –
 - Мне уже доводилось, - осторожно заметил я, - испытать чудесное гостеприимство одного джентльмена из южной Индии. Поэтому я и хотел прийти к вам. Я рад, что пришел. Я полагаю, это был  живительный вечер для всех нас. –
Слово "живительный", смутно напомнив о живости природы, отдалось в моих кишках.
- Если позволите, - сказал я, вставая, - нельзя ли воспользоваться вашим, э-э... –

 Махалингам снова обрушился на своего сына, но будучи от него в отдалении лишь жестами изобразил побои, а мальчишка все кланялся и кланялся, пытаясь дать мне понять, что проводит меня, чтобы я следовал за ним, пожалуйста, сэр. Я последовал за ним из комнаты в темный коридор. Он толкнул дверь, кланяясь и показывая мне турецкий туалет, ужасную дыру.
- Как тебя зовут? – спросил я. – Siapa nama? –
 Он лишь молча кланялся, жестами зазывая меня в сортир, пока он еще есть, а то отец может сделать так, что он вдруг исчезнет, а винy взвалит на него. Я присел на корточки, а он готов был стоять и смотреть, но я замахал на него руками. Он закрыл дверь, но звука удаляющихся шагов я не услышал. Электричества в сортире не было, только свет большого фонаря с водокачки да луна светили в окошко под самым потолком. Из моей задницы текло литрами, затем я нашарил рулон коричневой казенной туалетной бумаги. Из картонного цилиндра в центре рулона выпало что-то похожее на свечной огарок без фитиля. Я пощупал, и это был, действительно, воск, но покрытый волосами. Кажется, что-то такое было в книге Откровения? Я выронил огарок, будто он жег мне руки. И луна стала как власяница, и пламя свечи не светило более? Чепуха.
- Ну что же, - улыбнулся у дверей Махалингам, - с нетерпением жду ответного гостеприимства, - имея в виду, что он уже напросился к нам в гости. –
Разные расы и народы должны смешиваться друг с другом и учиться друг у друга. Это тоже является частью моей эксцентричной религии. –
 Он снова без всякого повода обрушился на своего сына, который все улыбался и кланялся, кланялся.
- Это было довольно ужасно, - заметил Филипп, когда мы отъехали на значительное расстояние. – Протухший бараний жир. Всякая всячина приготовленная грязными руками. Где же, черт побери, он раздобыл содовую? Где-то купил, но где именно? Тут в радиусе семи миль нет ни одной лавки. Вылетел и вернулся, как адская летучая мышь. Не могу вспомнить слово, но этот мальчишка напоминает мне нечто, этот выкопанный из земли труп в Вест-Индии, который работает на плантации, как же он называется... –
 - Зомби. В Конго называют их зумби, у Конрада, кажется, есть об этом. – Про то, как Махалингам на секунду представился мне моей матерью, я не сказал. – У вас с этой семьей были какие-то дела по части медицины? –
 - Нет, но еще будут. Он получит за все сполна, так сказать. С процентами. За то дерьмо, которым он нас накормил. –
 - Ну, виски было нормальным. И содовая. –
 - Поглядите-ка, - он притормозил. На прогалине среди кустарника у подножия Букит Чандан две старухи-малайки в саронгах, завязанных узлами в подмышках, устанавливали свечи на глиняных черепках. Одна из них чиркнула спичкой, зажигая свечу. Пламя свечей светило ровно, без дрожи. Было совершенно тихо, ни ветерка. Другая женщина благоговейным жестом возложила на холмик земли гроздь бананов.
 - Это keramat, святилище, - сказал Филипп. – Брат и сестра пропали в этих местах около двух лет тому назад. Убежали из дому или были проданы в рабство за долги, ужасное это дело, отец не может уплатить долг, а дети должны работать на кредитора. Местные верят, что они вознеслись на небеса подобно самому пророку. Но они приходят обратно за бананами и слушают молитвы, так, наверное. На самом деле, бананы достаются мартышкам, но об этом никто никогда не думает. Тут кругом одни суеверия. –
- Колониализм. Насаждение царства разума силой, - неуверенно ответил я. Разумеется, они правы в своем суеверии. – Но кто насадит его среди самих колонизаторов? –
 - Я до сих пор чувствую вкус этого меда, протухшего жира и нарезанного бычьего члена. Домой, скорее домой, - он прибавил скорости, стремясь в это убежище здоровья и разума. – Домой. –


Примечания.

1. Tuan(малай.) – господин.
2. arduus ad solem (лат.) – cтремящийся к солнцу.
3. Мария Корелли (итал. Maria Corelli,англ. Marie Corelli, собственно Мэри Маккей (англ. Mary Mackay); 1 мая 1855— 21 апреля 1924) — английская писательница. Была увлечена Италией в связи с чем и приняла благозвучно звучащий на итальянский манер псевдоним Корелли. Мария Корелли родилась в семье известного шотландского поэта Чарльза Маккея. Первая книга Корелли «Роман двух миров» (англ. «A Romance of Two Worlds», 1886) имела большой успех. За ней последовали «Вендетта» (1886), «Тельма» (1887), «Варавва» (англ. «Barabbas», 1893), «Скорбь Сатаны» (англ. «The sorrows of Satan»,1895). Последний экранизирован Гриффитом и Дрейером. Проза Марии Корелли насыщена таинственными и малоисследованными аспектами бытия: гипнозом, переселением душ, астральными телами и т. п. Романы Корелли пришлись по вкусу огромному количеству простых читателей. Произведения писательницы, однако, критиковались за плоскость героев, слабые диалоги, растянутость сюжета. Серьёзные английские критики относились к Корелли отрицательно, и романистка вела с ними ожесточённую войну. Последние годы жизни Корелли провела в Стратфорде-на-Эйвоне, где потратила много сил и денег на восстановление исторического облика города, как он выглядел во времена Шекспира; в доме Корелли в Стратфорде сейчас находится Шекспировский институт.
4. Буги;сы (бугийцы, буги) — одна из самых крупных этнических групп Южного Сулавеси — провинции на третьем по величине острове Индонезии. Вместе с родственными им макасарами населяют юго-западные районы провинцииСулавеси. Говорят на бугийском языке южносулавесийской ветви собственно сулавесийской зоныавстронезийской семьи языков, сXIV—XV веков имеют свою письменность, фольклор, литературу (огромный цикл эпических поэм «Ла Галиго»).Религия — ислам, но сохраняются пережитки анимистических ииндуистских верований. Основные традиционные занятия — земледелие (рис, кукуруза, сахарный тростник и др.), отчасти животноводство (буйволы, лошади, коровы, козы, овцы), морское и речное рыболовство, различные ремёсла, торговля. В европейской исторической литературе бугисы известны как свирепый и воинственный народ. Как наиболее многочисленная группа в регионе имеют значительное влияние на своих соседей. Прародиной бугисов является область озёр Темпе и Сиденренг. Предки бугисов заселили эти территории в середине второго тысячелетия до н. э. В XVII веке бугисы были обращены в ислам.
5. Дхоти (хинди ;;;;, dho;;) — традиционный вид мужской одежды, распространённый в Южной и Юго-Восточной Азии, в частности в Индии. Представляет собой прямоугольную полосу ткани длиной 2—5 м, обёртываемую вокруг ног и бёдер с пропусканием одного конца между ног. Обычно при этом используется белая или одноцветная ткань, иногда украшенная орнаментом по краю. В надетом виде напоминает узкие шорты или короткиешаровары. В южной Индии и в Пенджабе дхоти традиционно носили в виде юбки-запашки.



                XXXV


Рассвело, и полуобнаженный Юсуф принес мне в постель чаю и маленькую гроздь pisang mas, малюсеньких золотых бананов, похожую на перчатку для игры в крикет; он поднял руки, обнаружив безволосые подмышки, и свернул сетку от москитов, улыбнулся мне, сказав: "Selamat pagi, tuan" [1]. Тропический день, словно аллегория жизни, начинается с прохлады и чистоты и райской красоты, которые затем слишком быстро сменяются потом и грязью так, что хочется все время переодеваться в чистое. Очень недолго длилось мое невинное любование восходом солнца над прекрасной утопающей в зелени землей, пока я пил чай с гренками на веранде. Вскоре с неистовством берлиозова оркестра ударили жара и влажность благословенные для вредоносных спор и началась лихорадка тщетных колониальных трудов по превращению диких джунглей в культурный сад, и так вплоть до вечернего выздоровления. Мы с Филиппом были в больнице, rumat sakit (дом больных) к восьми часам утра, а жара была уже полуденная. Он выслушал меня стетоскопом, пощупал пульс, измерил давление. Затем задумался.
 - Тахикардия, - промолвил он наконец.
 - Да, мне уже раньше это говорили. Чрезмерная активность щитовидной железы или что-то в этом роде. Но это ведь не объясняет причину моего обморока,
правда? –
 - Не думаю, что это что-то серьезное. Придется вам с этим смириться. Как и с тем, что вы - писатель. Вполне возможно, что эти две вещи взаимосвязаны. Вам не следует пить, курить и заниматься любовью, но вы ведь все равно будете. Это не смертельно. Если будете по возможности избегать волнений, доживете, скорее всего, до глубокой старости. –
 - Прекрасно, - безразлично заметил я. –
 - А теперь мы полюбуемся на фрамбезию. Вам следует надеть белый халат. Как приезжему доктору. –
 Больные фрамбезией находились в длинном бунгало, расположенном по другую сторону лужайки.
 - Я полагаю, тут есть некоторая проблема из области морали, - сказал Филипп, пока мы шли туда. - Я хотел сказать, что эта болень, как и сифилис вызывается спирохетой, но в данном случае угрызения совести по поводу нечистоплотного секса неуместны. Возбудитель живет в грязи, это правда, но в любой грязи, будь то стены или полы. Если у вас есть малейшее повреждение кожи, вы можете ею заразиться. Шикарное название - фрамбезия. Увидите, откуда оно взялось. –
 - От французского framboises?  Малина? –
 - Сейчас увидите. Местные называют эту болезнь purru.  Тоже подходяще. Нагноение. Но это просто совпадение. – 
Две миниатюрные симпатичные медсестры, малайка и китаянка, в накрахмаленных белых халатах приветствовали нас у входа в отделение.
 - Tuan доктор Туми, - представил меня Филипп.
 - О Боже мой. –
 - Вот именно. Точнее, совсем не "вот именно". Как можно верить в Бога, увидев этих невинных страждущих? –
 Невинные малайцы в основном улыбались, прикладывая руку к груди в почтительном приветствии. Tabek, tuan. Чудовищая ягода малины росла у одного юноши из голеностопа, блестящий, сочащийся гноем первичный шанкр.  Мальчик лет шести-семи был весь с головы до ног покрыт  бородавчатыми опухолями: вторичная стадия фрамбезии. Третичное изъязвление предплечья, крабовидная фрамбезия стоп у одного китайца.
 - Женская половина находится за этой ширмой, - сказал Филипп.
 - О Господи Иисусе. –
 - Это называется гунду. Опухоли сожрали глаза. А также твердое небо. Кости поражены. Если хотите, можете потрогать. Это все здоровая кожа. Вас напугало обезображивание. Его уже можно выписывать, больше сделать все равно ничего нельзя. Но кто же захочет его взять, он ведь проклят, потерял глаза. Гангоза, она же язвенный ринофарингит. Запах невыносимый, но для него он уже не существует. Бог в своей неизреченной милости разделался с ним. Ни глаз, ни неба, ни носа. А в остальном все в порядке. –
 - Кажется, мне надо в ... –
 - Смелее, сэр, вы же писатель, бесстрашный летописец дел Божиих. Ну, этот ведь не так страшен, верно? Деформация фаланг, узлы в надкостнице больших берцовых костей, подсохшие язвы. Никто из них не умирает, знаете ли. Это вам не грипп. Вот это называется нога Мадуры, белая мицетома. Ему бы не полагалось находиться тут, но у нас нет особой палаты для грибковых инфекций. Вот вам длинное красивое слово - хромобластомикоз. Похоже на лодку, обросшую ракушками. Но обратите внимание, на подошву не распространяется. –
 - Мне, правда, необходимо в... –
 - Вашей вины в этом нет. Пойдемте, выпьем кофе. Можно даже с медовым бренди, если хотите. –
 На лужайке меня начали мучить сухие спазмы.
 - Наверное, мне не следовало, - сказал Филипп. – Это было непорядочно с моей стороны. Но не мог же я отпустить вас, чтобы вы вернулись и разливались соловьем про райские места. Пусть в Англии узнают, как говорится. –
 - Что вы имели в виду, - спросил я, когда мы пришли в его кабинет, - когда сказали, что это не затрагивает душу? –
 - Что? А-а, вы об этом. Мы, конечно, не можем совсем затоптать нашу духовную сущность в землю, но делаем нечто близкое к этому. Загоняем ее как можно ниже и ходим на ней. –
 - Я понял. – Я с жадностью проглотил приторный китайский кофе, принесенный слугой-малайцем. В больнице прямо у ворот находилась частная кофейня, где торговали местными сладостями и сигаретами. Такие кофейни были повсюду: возле школ, мечетей, наверное, даже возле тюрем.
 - Самое страшное я уже видел? –
- Ну, есть и не столь впечатляющие штуки. Дизентерия, глисты, малярия и ее болезненные последствия в виде хининовых абсцессов, трипаносомоз, язвенная гранулома половых органов – это довольно неслабое зрелище, любовью заниматься уже никогда не сможете. –
 - У вас это было? – спросил я.
 - Я вам вот что скажу, - ответил он со свирепой ноткой в голосе. – Я с женщиной не имел дела со студенческих лет в Манчестере. Разумеется, все студенты-медики – страшные бабники, ну как же, такие бесстрашные, кости ломают, медсестер трахают, когда начальство не смотрит, танцы-шманцы-обжиманцы. Но потом я понял, что половой акт есть ловушка, мохнатая сеть. Своего рода, расплата за самоуверенность. Я стал бояться человеческого тела. Не как больного организма, который иногда можно вылечить, а как чертовой западни. Я, наверное, не очень ясно выразился. –
 - Достаточно ясно. Вы хотели сказать, что любовный акт стал вам отвратителен. Язвенная, как ее, половых органов. –
 - Иногда, хоть и редко, возникает желание, и тогда я иду и смотрю на половые органы Асмы бинте Исмаил, возле которой сидит ее младшая сестра и отгоняет бумажным веером летучих муравьев. И понимаю, что могу без этого обойтись, должен. Весь этот чертов восток находится в западне. Плодят детей, чтобы те заразились фрамбезией. Или проказой. –
 Дверь кабинета отворилась и вошел китаец в белом халате. –
- Это доктор Лим, - представил его Филипп, - а это мистер Туми, английский писатель под видом доктора. Можете снять халат, Кен. –
Доктор Лим и я обменялись рукопожатием.
 - Моего двоюродного брата, - сказал доктор Лим, - тоже зовут Кен, хотя он предпочитает полное имя Кеннет. Меня зовут Джон, скверное имя дали мне родители, потому что все китайцы для белых людей джоны, это своего рода оскорбительное прозвище. Мы только что приняли больную с менингитом, - сказал он, обращаясь к Филиппу. – Девочка-малайка. –
 - О господи, значит вся семья заражена, черт побери. Они же все живут в одной крошечной хижине. Да, мне пора. Что вы хотите еще увидеть, Кен? Или уже насмотрелись? –
 - Если удасться найти рикшу, я пожалуй, вернусь домой. –
 - Домой? – удивленно спросил он. – Ах, вы имели в виду комнату. Польщен, что вы мое скромное убежище считаете домом. Я могу отправить вас машиной "скорой помощи", только Юсуфа это безумно напугает. Тут полно рикш, если вы и в самом деле не против того, чтобы воспользоваться столь убогим тpанспортом. –
Итак, пара темных мускулистых малайских ног доставила меня за пятьдесят центов в дом на Букит Чандан. Служанка Мас подметала веником мою спальню. Она была смешанного происхождения, милая девушка ростом не более метра и сорока пяти сантиметров, наверное, очень гордившаяся золотым передним зубом.
 - Скоро вернулись, - сказала она по-английски. – Мне убраться надо. –
 - Как вы хорошо говорите по-английски. –
 - Выучилась помаленьку. В Малайе много языков. –
 Как же скверно я писал до сих пор. Через два часа я вынул из пишущей машинки исписанный лист, прочел его с омерзением, затем представил себе бесчисленные скверно написанные страницы всей мировой литературы со времен сожжения Александрийской библиотеки, все скверные и бесполезные книги, загромождающие книжные полки всего мира, больные книги, книги, пораженные фрамбезией и гнойными язвами половых органов, созданные только ради шума и заманки, описывающие неправдоподобную реальность, полные лжи. Куда лучше и проще просто сидеть тут в прохладе под потолочным вентилятором в чисто прибранной комнате с раскрытыми окнами, за которыми солнце, зелень и птицы, что не поют, зная, что скоро вернется Филипп к второму завтраку и что дом есть прекрaснейшее слово на всем свете и нет в этом слове никакого подвоха и расплаты за самоуверенность, что оно не поддается анализу, что оно столь же незыблемо, как запах английского цветка.
 - Tuan mahu minum? – Юсуф в спортивной рубашке и саронге стоял рядом.
 - Minta stengah, Yusof. – Minta значит – буду крайне признателен, будьте столь любезны, нижайше прошу не отказать в удовольствии. И затем: принято с любовью. Холодный виски с водой и сигарета. Написанная страница была вполне сносной, читатели всего мира большего и не требовали.  Им бы не пришлась по душе точность языка: морт означает сигнал охотничего рога, объявляющий о том, что олень убит; мортмейн означает пожизненную собственность на недвижимость; морфолаксис, морфоз, морула и стул Морриса. В комнату вошел китаец, и этого достаточно, раскосые глаза, желтая кожа. Никого не интересует конкретный китаец с гангозой или ногами Мадуры. Мы не хотим пугать наших ближних точностью. Мы не хотим изгнать их из их дома.
 - Тяжкое утро? – Мы сидели за обеденным столом под тихо вертевшимся вентилятором. Консервированный томатный суп, холодная местная курятина, картофельный салат, нарезанная папайя на десерт. Пиво, горький кофе.
 - Да как всегда. У малайского ребенка с менингитом выступила сыпь, а местный bomoh или pawang, знахарь то есть, сказал, что это тело пишет тайными знаками, красными точками, что не о чем беспокоиться. Через неделю она умрет. Сперва ослепнет, оглохнет, затем умрет. Не важно. Мать на шестом месяце беременности, возможно, в следующий раз родится мальчик. Хвала Аллаху. –
 - Вам не по нраву Бог, верно? –
 - Я этим именем называю другого негодяя. Он не пал, нет, он вознесся. Все наше богословие поставлено с ног на голову. Съешьте еще папайи. Хотя не столь уж она и вкусная. –
 - Да нет, очень даже вкусная. А можно к ней немного шерри? –
 - Конечно. – Он достал из шкафа бутылку "Амонтильядо" и рассмеялся. – Мой предшественник О'Тул имел повара-китайца. Был этот повар горьким пьяницей, пил главным образом бренди, О'Tулу приходилось держать спиртное под замком. Только бутылку шерри он держал в ящике со льдом. И вскоре заметил, что содержимое бутылки с каждым днем понемногу уменьшается, и решил он повара проучить и стал писать в бутылку каждый день понемногу, чтобы восполнить убыток. Но содержимое бутылки продолжало уменьшаться и, наконец, он вызвал повара и обвинил его в том, что тот прикладывается к бутылке. Повар стал отпираться, говорить, что шерри он не пьет, слишком слабый для него напиток, совсем не то, что добрый старый бренди. Ну, куда же оно тогда девается, спросил О'Tул. А я его в суп добавляю понемногу каждый день, ответил повар. –
 Прежде, чем я успел изобразить веселый смех, он спросил:
Как вы полагаете, следует ли нам пригласить Махалингама на ужин? –
Я был тронут. Он уже говорил "нам".
 - Есть у меня ощущение, что вам не следует пускать Махалингама за свой порог. Почему бы не пригласить его в китайский ресторан или куда-то еще? –
 - Не-ет, это совсем другое дело. Это будет расценено как уклонение от ответного гостеприимства. Придется его пригласить, но не сейчас. Немного погодя. Вся жизнь есть сплошное откладывание на потом. Хотя нет, не совсем так. У меня сегодня на вторую половину дня назначена операция. Аппендэктомия. Может быть, хотите посмотреть? Все будет выглядеть очень примитивно. Старина Джон Лим с хлороформом и марлей, а я с ножами и вилками и с иголкой и ниткой. –
 - Спасибо, но я думаю, мне лучше остаться писать. Хорошо тут пишется. Думаю, вам нелегко будет избавиться от моего присутствия. –
 - Живите сколько хотите. Хорошо, когда приходишь домой к кому-то. –
 - И хорошо, когда есть кто-то, кто приходит домой . Ну, "кто-то" – неподходящее местоимение, верно? –
 - Нет, неподходящее. Что хотите делать сегодня вечером? Ко мне после ужина должен прийти мой munshi; он навещает меня каждые две недели, строго по расписанию, правительство платит. Но это только на час. А потом можем сходить в кино. –
 - Кто такой munshi? –
 - То же самое, что гуру, учитель. Сайед Осман дал мне задание перевести "Хикайат Абдулла". На английский, а потом обратно с английского на малайский, а затем мы сравниваeм с оригиналом. Это экзамен. Он обязателен, и в случае провала могут дисквалифицировать. Заморозить жалование. Я, честно говоря, жульничаю со стариной "Хикайатом". Эта вещь переведена целиком в " Исследовательском журнале Юго-Восточной Азии". Мне остается лишь найти нужный номер в клубной библиотеке. А затем, когда дело сделано, вернуть журнал на место. Хотя конца этому не видно. –
- О чем эта вещь? – При упоминании о неизвестной мне доселе книге на незнакомом языке я навострил уши, с некоторым сожалением почувствовав себя книжным червем. Неважно даже, что за книга, роман, пьеса – все съем.
 - Это – автобиография munshi, учившего сэра Стэмфорда  Раффлза [2]. Он написал историю своей жизни, но большая часть книги посвящена Раффлзу. Белый строитель империи показан глазами туземца. –
 Явно материал для романа. Знакомое чувство вспыхнуло во мне.
 - Он обожал старину Раффлза, и было за что. Он построил Сингапур своими руками. –
 - Могу я посмотреть ее? Перевод, разумеется. –
 - Конечно. –
 В тот вечер лежа на кровати под вентилятором, я читал краткую автобиографию. Роман о Раффлзе, служащем Ост-Индской компании, вырвавшем Яву из рук Франции во время наполеоновских войн, правившем ею как добрый ангел, затем захватившем Суматру, затем договорившемся о покупке болотистой земли под названием Сингапур. И какова же была награда за все это? Ничего, кроме лихорадки, кораблекрушения и преждевременной гибели. И лишь рассказ о его жизни, написанный этим ипохондриком мусульманином Абдуллой. Я уже видел мой роман размером примерно в сто тысяч слов написанным, напечатанным, переплетенным, выставленным в витринах книжных магазинов, видел восторженные отзывы о нем и исполненную зависти критику. "Король львиного города", автор Кеннет М.Туми. Или нет, лучше "Господин восточных морей". Я уже держал эту книгу в руках в моем воображении, перелистывал ее, зачитывал вслух:
"Сильно лихорадило сегодня к вечеру. Пламя свечей трепетало от дуновения первых порывов муссона. Рука его дрожала, когда он посыпал песком последнюю страницу отчета, отправляемого ОИК в Лондоне. Ящерица с писком взобралась вверх по стене."
Боже мой, какое вдохновение тогда на меня нашло. И, конечно, я помимо прочего, ясно понял, что написание романа о старой Малайе вынудит меня остаться тут и никуда не уезжать. Разве лишь на экскурсии в музеи где-нибудь в Пинанге и Малакке, но писать только тут, в этой простой комнате, tuan mahu minum, редкий случай сегодня утром в rumah sakit, дома. Рассказы можно писать где угодно, а для романа нужна база. Нет, "Огни восточных небес". Нет, "Строитель острова".
 "Я, чье имя Абдулла, по ремеслу мунши, то есть, учитель языка, сижу с пером в руке и вспоминаю. Чернила сохнут на кончике моего пера, но слезы вновь увлажняют его. Я вспоминаю моего старого господина, оранг патеха, то есть белого человека с далекого холодного острова, того, кто был мне отцом и матерью и кто оставил меня в одиночестве, которое лишь память способна усладить."
 Ей-богу, напишу его. По утрам роман, вечером – рассказы. Буду платить половину месячной платы за жилье и стол. "Город льва", вот окончательное название. Я уже видел иллюстрацию на суперобложке: миловидный усталый человек в костюме времен регентства склонился над планом города вместе с помощником-китайцем, а на заднем плане китайские кули расчищают мангровые заросли. Ей-богу, готовая книга, осталось лишь написать ее. Я решил, что можно вздремнуть, пока Филипп не вернулся к чаю. 


Примечания.

1. Selamat pagi, tuan (малай.) – Доброе утро, господин.
2. Сэр Томас Стэмфорд Бингли Раффлз (англ. Sir Thomas Stamford Bingley Raffles, 6 июля 1781 — 5 июля1826) — государственный деятель Британской империи, известный, как основатель современного Сингапура, называемый «Отцом Сингапура». Также был вовлечён в захват индонезийского острова Ява у Голландии и Франции во время Наполеоновских войн. Он является одним из наиболее известных отцов Британской империи.


                XXXVI


- Дело в том, - сказал окружной начальник, - что ходят разные слухи. –
Он стоял в углу у стола с журналами, отодвинутом к стене, чтобы освободить место для танцующих. Потолочный вентилятор над ним был включен на полную мощность и ветер от него листал страницы старого номера "Тэтлера". Граммофон играл вальс:
    
    Что делать мне,
    когда ты далеко,
    и я грущу?
    Что делать мне?

 Рядом лежало множество пришедших в негодность пластинок: от жары те из них, что не хранились в ящике со льдом, превратились в подобие мелких суповых тарелок. Обвинен в этом был секретарь клуба, за что и был вынужден уйти в отставку. Он оправдывался тем, что приказал хранить пластинки в холоде главному бою Ах Вонгу, но тот или забыл, или не понял. Сохранились лишь танго "Ла Палома", пара уан-степов, включая "Феликса" и несколько вальсов Ирвинга Берлина. Да еще плантатор Грин мог сыграть несколько мелодий на испытавшем тропики пианино. Все жены были сегодня вечером здесь, одинаково подстриженные городским парикмахером Фук Оном, в цветастых платьях из магазина Уайтеуэя в Ипохе. Они вертелись в объятиях потеющих мужчин в черных галстуках-бабочках, одним из которых был доктор Филипп Шоукросс, элегантный, подтянутый, суровый. Он мрачно осклабился, пройдя мимо окружного начальника; тот нахмурился. Окружной начальник не танцевал, но выпил достаточно, чтобы отбить охоту к танцам: Бу Энг подал ему десятую порцию неразбавленного розового джина.
  - Какого рода слухи и от кого именно они исходят? – спросил я.
 - Необычного рода, мягко говоря. Вы не имеете права тут находиться. Куала-Кангсар – место для туристов, интересующихся достопримечательностями. Я не хочу вас вызывать в свой оффис по этому поводу. Вы не являетесь колониальным служащим и не подлежите моей юрисдикции. Однако вы живете у колониального служащего в доме, принадлежащем окружному медицинскому управлению, и некоторым образом, невольно оказываетсь вовлеченным. Когда я говорил о слухах, я имел в виду, что некоторые делают двусмысленные намеки по поводу двух мужчин, живущих вместе. –
 - Но таких ведь много, не правда ли? Саймс и Уоррингтон из Малайского колледжа, например, и еще эти двое, что работают  с канализацией и орошением. Холостяки, делящие кров, таких сколько угодно. –
 - Ну, если хотите прямо, проблема состоит в вашей репутации. –
 - Литературной репутации? –
 - Ну послушайте, я не знаю почти ничего о вашем окружении там, на родине, кроме того, что оно несколько... как бы это сказать; ну, в общем, мы тут все – самые обыкновенные люди, иными и быть не можем. Говорят, что вы – известный автoр, должно быть это правда, я ваше имя нашел в справочнике известных людей, боюсь, правда, что я ваших книг не читал, нет времени на чтение, но вот этот только что прошедший мимо господин, как же его зовут, депутат парламента... –
 - Колин Гарсайд? –
 - Да, именно он сказал нечто довольно возмутительное... –
 - Ну уж продолжайте, коль начали. Что вы хотите сказать? –
 Окружной начальник Порсон был крайне непривлекательным господином лет пятидесяти лишь с одним настоящим глазом, другой, наверняка, стеклянный, с кривыми побуревшими передними зубами, выступающими изо рта так, что закрывая рот, он прикусывал нижнюю губу, с перхотью на воротничке.
 - Вы здесь живете уже более двух месяцев, чертовски долго для странствующей знаменитости. Когда вы собираетесь уезжать, скажем так? –
 - Что ж, весьма прямой вопрос. Я пишу роман. О сэре Стэмфорде Раффлзе. Где же его еще писать, как не в Малайе. Филипп Шоукросс любезно предоставил мне тихое уединенное место, где я могу работать. В гостинице слишком шумно. Я плачу за постой. Если хотите, я напишу письмо министру колоний, я с ним немного знаком, чтобы получить формальное разрешение. Султан рад моему пребыванию тут, по крайней мере он так говорит. Одна из его дочерей учится в Лондонской школе экономики. Она видела мою пьесу. –
 - Вам знакомо малайское выражение kaum nabi Lot? –
 - Да. Довольно странно, но я слышал как его употребляли по вашему адресу. Племя пророка Лота. Это должно бы было означать тех, кто против содомии, но, наверное, в Коране это перепутано. Я думаю, вам следует обратиться по этому поводу непосредственно к Филиппу Шоукроссу. Ему терять нечего. Его срок службы подходит к концy. Он вас починит скальпелем. –
 - Мне больше нечего сказать. – Он громко позвал боя и потребовал очередную порцию розового джина.
 - Вы уже сказали все, что могли. И сдается мне, что вы сделали весьма клеветническое заявление. Замаскированное в малайский парафраз. –
 - Сдается мне, - в его голосе появились клокочущие нотки, - что услышанное вами выражение, которое, как вы только что сказали, было прознесено в мой адрес, относится к вам.  –
 - Если это клевета, то исходит она не от меня. Я слышал это от одной девушки в Тайпине. В кабаре "Врата рая". Девушка эта из Келантана и зовут ее Мек Хитам. –
- Я только говорю о том, что слухи ходят. Так же как и вы. Так что, давайте прекратим об этом. –
 - Вы же сами начали этот разговор. –
 - Я лишь исполнял свой долг. – Бу Энг принес ему очередную порцию джина. Принято с любовью. Вальс завершился и танцоры захлопали записанной на пластинку музыке. – Просто, сообщил вам об общих настроениях и слухах. –
 - И теперь вы сделаете все от вас зависящее, чтобы они распространились еще больше. Вы меня запачкали. Это вынуждает меня уехать. Не окончив книги. Книги, которая не будет посвящена дружелюбной общине Куала-Кангсара. Из-за недружелюбного отношения окружного начальника. –
Грин сел за пианино и начал играть "Если бы ты была единственной". Я подошел к миссис Реншоу, жене директора Малайского колледжа, и пригласил ее на танец. И спина ее, и наши руки были потными. Танцы только усиливали потоотделение. Мел на полу превратился светлосерую кашицу.
 - Когда вы придете к нам на ужин? – спросила она. Она была миловидной миниатюрной женщиной родом из графства Блэк, на лбу у нее была прозрачная бородaвка, которую ее взмокшая прическа уже не могла скрыть.
 - Когда вы нас пригласите. –
 - Вы неразлучны, не правда ли? Я уже спрашивала Фила Шоукросса, но он сказал, что вы работаете как безумный. –
 - Это правда. Пишу роман о Раффлзе. –
Окружной начальник был теперь в баре и о чем-то с мрачным видом беседовал с Гривсом, учителем физкультуры в колледже. Гривс посмотрел на меня. Что они замышляют? Серенаду на Букит Чандан со словом "гомо" под аккомпанемент Вестминстерских колоколов? Или наймут местных регбистов, чтобы устроить взбучку богатому визитеру из племени пророка Оскара?
 По ее глазам было видно, что она судорожно пытается сообразить, о каком Раффлзе я пишу.
 - Ах, о том Раффлзе. Это ведь было довольно давно, верно? Значит, никого из нас в романе не будет? –
 - Почему же не будет? Вам бы очень пришелся к лицу бальный наряд эпохи регентства. А еще у меня там есть один ужасный злодей-малаец, несколько похожий на окружного начальника. –
 - Ох уж эти писатели. –
Интересно, скольких она видела? Кружась в танце, мы приблизились к раскрытой двери на улицу, откуда несло жарой. Довольно много местных жителей собралось на улице, добродушно глазея на наши забавы и жуя листья бетеля. Среди зевак находился и крайне возбужденный Махалингам. Он ухватил меня за рукав. Музыка оборвалась. Раздались аплодисменты и радостные возгласы.
 - Добрый вечер, мистер Махалингам, - с королевским величием произнесла миссис Реншоу. Снисходительный тон не был нарочитым, он был бессознательным и неискоренимым результатом воспитания из поколения в поколение. Махалингам в ответ лишь рассеянно дергал себя за волосы.
 - Мне нужен доктор Шоукросс, - сказал он. – Где доктор Шоукросс? –
 Он был в дальнем конце зала. Какой-то жирный плантатор жаловался ему на мучительные боли в суставах. Саймс, учитель английского, пригласил миссис Реншоу на уанстеп "Феликс".
 - В чем дело, мистер Махалингам? – спросил я.
 - Мой сын. Он никак не проснется. Мы уже все перепробовали. –
 Я протиснулся между танцующими к Филиппу. Когда мы оба протискивались к выходу, я услышал, как кто-то стал насвистывать свадебный марш.
 - Ваш сын? – спросил Филипп. – Тот, которого мы видели? Тот, которого вы обозвали дураком? – Это было сказано грубо, но естественно. – Я сейчас приду. –
 - Мне тоже пойти с вами? –
 - Вам там нечего делать. Встретимся дома. Мне все равно уже тут надоело. –
 Я вернулся в бар. Еще немного выпью, а потом найду рикшу. Окружного начальника в баре уже не было, наверное пошел в сортир отлить после всего выпитого джина, зато Гривс радостно приветствовал мое появление, а глазки его так и бегали.
 - Все творите пером? Бессмертный шедевр, рожденный в окрестностях Куала-Кангсара? Лучше выпейте-ка. –
 - Выпейте со мной. Ничего бессмертного, обычная работа. И не пером, а пишущей машинкой. Dua stengah, -  попросил я Ах Вонга.
- Уже болтаете по-ихнему? Молодец. Местный жаргон знать полезно. –
 - Да так, несколько слов выучил. Чтобы хоть чуть-чуть изъясняться. Ваше здоровье. –
 - Вашздровь. – Гривс был, наверное, ливерпулец, и выговор его отличался от моего, но столь явно передразнивать было неприлично.
 - Он повернулся на своем табурете и осклабился по адресу миссис Хардкасл, чей муж сейчас маялся животом и что-то горячо шептал коллеге Гривса Уортингтону, пока оба они неверной походкой шли через зал.
 - Похоже, Джек Уортингтон уже готов, - сказал он. – Припозднился. Мог бы и годом раньше. –
 - Неудовлетворенные жены колонизаторов, - ответил я. – Да, слышал о таком феномене. –
 - Слышали, верно? Всякий, у кого есть глаза, заметит всe эти игры. Хотя, конечно, зависит от того, в какие игры вы сами играете. –
 Я сделал вид, что пропустил это мимо ушей, даже мило улыбнулся. Подошел плантатор Фозергилл. Он снял пиджак и галстук и стал вытирать лицо, шею и даже грудь полотенцем для бокалов, которое он взял со стойки бара. Он заказал пинту лаймового сока с учетверенной порцией джина, говоря:
 - Сам не понимаю, почему мы такие дурни. Потные самцы, как говорят в ваших краях, - сказал он, обращаясь к Гривсу. Затем, мне:
 - Что-то, давненько вас не было, так и не могу взять у вас реванш. –
 - Реванш? Ах, в покер. Да я все работаю. Как-то вечером зашел, а вас тут не было, вот и все. –
 - Все зависит, - повторил Гривс, - как я уже говорил. –
Окружной начальник вернулся со двора, где был сортир, мрачно поднял два пальца, благословляя всех присутствующих, и ушел.
 - Он молодец, - заметил Гривс. – Все тихой сапой. –
- Что тихой сапой? – спросил Фозергилл. – Ах, это. Ну да, раз-два, туда-сюда, и готово. За бакс, а с малолетними за пятьдесят центов. Кинет палку перед обедом, для аппетита. –
 - Как Норман Дуглас, - заметил я, наверное зря. –
 - Не думаю, что знаком с таким, - ответил Фозергилл. – Если вы имели в виду старину Потча Дугласа, то он был очень чистоплотный человек, точно знаю. -
 Он проглотил полпинты своего джина с лаймовым соком, содрогаясь как в родах. 
 - С темными можно, - заметил Гривс. – Если все делать тихо, никому от этого вреда не будет. Но не дай бог с себе подобным. Это унизительно. –
 - Я так понимаю, - решительно сказал я, - что вы говорите о гомосексуальных отношениях. Противопоставляя их случайным и безличным актам содомии. –

 - Гомо, - ответил Гривс, - означает мужчину. Мужчина с мужчиной. Гомо гомо, так это будет звучать на славном малайском жаргоне. Ну да, что-то в этом роде. Еще парочку, - сказал он обращаясь к Ах Вонгу. –  Dua stengah lagi. –
 - Распространенная ошибка, - заметил я. – Гомо не значит "мужчина". Это не латынь, а греческий. Означает "тот же". Секс с представителями того же пола. –
 Довольно неудачно сказано.
- Ну, не все мы имели возможность получить классическое образование, - мило улыбнулся мне Гривс и, не глядя, записал два напитка в свою клубную книжку. –
 Не все же такие, как Норман Дуглас и прочие греки. Запомните это заодно с греческой пословицей о том, что птица с одним крылом не летает. –
Граммофон снова заиграл вальс, но танцующих осталось немного. Усталось тут наступала быстро: бледные страдающие анорексией неудовлетворенные жены тропических плантаторов разводили своих подвыпивших мужей по домам. Я допивал свою последнюю порцию джина и тоже собирался уходить.
 - Вы знакомы с Норманом Дугласом? –
 - Я бывал на острове Капри, хоть я и невежда. Это было во время моего последнего путешествия в Англию; пересел в Суэце на другой пароход. Довольно познавательная поездка. –
 - Но дело в том, заметил я, - что Дуглас – любитель дешевого траха, прямо как ваш окружной начальник. –
 - Послушайте, - сказал Саймс, учитель английского в Малайском колледже, - давайте не будем сплетничать о нем в его отсутствие. –
Саймс был полноват, бледен, безбров. Я заметил, что публики в баре прибавилось и я оказался в окружении. – Тем более, вам, - добавил он прямо обращаясь ко мне, - как гостю нашей общины, не к лицу это. Надеюсь, вы не станете на это    возражать. –
Наверняка, он читал мои книги и был о них не слишком высокого мнения. Он ведь, как-никак, преподавал английскую литературу. –
 - Мистер Туми, - вставил Гривс, - давал нам урок классических языков. Растолковывал нам разницу между домом и гомом. –
 - Вы правы, - сказал я, допив свой джин, - я признаю, что нежелателен в вашем обществе. –
 - Отчего же, - возразил Саймс, - вы очень даже желательны. Мои лучшие студенты почтут за честь, если вы обсудите с ними "Мельницу на Флоссе". Разумеется, не слишком вдаваясь в детали. Джордж Элиот, мастер викторианской эпохи, или, скорее, мастерица? Боялась даже признаться, какого она пола. Тяжелые это были времена для женщин. –
 - Все писатели, - заметил я, - похожи на киплинговских матросов.  Цветущие гермафродиты, своего рода. –
- Мне нравится ваше определение, - вполне искренне  ответил Гривс. – Очень даже нравится. –
У граммофона кончился завод. Все про него забыли.
- И солдаты, и матросы, - добавил я. – Ну, мне пора. –
- Да ну, бросьте, - сказал Фозергил, - оставьте матросов в покое. Satu empat jalan.     - Шагом марш раз-два, - перевел Саймс. – Daftar dua bintang papan. Построиться у правого борта. Коль уж речь зашла о матросах. Еще stengah  мне. –

 - Коль уж заговорили о матросах, - вмешался Грин, - что вы делали во время войны, Туми? –
 - Смотрел на ужасы Европы, - легкомысленно ответил я.
 - Значит, - заметил Грин, - не торчали на пленительном востоке, жуя бананы. Мерзко, очень мерзко. –
 - Сердце, - ответил я, - сердечная болезнь. Вы же видели. –
 - Не надо оправдываться, - мягко заметил Саймс, - вы не в суде. –
 - Да, мы видели, - согласился Грин, - как док Шоукросс вас спасал. Ну что ж, выпьем за прекрасную дружбу. –
 - Докторам положено знать греческий? – с загадочным видом спросил Гривс. –
Или только латынь? – Он пожал плечами, затем выпил. Другие тоже выпили, включая меня самого. Все, хватит.
 - Спасибо за приятный вечер. - Они меня не выпускали. – Позвольте, - сказал я.
 - Дам совсем не осталось, - заметил с притворным удивлением Гривс. – Одни мужчины, нормальное положение, более-менее. Вы, - сказал он, обращаясь к плантатору Буту, - между прочим, наш новый секретарь. Есть ли в правилах клуба запрет на совлечение штанов? –
- Прекратите это, - сказал Фозергилл, - мы не в школе. –
 - При туземцах, - с деланной строгостью изрек Саймс, - ни в коем случае. Окружной начальник, - добавил он, - будет недоволен. –
 - О-о, перестаньте, - взвыл Гривс с ливерпульским акцентом, - вы не знаете окружного начальника так, как знаю его я. Мистеру Туми, всего-навсего, придется продефилировать в подштанниках. Ничего неприличного. –
 Я был рад почувствовать, как во мне закипает презрение, моя радость еще усилилась, когда оно переросло в ярость.
 - Дурак и шутки у вас дурацкие, - сказал я, обращаясь в Гривсу. Удивляясь самому себе, я ухватил за донышко пустой пинтовый стакан Фозергилла и поднес его край ко рту Гривса. Постой, нужно его разбить, чтобы напугать его всерьез. Сильная рука плантатора Бута вырвала у меня стакан прежде, чем я успел разбить его о край стойки. Бармен Ах Вонг, которому было, наверное, лет под семьдесят, что-то напевал себе под нос, наверное, какое-то даосское пророчество.
 - Правила клуба, - сказал Бут, - категорически запрещают насилие или попытку насилия между его членами, временными или постоянными. Я полагаю, что у нас имеется кворум. У кого-нибудь есть предложение? –
 - Я могу уйти, не так ли? – спросил я, содрогаясь от негодования.
 - Не только можете, - ответил Саймс.
 Я не смог найти рикшу. На Букит Чандан я дошел пешком, чтобы чуть остыть. Филипп еще не вернулся. Юсуф уже спал. Я налил себе стопку медового бренди, все еще содрогаясь от гнева. Я, все еще дрожа, наливал себе вторую стопку, когда к крыльцy подъехал "форд".
 - Чертов клуб, - сказал я Филиппу, когда он вошел, - ублюдки проклятые. –
 - Что случилось? Налейте мне тоже. Нет, не так много. Господи, да ведь вас знобит. –
- Они намекали, усмехались, а чертов начальник практически высказался напрямую. Они убеждены, что мы с вами находимся в гомосексуальной связи. Это дает этим грязным мерзавцам повод лишний раз почесать языки. –
 - О господи. – Он сел в кресло, я ходил из угла в угол по сиамскому ковру. – Ну, я полагаю, это должно было рано или поздно случиться. Я просто об этом не думал.  У окружного начальника просто не о чем больше поболтать, как я слышал. Гомосексуальная связь, а? Так-так-так. Ну, понятно. Надо было девок с базара водить к себе, тогда бы они заткнулись. Похоже, мне уже не захочется туда ходить. –
 - Есть проблема. Помните того депутата парламента Гарсайда на приеме во дворце? Очевидно, слух пущен им. Писатель-холостяк, живyщий за границей, всякие истории, актеры, Оскар Уайлд ... –
 - А вы и впрямь? – Филипп побледнел, глядя на меня. – В самом деле? Кто бы мог подумать... даже в голову не приходило... Господи, моя святая простота. –
 - Наша, наша. Я понимаю, что любые слова будут неподходящи. Мы просто тут жили в вместе. И не в чем нам оправдываться. Я никогда в жизни не был так счастлив. Я вас не брошу. Я не хочу потерять вас. –
 - Нет, - просто ответил Филипп. – Нам не в чем оправдываться. И мы никогда не говорили о планах на будущее. Что же нам делать? –
 - Когда начинается ваш отпуск? –
 - В начале января. Три полностью оплаченных месяца. А затем собирался вернуться обратно к привычной работе, Юсуф ведь тоже получает полное жалование прислуги. Какая жалость. Так все прекрасно было. Я уже обдумывал диссертацию о фрамбезии, следующий срок собирался работать в федеральной клинике, специализирующейся на фрамбезии. Ну что ж, в Ипох, в Пинанг, Кота Бхару или Берег Страстной Любви, как его называют. – Он сухо рассмеялся. –
Страстная любовь, ну-ну. –
- Нам необходимо быть вместе, - сказал я. – Но я должен уехать первым. В любом случае, я должен. Мне нужно увидеть Малакку. Я думал поехать в Бангкок. А затем я вернусь домой. –
 - Где он, дом? –
 - Вам прекрасно известно, где он. Там, где он всегда и был. Где вы собираетесь провести свою любовь, то есть, я хотел сказать, отпуск? –
 - В городе, где я никогда еще не был, в Аделаиде, в южной Австралии. Там живет моя мать с отчимом. Я своего отчима еще не видел. Он – совладелец большого спортивного магазина, австралийцы помешаны на спорте. Фамилия его Блэк, просто и недвусмысленно, теперь это и фамилия моей матери, она очень миловидная женщина, все справедливо, почему она должна доживать свой век вдовой? –
 - Вам не по душе этот брак? –
 - О, какое значение имеет мое мнение. Так или иначе, больше мне ехать    некуда. –
 - Я и сам собирался двигаться в том же направлении, хотя и еще дальше. У меня тоже есть мачеха, которую я никогда не видел, в Канаде, между прочим. Но человек предполагает, а Бог располагает. Нам сейчас необходимо подумать о том, каким кораблем и куда плыть. –

 - "Лорд Хоу" отходит из Сингапура в Фримантл[2] в начале января. Да, поедем вместе. Нам ведь это уже знакомо, не так ли? Я все думаю, что же в этом порочного? Мы что, лишаем потенциальных сексуальных партнеров их прав на, как бы это сказать, не вполне платоническое блаженство? –
 - Ничего порочного в этом нет, с какой точки зрения ни посмотреть. В этом я уверен. Я сейчас уйду с чувством, знаете ли, впервые в жизни... –
 - Надежности, да-да, надежности. И это должно бы было настораживать нас обоих. Опасно полагаться на надежность, когда над нами все время висит большой и гнусный Господь Ненадежности. Не уезжайте далеко. Без меня. Вам необходимо увидеть Малакку для этой вашей книги о Раффлзе? –
- Мне нужно увидеть и почувствовать Малакку. Конечно, можно, наверное, прочесть о ней в книгах и домыслить остальное. Но я чувствую, что мне надо увидеть Малакку. –
 - Значит, Малакка. Остановитесь в гостинице. Мне необходимо знать точно, где вы находитесь. –
 - Я думаю, завтра. –
 - Нет, завтра Махалингам приедет на ужин. –
 - Почему, ради всего святого, почему? –
 - Он был очень жалок, и неудивительно. Это не тот его сын, что похож на зомби, заболел, это его младший, восьми лет, Бенджамин, вернее Джаганатан, почти Джаггернаут [3], и вот этот самый джаггернаут проехался по нему, бедняге. –
Филипп говорил как пьяный, хотя, на самом деле, это было опьянение впервые высказанной радостью.
- Туберкулезный менингит. Антисанитария, дурная пища, в анамнезе корь и коклюш. Случай запущенный, они пытались сами лечить рвоту какими-то дрянными индийскими сладостями, а запор – касторкой. Сейчас уже ничего сделать нельзя. Махалингам говорит, что заплатит любую сумму, любую, продаст дочерей в наложницы, все что угодно. Я сказал ему, что я не всесилен, что сделаю все, что смогу. –
 "Друг мой, - говорил он, - дорогой мой, дорогой друг." Теперь придет на ужин. А теперь пора нам усталым, замученным, оклеветанным, ославленным, изнасилованным всеми способами идти спать. –
 - Ну, зато мы теперь знаем. –
 - Да, да, мы знаем, слава Богу, знаем. –
 Махалингам в белом галстуке и белой рубашке похожий на негатив европейца явился на час раньше положенного. Сын-зомби примчал его на машине-призраке; мы слышали его укоризненные слова по-тамильски и затем лязг машины, умчавшейся с невероятной скоростью.
 - Я велел дураку, - объявил нам Махалингам, - вернуться за мною через четыре часа. – О Боже мой. –
 - Очень хорошее, первоклассное жилье у вас, - с ноткой сожаления восхитился он, - с потолочными вентиляторами и украшениями, как я понимаю, сугубо личного характера. Это, вероятно, ваш покойный отец, а одна из этих европейских дам, та что помоложе – ваша покойная сестра, а другая – ваша ныне здравствующая мать. Она ведь жива, верно? Ах, да, это ваша мать умерла, мистер Тумби. –
 Очень некрологическое начало вечера. – Туми, - поправил я.
- Я именно так и сказал. А это, вы доктор Шоукросс, во время игры в крикет, ожидаете подачи. Очень хорошая фотография, вы на ней такой молодой, здоровый, радующийся жизни. –
- Я с тех пор несколько изменился. –
 - Умереть, - произнес Махалингам, - скончаться, сном забыться. – Он сел, принял из рук Филиппа стакан разбавленного виски и скинул туфли, лаская ковер большими пальцами босых лиловых ног. – Мой дорогой сын выглядел лучше сегодня, кажется, что боли утихли, вы тоже так думали, доктор Шоукросс, я знаю. У нас теперь есть надежда. –
 - Надежда есть всегда, - ответил Филипп.
 - Если с ним что-нибудь случится, если что-нибудь случится... –
 Мы ждали окончания фразы. – Да, мистер Махалингам? – спросил Филипп.
- Я даже не знаю, что я тогда буду делать. Потому что он ведь самый младший и самый лучший и, к тому же последний, ибо других уже не будет, если я только не избавлюсь от моей нынешней жены и не женюсь на ком-нибудь помоложе, что протоворечит моей эклектической религии. Вы были неправы, мистер Туми, называя ее электрической, я думаю, вы хотели надо мной подшутить. Ибо средний сын мой умом не вышел, а старший совсем дурак, и только на маленького Джаганатана вся моя надежда, так что остается только надеяться. И молиться, - свирепо обратился он ко мне лично, - молиться, молиться. –
 - Обещаю вам, - ответил я, - что буду молиться за вашего сына. И не только за него, но и за всех детей, которые в опасности и которым больно. Включая дочь бакалейщика мистера Ли, которую положили, как я понял, в больницу вчера ночью. –
 - С какой болезнью? – ревниво спросил Махалингам Филиппа.
 - Проблемы с толстым кишечником. Прогноз благоприятный, - неосмотрительно ответил Филипп.
 - Кишечник, - насмешливо заметил Махалингам. – У девочки. Китаянки. Они считают себя очень умными. –
Пришел с кухни Юсуф с большим разделенным на секторы блюдом с соусами "самбал", поскольку на ужин был куриный карри.
 - Это ваш бой, - утвердительным тоном заявил нам Махалингам. – Сколько вы ему платите? –
 - Обычную плату, - ответил Филипп. – Он честно ее отрабатывает. –
 Махалингам вслед за этим громким голосом произнес по-малайски с тамильским акцентом длинную фразу, часто вставляя притяжательную морфему "пунья", употребляемую, зачем-то, для усиления существительных, о том, что он должен быть хорошим боем, верным своему господину, трезвым, находчивым и честным, чтоб не смел приводить в дом грязных девок с базара, иначе он, Махалингам, сын Сундралингама "пунья", накажет его "пунья", наслав на него "пунья" разных злых духов, включая ханту хитама или черного духа "пунья". Юсуф никак не ответил, лишь посмотрел вопросительно на Филиппа, как бы спрашивая, следует ли принимать это всерьез; Филипп поглядел на него в ответ и, как будто извиняясь, слегка пожал плечами.
 - Это очень суеверный народ. Призраки и духи с летающими кишками пугают их и заставляют работать. Они очень глупые, коли верят в то, что можно видеть то, что невидимо. Ибо дух есть часть духовного невидимого мира. Это предмет для серьезного изучения, а не для суеверия. –
 - Вам многое известно об этом предмете, мистер Махалингам? – спросил я.
 - Это очень любопытный предмет, мистер Туми, и можно сказать, что весь строй вселенной редко позволяет использовать невидимые силы во благо. Мы не можем вызвать духов для того, чтобы они вылечили моего бедного малыша Джаганатана, он может полагаться лишь на милость человеческого умения доктора Шоукросса. Зато духи разрушения всегда готовы слушаться призыва даже неумелого вызывателя. Это великая тайна. –
 - Вы считаете этот мир исполненным зла? – спросил я. 
- Я этого не говорил, мистер Туми. Я говорил о тайне. Разрушение и созидание равно находятся во власти Шивы и его жены Кали согласно индуистской мифологии. Добро и зло есть слова, к которым нужно относиться серьезно. Когда мы говорим о добре, мы обычно считаем добром то, что хорошо для нас самих, но для вечных существ это может быть и нехорошо. Но мы слабы и невежественны и должны жить нашей человеческой жизнью, любить нашу плоть и кровь, что в мире вечных существ, возможно, считается глупостью и безумством, но для нас это реальность. Он должен, должен, - свирепо произнес он, - быть исцелен и вновь стать здоровым и счастливым. –
 - Я знаю, - заметил Филипп, - что сами вы придерживаетесь эксцентричной, то есть, эклектичной религии, что бы это не означало, но ведь есть некоторые правоверные индусы, которые утверждают, что всякая жизнь священна. Это значит, что и жизнь туберкулезной микобактерии, и спирохеты, а также червей и насекомых, которых индийские рабочие так тщательно удаляют лопатами. Западная медицина стремится уничтожить эти организмы. По вашему это святотатство? –
 - Мы должны, - заметил я, - где-то подвести черту. –
 Махалингам долго и печально качал головой.
 - Я могу лишь говорить о любви, утрате и человеческой беспомощности. Жизнь моего сына в ваших руках, доктор Шоукросс, и я удивляюсь, почему мы сейчас, в эту самую минуту сидим здесь и пьем виски, вдыхая аромат карри, когда нам следовало бы, включая и вас самого, следить за ним неусыпно орлиными глазами. И хотя я понимаю необходимость отдыха и краткой передышки среди трудов и горестей, да-да, я все равно, удивляюсь. Как бы то ни было, я у вас дома, что само по себе, есть благословение. Это - равновесие и руководство ходом вещей, - туманно добавил он.
 - Он спит, - устало заметил Филипп. – Я звонил доктору Лиму совсем недавно, - соврал он. – Он мирно спит. Пульс почти нормальный, хотя температура все еще высокая. На данный момент ничего больше сделать нельзя. –
- Да, да, да, я понимаю.  В моем доме, джентельмены, вы видели множество фотографий моих друзей и коллег, наклеенных на дверце электрического, а также эксцентрического, мистер Туми, холодильника. Я вижу теперь, что вы мой друг, доктор Шоукросс, и я осмелюсь просить вас o небольшом одолжении; я хочу присоединить к ним и вашу фотографию. Ту где вы сняты играющим в крикет, она вполне подойдет и я буду очень дорожить ею. Я прошу только фотографию, без рамки. –
 - Ну что ж, - смущенно ответил Филипп, - если вы требуете... Пожалуй. В конце концов, если мне захочется полюбоваться самим собой, мне достаточно и зеркала. –
 - Makan sudah siap[4], - объявил Юсуф. Карpи и рис исходили паром на столе.
 - Мы должны есть, да, есть, - вздохнул Махалингам, быстро встал и первым пошел к столу.
 - Глубоко признателен вам, - сказал он, подходя к фотографиям, и очень ловко несмотря на толстые как пышки руки вынул фотографию играющего в крикет Филиппа из рамки.
 - Теперь я знаю, что вы всегда со мной. –
 Это следовало бы сказать мне после периода предстоявшей отлучки из дома, но Филипп и я были англичанами не склонными к сентиментальности, если не считать отношения к животным.



Примечания.

1. Tatler (англ. tatler — болтун, сплетник) — «гламурный» журнал о моде и светской жизни, основанный в Британии в 1901 году. Назван в честь одного из первых журналов, ежедневно издававшегося в 1709-11 гг. Стилом и Аддисоном.
2. Фрима;нтл (англ. Fremantle) — портовый город вавстралийском штатеЗападная Австралия, расположенный в 19 км к юго-западу от Перта, столицы штата. Находится в устье реки Суон на западном побережье Австралии. Является первым поселением на территории колонии Суон-Ривер. Основан в 1829 года. В 1929 году получил статус города (англ. city). Согласно переписи 2006 года, численность населения города составляла 7459 человек, а одноимённого района местного самоуправления — 24 835 человека. Город назван в честь капитана Чарльза Фримантла, английского морского офицера, который заявил о суверенитете Британии над Западной Австралией. В Фримантле сохранилось большое количество сооружений XIX века и другие объекты культурного наследия.
3. Джаггерна;ут, иногда ошибочно —яггернаут (англ. Juggernaut) — термин, который используется для описания проявления слепой непреклонной силы; для указания на кого-то, кто неудержимо идёт напролом, не обращая внимания на любые препятствия. Происходит от санскритского слова Джаганнатха, которое в переводе означает «владыка Вселенной» и является одним из имён Кришны виндуизме. Придание этому имени такого значения связано с ритуалом Ратха-ятры, в ходе которого около 4000 человек тянут огромную колесницу с идолом Джаганнатхи. В прошлом индусы часто бросались под колёса колесниц, так как считается, что тот кто погибает таким образом — получает освобождение и возвращается в духовный мир.
4. Makan sudah siap (малай.) – Кушать подано.


                XXXVII


На следующее утро мы все еще чувствовали себя измученными, выдержав накануне более четырех часов общество Махалингама. Тревога Махалингама за жизнь его Бенджамина выразилась в непомерном аппетите и дикарских застольных манерах, в приступе бесстыдных рыданий, затем перешедших в фазу тяжелой диспепсии, которую Филипп вынужден был лечить раствором питьевой соды, принесшей облегчение в виде громкой отрыжки; затем он стал требовать, чтобы мы все сейчас же пошли в больницу и провели ночь у постели маленького Джаганатана, и дико разгневался, когда мы не изъявили желания согласиться на это; затем он с сентиментальностью в голосе стал уверять нас, что несмотря ни на что мы всегда будем его друзьями, если, конечно, не причиним ему вреда, в коем случае он нам покажет все, на что он способен; затем выразил желание угрожать по телефону медсестрам самыми страшными последствиями в случае ухудшения состояния больного; затем последовало долгое и подробное псевдофилософское рассуждение на тему радостей и мук отцовства полное цитат из плохо переваренного школьного Шекспира, затем каденция древних пословиц, подробный отчет о его, Махалингама, карьере на службе обществу, тирада в духе Тимона Афинского [1] о неблагодарном Мадрасе, ядовитые сарказмы по адресу кратких биографий друзей-изменников и коллег и, наконец, возмутительный и очень детальный перечень поз при совокуплении. Неудивительно, что после всего этого Филипп только о Махалингаме и мог думать: едва проснувшись, он позвонил в больницу справиться о состоянии Бенджамина. Похоже, что джаггернаут сбился с губительного курса, ибо Филипп произнес в трубку: "Хорошо", и даже устало улыбнулся. 
- Позвоните отцу, пожалуйста, - произнес он в трубку. – Да, на водокачку. Спасибо. –
Он сел на веранде пить чай с гренками и ломтиками помело, сказав:
 - Похоже, диагноз не подтвердился. Лим считает, что у него колит, как и у девочки Ли. Был запор, мать напичкала его слабительным. Начались боли, ну и она дала ему лауданум. Неудивительно, что после этого они не могли его разбудить. Наверное, я просто слишком много думал о менингите в последнее время. Как бы то ни было, температура упала и пульс нормализовался. Как гора с плеч. Что-то погода мне не нравится. –
- Приближается время муссона, неудивительно. Нижнему городу тяжко приходится, когда начинаются дожди. Река выходит из берегов, жителям проходится перетаскивать пожитки на крыши. Крокодилы так и кишат. В позапрошлом году крокодил откусил одному старику китайцу руку по самый локоть. Змеи спасаются на деревьях. В прошлом году было еще терпимо. Может быть, и в этот раз пронесет. Хорошо хоть, что мы живем на холме. –
 Он поглядел на меня по-новому, как и полагалось после нашего взаимного признания, о котором мы, благодаря Махалингаму, временно забыли.
 - Так вы сегодня уезжаете? –
 - Да, в полдень поездом до Куала-Лумпура. А оттуда в Малакку. –
 - Надолго, как полагаете? –
 - Ну, скажем так. Я ведь роман писал с конца, так тоже можно. Мне нужно написать пару глав о том, как Раффлз расстроен обмелением Малаккской гавани из-за ее заиливания и общим упадком города. Мне нужно найти несколько Малаккских фраз по-португальски. Нужно почувствовать место. Неделя, не больше. –
 - Следите за погодой. Во время дождей иногда затопляет железные дороги. - Он выплюнул зернышки помело. – Должен признаться вам, я испытал большое облегчение. По поводу мальчика Махалингама. –
 - Я понимаю, что вас беспокоило, - ответил я. – Махалингам мог бы оказаться весьма скверным клиентом. Скверным на восточный манер. –
- Наемного убийцу можно нанять за пять долларов. Orang kapak kechil, человек с малайским топориком. Они укокошат всякого без лишних вопросов. Без свидетелей. Хотя ему и нанимать никого не надо, это может сделать его старший сын-зомби. Я практически уверен, черт побери, что он чем-то его постоянно опаивает. Старик-горец и пожиратели гашиша. Ассасины, гашишины. Речевые центры выключены, а моторика расторможена, скорость невероятная. А может быть и какой-то иной наркотик. Никогда нам не докопаться до сути этого проклятого востока. –
Пришел Юсуф, сообщить: "Telefon, tuan".
 - Легок на помине, сейчас начнет расплываться в благодарности, исходить слюной так, что обслюнявит мне ухо даже по телефону. –
 Он вышел. Когда я докурил свою первую за день сигарету, он вернулся, гримасничая.
 - Он хочет закатить для меня пир. Он собирается усыпать всю больницу цветами. Он сказал, что целует мою фотографию. Не хотелось бы мне, чтоб вы уехали, Кен. Мои враги – его враги, сказал он и спросил, от кого я желаю избавиться в первую очередь. –
 - От окружного начальника. –
 - О, перестаньте. Я его боюсь, черт побери. Я попытался уклониться от приглашения на пир, но он сказал, что это не по-дружески - отказываться от выражения благодарности или что-то в этом роде. –
 - Я не поеду. –
 - Он знает, что вы уезжаете, я ему сказал. Он преложил отвести вас на станцию на наемном "даймлере" с полицейским оркестром. И с цветами, цветами, цветами. –
 - Вы шутите. –
 - Он считает, что ваше благотворное присутствие помогло в той же мере, что и мои ученые навыки. О, он остынет к полудню, будьте уверены. Наверное, мне стоит одолжить ему одну из ваших книг и сказать, что вы его проэкзаменуете по ней, когда вернетесь. Это его может немного утихомирить. Разумеется, вам надо ехать. Я могу отложить пир на неделю. Я это в шутку сказал. –
   Без двадцати двенадцать Филипп отлучился из больницы, чтобы отвезти меня на станцию. Никакого "даймлера" с цветами Махалингам не прислал. Когда прибыл поезд, следовавший в Куала-Лумпур, мы с Филиппом поняли, что никаких прощальных жестов подходящих нашим отношениям нет. Ни рукопожатий, ни итальянских объятий в стиле Доменико Кампанати. Обычный дружеский обмен банальностями. Не перетруждайтесь, не берите в голову, приятного путешествия, я скоро вернусь. Мы помахали друг другу, когда поезд тронулся. Небеса над джуглями бурлили и корчились. В вагоне пахло джунглями при полном безветрии. Я долго звонил, прежде чем появился проводник-китаец в белой униформе. Я заказал виски с водой. Вышедший ранее пассажир забыл в купе вчерашний номер "Стрейтс Таймс". Колонка бриджа Филиппа ле Беля. Кто это? Отец Чан, Чанг. Козырнул и проиграл. Можно ему позвонить и передать привет прибывающему Карло Кампанати. Но это успеется. В газете была любопытная история, случившаяся в деревне Негри Сембилан. Малаец Мохамед Нур влюбился в некую Амину бинте Лот. Она отвергла его ради другого, Хаджи Редзвана. Мохамед Нур решил отомстить ей с помощью местного паванга, колдуна. Тот решил использовать приворотные чары. Мохамед Нур изобразил на бумаге грубое подобие лица девушки. Его повесили на бельевой веревке и стали перед ним творить заклинания, бить в барабаны, курить под ним дым ядовитых трав. Девушка заболела, стала чахнуть. Хаджи Редзван обнаружил колдовство, но несмотря на милость, снизошедшую на него во время паломничества в Мекку (что явствовало из его имени, как заметил репортер), мусульманские заклинания оказались бессильными против языческих чар. Тем не менее, он вмешался на восьмую ночь ворожбы, завладел портретом и геройски принял чары на себя. Девушка выздоровела, но теперь он стал чахнуть. Его дядя обратился в полицию. Против колдуна закон бессилен, да и отвергнутому возлюбленному он ничем помочь не может, поскольку прозаические светские законы не признают попытки убийства посредством колдовства. Когда вмешались мусульманские власти, огромное число свидетелей под присягой заявило, что обвиняемый не является колдуном, а девушка страдала обычной бледной немочью, которую лечат пилюлями железа и куриным бульоном. Все окончилось благополучно: выздоровевший хаджи женился на своей любимой и живет в ее деревне Негри Сембилан, уважая ее традиционные законы матриархата или adat perpatuan, и учит Корану в местной школе. Я бы, пожалуй, использовал эту историю.  Перепишу ее, украшу литературными деталями, когда вернусь к Филиппу. Нужны же деньги на карманные расходы.
   Находясь в Малакке в полном одиночестве (Малакка как и Сингапур, и Пинанг в те времена управлялись непосредственно британской короной в то время как другие штаты федерации имели некое подобие автономии и находились под властью туземных правителей под присмотром британских советников) я ясно видел как мне не хватает Филиппа и размышлял над загадкой того, как конкретная нефизическая любовь напрочь изгоняет всякое физическое желание. Одна только мысль об объятиях Филиппа казалась мерзостью. Я пришел к заключению, что либидо, возбуждающее детородные органы, не имеет никакого отношения к душе точно также как и прочие физиологические отправления. Но даже когда прекрасно сложенный полуобнаженный Юсуф каждое утро движениями балетного танцора сворачивал сетку от москитов, я и тогда не чувствовал никакого возбуждения. Наверное, зрелище фрамбезии меня травмировало. И тут в Малакке в состоянии сексуального покоя я чувствовал себя медленно выздоравливающим после бурной и долгой болезни, каковой была моя прошлая жизнь.
   Бродя по городу, переходя по мосту через реку Малакку, отделявшую европейский квартал от туземных, разглядывая руины старинного собора, читая надгробную надпись HIC JACET DOMINUS PETRUS SOCIETATIS JESU SECUNDUS EPISCOPUS JAPONENSIS OBIIT AD FRETUM SINGAPURAE MENSE FEBRUARIS ANNO 1598 [2], впадая в малайско-португальскую дрему, я знал, что будь Филипп со мною, мои впечатления не были бы оживлены его остроумием или наблюдательностью. Его ум и речь нельзя было назвать искрометными. Я не мог припомнить ни одного случая во время наших общих трапез или ленивых прогулок по базару и вдоль реки, или во время наших поездок в Ипох, Сунгей Сипут и Тайпин, или во время наших осторожных вылазок в ближайшие джунгли, когда бы он поразил меня яркостью темперамента или остротой и оригинальностью взгляда.
Не было ничего замечательного ни во внешности Филиппа, ни в его уме; придется мне воскресить и отряхнуть от пыли идею, которую гуманисты, к которым я причислял и себя самого, давно отвергли, а именно идею духа в богословском смысле слова, сущность, которую можно определить лишь путем отрицания, но, при этом любить, более того – любить горячо, до конца, до полного самосожжения. Значит, пусть и против собственной воли, человек может вернуться к Богу. Нет никакой свободной воли в любви, приходится признать это.
  "Остановитесь в гостинице, я должен точно знать, где вы находитесь". Значит, можно связаться по телефону, по колониальной полной помех линии тех времен, услышать певучий голос телефонистки-китаянки в Куала-Кангсаре, которая звонит своей сестре в Ипохе, та – своей сестре в Куала-Лумпуре, а та – сестре в Малакке? Да стоит ли звонить только ради того, чтобы услышать "мне вас не хватает" и затем покраснеть нам обоим от стыда за собственную сентиментальность. Филиппу достаточно было представить меня в знакомой обстановке пусть даже в таком месте, где он никогда не бывал, ибо все гостиницы похожи одна на другую, в каждой чай в синих чашках по утрам, многократно перештопанная призрачная сетка от москитов по ночам. И я, помня его обычный распорядок дня, представлял его лучше, чем он меня. Но однажды ночью я все же попытался позвонить ему, но певучий голос ответил, что соединить невозможно, обрыв линии в районе Ипоха, вызванный ветром и сильными дождями, ремонтная бригада с большим трудом пытается восстановить линию, но на это может уйти два дня. Муссон, надвигавшийся на Малакку, укорил меня за мою сентиментальность.
   За пять дней я написал главы, в которых Стэмфорд Раффлз обследовал обмелевшую гавань и задумал построить новый порт. Он прочел надгробную надпись иезуита отца Питера, второго eпископа Японии, умершего на берегу Сингапурского пролива в 1598 году. Что такое этот Сингапур? Покрытый мангровыми зарослями никому не нужный остров. Он с интересом исследователя  заметил, что португальцы научили малайцев считать, но не называть дни недели, кроме воскресенья, domingo, hari minggu. Он размышлял о святом Франциске Ксавьере, сумевшем обратить недоделанных мусульман в недоделанных католиков и лично командовавшим сожжением флота ачехских пиратов. В романе должно присутствовать ощущение малайской истории, и оно было тут, в сонной Малакке, где селились ушедшие на покой миллионеры-китайцы.
   В ночь, когда начались проливные дожди, я проснулся, зная, что необходимо возвращаться. Я проснулся дождливым рассветом на неyдобном матрасе, и сердце мое екнуло. Я услышал громкий голос Филиппа, зовущего: "Кен!". Что-то случилось. Что-то очень страшное. Перед завтраком я попросил главного боя позвонить по указанному номеру в Куала-Кангсар. Он попытался. Невозможно. Линия по-прежнему оборвана. Складывая вещи в чемодан, я с раздражением думал о предстоящем долгом пути под бурным небом, возможно, что пути заблокированы поваленными деревьями, возможно, что и полностью затоплены. В гостиничной уборной воняло чем-то иным, не запахом газов последнего посетителя, а чем-то худшим, неорганическим и зловещим. На стене кто-то нарисовал голову животного, из которой росли человеческие пальцы; в прошлый раз этой картинки не было. Миазмы восходили именно к ней. Я затряс головой, чтобы избавиться от видения. Гнездилище порока, нетерпимости и невежества, а также суеверия. Вот доктор подтвердит. Святой Франциск Ксавьер сжег корабли ачехских пиратов [3]. Я представил его в белом облачении, подпоясаннoм четками, сверхчеловечески огромного в одиночестве на вершине горы Офир, с протянутыми как для благословения руками, готовыми, на самом деле, дать отмашку на поджог.
   Большую часть пути до Куала-Лумпура я был единственным пассажиром в купе. Во время кратких остановок с названиями рек в свою очередь названных в честь какого-либо животного входили и выходили китайцы с крякающими утками в корзинах, бенгальцы в дхоти с переносными сейфами, малайцы вообще без багажа, жующие листья бетеля. Бодрый молодой англичанин в возрасте чуть за двадцать, судя по надменному виду, мелкий колониальный чиновник, проехал со мною последние мили, всю дорогу молчал, ни одним жестом не выказал радости по поводу встречи соотечественника в чужой стране, читал "Четверо справедливых" Эдгара Уоллеса [4]. Дождь лил как из ведра, вагон раскачивало порывами ветра, но поезд словно корабль рассекал нескончаемую пелену воды и продвигался по направлению к столице федерации. Вокзал в Куала-Лумпуре был заполнен пестрой восточной толпой людей с одинаковыми лицами, в сандалиях или босых, сгрудившихся как крабы на сером камне платформы; от них воняло сыростью и мокрым паленым волосом. Я зашел в длинное переполненное помещение вокзального ресторана, где было было душно и воняло чем-то прогорклым, и протиснулся к стойке бара. Косые струи дождя оглушительно барабанили по крыше. Телефон, по которому в черте города можно было звонить бесплатно, находился в дальнем конце бара под календарем с усмехающейся гейшей, где были обозначены и китайские, и мусульманские лунные месяцы, названия которых я прочесть не мог, но также и с решительным и ненадежным как сам разум декабрем 1924 года. Я заказал бренди и попросил телефонный справочник. Двое бледных плантаторов пили пиво "Тигр" и говорили о крикете. Срезал к стойке ворот и чуть не попал в глаз боковому судье. Как же много Чангов в телефонной книге. Я стал искать церковь святого Франциска Ксавьера на Бату-роуд. Там был номер старосты. Минуту подождите. "Отец Чанг?"
 - Отец Чанг слушает. – Голос был без всякого китайского акцента, напоминавший слегка презрительные интонации англиканского ректора.
 - Меня зовут Туми. Я друг, точнее родственник ... –
 - Как ваше имя? Дождь, знаете ли, плохо слышно. –
   В поезде, следовавшем на север, я был единственным пассажиром до самого Кампара. Переданное по телефону сообщение несколько уняло мой страх за жизнь любимого человека. Вордсворт[5], едущий к Люси. Я достал рукопись первой трети "Города льва" и стал вносить в нее поправки и корректуры, хотя ручка выскальзывала из потных пальцев. Тот ужин в Пинанге, где свечи порою гасли, задуваемые веянием опахал. Бледные губы мисс Друри, покрасневшие от соуса карри. Ручеек пота, скатившийся из-за левого уха мисс Денхэм до самого декольте. Платья времен Директории. Я вписал бородавку на щеке страдающего одышкой майора Фаркуара и морщины на лице старой миссис Сондерсон, знавшей санскрит. Блеск свечей расплывался в бокалах разбавленного кларета. Живите же, черти, наполнитесь жизнью.
 "Я прочел в недавно полученном номере "Таймс", как же долго он идет в эти края, что друг мистера Раффлза Том Мур [6] опубликовал новую книгу. – Какую-нибудь восточную сказку? О, я обожаю "Лаллу-Рук"! –
  В Кампаре ко мне в купе подсел очень словоохотливый горный инженер шотландец. Живу в этой стране уже более двадцати лет, а так и не смог понять образ мышления местных. У него была сияющая загорелая лысина. Начав за здравие, он восхитил меня своей кальвинистской инженерской рассудочностью, а кончил за упокой, заговорив о неисповедимости Божьей воли. Да, довелось видеть такое, во что трудно поверить. Совсем утратил тут веру в механику причинно-следственных отношений. Механик-малаец сперва станет молиться семангату, божественной душе неработающего двигателя, потом станет ему угрожать, а уж только потом возмется за гаечный ключ. Начинать надо с главного. Ну вот, уже и Ипох, а на самом деле место назначения – дождь, только он реален, все остальное ушло в тень. Спокойной ночи, приятно было пообщаться. 
   Куала-Кангсар превратился в озеро, которое полилось в купе, как только я открыл дверь, но дождь временно утих, тучи поредели, в воде отражалась полная луна. Я добрел по воде до малайской лодки и за доллар она доставила меня до берега. Рикш не было и пришлось мне в промокших башмаках, потея, взобраться на Букит Чандан пешком. "Форд" Филиппа стоял у крыльца и я сдуру подумал: "слава Богу". Вышел Юсуф, на ходу завязывая саронг. Tuan sakit, tuan. Tuan di-rumah sakit. Я не мог отдышаться, сердце колотилось. Юсуф был мрачен и это был знак надежды. Если бы он смеялся, я бы знал, что случилось самое худшее, ибо смех есть мудрая восточная реакция на бесчеловечность смерти. Я надел сухие носки, брюки и ботинки и вернулся в гостиную. Юсуф уже приготовил мне виски с водой. Я передохнул, выпил и выкурил сигарету. Я предложил сигарету Юсуфу и он с изяществом взял ее и стал ею попыхивать. Моего знания малайского было недостаточно, чтобы подробно расспросить его. Anak orang Tamil mati? Да, mati,  ребенок тамила умер.  Tahi Adam, презрительно усмехнулся Юсуф, ободренный сигаретой, но тут же быстро оглянулся, как будто произнесенная непристойность могла приворожить того, в чей адрес она была сказана. Адамово дерьмо, коричневый человек презирает черного. А tuan? Tuan, как я понял, очень устал и спал в больнице. Смерть ребенка поразила его до самой hati, то есть до печени. Может все и обойдется. Tuan слишком много работал. Tuan добрый человек. Это правда, Юсуф. Я решил пойти в больницу.
  В кабинете Филиппа я рухнул в плетеное кресло. Доктор Лим, дремавший на кушетке, проснулся в испуге. Я включил верхний свет в дополнение к тусклому свету настольной лампы, достал из шкафа для медикаментов бутылку бренди, чувствуя себя тут почти как дома, и сев обратно в кресло, хлебнул из горлышка.
  - Никто не мог с вами связаться, - признес доктор Лим. – Он все звал вас, пока еще мог. Сегодня вам послали телеграмму, но не думаю, что она дойдет. И тем не менее вы здесь. –      
 - Я знал, что случилась какая-то беда. Ребенок умер, как я понял? –
 - Ребенок был уже безнадежен. Кажущееся временное улучшение было лишь признаком агонии. Обычно так и бывает в конце заболевания. Сестрам полагалось бы знать это. И мне полагалось бы об этом помнить. Мистер Махалингам был очень разгневан и сыпал угрозами. Доктор Шоукросс сказал, что мистер Махалингам сам виноват, что слишком поздно привез ребенка в больницу. Мистера Махалингама пришлось выставить силой. –
 - А Филипп? – Я все глотал и глотал бренди.
 - Он был весьма удручен. Он очень устал. В течение часа он мучился неукротимой рвотой и коликами. Потом начался неукротимый понос. Потом наступил коллапс. Понос продолжается и во время комы. Это не может длится много дольше. Кишечник его практически пуст, хотя я и поставил ему желудочную капельницу с глюкозой. –
 - Что вы делаете, чтобы спасти его? – Слова давались мне с трудом.
 - Доктос Хаус должен приехать из Ипоха. Он в коме. Нам остается лишь надеяться, что он из нее выйдет. Ничего подобного не видел прежде. Лицо у него такое странное. –
 - Лицо? –
 - Хотите пойти и взглянуть? – последние слова он произнес с типично китайской интонацией. Это не звучало как вопрос.
 - Я должен. – Но я не хотел идти. Мне хотелось, чтобы Филипп сам пришел сюда, всклокоченный и зевающий, как будто воспрявший после долго сна, чувствующий себя намного лучше; а вот и записка от Махалингама с признанием в собственной нерадивости, как вам Малаккa, Кен?
Филипп лежал в отдельной палате, где горел верхний свет. На нем была простая серая пижама, он был накрыт простыней, руки поверх простыни бессильно лежали в области паха. Во рту и него была закреплена канюля, соединенная резиновой трубкой с перевернутой бутылкой прозрачной жидкости, прикрепленной зажимами к изголовью кровати.
 -Видите? –
 - О Боже мой. – На лице застыла удивленная сардоническая улыбка, похожая на собачий оскал или на выражение лица, когда съешь вяжущего сардинского корня;  то, что историки искусства называют архаической улыбкой, когда улыбается только рот, а глаза закачены вверх. Глаза были широко раскрыты, но глядели в пустоту.
 - Филипп, - позвал я. – Фил, это я, Кен, я вернулся. – Молчание.
 - Пульс очень редкий, но ровный, - сказал доктор Лим. – Температура в основном понижена. Дыхание ровное, но поверхностное. –
Вошла медсестра китаянка, грустно улыбнулась мне, затем обменялась с доктором Лимом несколькими короткими фразами по-китайски.
 - Как вы думаете, что с ним? – спросил я доктора Лима.
 - Он не находится при смерти, если вы это имели в виду. Это просто очень глубокий сон, но лицо производит жуткое впечатление. Медсестры малайки боятся к нему подходить. Если попробовать придать лицу несколько иное выражение... –
 - Более подходящее болезни, - с горечью окончил я начатую им фразу.
 - Да, пожалуй так. Но лицо не меняется. Ах, - он потянул носом воздух, - опять понос. –
 Он снова по-китайски обратился к медсестре, несомненно попросив ее сменить пеленки, как будто Филипп был младенцем, как Джон или Энн.
- Его не оставляют одного? – спросил я.
- Нет, нет, при нем всегда кто-то есть. Я сплю в кабинете. Пойдемте туда. Бессмысленно просто стоять у его постели. –
 - А вдруг он услышит мой голос и отзовется? –
 - Ничего подобного не случится. Доктор Хаус имеет огромный опыт, он очень стар. Он разберется. Он наверняка знает, что делать в таких случаях. –
 -  Джон, вы не обидетесь если я вас буду называть по имени? почему бы вам не пойти домой. Вы выглядите измученным. Хоть выспитесь как следует. – Хотя ночь уже давно миновала. – Я сам тут останусь, буду заглядывать к нему каждые полчаса, позову на помошь, если необходимо. Можете верить мне. Филипп – мой друг. –
 - Он и мой друг. Слишком честный, слишком добросовестный. – Это длинное, совсем некитайское слово далось ему с трудом – добросовестность.
 Мы вернулись в кабинет. Он сел на кушетку и затрясся в сухих рыданиях. Загадочный восток. Это британцы загадочны. Моих чувств никто не мог бы прочесть. Даже вы, мой читатель.
 - Я тоже сел и спросил:
 - Скажите мне, Джон. Вы думаете это сделал Махалингам? –
 Он поглядел на меня, черные волосы упали ему на глаз как будто иероглиф, изображающий его чувства.
 - Я понимаю о чем вы. Я родился в Пинанге. Я британизированный китаец из колоний. В детстве я слышал множество сказок и видел странные вещи. Но затем мое образование было совершенно западным. Я получил диплом врача в Шотландии, в Эдинбурге. Такие вещи были просто изгнаны из моего сознания, в особенности там, в Шотландии. Меня учили что дисфункцию и болезнь следует объяснять и лечить, опираясь на закон причинно-следственных отношений. Я прошел краткий курс психиатрии и знаю, что такое истерия. Я пытаюсь представить себе, что с Филиппом происходит именно это, что  это его подсознательное вылезло наружу. Я не хочу верить в то, что вы считаете возможным. Но, возможно, мне придется в это поверить. –
 - Я не человек науки в отличие от вас, - ответил я. – Я – всего лишь писатель-романист. Я во все готов поверить. Когда я перестану видеть мир весьма загадочным, я более не захочу писать. На обратном пути много всяких мыслей приходило мне в голову. Я где-то читал, что есть люди, которых должно избегать. Нельзя им доверять ничего из того, что принадлежит вам. Нельзя даже пускать их в свой дом. Даже подать им стакан воды небезопасно. Такие люди подбирают волосы с вашего гребня и даже обрезки ваших ногтей, если могут. Они стремятся подчинить вас себе. Я привык считать это нелепицей, рассчитанной на пугливых, но теперь я так уже не считаю. У меня теперь такое чувство, будто я попал в какую-то детскую книжку и вынужден подчиняться законам, созданным экстравагантной фантазией. Это, наверное, наказание мне за то, что я зарабатываю на жизнь выдумками. Но я наказан лишь косвенно, даже упоминать об этом есть чистой воды эгоизм. Потому что я-то не невинен, а страдают всегда невинные. Этот доктор из Ипоха не поможет. Ему нужен священник. –
 Доктор Лим удивленно вытаращил на меня свои черные глаза, в которых зрачок сливался с радужкой; от усталости глаза его слегка косили, почти как у моей сестры Ортенс.
 - Филипп – не католик. Он вообще неверующий. Вы имели в виду соборование? –
 - Мы с вами были воспитаны в одной вере, один катехизис учили. "И даже здравие можно восстановить, когда Бог сочтет это необходимым". Да, за это тоже можно уцепиться. Но я имел в виду другое. –
 - Я знаю, что вы имеете в виду, - ответил он.
Дорога между Ипохом и Куала-Кангсаром была по большей части затоплена. Дождь возобновился с прежней силой, и медицинские книги в кабинете Филиппа покрылись тонкой плесенью. Прибывший доктор Хаус раздраженно рассказывал нам, что машина застряла, отъехав всего на пять миль от Ипоха, шоферу пришлось плыть до ближайшего полицейского поста, где ему дали полицейский катер, так что он надеется, что случай в самом деле серьезный. Ему было за семьдесят, лицо изборождено морщинами, не считая лысины, в Ипохе работы выше крыши,  полно настоящих больных, какого черта, не могли сами справится в Куала-Кангсаре. Но увидев сардоническую маску на лице Филиппа, он был впечатлен: кома без всякой предшествующей травмы, неукротимый понос. Он понюхал запачканную пеленку.
- Господи Иисусе, что это? – произнес он.
 Мы с Лимом поглядели друг на друга, не решаясь высказать своих догадок о причине.
 - Его кто-нибудь преследовал? – спросил затем Хаус.
 - Вы имеете в виду, - осторожно спросил Лим, - кого-то из местных? –
 - Послушайте, Лим, вы ведь здесь родились. Вам известно, что тут творится. Мы же всего не знаем и никогда не узнаем. Если Мэнсон-Барр не в состоянии объяснить амок или латах или эту штуку, при которой сморщивается пенис, он вряд ли объяснит и это. Они боятся о таком писать в своих томах, ненаучно. Вам никогда не приходило в голову, что некоторым из нас, экспертов, страшно возвращаться домой? Я, наверное, тут и помру, без пенсии. Начнешь вспоминать – и мальчики кровавые в глазах. Он стал жертвой злых чар далекой Аравии, они похитили его чертов разум, как говорят поэты. Что тут происходит? – снова спросил он. 
 Я рассказал ему. Он оглядывал меня с головы до ног, пока я говорил, пытаясь понять, кто я, черт побери, такой и чего мне надо в этой Богом забытой восточной дыре.
 - Так что, - закончил я, - придется нам с ним разобраться. –
- Вы с ума сошли? Он никогда не признается, они такие. Он посмеется над вами, а потом пожалуется на то, что вы его преследуете. Я вам скажу, что будет. Наш юный друг завтра или послезавтра проснется страшно проголодавшимся, потребует яичницы с беконом и добрый ломоть холодной папайи. Наказан достаточно, видите ли. Долгий сон вреда ему не причинит, скажем так. Продолжайте капать глюкозу, следите за обезвоживанием. Еще какие-нибудь пациенты для меня есть? –
 Филипп не проснулся ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю, ни даже через две недели. Медсестры-китаянки украсили к рождеству больничный вестибюль яркозелеными ветками с ужасно колючими листьями и кроваво-красными ягодами, пародией на остролист, зажгли восковые свечи, которые по китайски назывались лилин-лилин. Свечи задувало порывами муссона при каждом открытии дверей, но медсестры с восточной терпеливостью зажигали их снова и снова. На двери палаты, где лежал истощенный оскалившийся Филипп, некоторые больные нацарапали и прикнопили странные иероглифы и рисунки. Секретарь клуба позвонил мне и извинился за досадное недоразумение, все были пьяны, в этом все и дело, добро пожаловать в любое время, все проголосовали за то, чтобы мистер Туми нарядился Санта-Клаусом детям на забаву, поздравляем с праздником доброй воли и изобилия. Члены клуба, добавил он, глубоко скорбят о докторе Шоукроссе. Надеются, что его преемник будет столь же добр. Они его считали уже покойником, которого следует помянуть за рождественской выпивкой. За два дня до рождества прибыл монсиньор Карло Кампанати.



Примечания.

1. Жизнь Тимона Афинского (англ. The Life of Timon of Athens) — пьеса Шекспира о легендарном афинском мизантропе Тимоне. Обычно считается одним из самых сложных и тёмных произведений Шекспира.
2. HIC JACET DOMINUS PETRUS SOCIETATIS JESU SECUNDUS EPISCOPUS JAPONENSIS OBIIT AD FRETUM SINGAPURAE MENSE FEBRUARIS ANNO 1598 (лат.) – Здесь покоится господин Петр Общества Иисуса, второй епископ Японии, скончавшийся на острове Сингапур в месяце феврале года 1598.
3. Аче;х (индон. Nanggroe Aceh Darussalam, ;;;;; ;;;;; ;;;;;;;;;) — провинция Индонезии, занимает северную оконечность острова Суматра. Административный центр —Банда-Ачех. Господствующая религия —ислам суннитского толка(97,6 %).
4. Эдгар Уоллес Ричард Горацио(англ. Richard Horatio Edgar Wallace) (1 апреля 1875 — 10 февраля 1932)  английский писатель, драматург,киносценарист, журналист. Более известен как Эдгар Уоллес. Автор 175 новелл, 24 пьес и огромного количества статей в периодических изданиях. Основоположник литературного жанра «триллер». По его произведениям создано более 160 фильмов. Родился в Гринвиче (Лондон) в актёрской семье, причём отец даже не знал о его существовании. Эдгар Уоллес работал корреспондентом агентства «Рейтер» и лондонской газеты «Daily Mail». Умер писатель в Голливуде во время работы над сценарием фильма «Кинг-Конг».
5. Уильям Вордсворт (Точная транскрипция: Уильям Уордсуорт, англ. William Wordsworth, 7 апреля1770, Кокермаут, графство Камберленд — 23 апреля 1850,Райдал-Маунт, близ Грасмира, графство Камберленд) — английскийпоэт-романтик, основной автор сборника «Лирические баллады», условно относимый к т. н. «озёрной школе».
6. Томас Мур (англ. Thomas Moore,28 мая 1779 — 25 февраля 1852) — поэт[2], песенник и автор баллад. Один из основных представителей ирландского романтизма. Наиболее известными его произведениями являются «Последняя роза лета» и сборник «Ирландские мелодии». В России известен прежде всего благодаря стихотворению «Вечерний звон» (Those evening bells, из сборника National Airs, опубликованного в 1818 году), переведенному Иваном Козловым и ставшему известной песней. В 1815 году Мур начал самое крупное своё произведение «Лалла Рук» — ориентальную повесть с четырьмя вставными поэмами. «Местный колорит» здесь чрезвычайно условен, но очень ярок. По богатству экзотики и архиромантической трактовке сюжета она стоит в одном ряду с «Ватеком» Бекфорда и восточными поэмами Байрона, у которого Мур заимствовал композиционные приёмы. «Лалла Рук» переведена на персидский язык и пользуется в Персии популярностью как «великая национальная эпопея».


                XXXVIII



    Он вошел в дом, держа в руке маленький саквояж, одет он был в грязнoбелoe тропическoe одеяние с черной повязкой на рукаве. О Боже мой, это не было дьявольским предвидением, он просто пришел оттуда и надел повязку, достав ее из саквояжа, пока ехал сюда на рикше. Он заметил, как я пялюсь на нее.
- Мой отец, - ответил он. – Отмучился наконец. Теперь время утешиться. Он освободился из смешной ловушки, называемой человеческим мозгом, и теперь его душа начала паломничество к Всевышнему. –
Вошедший Юсуф удивленно вытаращился, увидев толстяка в белой сутане.
- Ni hao ma? [1] –  приветствовал его Карло.
- O нет, он малаец. Selamat pagi. Minta stengah. –
Юсуф, раскрыв рот, как лунатик пошел за бутылками.
- Как ты? Как ты смог... Я хотел, сказать, слава Богу, что ты здесь... –
- Ты в беде, не так ли? Ты выглядишь очень больным. –
- Это не я, нет. Но ведь дороги затоплены и поезда не ходят. Я уже потерял всякую надежду. –
- Отчаяние и самонадеянность, - сказал Карло, садясь, - два прегрешения против Духа Святого. Трудно избежать их, но в этом и состоит смысл жизни. Пройти между Сциллой и Харибдой. Я приехал из Куала-Лумпура, - гордо заявил он, - и только сейчас ступил на сушу. В Капаре я сел на каботажное судно, следовавшее на север в Теронг, а оттуда меня доставил полицейский катер вниз по реке, ибо вы расположены у эстуария двух рек. Ветер был сильный, волны страшные. Но, кажется, дождь скоро утихнет, - сказал он таким тоном, будто готовил пиршество для своих прихожан. Он принял из рук Юсуфа свою stengah, произнеся terima kaseh с итальянским акцентом. Юсуф уставился на него, не веря собственным ушам: впервые на его памяти белый человек произнес раскатистое "р".
- Siapa nama? –  спросил его Карло. Юсуф ответил.
- Nama yang chantek sa-kali, -  сказал Карло, - прекрасное имя. Nama bapa nabi Isa. Имя отца пророка Иисуса, не совсем верно, но сойдет, - пожав плечами с улыбкой сказал Карло. Он казался еще безобразнее и совсем не похудел. На британском востоке он чувствовал себя столь же уверенно, как и у себя дома в Горгонзоле. Он допил свой стакан и сказал:
 - Расскажи мне, зачем я тебе здесь понадобился, хотя, конечно, всегда и всюду при любых обстоятельствах рад тебя видеть. –
 Я рассказал ему.
 - Понятно, - ответил он. – Пойдем. –
 Машина Филиппа стояла перед домом. Я, как уже догадался читалель, водить не умею, но Карло попросил Юсуфа завести машину, и когда застучал мотор, он с уверенностью, присущей лишь священникам, сел за руль и повел ее; я лишь указывал дорогу. Я сидел с ним рядом, держа в руках данную им книгу: "Rituale Romanum Pauli V Pontificis Maximi Jussu Editum et a Benedicto XIV auctum et castigatum". Напечатано издательством Ratisbonae, Neo Eboraci et Cincinnatii, MDCCCLXXXI. [2]  Цинциннати? Куда ушли те годы, когда Доменико еще зарабатывал гроши игрой в ночном клубе? Все в конце концов оказывается взаимосвязанно. Знак действительности. Странно видеть Нью-Йорк затянутым в сети старой, нет, конечно же новой, живой империи. Мне никогда раньше не приходило в голову, что Римская империя по-прежнему живет и здравствует под властью святых и очищеных от бесовского духа римских мучеников. И вот слуга этой империи тут, готовый разнести вдребезги языческих идолов. И тут я впервые за все время разрыдался, крича о том, какое это отвратительное злодейство, он такой славный человек, какой же надо быть свиньей, чтоб так его поразить, ты должен спасти его, должен. Карло, глядя вперед на дорогу лишь приговаривал: мужайся, мужайся, мужайся.
   Джон Лим встретил нас, не зная в каком духовном чине находится Карло, взял его за руку, ища на ней перстень, чтобы облобызать его, но перстня не было. Медсестры-китаянки грациозно преклонили колена, а малайки тайком скрестили пальцы.
- Где он? – спросил Карло. Затем он увидел его, а я закрыл лицо руками; Джон Лим, пытаясь ободрить, дружески похлопал меня по плечу.
Филипп настолько высох, что даже тонких рук медсестры-китаянки хватало на то, чтобы поднять его и перестелить постель; на спине и ягодицах у него гноились пролежни. Карло заметил застывшую сардоническую улыбку и кивнул ей, как старому знакомому. Он яростно втянул носом воздух. Затем провел руками над невидящими глазами больного. Он заметил, как из посеревших губ вырвался едва заметный вздох.
- Крещеный? – спросил он меня. –
- По обряду англиканской церкви. – 
- Ну что ж, настоящая, хоть и несколько заблудшая церковь, - согласился Карло. –
Как у тебя с латынью? Когда-нибудь в детстве был алтарным служкой? Сможешь процитировать эти отзывы? –
- Постараюсь. –
Он перекрестил всюду воздух, бормоча фразы из "Римского ритуала" , а Джон Лим и я смотрели в надежде на то, что хоть этот страшный оскал исчезнет и лицо примет спокойное выражение. Волны латинских фраз обрушились на больного, но отскакивали от несчастного разрушающегося тела, как от скалы.
- Omnipotens Domine, Verborum Dei Patris, Christe Jesu, Deus et Dominus universae creaturae...[3] –
Я знал, что это безнадежно: что этим духам востока был Christe Jesu? Карло произнес "аминь", затем резко толкнул меня локтем, и я начал читать свою часть через его толстое плечо, чувствуя запах его и своего собственного пота. Он прекрестил воздух над головой безучастного ко всему Филиппа, уверенно прoизнеся при этом:
- Ecce crucem Domini, fugite partes adversae.[4] –
- Vicit leo de tribu Juda, - прочел я, - radix David.[5] –
- Domine, exaudi orationem meam.[6] –
 - Et clamor, - читал я, думая: они ведь не понимают латыни, это для них абракадабра, - аd te veniat.[7] –
 - Dominis vobiscum.[8] –
 - Et cum spirito tuo.[9] –
 Затем Карло сказал, - Теперь оставь меня с ним. Отдохни. Я выйду, но не    скоро. –
 Я тихо затворил за собою дверь, когда он проревел:
 - Exorcizo te, immunidissime spiritus, omnis incursio adversarii, omne phantasma, omnis legio...[10] –
Я уже слышал эти слова раньше, в ресторане Отеля де Пари в Монте-Карло. Крупный выигрыш, затем обильный обед, затем слова изгнания бесов: разве можно мне относиться к ним всерьез?
 За дверью Джон Лим и я поглядели друг на друга. Он пожал плечами и сказал:    - Вреда от этого не будет. –
К концy дня едва выглянуло солнце из-за туч. Дождь прекратился еще в полдень. Закат, окрашенный в разведенные водой зеленые, оранжевые и малиновые тона, лил свет, напоминавший о благословении Парцифаля.
 - Мне нужно идти домой, - сказал Джон Лим. – Я не был дома вот уж три дня. Позвоните мне в случае чего. –
  Карло вернулся в кабинет через два с лишним часа.  Я задремал на кушетке при свете настольной лампы.
 - Нам необходимо видеть этого человека, - произнес Карло с присущей ему неослабевающей энергией.
 - Как там Филипп? –
 - Как и прежде, без видимых изменений. Но в нем ты видишь только последствия козней дьявола. Лицо по-прежнему оскалено, он очень слаб. Сегодня вечером мы встретимся лицом к лицу с дьяволом. Как это называется по-английски – уорлок? Да, уорлок, колдун. –
Как же, помню, в ресторане "У Скотта" в ту ночь.
- Колдовство. – Он смаковал это слово. – Очень англосаксонское слово, язык сломаешь, прежде чем выговоришь. Stregoneria [11].  Нам необходимо нанести визит к stregone. –
- Это же... – я почти готов был выпалить, что это игра, забава, фрагмент из готического романа. – Он прикинется ничего не ведающим. Он станет угрожать полицией. Он вышвырнет нас вон. Он будет исходить злобой, так как потерял сына. Ты не сможешь оградиться от этой злобы. Мне придется предложить себя в качестве жертвы... – Но слова были не те. Я ведь не малаец, чтобы умолять деревенского колдуна отклонить его чары от намеченной цели. Я принадлежал к миру разума. Вся эта магическая чушь может быть объяснена внушением. Но Карло не принадлежал к миру разума. Я все-таки, в него не верил.
 - Я уже много часов ничего не ел, - сказал он. – У тебя найдется что-нибудь поесть? –
 - На улице. –
   На улице снова открылись маленькие ларьки, где торговали рисовой лапшой с горячим мясом. Они не закрылись даже в самые худшие дни муссона; под колоннадой больницы и в гараже для машин "скорой помощи" они торговали холодными пирожками и бананами. Теперь они снова разожгли огни под луной, светившей сквозь редеющие тучи; еда в этих ларьках имела горький привкус дыма и лампадного масла. Карло съел десять или двенадцать шампуров шашлыка из козлятины, макая мясо в острый перечный соус, и, ловко орудуя палочками, навернул две миски рисовой лапши, запив все это теплым оранжадом из бутылки.
 - Mo-liao hai yao ho chia-fei, - сказал он продавцу, но старик понимал лишь хоккиенский диалект китайского. Сын его, учивший в школе сингапурский диалект хуаюй, перевел ему, после чего нам с Карло подали густого кофе со сгущеным молоком.
 - Как ты все это выучил? – спросил я.
 - Нужно было, вот и выучил, - ответил он. – Всегда надо уметь говорить с людьми. Некоторые говорят, что Бог в знак проклятия смешал человеческие языки, но я так не думаю. Если множество видов различных цветов не есть проклятие, то отчего же множество языков должно им быть? Допивай и пойдем. –
   Мне стало очень не по себе, когда мы подъехали к водокачке. Ночная жизнь бурлила вокруг, крупные летучие твари разбивались о ветровое стекло, оставляя зеленые и бурые кровавые следы. Сова burong hantu промелькнула перед самым радиатором, держа в клюве извивающуюся летучую мышь. Карло смело рулил сквозь глубокие и мелкие озерца воды на дороге.
 - Ты сомневающийся, - заметил Карло, - тебя испортил век разума. Разум, ты должен всегда об этом помнить, есть человеческое изобретение, а нам сейчас приходится иметь дело не с человеческими вещами. Для меня все это очень просто, однако я не думаю, что победа достанется легко. Что касается тебя, ты должен войти туда неуверенно и робко. Ты сам увидишь, что нужные слова найдутся. Я буду ждать снаружи. Среди прочего ты скажешь ему, что у тебя есть друг итальянец, который хотел бы, чтобы вы растолковали ему одно место в тексте, написанном по-тамильски. Он меня впустит. А если не впустит, то тебя он выпустит, и тогда я войду. –
 - Если он меня вообще впустит. –
 Но широкие ворота водокачки были распахнуты, и в доме горел свет. Карло остановил машину за воротами в луже на обочине дороги. Мы вылезли из машины, Карло во всеоружии со своим "Римским ритуалом", я же - слабый от дурноты и сомнений. Я доковылял до двери и постучал. Я тут же услышал звук быстрых шагов, как будто меня уже ждали. Я на мгновение оглянулся и увидел, как грязно-белый силуэт Карло скрылся за стволом акации. Дверь открылась и старший сын появился на пороге, кланяясь и скалясь.
 - Твой отец, - сказал я, - мне нужно видеть твоего... – И тут появился Махалингам с обнаженным до пояса черным жирным торсом в малайском саронге.
 - Мистер Туми, - утвердительным безразличным тоном произнес он, просто констатируя мое присутствие. Затем , - вы, наверное, хотите войти. –
 - Я был в отлучке, - пробормотал я, входя в эту уже знакомую мне атмосферу пряной злобы. – Я ужаснулся, узнав о смерти вашего... Я не сомневаюсь, что было сделано все возможное. Я думаю, что и вы так чувствуете. Что никто не виноват, что надо оплакать и затем попытаться забыть о скорби, что жизнь должна продолжаться. –
 Он не предложил мне сесть. – Кто вас послал сюда? – спросил он.
 - Никто меня сюда не посылал. Я пришел к вам после того, как увидел страшные последствия отчаяния доктора Шоукросса. Он очень болен. Возможно, вам об этом известно. – Махалингам молчал. – Возможно, что вы удивлялись, почему доктор Шоукросс не навестил вас. Несмотря на вашу дружбу, которую вы в свое время приняли с такой готовностью. –
 Я чувствовал за своей спиной слегка хриплое дыхание его сына-идиота.
 - Давайте не будем говорить о дружбе, - ответил Махалингам. – Когда мой сын умер, доктор Шоукросс говорил со мной совсем не по-дружески. Он обвинил меня в нерадивости. Он сказал, что я сам во всем виноват. Он не признал за собой или своими людьми никакой вины в глупости, нерадивости или в чем-то еще худшем. Ребенок этого невежественного китайца выздоровел и уже дома. Мой собственный ребенок умер из-за чьей-то глупости, небрежности или чего-то худшего. Ну конечно, ребенок черного индийца, экая важность . Да еще этот мерзкий телефонный звонок, давший мне надежду и несказанно обрадовавший всех в доме, а затем злодейское убийство этой радости и облегчения. Так что, ни слова о дружбе, мистер Туми. Если вы теперь несчастны, я вам сочувствую, поскольку вы, насколько мне известно, ничего дурного не совершили. Но ваш друг сам виноват в своей болезни. То, что он заболел, есть знак справедливости, и он знал это, так что нечего и говорить об этом больше. –
- Он умрет, - ответил я, - и мне придется смириться с этим. Жизнь должна продолжаться. На мне лежит печальная обязанность, продиктованная дружбой. Его вещи должны быть высланы его матери в Австралию. Она захочет получить его фотографию, ту, где он снят во время игры в крикет. –
 Карло был прав, когда сказал, что я найду нужные слова.
 - Вы взяли эту фотографию в знак дружбы. Если дружбы больше нет, то и знак ее вам более не требуется. Я буду рад, если вы вернете ее мне, чтобы я мог отослать ее с прочими вещами его матери. –
 - У меня нет фотографии, - ответил Махалингам. – Я уничтожил ее в порыве гнева. –
 - Как именно вы ее уничтожили? – теперь уже смело спросил я, возможно, слишком смело. – Или, вернее сказать, как именно вы ее уничтожаете? –
 Дыхание мальчишки-идиота, казалось, приблизилось.
 - Я не понимаю, о чем вы говорите. Если вы уже сказали все, что хотели, то время вам удалиться отсюда. Вы понимаете, что я не чувствую себя обязанным вам гостеприимством, как прежде. –
 - Я понимаю, - ответил я, - но у меня есть к вам одна маленькая просьба, которую вы можете исполнить. Это не имеет какого-либо отношения ко мне или моему бедному другу. У меня сейчас находится гость из Италии, который хотел бы, чтобы вы помогли разобрать ему один текст по-тамильски. Это он привез меня сюда на своей машине. Он ждет снаружи. Я знаю, что у вас сейчас горе и, возможно нет настроения удовлетворить его маленькую просьбу перевести несколько слов с тамильского на английский в письме, которое он получил, но он очень добрый человек, которому по душе тамильский народ, и он бы очень высоко оценил вашу помощь. Жизнь должна продолжаться, - добавил я.   
Махалингама, казалось, это слегка заинтересовало.
- Итальянец? Что делать итальянцу в малайском штате Перак? –
 - Он – торговец резиной. –
 - Ну что ж, посмотрим, что это за итальянский торговец резиной. Скажите ему, что он может войти в мой дом. –
 И я, все так же чувствуя за спиной дыхание мальчишки-идиота, пошел к двери и позвал; грязнобелая фигура Карло быстро промелькнула в темноте и оказалась у освещенного крыльца.
 - Карло, - сказал я, когда он, улыбаясь, вошел, - это мистер Махалингам. Мистер Mахалингам, это мой друг монсиньор Кампанати. –
 - Резиной не торгует, - оскалился Махалингам.
 - Ах, нет, - оскалился в ответ Карло. Он вынул...
 Сейчас, мой читатель, вы поймете, в чем мое затруднение. Если бы это было выдумкой, мне не составило бы труда держать вас в напряжении неверия но, поскольку это не вымысел, вам придется мне поверить.  И однако же, есть ощущение, что всякое воспоминание является вымыслом, хотя изобретательность памяти не служит подспорьем искусству, которое в свою очередь призвано служить чему-то такому, что глубже фактологической достоверности. Память лжет, но насколько, точно сказать невозможно. Я могу лишь пересказывать то, что в ней сохранилось.
 Он вынул из-за пазухи наполовину расстегнутой сутаны красиво сделанное распятие из тяжелого металла.
 - Вот мое ремесло, - сказал он.
 Махалингам что-то рявкнул мальчишке-идиоту. Карло, казалось, был готов к реакции мальчишки, который с кошачьим урчанием и с кошачьим же проворством кинулся на его толстую тушу. Карло поднял крест и плашмя ударил им мальчишку по темени, а затем быстрым движением кисти нанес ему еще один удар пониже уха поперечиной креста. Я никогда не думал, что увижу это варварское орудие казни примененным таким образом. Все произошло очень быстро к изумлению Махалингама. Затем Карло, орудуя крестом как ледорубом, снова обрушил его на череп мальчишки. Тот рухнул и потерял сознание, на губах у него выступила пена.
 - Ах, - снова произнес Карло, глядя на упавшего мальчишку.
Тут уже сам Махалингам бросился на него, рыча тамильские ругательства.
- Если я, - сказал ему Карло, - опущу этот крест на ваш лоб, он будет гореть огнем и огонь этот пронзит ваш мозг. Вы знаете это. –
 Держа свой "Римский ритуал" в одной руке, а крест в другой, он сказал мне:
 - В моем левом кармане ты найдешь резиновый контейнер. Так что, резиновый бизнес это – не совсем вранье. В нем святая вода. Вынь его и побрызгай святой водой лицо этого джентьмена. От святой воды вреда не будет. –
  Я сделал, как мне было приказано, нашел у него в кармане резиновую грушу с наконечником и брызнул из нее Махалингаму в глаза, что было непросто, поскольку он с ревом размахивал своими толстыми руками перед носом Карло, а Карло отбивался от него крестом, так что мне пришлось плясать вокруг них, чтобы попасть. Когда жидкость попала Махалингаму в левый глаз, повеяло отнюдь не святым духом нашатырного спирта. Махалингам заорал и закрыл глаз ладонью. Я брызнул ему в другой глаз. Он заорал еще громче и закрыл второй глаз. За кухонной дверью, я уверен, находился весь его сераль, но дверь была заперта. Мужские дела, наверняка привыкли к шуму. Это не было похоже на экзорцизм, о котором я читал, но метод Карло выглядел вполне уместнo: в конце концов, надо же как-то заставить субъекта слушать. Карло по-женски приподнял полу своей сутаны и нанес Махалингаму сокрушительный удар ногой в живот. Махалингам покатился по полу. 
- Вот и хорошо, - произнес Карло. – Мальчиком я должен заняться. –
 Он раскрыл свою книгу на 366-й странице. Крестя и крестя воздух правой рукой, держа в левой книгу, он ревел слова литургии:
- ... Audi ergo, et time, satana, inimice fidei, hostis generis humani, mortis adductor, vitae raptor, justitiae declinator, malorum radix, fomes vitiorum, seductor hominum, proditor gentium, incitator invidiae, origo avaritiae, causa discordiae, excitator dolorum...[12] –
 Это, оказывается, не столь уж и непонятный язык. В тамильском много заимствований из санскрита, а санскрит есть старшая сестра латыни.
- Quid stas, et resistis, cum scias, Christum Dominum vias tuas perdere?[13] –
Тело мальчишки последовательно испустило череду ужасных запахов – тухлого мяса, перезрелого дуриана, засоренной канализации. Рот его раскрылся и издал звук, напоминающий скрежет автомобильных тормозов. Он равномерно пукал в медленном ритме, затем раздался звук опорожняющегося кишечника.
 - Неприятно, - прокомментировал Карло. Конечности мальчишки двигались как поршни. Длинная струйка какой-то кашицы потекла у него изо рта.
 - Recede ergo in nomine Patris, et Filii, et Spiritus sancti.[14] –
Кашица натекла мальчишке на рубашку и дхоти, растекшись тонким слоем.
 - Все это, - сказал Карло, - необходимо сжечь.
Мальчишка лежал теперь очень тихо, как будто был изможден.
 - А теперь с вами, сэр, - обратился Карло к Махалингаму. Cтонущий ослепленный Махалингам попытался подняться.
 - Вам известно положение, - сказал Карло. – Мы не станем говорит о Иисусе Христе и дьяволе. Скажем лишь, что вы и я находимся по разные стороны поля, как в футболе, но все удары наносили пока вы, и удары эти были по душе человеческой. Вам придется это прекратить, поняли? –
Чтобы удержать Махалингама на полу Карло снова по-женски приподнял подол сутаны и снова пнул его в живот. Махалингам застонал и замер на полу. Карло посмотрел вверх и увидел в рамке на стене красочную картинку, изображавшую индусские адские муки.
- Очень грубо, - заметил он. Он брезгливо двумя пальцами потянул за правый нижний угол и сорвал картинку со стены. Что-то выскользнуло из-под нее и упало на пол. –
 - Погляди-ка на это, - сказал Карло, обращаясь ко мне. – Хотя, наверное, лучше было бы не смотреть. –
 Это был довольно большой лист фотобумаги. На нем была тщательно увеличенная копия фотографии Филиппа, играющего в крикет. По крайней мере поза была та же, но в остальном изображение претерпело чудовищные изменения. Лицо Филиппа под крикетной кепкой застыло в сардоническом оскале. Руки в перчатках сжимали его гротескно увеличенный пенис, из которого брызгала двусмысленного вида жидкость. Крикетные брюки были спущены до щиколоток, голые ноги были тонки и безволосы. Черный гуманоид вцепился в его бедра и явно его трахал.
- Не смей это уничтожать, - закричал Карло, - может потребоваться как вещественное доказательство. –
Махалингам смог, наконец, с тяжким стоном и проклятиями подняться и сесть на стул.
 - В каком вы чине? – спросил его Карло.
 - Храмовый мастер, о-ох. Что вы сотворили с моим мальчишкой? Мало вам, что уже убили одного? – Он сощурился от боли.
 - Сейчас не время, - сказал Карло, - с точностью определить природу того, кого вы назвали мальчишкой. Когда он придет в себя, мы узнаем, если еще будем здесь. И если вы позволите ему прийти в себя. Отзовите своих псов от другого, это приказ высших сил. –
 - Uccidiamolo,[15] –  сказал я.
Карло печально покачал головой.
- Нельзя это делать. Так с ним не совладать. Он может отозвать своих псов только будучи в живых. –
Махалингам доковылял до буфета, стоявшего возле обеденного стола, схватил бутылку виски, трясущимися руками откупорил ее и выпил.
 - Слишком поздно, падре, как я обязан вас называть. Природа свое возьмет. Убирайтесь из моего дома, пока я не причинил вреда вам. –
 - Вы не причините вреда ни одному из нас, - ответил Карло и метким ударом ноги поразил его в голень. Махалингам взвыл.
 - Magister templi, magistrum verissimum cognosces[16]. – Он протянул Махалингаму руку с крестом, тот тут же плюнул на распятие.
 - Прекрасно, никакого притворства. Вы даже не пытаетесь скрыть ненависть. Запомните меня. Нам еще предстоит много раз встретится в разных формах. Ах. –
 Мальчишка на полу очнулся. С удивлением и ужасом он увидел, что весь замаран. Он растерянно моргал, глядя на нас, затем с трудом поднялся. Махалингам взвыл по-тамильски, обращаясь к нему. Казалось, мальчишка его не понимает. Махалингам, оправившись, стал изображать удары. Мальчишка глядел на него с каким-то животным удивлением. Затем он ощутил боль. Он пощупал свое темя, затем стал рассматривать руку, испачканную запекшейся кровью. Казалось, он не понимал, что это.
 - Отдай ему все деньги, что есть при тебе, - сказал мне Карло. – Он знает, куда ему идти. Куда бы ни пошел, все лучше, чем тут. –
У меня в кармане было семьдесят с чем-то сингапурских долларов, около восьми фунтов. Мальчишка неохотно взял их, но, кажется, понял, что это такое.
 - Pergi-lah, [17] –  приказал Карло.
Без всяких поклонов мальчишка в измаранном дхоти выбежал вон. Махалингам при этом сощурился, оскалился, но смолчал.
 - Обыкновенный мальчишка, -  заметил Карло. – Возможно, добрый малый. –
 - А как же Филипп, - спросил я. – Неужели мы позволим этому ублюдку убить его? –
 - Не смейте называть меня ублюдком! – заорал Махалингам.
 - Нет, он не ублюдок, - согласился Карло. – Среди ублюдков встречаются и добрые люди. Он – слуга отца мерзостей, совратителя людей и предателя народов, создателя вражды и боли. Оставим его, пусть жарится в своих грехах. –
 - Ты ничего больше сделать не можешь? –
 - Если ты знаешь, где тут сортир, - ответил Карло, - эту грязную картинку, что ты держишь в руках, следует туда выбросить и смыть водой. Вода не будет осквернена. Самое худшее он уже сделал. –
 Я разрыдался. Махалингам поглядел на меня с интересом.
 По дороге домой Карло сказал мне:
 - Он умрет, и ты теперь начнешь проклинать меня за то, что я не смог совершить чуда. Наш приятель stregone был прав, когда сказал, что природа свое возьмет. Что слишком поздно. Мое присутствие было необходимо раньше, намного раньше. Можешь винить обстоятельства, дурную погоду, никто лично не виноват. –
 - Он победил. Черный выродок победил. –
 - Что значит – победил? Это – долгая война. Мы знаем, кто в конце концов окажется победителем. Ты что же, ожидал, что я оставлю от stregone лишь кожу да кости, а затем наполню его Святым Духом? Это была бы долгая битва, и не уверен даже, что я смог бы в ней победить. Бог даровал своим созданиям свободную волю, всем без исключения. Сегодня ты видел лишь маленькую победу, разумеется. –
- Но Филипп умирает. –
 - Это тот, кого ты, кажется, любишь. Что именно любишь ты в нем? Ответ тебе известен. То, что ты любишь в нем, никогда не умрет. Дух его чист, я уж позаботился об этом так, будто он был истинным сыном церкви. Я могу сказать о нем то же, что уже сказал о своем отце. Лучше будет, если он умрет и перейдет в мир вечной жизни. Ты думаешь, что потерял его. Ты ничего не потерял. Только телесное присутствие, голос, дружеский жест. –
 Карло поглядел на свою правую руку и заметил, что черная траурная повязка исчезла.
 - Наверное, потерял, будучи возбужден, - сказал он, - но это неважно. Это было лишь притворством. Послушай меня. Я отвезу тебя домой, только напомни мне, куда ехать. Я приду в больницу. Думаю, уже недолго осталось. –
  Я закричал от гнева, ненависти, чувства потери.
 - Прекрати немедленно! – крикнул на меня Карло. – Утешься. Бога ради, постарайся утешиться. –


Примечания.

1. Ni hao ma? (кит.) – Как поживаешь?
2. Rituale Romanum Pauli V Pontificis Maximi Jussu Editum et a Benedicto XIV auctum et castigatum". … Neo Eboraci et Cincinnatii, MDCCCLXXXI. (лат.)"Римский ритуал Павла V, великого понтифика, издано и одобреноБенедиктом XIV... Новый Йорк и Цинциннати, 1881."
3. Omnipotens Domine, Verborum Dei Patris, Christe Jesu, Deus et Dominus universae creaturae… (лат.) – Господь Всемогущий, глаголет Бог-отец, Иисус Христос, Бог и Господь вcех творений вселенских...
4. Ecce crucem Domini, fugite partes adversae(лат.) – Воззрите на крест господень, бегите, тьмы врагов.
5. Vicit leo de tribu Juda, radix David. (лат.) – Победил лев колена Иуды, корень Давидов
6. Domine, exaudi orationem meam. (лат.) – Господи, услышь молитву мою.
7. Et clamor, аd te veniat. (лат.) – И вопль мой да придет к Тебе.
8. Dominis vobiscum. (лат.) – Господь с вами.
9. Et cum spirito tuo. (лат.) – И со духом своим
10. Exorcizo te, immunidissime spiritus, omnis incursio adversarii, omne phantasma, omnis legio... (лат.) - Изгоняем тебя, неземного духа, всякого посягателя враждебного, всякий фантазм, всякий легион...
11.Stregoneria, stregone (итал.) – Колдовство, колдун.
12.Audi ergo, et time, satana, inimice fidei, hostis generis humani, mortis adductor, vitae raptor, justitiae declinator, malorum radix, fomes vitiorum, seductor hominum, proditor gentium, incitator invidiae, origo avaritiae, causa discordiae, excitator dolorum... (лат.) – Слушай и страшись, Сатанa, враг веры, враг рода человеческого, навлекатель смерти, похититель жизни, отвергатель справедливости, корень зла, подстрекатель зависти, совратитель человека, предатель народов, причина вражды, источник жадности, возбудитель раздоров, причинитель боли...
13.Quid stas, et resistis, cum scias, Christum Dominum vias tuas perdere? (лат.) –
Почему не уходишь и противишься, коли знаешь, что погибнешь именем Господа
Христа?
14.Recede ergo in nomine Patris, et Filii, et Spiritus sancti. (лат.) – Изыде же во имя  Отца и Сына и Святаго Духа.
15.Uccidiamolo (итал.) – прикончим его.
16. Magister templi, magistrum verissimum cognosces (лат.) – Магистр капища, истиннейше посвященный.
17.Pergi-lah (тамил.) – уходи



                XXXIX
   
 
   Кладбище Куала-Кангсара почти заполнено могилами британских солдат, погибших в перакских войнах. Там и похоронили Филиппа, хотя ни Карло, ни я сам на похоронах не присутствовали. Когда вода спала и возобновилось железнодорожное сообщение, Карло уехал поездом в Куала-Лумпур, опоздав на два дня к своей полуночной мессе. Я, чувствуя себя крайне истощенным и онемевшим, уехал в Сингапур, передав обязанность укладки и отправки имущества Филиппа департаменту окружного начальника. Согласно инструкциям Карло мне следовало отказаться от сентиментального отношения к аксессуарам земной жизни, к книгам, фотографиям, к банке табака с гербом Манчестерского университета. Его истинная сущность пребывала теперь в чистилище вместе с другими необоримо невежeственными душами (хотя скоро все это должно перемениться, как говорил Карло, ибо есть лишь одна единственная общность, и оборимо невежественные со временем это уяснят). Я любил душу, неустанно повторял он даже тогда, когда его поезд тронулся, и если душа не умирает, то и любовь бессмертна. Все будет к лучшему, вот увидишь. Я никогда этого до конца так и не увидел.
    Я сел вместе с одиннадцатью другими пассажирами на торговое судно "Архиппус", плывшее с бесчисленными остановками в различных портах Нидерландской Индии[1] в Дарвин [2]. В своей каюте я понемногу строчил на машинке "Город льва", опаздывал к обедам и завтракам, в целях самозащиты выглядел скорбящим. Город Дарвин был невыносимо скучным местом под стать моему настроению. Подобно тому, как центр тяжести у кенгуру приходится на нижнюю половину тела, вся жизнь страны была сосредоточена на юге; здесь, на севере лишь телеграф посылал сухие краткие намеки на существование мира. Он отстукивал их, а я стучал на машинке на веранде местного постоялого двора, именовавшегося гостиницей, где я едва притрагивался в жирным бифштексам. Я плавал в теплой воде Арафурского моря, где кишели ядовитые медузы под названием португальские военные кораблики. На берегу росли древовидные папоротники и пальмы-панданусы. Термитники были высотою до семнадцати футов. Кукабары не смеялись, ибо, как уже сказано, ничего смешного вокруг не было. Вот в Перте и Аделаиде они закатывались как безумные. Я не собирался останавливаться в Аделаиде: не хотел я разрыдаться на глазах у жены владельца спортивного магазина.
   Я пошел пешком за южную окраину Дарвина, дошел до кромки леса, видя цикад, баобабы, дерево усыпанное розовыми и желтыми цветами. Я подошел поближе к дереву и вдруг оно точно взорвалось с шумом и яркими красками огромной стаей попугаев-какаду с белыми брюшками и оранжевыми хохолками, с крыльями цвета чайной розы. Природа отнимает, а потом снова дарит.
  Я услышал, что человек по имени Тед Коллинз собирается переселяться в Алис-Спрингс. Он купил старый грузовик "форд", нагрузив его главным образом канистрами бензина. Я встретился с ним, сказал, что хочу поехать на юг, думая про себя: опасливо возвращаться к жизни. Возьмете на себя половину расходов на горючее и провизию, сказал он. Путь предстоял длиною в тысячу миль, неделя, не меньше, если повезет. Он был загорелый неразговорчивый тип, работавший в Дарвине плотником и жалевший об этом. Ему казалось, что в Алис-Спрингс [3] его ожидает светлое будущее.  Он оказался угрюмым мастером по разведению костров в пустыне, где водились лишь термиты на заброшенных пастбищах; на углях костра он жарил мясо, которое мы запивали крепчайшим чаем, заваренным в солдатском котелке. Говорил он мало. Часа через три после выезда из Дарвина он вдруг сказал:
 - Отрезана от всего мира. Как будто Бог оттяпал ее ножницами. –
 - Она отрезана двести миллионов лет тому назад, - ответил я. – Млекопитающие, которые откладывают яйца. Сумчатые. Больше нигде такие не водятся. –
 - Гляньте-ка на этот кошмар, - сказал он, указывая на огромную стаю волнистых попугайчиков, которая подобно саранче, сожрав все что можно на севере, двигалась на юг в поисках свежих лесных побегов. Она двигалась примерно с той же скоростью, что и мы: тридцать пять миль в час. Коллинз прибавил газу.
 - Чертовы птицы, - сказал он. – Чертовы прыгающие звери. Чертовы    аборигены. –
 - Если вам здесь все не нравится, почему не уезжаете отсюда? –
 - Застрял тут, верно? Дедуля постарался. Я ведь австралиец, верно? С чем родились, тому и рады. Так ведь в библии сказано, черт побери. –
 - Да пропади онa пропадом, эта чертова библия. –
 Он был шокирован.
- Не надо такое говорить. Мой дядя как-то ляпнул такое и поплатился за это. Вон гляньте-ка на эту красоту. –
 На этот раз это была стая крыланов, летучих собак, эскадрилья ангелов черной смерти южных фруктовых садов на пути к дальней цели.
- А вам вообще что-нибудь нравится? – спросил я, когда мы сидели на закате возле остывающего грузовика, следя за закипающим котелком.
Он поглядел на меня подозрительно, но увидев, что я спросил от чистого сердца, ответил:
- Мне нравятся красиво сделанные вещи. Что-нибудь гладко выструганное, собранное на шпунтах, покрытое лаком. А потом чертовы белые муравьи забираются внутрь и все сжирают. Они это делают изнутри, снаружи все выглядит целехоньким, пока в руки не возьмешь. Вот это издевательство я и не могу  терпеть. –
 Затем он посмотрел на меня с хитрецой и спросил:
 - Ну а вы чем на жизнь зарабатываете? –
 - А вам разве никто в Дарвине не сказал? – удивился я, открывая банку с тушенкой. – Книгами, мистер Коллинз. Книжками зарабатываю. Пишу книжки. –
 - Какого рода книжки? Технические? Про Буффало Билла?[4]  или дезабилы? –
 - Что такое дезабилы, Бога ради? – 
- Ну, там где девочки в дезабилье и он кладет на нее свои горячие руки, трепеща от страсти. То, что называется грязными книжками. –
 - Мои книжки очень чистые, я так думаю. Хорошие чистые рассказы. –
 - И вы собираетесь написать книжку про этот чертов Дарвин? Ничего в Дарвине не прoисходит, приятель, ни чистого, ни грязного. Вы рехнулись, наверное. И вам за это платят деньги? Вы сейчас при деньгах? –
 - У меня имеется кредитное письмо. Я с ним иду в банк и получаю наличные. –
 Солонина шлепнулась в жестяную тарелку и расплылась в ней в тонком ореоле жира. – А почему вы интересуетесь, мистер Коллинз? –
- Я с вас ничего не взял, кроме как за жратву и бензин. А за баранкой работаю я один всю дорогу до этой чертовой Алис. –
 - Вам бы и так пришлось это делать. Вы хотите денег?  У меня с собой немного наличности. К тому же, не забывайте, мне еще из Алис ехать в Аделаиду. Да и речи о деньгах не было, когда мы только собирались ехать. –
 - Если вы зарабатываете на жизнь писанием рассказов, значит должны мне их рассказывать. Так будет справедливо. –
 - Вы это серьезно? –
 - Еще как серьезно, приятель. Начиная с завтрашнего дня. Времени на то, чтобы вспомнить их, у вас достаточно. –
 - Дезабилы? – спросил я. Над головами у нас сиял Южный Крест.
 - Всякие. Технические, про Неда Келли [5]. И дезабилы тоже. –
Итак, всю дорогу от Бердума до Дэйли-Уотерс я рассказывал ему про Беовульфа [6] и Гренделя; он заявил, что это для детей младшего возраста. От Дэйли до Ньюкасл-Уотерс я излагал ему "Рассказ мельника", а от Эллиота до Пауэлл-Крик – историю из "Декамерона" про то, как дьявола загоняли в ад. От Пауэлл-Крик до Теннант-Крик – "Рассказ исповедника"[7]. Это произвело на него впечатление.
- Так им ублюдкам и надо, - заключил он и потребовал нового рассказа. Я потешился вволю. От Теннант-Крик до Девилз Марблз, что неподалеку от Уочопе я излагал ему сюжет "Доктора Фауста", который он прокомментировал так: никакому уроду не позволено переть на рожон против природы. От Уочопе до Бэрроу-Крик я пересказывал ему "Гамлета", и он сказал, что это, черт побери, слишком заумно. От Бэрроу-Крик до Ти-Три-Уэлл-Стор был "Потерянный рай", но тут он высказал сомнение по поводу моего авторства, заявив, что нечто подобное рассказывал ему его старик отец, когда он еще пешком под стол ходил. От Ти-Три-Уэлл-Стор до Элерона я ему пересказывал "Робинзона Крузо", но тут он в ярости остановил грузовик и вынес мне строгое предупреждение. Он читал про эту историю где-то в газетах, сказал он, да еще ходил слух, что в Арнемленде есть какой-то тип по прозвищу Пятница. Жульничество есть жульничество, неважно идет ли речь о деньгах или рассказах, и что может сойти для невежды, никогда не сойдет у грамотного, как ни прячься. Так что от Элерона до начала хребта Макдоннелла и дальних дымов Алис-Спрингс я развлекал его пересказом "Поворота винта" [8]. Когда мы приехали в Алис-Спрингс он подвел итог моим талантам рассказчика, указав на недостатки и заявив, что рассказ похож на стол, добрую плотницкую работу: если я буду продолжать в том же духе, как в том рассказе, где трое придурков дожидаются смерти под деревом, то, пожалуй, преуспею и даже сделаю себе имя. Мы распрощались, пожав друг другу руки и распив напоследок последнюю пинту пива, закусив яичницей с бифштексом в пыльной Алис; я сел на поезд до Аделаиды с пересадкой в Порт-Огасте, чертовски долгое путешествие. В Аделаиде я сел на еле тащившийся поезд до Мельбурна, где только и говорили о страшной засухе и лесных пожарах к северу от города; эвкалипты горели, распространяя такой запах, будто взорвалась фабрика по изготовлению микстуры от кашля, скалы раскалились настолько, что раскаленный от них воздух вызывал самовозгорание. 
   Наиболее утешительное и вместе с тем поучительное впечатление в Новом Южном Уэльсе произвел на меня птичник профессора Хоксли, где самец птица-шалашник построил туннель из веточек, и чтобы заманивать туда самок, украсил это сооружение в стиле Гауди[9] синими и лиловыми цветами, перьями и даже украденными из прачечных синими мешочками для белья; я даже видел как он раскрашивает свое сооружение веточкой, макая ее в синий и лиловый ягодный сок. Вот и толкуйте после этого о духовной природе искусства. Остановившись на неделю в Сиднее в гостинице "Филипп" на Кингз-кросс, я немного поправился, даже появилось небольшое пивное брюшко. Я смог даже заставить себя пойти посмотреть матч в крикет. Под этими ясными бесконечными голубыми небесами нет места злу, думал я и тут же прочел в "Бюллетене" про какого-то местного сумасшедшего, пробравшегося в пригородный зоопарк и убившего там семерых взрослых кенгуру и троих детенышей. Я отправился пароходом в Окленд и там в книжном магазине был опознан. Меня уговорили прочесть лекцию на тему "Жизнь романиста" местным литературным дамам, где я сказал, что да, путешествовать писателю полезно, знакомишься с людьми, слушаешь разное, идеи рождаются.  – А как ваша интимная жизнь, мистер Туми? – спросила одна полная дама, наполовину маорийка. Этого я уже вынести не мог и вышел.
  Из Окленда я отбыл на пароходе тихоокенских линий "Цельс", направлявшемся в Сан-Франциско с остановками на Фиджи, Тонга, Маркизских островах, затем на север через водяную пустыню, пересеченную двумя тропиками и экватором, на Гавайи с двухдневной остановкой в Гонолулу, затем заключительный отрезок пути до американского континента.  За день до прибытия в Гонолулу я завершил работу над "Городом льва", отпраздновав это событие купанием в теплой воде бухты Даймонд-Хед с последующим обедом в китайском ресторане с большим числом рюмок рома с ананасом и маракуйей, затем, жалея самого себя, отправился спать. В Сан-Франциско я отдам рукопись романа профессиональной машинистке для перепечатки в нескольких экземплярах, затем передам один экземпляр Джо Фелпсу, своему агенту на Мэдисон-авеню. У меня также была приличная коллекция рассказов для журнала "Колльерс". Жизнь продолжается, работать надо. В маленькой библиотеке парохода я сделал замечательное открытие. Я обнаружил одного австрийского автора по имени Якоб Штрелер, разумеется, в переводе. Там имелись все семь томов его эпопеи под общим названием "День отца" ("Vatertag"). Я был настолько восхищен своим открытием этого писателя, возможно, лучшего романиста современности, что вскоре купил его книги в немецком оригинале вместе с большим словарем Касселя, а также и английский перевод, хотя он, как и всякий перевод не может передать всю силу оригинала, и чтобы познать ее я решил выучить этот язык, к которому раньше я относился презрительно как к языку неблагозвучному, на котором говорят так, будто рот полон рыбьих костей, со всеми его гортанными, слезливыми и скрежещущими как мясорубка звуками. И хотя сейчас вспоминается именно впечатление от первого чтения довольно невыразительного перевода, сделанного Уильямом Мелдрамом, но первыми всплывают в памяти немецкие заглавия томов: "Dreimal Schweinekohl", "Nur Toechter", "Wir Sassen zu Dritt", " Hinter den Bergen", "Wie Er Sich Sah", "Arbeit Geteilt",
"Woran Sie Sich Nicht Erinnern Will". [10] Как эти романы ("Три порции свинины с капустой", "Через горы" и так далее) оказались во владении пароходной компании и переплетенные в фирменную коричневую кожу с золотым якорем на обложке попали в корабельную библиотечку? Загадку разрешил один работяга-офицер, следивший за библиотекой, рассказавший мне, что жена писателя, плывшая тем же маршрутом, купила в Сан-Франциско Скрибнеровское издание "Дня отца" и подарила его кораблю в знак благодарности за приятное путешествие. Что жене венского автора понадобилось в этой части света, оставалось пока загадкой. 
  Читателю, по крайней мере, известно имя Якоба Штрелера, ибо в 1935[11] году он был удостоен Нобелевской премии по литературе, и он снисходительно усмехнется моему простодушному восхищению его творчеством, случившемуся десятью годами ранее (это был март 1925 года). Но в те годы Штрелер был мало кому известен за пределами литературных кругов Вены и Берлина, и сложная оригинальность структуры повествования и стиля не прельщала читателя, который соблазнился бы книгами, к примеру, Туми, ожидая легкого развлекательного чтива, примитивной хронологии, простого и удобного для понимания языка. Надеюсь, что читатель простит мне краткое изложение содержания и качеств прозы Штрелера. Vater эпопеи "Vatertag" –  это император Австро-Венгрии, председательствующий над Центральной Европой, недемократичной, кишащей полицейскими шпиками, но также и прелестной, смешной и находчивой. В центре повествования полубогемная семья Бюргеров, члены которой вращаются в мире около искусства: играют на контрабасе в мюзик-холле, поют в кабаре, показывают уличные фокусы, переписывают партитуры, работают статистами в оперных театрах; семья разбросана по разным городам и весям империи от Вены до Триеста в отчаянных попытках заработать на жизнь. Их нищий полубогемный образ жизни легко сосуществует с мелкой уголовщиной: скупкой краденого, подделкой бумаг, кражей церковных свечей, проституцией. Никакого понятия о морали и нравственности у них нет. Но они умудряются выживать в этом хаосе несмотря на отсутствие таланта, более того, радуются жизни. Они знакомятся с большинством великих художников империи от Метастазио до Рихарда Штрауса, но всегда каким-то подозрительно темным путем. Мы слышим угрожающий грохот готового вот-вот развалиться шаткого сооружения, населенного мадьярами, тевтонами и славянами, но прекрасные речи о наступающем веке модерна и анахроничности империи провоцируют циничную реакцию. Если можно вынести из этого произведения хоть какую-то мораль, то звучать она будет так: Бога ради, оставьте нас в покое. Всякая возможность прогресса начисто отметается. Жизнь коротка и необходимо урвать от нее побольше. Вино всегда прекрасно, но если венский шницель плохо приготовлен, следует швырнуть его в физиономию официанту. Семейка Бюргеров громогласна, склочна, но всегда при этом sympatisch. Дядюшка Отто – сверх-Фальстаф, а темноволосая Гретель – сирена-матершинница способная самого императора довести до поллюции. Книга посвящена великой радости жизни.
 Рассказ ведется от лица члена семьи Фрица, пережившего великую войну (Штрелер написал все семь томов в Хайнбурге-на-Дунае между 1915 и 1920 годами) и нашедшего винный погреб в заброшенном замке неподалеку от Братиславы, или Прессбурга; он излагает семейные хроники Бюргеров, все более и более пьянея по мере продолжения повествования. Память у него ненадежная, никакого чувства истории у него нет, все эпохи перемешались в его сознании и слились в один день империи, который он называет Vatertag. Люди кажутся ему прочнее институций и даже прочнее архитектуры: если кто-нибудь из семьи Бюргеров прислонится к стене музея, стена, скорее всего, завалится. Все города и веси текучи, словно отлиты из вина; пространственные и временные границы зыбки, словно их начертили обмакнутым в вино пальцем. Мы встречаем на страницах книги Моцарта и Рильке, слушающих первое исполнение нового вальса Штрауса (Иоганна, Йозефа или Рихарда? С увереннностью сказать невозможно. Оркестр несомненно Рихарда) во время Венского Конгресса. Моцарт падает в обморок, не в силах вынести звука медных духовых. Зигмунд Фрейд верхом на коне с сигарой во рту, еще не пораженном раковой опухолью, сражается в битве при Пойсдорфе. Описание всех битв гротескно комично. Язык рассказчика пестрит редкими жаргонными выражениями, славянизмами и неологизмами. Перед нами великий, но трудно читаемый шедевр, столь же безумный и столь же разумный как Рабле, резко контрастирующий с другими произведениями Штрелера, горестными и радостными рассказами о любви в австрийской деревне за исключением его великой тетралогии "Моисей" (1930-35гг.), в которой творческий метод "Vatertag" применен к истории евреев. Больше я пока о Штрелере ничего не скажу кроме того, что случайное открытие его во время плаванья через Тихий океан сильно меня ободрило и ускорило мое выздоровление.   
    В Сан-Франциско, когда я стоял у терминала фуникулера неподалеку от Рыбацкой набережной, где я пообедал устрицами, и глядел на бухту и Алькатрас, просетило меня некое явление того рода, которое я всегда придумываю в своих романах и которое редакторы часто требуют вычеркнуть как примитивное, содержащее наивный символизм и сентиментальное. Бабочка села мне на правую руку и, хотя погода стояла довольно сырая, стала пить капельку моего пота, как будто это было в австралийской пустыне. Крылья ее, слегка подрагивающие на весеннем морском бризе, были украшены греческой буквой "фи". Это был знак мне, что все в порядке, смерти нет и тому подобное.
 В Сан-Франциско я сел на трансконтинентальный поезд. Попутчики, дешевые десятицентовые сигары, плевательницы. Бизнес на юге ни к черту. Совсем плох, да? Да, еле дышит. Этот вот джетльмен говорит, что дела на юге плохи. Неужели? Мимо за окном проплывало сердце этого щедрого и своенравного континента, и духи Уолта Уитмена и "тех, что пали, исполняя свой долг" под видом мошкары залетали в открытое окно, чтобы быть насмерть прихлопнутыми лапами жующего толстую сигару пассажира. Все мы едим одинаковые дешевые обеды. Жуткая самогонка во флягах, отдающая сивушным маслом.
 В весеннем Манхэттене я остановился в "Плазе". Центральный парк был весь в зелени и цветах, как в "Танатопсисе" Каллена Брайанта [12].
Город грохотал как батарея осадных орудий. Процветание воняло пиорреей, плохим виски и гвоздикой. Нужно позвонить отцу в Торонто, но это успеется. Все равно говорить не о чем. Я пошел к Джо Фелпсу на Мэдисон-авеню, учтивому сметливому янки, специализировавшемуся на европейской истории во время учебы в Принстоне, англофилу, шившему себе костюмы у лондонского портного, служившему вторым или третьим адъютантом у Першинга [13]. Волосы его были расчесаны на прямой пробор ровно посредине и напомажены тем же сортом бриолина, каким пользовался Валентино [14]. Глаза его были цвета можжевелового джина. Он делил комиссионные с Джеком Беркбеком в Лондоне по взаимному тайно заключенному к обоюдной выгоде соглашению. Джек организовал мне контракт на рассказы в "Колльерсе", хотя это был нью-йоркский журнал; Джо держал подборку рассказов в металлическом ящике своего стола и выдавал по одному редактору отдела прозы как выдают деньги на карманные расходы ребенку или алкоголику. Теперь я вручил ему картонную коробку с рукописью "Города льва", и он взвесил ее на ладони как слиток металла подлежащего анализу на чистоту. Он не верил, что люди в самом деле читают книги, полагая, что они лишь пробегают глазами страницы журнальной прозы до того места, где написано: продолжение на странице 176. С другой строны, люди покупают книги, если видят в них способ капиталовложения в пенсионный фонд. Он немного изучал литературу и знал ее скромные возможности. Его больше интересовали театр и кино. А еще больше – деньги.
 - Как скоро вы сможете сочинить пьесу для Киперов? – спросил он меня.
 - Для Киперов? –
 - Для Тима, Рода и Алис Киперов, несносной троицы. –
 - Ах, для них. - Двое настоящих братьев и настоящая сестра из старой новоамстердамской семьи, специализирующиеся на драмах и комедиях с любовными треугольниками. Ноэл Кауэрд [15] сочинил для них "Корь свободы", а Уилли Моэм – "Кота в мешке". Тот факт, что публике было известно о том, что Киперы являются настоящими братьями и сестрой, делало их адюльтерные штуки на сцене одновременно невинными и вызывающими тревогу. С одной стороны, поскольку они все члены одной семьи, понятно было, что это лишь игра, что за сценой ничего такого не происходит, но пикантный привкус инцеста все равно оставался.
 - Как ни странно, у меня есть идея. Я не думал именно о них, но подумаю. -
 - Только недолго думайте. Я уже обещал, знаете ли, что что-нибудь найду к концу апреля, неудобно получится, если не сдержу слова. Не обязательно вас, вас все равно было невозможно найти, где вы только пропадали с самого рождества, впрочем, неважно, теперь вы здесь, приступайте к работе. Киперы заканчивают сезон в Чикаго в мае пьесой Лонгздейла "Деньги до востребования", сходите посмотреть, совершенно восхитительно. Напишите что-нибудь в британском стиле, с юмором, это беспроигрышный вариант. Большие деньги. –
 - Кстати, о деньгах, - сказал я. Мои американские заработки находились под присмотром Джо, я к ним еще не притрагивался. Он следил за моим особым счетом в его собственном банке, где сумма медленно росла при пяти процентах годовых. Подозреваю, что он осторожно поигрывал на бирже моими деньгами. Мне вполне хватало моих европейских и британских гонораров. Он ответил, не сверяясь:
 - Шестьдесят пять тысяч триста девяносто два доллара и сорок один цент. Стыд и позор. –
 - Почему? –
 - Позвольте мне отдать их Хэю Пердью. Старый тигр, как и я сам. На Уолл-стрит, контора Гиллеспи, Сперр и Пердью. Он вам утроит эту сумму в течение года. Вложит в радио, к примеру. Радио взлетит как фейерверк, сейчас лишь зажигают запал. –
 - Фейерверк – зрелище красивое, но длится недолго. Джо, мне не по нраву запах вашего бума. Есть в нем что-то истерическое, как и в вашем "сухом" законе. Бум и бутлеггерство – симптомы одной болезни. Да и в любом случае, акции – это слишком большая абстракция для моих невинных мозгов. Оставьте деньги там, где они лежат. –
- Недвижимость, - сказал он. – На недвижимости никогда не потеряете. Что вы скажете насчет чудесного местечка в Манхэттене, всего в трех минутах ходьбы отсюда? Верхний Ист-сайд, Семьдесят шестая улица. Двадцать тысяч. –
 - Квартира? –
 - Три спальни, две ванные, гостиная размером с каток. Десятый этаж, дивный вид. Принадлежит Бернарду Ламариа, знаете, наверное, писателю, автору "Друзей и врагов" и прочих вещей. Он выехал в прошлый четверг. Он еще не передал ее в руки брокера. Мебель осталась, очень хорошая, ну за нее еще накиньте, скажем, тысячи три. Жене его захотелось переехать в Грейт Нек в Лонг-Айленде, мать ей там оставила дом, несколько в стиле Бэббита, но хороший. Все нынче устремились в Грейт Нек - Лиллиан Расселл, Джордж М. Коэн, даже сам Фло Зигфелд [16]. Место для больших вечеринок. Большой литературой, правда, не пахнет. Тем не менее. Всего полчаса до Бродвея лонг-айлендским экспрессом. Как бы то ни было, Грейт Нек я даже не стану пытаться вам всучить. Просто подумал, что хорошо бы вам иметь тут свой уголок, когда надумаете снова приехать. –
 - Я редко здесь бываю. – Мне стало любопытно, сколько Ламариа на самом деле просит за квартиру. Страна, где деньги делаются быстро. – Меня и "Плаза" вполне устраивает. –
 - Купите, всегда же можно продать, что ж деньгам лежать попусту? Цены на недвижимость растут как на дрожжах. Вам ведь все равно пьесу эту писать надо, верно? А у Берни в квартире чудненький бар, он его своими руками сделал, клен, табуреты обиты натуральной кожей. Я у Штольца на Сорок третьей улице видел гравюры кулачных бойцов, дюжина за бесценок. На стенке бара будут смотреться отлично. Могу вас также свести с одним очень приличным бутлеггером, лучшим в городе. –
 В глазах Джо цвета можжевелового джина уже читалась картинка: заполненный бар и я окосевший, за пишущей машинкой.
По наивности он считал, что писатели не могут сочинять в трезвом виде.
- Ну что ж, взглянуть можно. –
 - Конечно, можно. Сейчас пойдем пообедаем. У Бакстера подают настоящий английский стейк, пирог с почками, прямо как дома. А на обратном пути посмотрим, ключи у меня есть. Все можно будет законно оформить у Макса Лоримера, за углом. Десять минут – и квартира ваша, хоть завтра въезжайте. Не пожалеете, Кен, верьте мне. –
 Интересно, сколько баксов Джо на этом заработает? Много никогда не бывает.
  Я, действительно, не пожалел об этом. Правда, ушло много времени на то, чтобы избавиться от запахов семьи писателя Ламариа: от пошлых сентиментальных обоев, поддельного антиквариата и ковра похожего на озеро из овсяной каши. В основном, от запаха его жены, в буквальном смысле: после того как были истреблены искусственные цветы, аромат терпинеола, коричного альдегида и хлоростирена еще долго держался. Я притащил туда свою пишущую машинку и писал пьесу, питаясь яичницей с ветчиной, которую я жарил сам, запивая ее настоящим джином "Бут", куря "Честерфилд" и любуясь видом небоскребов. Пьесу можно найти в моем сборнике "Театр Туми"; называется она "Двойной бедлам". Это была моя первая экспериментальная пьеса, но весьма прямолинейные шутки были рассчитаны на то, чтобы публика глотала их как устриц. В ней три действующих лица, всего три: Ричард и Мэрион Трелони, муж и жена, и любвеобильный незваный гость Джон Строуд. Четыре сцены, два акта. Сцена первая в стиле елизаветинской драмы, страдания рогоносца; сцена вторая в стиле эпохи Реставрации, где обходительный рогоносец сам пытается наставить рога другому. Длинный антракт. Сцена третья в викторианско-шоувском стиле, в ней персонажи наконец решаются начать сожительство втроем на исключительно рациональных основаниях, что становится возможным в силу того, что благодаря шоувскому рационализму все трое потеряли всякий интерес к сексу. В финальной сцене в Манхэттене в 1925 году они живут втроем, но жена временно уезжает, якобы навестить мать. Трелони и Строуд получают телеграмму, в которой говорится, что она погибла в автокатастрофе. Муж и любовник рыдают друг у друга на груди единые в своей преданности, которая, как они начинают понимать, всегда была слишком обыкновенной и даже неискренней. Они обнаруживают, что на самом деле любят друг друга – ничего гомосексуального, разумеется, просто удивительное совпадение характеров и вкусов, в числе которых и общая привязанность к Мэрион, за долгие годы отошедшая на задний план. Оказывается, что телеграмма была ошибочной: другая машина, другие люди, но та же авария (столкновение). Мэрион живая и здоровая возвращается домой. Но тут она в раскаянии признается, будучи потрясена тем, что была на волоске от смерти, что на самом деле ездила к любовнику, с которым у нее связь вот уж три года. Никогда более, говорит она; она теперь всегда будет верна Ричарду и Джеку. Но они ей говорят: уходи, мы не хотим тебя прощать. Занавес опускается над сценой братства двух мужчин, курящих трубки.
 В конце мая я повез четыре экземпляра черновика комедии в Чикаго. Там в это время была, как я уже писал ранее, выставка Моне, Мане и Ренуара из частной коллекции миссис Поттер Палмер, но это не было главной целью моей поездки. Я, действительно, остановился в "Палмер-хаус", гостинице с вестибюлем похожим на кафедральный собор, хотя в те времена вино в этом соборе было под запретом. Киперы тоже были там, мы встретились в воскресенье. Они были энергичными людьми, выглядевшими моложе своих лет, поразительно похожими друг на друга; их сексуальность, я почти уверен в этом, тоже была направлена друг на друга. Они были блондинами, как большинство голландцев, любили хорошо выпить, предпочитая виски. Я прочел им мою пьесу, и она им, с некоторыми оговорками, понравилась. Голубые кукольные, как и у братьев, глаза Алис блуждали по увешанным ее собственными изображениями стенам гостиной, на фотографиях она была в разных сильно декольтированных платьях. Трелони, фамилия Трелони им не понравилось. Корнуэлльская фамилия, верно? Не нужен этот местный колорит. К тому же есть уже пьеса "Трелони из Уэллса", правда ведь? Тим Кипер стал смотреть последние страницы "Чикаго трибюн", где печатались некрологи и поминальные молитвы (в те времена разгула гангстеризма некрологи занимали почти все газетные полосы) в поисках более подходящей фамилии. "Алленби, Обри, Берторелли, Беме, Бранкати, Бучер, Кальенте, Кампанати, Кэмпион, Чиано. Как насчет Кэмпион, что-то она мне напоминает, звучит хорошо."
 - Вы сказали Кампанати? – спросил я.
 - Кэмпион. Поэт, священник, мученик, что-то в этом роде. – В поисках репертуара их семья довольно много читала.
 - Дайте-ка посмотреть. – Просим вас молиться о выздоровлении... в критическом состоянии ... в общей больнице Чизхольма ... на Мичиган-авеню.
 Теперь, когда я уже вспомнил столь многое и, зачастую, довольно точно, хоть память человеческая и ограничена, и мы осуждены на то, чтобы выдумывать значительную часть прошлого, я должен собраться с мыслями и вспомнить насколько возможно точно то, что Его преосвященство на Мальте предписал мне вспомнить. 


Примечания.

1. Нидерландскaя Индия – название Индонезии колониальных времен.
      2. Да;рвин (англ. Darwin) — город в Австралии, столица Северной территории. Население в 127 500 человек (на 2010 год) делает его наиболее населённым городом в малонаселённой Северной Территории, но наименее населённым из всех австралийских столиц. Город дважды практически полностью перестраивался. Один раз после воздушных налётов японской авиации во время Второй мировой войны и второй раз после разрушительного циклона Трейси в 1974 году. После восстановления считается одним из наиболее современных в архитектурном плане городов Австралии.
     3. А;лис-Спри;нгс или Элис-Спрингс (англ. Alice Springs) — город на юге Северной территории Австралии. Население в 2005 году составило 26 486 человек, что делает город вторым по величине в регионе. В Австралии город чаще называют просто «Элис» (Alice). На языке аборигенов город известен под именем «Мпарнтве» (Mparntwe). Алис-Спрингс почти равно удалён от городов Аделаида и Дарвин.
  4. Бу;ффало Билл, Баффало Билл, (англ. Buffalo Bill; настоящее имяУильям Фредерик Коди; 26 февраля1846 — 10 января 1917; родился на территории будущего штата Айова) —американский военный, охотник на бизонов, известность которому принесли устраиваемые им популярные зрелища «Дикий Запад», воссоздающие картины из быта индейцев и ковбоев (военные танцы,родео, состязания в стрельбе и т. п.). К участию в этих шоу Буффало Билл привлёк множество настоящих ковбоев и индейцев (среди которых был легендарный вождь Сидящий Бык, художник и оратор Пинающий Медведьи др.). С представлениями «Дикого Запада» Буффало Билл объездил всю Америку, а также посещал Европу в 1880—1900-е гг. В январе 1872 г. Буффало Билл принимал великого князя Алексея Александровича на королевской охоте во время его визита в Америку. Известен убийством нескольких тысяч бизонов в период их массового истребления в США и нескольких десятков индейцев[1].

   5. Э;двард (Нед) Ке;лли (англ. Edward "Ned" Kelly;3 июня 1854 — 11 ноября 1880, Мельбурн) —австралийский бушрейнджер (разбойник), известный дерзкими ограблениями банков и убийствами полицейских. Казнён через повешение за многочисленные нарушения закона. Предания и баллады о «подвигах» Неда Келли, где он предстаёт как «благородный разбойник», появились ещё при его жизни и стали неотъемлемой частью австралийского фольклора. Отношение к Неду Келли в стране далеко от однозначного: часть австралийцев считает его безжалостным убийцей, часть — символом сопротивления колониальным властям и воплощением национального характера.
6. «Бе;овульф»(Беовулф, др.-англ.Beowulf, буквально «пчелиный волк», то есть «медведь») —англосаксонская эпическая поэма, действие которой происходит в Скандинавии до переселения англов в Британию. Названа по имени главного героя. Текст создан в начале VIII века и сохранился в единственном списке XI века, который чуть не погиб во время пожара библиотеки Роберта Коттона в 1731 году. Это древнейшая эпическая поэма «варварской» (германской) Европы, сохранившаяся в полном объёме.
7. "Рассказ мельника","Рассказ исповедника" -  "Кентерберийские рассказы" Дж. Чосера.
8. «Поворот винта» (англ. The Turn of the Screw) — мистико-психологическая повесть американско-английского писателя Генри Джеймса, впервые опубликованная в 1898 году.
9. Анто;ни Пла;сид Гильем Гауди;-и-Курне;т (также Анто;нио; кат. Antoni Pl;cid Guillem Gaud; i Cornet,исп. Antonio Pl;cido Guillermo Gaud; y Cornet; 25 июня 1852, Реус,Каталония — 10 июня 1926,Барселона) — каталонский архитектор, большинство причудливо-фантастических работ которого возведено в Барселоне.
10. "Dreimal Schweinekohl"(нем.) –"Три порции свинины с капустой".
"Nur Toechter" –"Только дочь"
"Wir Sassen zu Dritt" –"Мы - третьи в заячьей норе"
"Hinter den Bergen" –"За горами"
"Wie Er Sich Sah" –"Как он себя видел"
"Arbeit Geteilt" –"Работа раздельно"
"Woran Sie Sich Nicht Erinnern Will" – "Чего вы не хотите помнить"
11. Якоб Штрелер - лицо вымышленное. Нобелевская премия по литературе в 1935 году не присуждалась никому.
12. Уильям Каллен Брайант (англ. William Cullen Bryant; 3 ноября 1794 — 12 июня1878) — американский поэт, журналист и редактор New York Post. В поэзии создал прекрасные картины американской природы, заложил основы американской поэтической традиции, которую блистательно продолжил Уолт Уитмен. Также Брайант — один из лучших переводчиков Гомера на английский язык. Успешно занимался журнально-публицистической и общественной деятельностью. Один из главных представителей Авраама Линкольна на востоке США. Внёс значительный вклад в основание музея Метрополитен. Сподвижник Школы реки Гудзон и близкий друг Томаса Коула. Инициатор создания Центрального парка в Нью-Йорке. В округе Манхэттен в честь Брайанта назван Bryant Park. На русском языке произведения Брайанта печатались в переводах А. Плещеева и М. Зенкевича.
13. Джон Джозеф «Блэк Джек» Пе;ршинг (англ. John Joseph Pershing, 13 сентября 1860, близ Лэклейда, штат Миссури — 15 июля 1948,Вашингтон) — генерал американской армии, участник испано-американской и Первой мировой войн. Единственный, кто при жизни получил высшее персональное воинское звание в армии США —Генерал армий Соединённых Штатов.
14. Рудольф Валентино (англ. Rudolph Valentino, 6 мая 1895 — 23 августа1926) — американский киноактёр итальянского происхождения, секс-символ эпохи немого кино.
15. Сэр Ноэл Пирс Кауард (англ. No;l Peirce Coward, также встречается написание имени Ноэл Коуард; 1899—1973) —английский драматург, актёр, композитори режиссёр. Ноэл Кауард родился 16 декабря1899 года в Теддингтоне, в семье музыкантов. Получив начальное школьное образование, Ноэл Коуард с 1910 года, в возрасте 11 лет, вышел на театральную сцену в составе труппы Ч. Хотри и приобрёл широкую известность как актёр-подросток. В 1918 году проходил службу в армии.В 1920 и в 1922 годах Коуард играет как актёр в пьесах собственного сочинения: «Оставляю это на ваше усмотрение» (англ. I'll Leave It To You) и «Свежая мысль» (англ. The Young Idea), но в обоих случаях остался незамеченным и как автор, и как актёр.Успех к нему пришёл лишь в 1924 году, когда он написал пьесу «Водоворот» (англ. Vortex) (причём главную роль в этой пьесе Коуард писал под себя). Хотя после этого у Кауарда случались неудачи, за ним укрепилась репутация одного из лучших английских драматургов.Пьеса «Сенная лихорадка», написанная Кауардом в 1925 году, вошла в число самых популярных пьес в Великобритании, и была поставлена на многих театральных подмостках мира. Кауард является автором двух романов: «И пламя битв, и торжество побед» (1960 год) и «Хорошенькая Поли Барлоу» (1964 год).  В 1967 году Ноэл Кауард был возведён в рыцарское достоинство. Кауард был холост. Его партнёр Грэм Пейн (1918—2005) впоследствии рассказал о годах, проведённых в гражданском браке с актёром, в своей автобиографии, «Моя жизнь с Ноэлом Кауардом» (1994). Умер Кауард на Ямайке 26 марта 1973 года; Пейн впоследствии превратил ямайское имение в неофициальный музей памяти своего друга. В 2006 году именем Ноэля Кауарда назван один из Лондонских театров .

16. Лиллиан Расселл, Джордж М. Коэн, Фло Зигфелд – известные бродвейские актеры.


                XL


    - Как тебе это удается? – спросил я Карло. – Как ты можешь всюду успевать?
 - Но ведь и ты здесь. –
 Он выглядел обычным американским пастором в целлулоидном воротничке, черной манишке из искусственного шелка и в пасторском костюме сент-луисовского покроя. Мы находились в отдельной палате больницы Чизхольма по разные стороны кровати и с жалостью и гневом смотрели на забинтованного бесчувственного Раффаэле. Лица его и тела почти не было видно. Дыхание едва заметно. Кровь дарованная капитаном Робертсоном и докторами Русом и Тернером накачивалась в его артерии; великая война, как всегда говорил Карло, имела и благотворные последствия. Несмотря на.
- Я здесь уже находился, - ответил Карло, - по крайней мере, в Нью-Йорке. –
 В голосе его я впервые услышал нотки самоукоризны.
- Может быть, было бы лучше, если бы меня тут не было. Мы с ним говорили по телефону. Я ему сказал то, что, наверное, не следовало говорить. –
- Что произошло? – Я видел, что случилось нечто ужасное. Все в бинтах: голова, грудь, живот; одна нога явно короче другой. – Кто это сделал? –
   - Чикагская полиция говорит, что его нашли подвешенным на крюке за подбородок на складе-холодильнике, где хранят мороженое мясо. После того, как его долго били по голове, затем вновь приводили в чувство. Его ударили в живот ледорубом. Потом отрубили топором левую ногу выше щиколотки. Это куда кровавее, чем то, что случилось с твоим другом в Малайе, но это те же самые бесы. Как видишь, для своего брата я могу сделать не больше, чем для твоего друга. –
 - Боже милосердный, - вымолвил я, представив себе этот ужас. Свои же соотечественники итальянцы, пусть и говорящие на своем южном неаполитанском жаргоне. С прекрасными зубами и звериными глазами, с мощной мускулатурой, но безмозглые эмигранты, орудия Большой Головы [1].
- Ты говоришь "Боже милосердный", но ты ведь так не думаешь. Ты ведь думаешь, что Бог злой, коль скоро позволяет, чтобы над невинными такое совершали. –
- Где его нашли? –
- На углу улицы, где большой склад-холодильник для мяса. Весь этот город полон мороженого мяса. Ветер и скотобойни. Он делал то, что считал правильным. Ты ведь не помог, а я хотел сделать из него героя. Хотя, все равно бы это случилось. –
 - Я не... – Разумеется, я не использовал свой талант писателя и какое-никакое влияние, чтобы показать зло во всей его неприглядности с безопасного расстояния. Раффаэле сам был виноват в том, что я не стал ему помогать, его добродетель нашла в моем лице слишком легкую мишень и сильно попахивала ханжеством. –
Ты хотел сделать из него... –
 - О, Раффаэле не мог решиться передать Федеральному Бюро имевшуюся у него информацию. Я сказал ему, что он никогда не должен бояться. Какой-то чиновник в этом Бюро был коррумпирован, но кто именно, еще предстоит выяснить. Он за взятку, всученную мафией, уничтожил эту информацию и выдал ее источник. Информация касалась гибели матери с ребенком. Казалось бы, даже продажная чикагская полиция, не говоря уж о коррумпированном Бюро, должны были обратить внимание на такого рода информацию. Раффаэле обедал с кем-то в ресторане. Его оттуда выволокли на глазах у всех, никто не пошевелился, продолжали есть как ни в чем не бывало. Я собираюсь идти лично к Большой Голове, или Каплуну со словами угрозы. Пойду или нет, не знаю, его не так легко сыскать, но слова он услышит. Они все страшно суеверны. –
- Раффаэле это не поможет, - с горечью ответил я, и Карло заметил, что думаю я не о Раффаэле. – Что говорят врачи? –
 - Мозг поврежден. Кроме того – cancarena. –
 - Гангрена? – мне всегда это слово казалось самым отвратительным в английском языке; он нагло смеялось над жизнью.
 - Они говорят, что недолго ему осталось жить. Я молился, вчера соборовал его. Мы можем молиться еще, но лишь о его душе. –
Тяжелые плечи Карло дрогнули, как будто он вот-вот зарыдает, но глаза оставались сухими и строгими. Казалось, его тело готово поддаться человеческой слабости, но голова не позволяла. Он не будет плакать в предстоящей скорби по убитому; он станет еще тверже в своей нескончаемой битве с темными силами. Но он, все же, произнес:
- Бедная мать. Менее, чем за полгода. Сперва отец, теперь старший сын. Ты должен навестить ее. Я знаю, что тебе она доверяет. Ты найдешь верные и необходимые ей слова, Доменико слишком эгоистичен и туп, он не сможет. Он всего лишь музыкант. –
Карло всегда удивлял меня. Он уверенно принял меня в их семью. Почему, ведь в западных языках даже нет слова для обозначения моего косвенного родства с семейством Кампанати. Я никому из них не был зятем. Карло делал меня сыном своей собственной матери, очень по-христиански.
- Я не могу вернуться в Италию, - сказал он. – У меня очень много дел в Америке. – - Ты, конечно, еще не завершил свое кругосветное путешествие? –                - О, все упирается в деньги. Невозможно распространять веру без денег. Ватикану предстоит много учиться, чтобы понять силу денег. –
Я удивленно уставился на него; может быть, он, счастливый в игре, играет на бирже на скудные папские деньги?
 - Но есть и другие дела, одно дело. Я тут встречался с разными людьми в Бостоне, в Сент-Луисе. Когда-нибудь ты об этом узнаешь, сейчас не время. –
Казалось, его не удивляло мое пребывание в Чикаго. Наверное, он считал это само собой разумеющимся признаком свободы писателя.
 - Я возвращаюсь в Европу через неделю, - сказал я. – Я написал пьесу. Приехал сюда, чтобы обсудить поправки в ней. Я думаю, что лучше всего вернуться в Париж и держаться подальше от актеров и продюсеров. Написал единственно возможный вариант, а там пусть берут или отказываются.  Quod scripsi scripsi.[2] –
 - Ты когда-нибудь задумывался над тем, - спросил он, - что люди лучше всего запоминают именно слова Пилата? Ты должен о нем написать пьесу когда-нибудь. Все его слова и действия совершенно театральны. Есть одна секта в восточной церкви, которая верит, что он был обращен Христом в истинную веру и поклоняется ему как святому. Очень интересный персонаж. Не забудь навестить мать, когда вернешься в Европу. Я должен буду ей написать, но даже не знаю как. Ты должен поговорить с нею, все ей рассказать. Бедная мать. Не думаю, что она надолго останется в этом огромном доме. Предстоит большая продажа. И мне придется этим заниматься. –
Во время всего этого разговора мы почти не сводили глаз с Pаффаэле, неподвижно лежавшего на узкой металлической покрытой облупившейся эмалью кровати; наверное, эмаль облупилась под судорожно сжатыми в муках пальцами прежних пациентов. Вошла медсестра, крупная девушка с цветом лица иллинойской фермерши.
 - Вам придется выйти, отец мой. Мне нужно сделать больному кое-какие процедуры. –
- Никто из вас ничего уже сделать не сможет, кроме как отстоять свой город и свою страну. Уничтожить это безумие. Бессмысленно менять ему постель и повязки. Но спасибо вам за все, что вы сделали. –
- Пожалуйста. – Безумие? Город? Страна? Она озадаченно насупила брови.              - Вечером, - сказал он, - мы вернемся вечером. –
Мы вышли из маленькой палаты, а сестра сняла с Рафаэлле простыню, которой он был накрыт. Как только мы открыли дверь, Карло услышал какой-то звук.
- Слышишь? – спросил он меня. – Крик боли. Не вини в нем Бога. –
Мы стояли в мрачном коридоре у дверей общей палаты, к которой примыкала отдельная палата Раффаэле. Двери палаты раскрылись и вышла медсестра, держа в руках накрытый лоток и сдувая упавшую на глаза прядь светлых волос. Крик теперь стал громче. Карло бросился в общую палатy, вытянув нос, будто чуял боль. Я нерешительно последовал за ним уже готовый сказать: "Пойдем, Карло, это не наше дело”. Безымянные больные, лежавшие в палате, удивленно вытаращились на вошедшего толстого священника и идущего за ним следом смущенно улыбающегося мирянина в элегантном летнем жемчужносером костюме. Одни смотрели с тупой надеждой на развлечение, другие со страхом (возможно, кто-то кончается, а они не заметили), третьи с сожалением и завистью к нашему здоровью и с подозрением, не зная кто мы такие.
В конце палаты стояла цветастая ширма. Крик возобновился с пронзительной силой и шел из-за ширмы. Карло устремился туда. Я тоже нерешительно последовал за ним, там хотя бы можно было скрыться от глаз других больных.
Там лежал мальчик лет шести кавказской расы, как принято было тут говорить. Глаза его были раскрыты, зрачки расширены, но он ничего не видел, даже света, пробивавшегося по бокам неплотно опущенных жалюзей приоткрытого окна.
Голова его со спутанными черными волосами каталась по взмокшей от пота подушке, он бессмысленно хватал себя пальцами за лицо. Увидев его, я вспомнил Куала-Кангсар и ребенка в депрессивной стадии туберкулезного менингита. Ребенок опять издал пронзительный крик, хотя крик этот ничего не значил, ибо боли в этой фазе болезни пациент уже не чувствует. Легкие и гортань еще помнят страшные приступы головной боли, от которой раскалывается череп, и кричат в предчувствии этой боли, хотя боль уже позади. В третьей стадии наступают кома, судороги, слепота и глухота, истощение и смерть либо в пароксизме судорог, либо после него, но верная смерть.
 - Poverino [3], -  пробормотал Карло, потрогав лоб ребенка. Затем он прикоснулся к вискам ребенка и стал массировать их в такт словам, которые его губы шептали почти беззвучно. Глаза ребенка устало закрылись и руки медленно и бессильно опустились в изнеможении как плети. Карло послюнил палец и коснулся им лба ребенка, затем его грудины и плечей. Крик прекратился. Карло сурово посмотрел на меня, но сказал очень мягко: “Мы должны делать все, что в наших силах там, где только можно. – И затем повторил. – Poverino. “
 Я был единственным свидетелем происшедшего. В тот момент все это казалось ничего не значащим. Казалось лишь, что Карло принес временное облегчение больному ребенку своим нежным и сострадательным присутствием; само сострадание, возможно, было лишь отчаянной нервной реакцией на два примера священнического бессилия: не смог изгнать бесов, которым достались две невинные жертвы. Мы должны делать все, что в наших силах там, где только можно. Он дал сон бессонному. Крик боли прекратился.
Мы вышли из-за ширмы, и навстречу нам уже шла с виноватым и сердитым видом палатная медсестра. Палата была на какое-то время оставлена без присмотра, и ей это было известно. Кто-то из больных сказал ей, что в палате находятся двое посторонних, один из них священник, вы уж, сестра, посмотрите, что там происходит. Вслед за сестрой нянечки катили тележки с едой, а две другие сестры сверяли диетические листы: по этой причине палата и оказалась на короткое время без присмотра. Сестре было лет около пятидесяти, она была суровой и крупной дамой скандинавского типа.
 - Вы – родственник этого больного? – спросила она меня. Карло не дал мне времени ответить.
 - Я, как видите, священник, - сказал он. – Навещал своего брата мистера Кампанати в соседней палате. Услышал крик боли. Пришел помолиться за страждущего. А это другой брат, - добавил он для простоты. – Мы сейчас уйдем. –
Лицо ее немного подобрело, но все еще хмурилось, лютеранка, наверное.
- Значит, не родственник, - сказала она, глядя на меня. – Я так и думала. У этого несчастного ребенка нет никого. Ладно, молитва, я думаю, не повредит, но не делайте ничего впредь без моего разрешения, таковы правила. –
 - Туберкулезный менингит, - сказал я, не зная, что еще сказать. Она поглядела на меня с некоторым сожалением, которое сестры, а иногда и врачи, чувствуют по отношению к людям немного сведущим в медицине. – Вторая стадия, - смело добавил я. – Бедное дитя. –
 - Один из детей сиротского приюта святого Николая. Святого. Я полагаю, католическая молитва уместна в этом случае. –
 - Окей, - сказал Карло, но это прозвучало как "аминь".
Мы вышли на Мичиган-авеню. Полдень пятницы, солнечно, но, как здесь часто бывает, ветренно.
- Может быть, пойдем куда-нибудь рыбы отведать? – спросил я.                - У них тут в озере хорошая рыба водится, - ответил он. – Индейцы называли это озеро Гитче Гами. – Он оглядел меня с головы до ног, как портной. – А ты лучше выглядишь. Поправился. Нет, сейчас не могу. У меня уже назначена тут трапеза с другими людьми. Монахини стряпают, довольно скверно. Но вечером мы можем поужинать вместе, а потом пойти смотреть как кончается бедняга Раффаэле. –
 Он произнес это таким тоном, будто предлагал пойти развлечься в кино.   
 - Свинья, - произнес он, но довольно беззлобным священническим тоном, - выродки, как ты бы выразился. Но они еще увидят. Где мы встретимся? –
- В "Палмер-хаус". Я тебя встречу в вестибюле в семь. –
 - Договорились. – Он пошел прочь беззаботной походкой человека, которому этот город был хорошо знаком. Я стал ловить такси.
Я уснул, пообедав стейком с ледяной водой, и проснулся, содрогаясь после увиденного во сне кошмара. Мне приснилось, что я стою у смертного одра Филиппа в rumah sakit  в Куала-Кангсаре и что Филипп неожиданно моргнул, затем вышел из комы, а затем усмехнулся мне чужим лицом. "Все там будем, - сказал он, - прощайте, старина". Затем лицо его превратилось в маску страшной и коварной горгульи и он умер, скалясь мне. Меня захлестнул муссонный потоп и я проснулся с криком. Рубашка и трусы взмокли от пота, мои мышцы в последний момент удержали содержимое кишечника, как будто накануне я съел острого перца. Я пошел в туалет и принял ванну. Я знал, что моя запоздалая реакция на смерть Филиппа скоро меня настигнет в виде ломки. Я думал записать все это, чтобы освободиться, выплеснуть это на бумагу в виде исповеди и выздороветь. Но я знал, что ни сейчас, никогда не сделаю этого. Моего поверхностного таланта для этого было недостаточно.
  Карло пришел в "Палмер-хаус" с двумя бутылками церковного вина с распятым Христом на этикетках. Он принес их в обеденную залу гостиницы и решительно водрузил на отведенный нам столик. Метрдотель выразил беспокойство по этому поводу. Судя по акценту он был швейцарским немцем.
 - У вас в бутылках спиртное? Закон не дозволяет... –
 - Закон не дозволяет священнику иметь вино необходимое для святого алтаря? –
удивился Карло. – Это, должно быть, очень дурной закон. –
 - Все считают этот закон дурацким, сэр, но мы вынуждены его соблюдать. Вы можете иметь его, это правда, но распивать здесь его нельзя. Это гостиница, а не храм. Я понимаю, - добавил он с печальной усмешкой, - что вестибюль, в самом деле, выглядит как собор. –
- Священники делают свое дело там, где это необходимо. На вершине холма, в поле и даже в катакомбах. И даже за ресторанным столиком. Если мне сейчас вздумается читать мессу, вы мне на это скажете, что правила гостиницы это запрещают? Если такое правило существует, я покорнейше прошу вас показать мне его . –
 Метрдотель с несчастным видом стал искать глазами менеджера, но его нигде не было. Он был низкорослый человек средних лет с апоплектичным цветом лица и ежиком светлых волос. Другие едоки, пившие кока-колу, фруктовый сок и, прости господи, молоко, посмотрели на наш столик с интересом. Карло сжалился и невинно соврал:
- Это – всего лишь, виноградный сок. Я – баптистский пастор. Виноградный сок тоже запрещен? Если нет, то, будьте настолько любезны, принесите нам штопор и попросите, чтобы у нас приняли заказ. –
 Мы съели омара, озерную форель и клубничный торт. И под защитой распятого Христа выпили хорошего, хоть и немного тепловатого шабли. Во время обеда Карло сказал то же самое, что я, только более кратко, говорил на днях своему агенту.
- Страна, которая в теории запрещает себе утешаться вином, на самом деле упилась в стельку. Кровью и самогонкой, как они ее называют –"хуч". И это процветание, которое скоро кончится. Если что-то покупаешь, покупай быстрее, а затем быстро продай. Бес вселился в эту страну. –
Когда подали кофе, он достал из-за пазухи что-то похожее на молитвенник, но это оказалась фляжка с коньяком. Он, не таясь, плеснул из нее в наши чашки. Затем он предложил мне жуткую бирманскую сигару, от которой я отказался. Он сам стал ею попыхивать, спрашивая маячившего за спиной швейцарского немца:
- Это тоже запрeщено? Все невинные удовольствия запрещены законом? – Затем, мне веселым тоном. – Ну, пошли навещать беднягу Раффаэле. –
И мы пошли.
 Лицо Раффаэле было накрыто простыней. Рядом с ним стоял доктор в белом халате и медсестра, на этот раз испанка, а также жующий жвачку санитар. Доктор-англосакс с исполненным достоинства лицом примерно моих лет заполнял форму.
 - Когда? – спросил Карло.
- Вы... тут написано мон... – читал доктор, - синьоре Кампанейти. Его брат, верно. Примерно пятнадцать минут назад. Мы сделали все возможное. Его сейчас унесут в морг. Вам надо будeт получить свидетельство о смерти в муниципалитете. Мисс Кавафи в моем оффисе может дать вам адреса похоронных бюро. Завтра в девять утра. –
 - Ты, - обратился ко мне Карло, - можешь сам обо всем позаботиться. – Я молча поклонился, принимая это наказание.
- Окей, Тед, вот и Ларри. – Вошел другой санитар, жвачку не жевал, лицо достойное и скорбное. Доктор отдал ему заполненную форму и он, кивнув, сунул ее в карман запачканного белого халата.
 - Подождите, - сказал Карло. Он что-то пробомотал над головою мертвого брата и  жестом благословил его. Я снова поклонился и замер в поклоне.
 - Теперь несите. –
Кровать вынесли из палаты, сестра-испанка держала дверь. Конец Раффаэле, зверски убитого гангстерами Каморры.
 - Теперь ребенок в общей палате. –
 - Что с ребенком? –
 - О, вы другой мистер Кампанейти? Здравствуйте, сэр, примите мои искренние соболезнования постигшему вас горю. Вы были правы. Туберкулезный менингит. Ах, это вы, джентльмены, были тут сегодня утром? Сестра что-то мне говорила о священнике. Ну что ж, ребенок пошел на поправку. Стал есть. Видит и слышит. Паралич нижних конечностей исчезает. Всегда  имеется какой-то неизвестный фактор. Болезнь развивается определенным путем и мы ожидаем, что она разовьется до конца. Но иногда что-то сбивает ее с этого пути. Особенно часто это случается с детьми, никогда не знаешь как у некоторых детей пойдет болезнь. Извините меня, мне нужно делать обход. Рад был познакомиться с вами, джентльмены. Мы сделали все возможное, но знаете как бывает. Ему еще повезло, что его сюда доставили живым. Ну, вы меня понимаете. –
Он приветливо кивнул и вышел, оставив нас одних в совершенно пустой палате.
- Вот видишь, - сказал Карло. Я не понял, что я должен был видеть.
- Ты спросишь себя, почему этот ребенок. Ребенок, чьего имени я даже не знаю и знать не хочу. Но тайна Божьей воли выше нашего понимания. –
 Значит, вот это и было чудом. Раффаэле Кампанати, с которым чуда не произошло, был известным и уважаемым гражданином Чикаго, благочестивым католиком, по ком служили заупокойную мессу в соборе в следующий четверг. Сам архиепископ возглавлял службу, а Карло произнес речь, которая началась панегириком, а закончилась анафемой. Собор был полон, взоры публики были сосредоточены на задних рядах, где сидела группа южных итальянцев, небритых в знак траура. Карло обращал свой взор во время речи именно на них; его глубокий голос звучал по-английски как колокол. Его брат был человеком образцового достоинства и справедливости, но глупцы и злодеи считали это дурацкой слабостью, ребяческой неспособностью принять условия игры хитрого делового мира. Его справедливость представлялась безумным донкихотством, его добродетель – бессилием евнуха, его великодушие высмеивалось как дурачество. Поскольку он стремился подражать Христу, его зверски мучали, изуродовали, бросили умирать как собаку.
- Но когда будет подсчитано все наследие, оставленное им, как движимое, так и недвижимое, – продолжал Карло, - люди поймут, что создание богатства вовсе не противоречит христианской добродетели. Здесь сегодня, в этом великом современном храме Господнем находятся многие такие, что пришли сюда не из благочестия и уважения к дружбе, но лишь подчиняясь тошнотворной ханжеской морали, и многие из них измараны, изваляны как в смердящем дерьме в неправедно нажитом богатстве, богатстве, полученном за мучительство и убийство и за эксплуатацию человеческих слабостей, богатство столь же ненадежное как колдовское, точнее, бесовское золото, которое обратится в пыль, когда воссияет заря возрождения разума и добродетели великого народа, временно обезумевшего, ангельской земли для иммигрантов, захваченной ныне бесами стяжательства, глупости и безумия. Жители этого города, считающие себя ныне могущественными и процветающими, будут ползать по помойкам в поисках хлебных корок, но богатство Раффаэле Кампанати будет жить, ибо оно есть достойная награда справедливому.
 Он создал свое богатство в стране, которую он любил, и в городе, который он любил, и он сохранил любовь к ним даже тогда, когда любить их стало не за что. Он громко призывал к справедливости даже тогда, когда справедливость была втоптана в грязь ногами тех, чьим  долгом было поддерживать ее. Он видел как творятся ужасные темные дела и пытался выставить их на всеобщее обозрение. Но силы гражданского правосудия испугались угроз бандитов и хулиганов, возомнивших себя великими. Закон превратился в бесовское посмешище. Город наполнился грязью, жестокостью и коррупцией. Страна забыла Новый завет Христа, пришедшего спасти людей, и в своей слепоте приняла эксцентричные законы секты рехабитов. Спаситель наш Христос преосуществил себя в вино, но вино объявили греховным и вылили солнечный эликсир в сточные канавы. Но природа не терпит пустоты, и человек не может не подчиняться ее законам и вынужден нарушать законы государства, чтобы найти утешение, которое Бог всегда считал благодетельным и святым с того дня, когда Ной привел свой ковчег к Арарату. Но стоить нарушить один закон государства, справедливо считая его безумным, как неизбежно последует нарушение и всех других законов, возможно, и вполне разумных. Тогда наступит полная анархия. Все тогда упьются кровью, а не только вином.
Сейчас я произнесу слова на языке, который знаком многим из здесь присутствующих. Это не родной мне язык, хоть я и владею им. В этом городе он стал языком зла, насилия, коррупции и смерти. Проклятие лежит на языке. Слушайте. –
 Карло разразился тирадой на неаполитанском диалекте итальянского, чьи акающие интонации для английского уха звучали аристократически, но на самом деле были признаком нищеты и преступности. Слушая, я уловил интонации проклятия и мне показалось, что за ним последовало перечисление длинного списка имен. Небритые в задних рядах все понимали, но лица их не выражали ни стыда, ни страха, ни сожаления. Только тяжелые веки на мгновение прикрыли черные глаза, но тут же снова поднялись. Те, чьи имена были перечислены, даже не дрогнули ни одним мускулом лица. Затем Карло снова по-английски продолжил:
  - Я получил разрешение архиепископа закончить этy литургию призывом, обращенным к бесам, вселившимся в злодеев, услышать слова Господа и удалиться. Вот они, эти слова. –
 И затем на латыни, как мне показалось, с неаполитанским акцентом Карло проревел слова, уже слышанные мной в Куала-Кангсаре, приказывающие самому нечистому духу, всякому наваждению бесовскому, всякому фантому, всякому легиону именем Господа Иисуса Христа вырвать свои корни и покинуть тело Божие.
 - Recede ergo in nomine Patris et Filii et Spiritus sancti: da locum Spiritui sancto, -  крестя, крестя и крестя воздух.
Ну должен же быть хоть какой-то отклик со стороны этой банды небритых смуглых типов, должен же быть; и он случился.
Толстый коротышка с широченными плечами встал, захлебываясь, схватившись одной рукой за горло, а другой указывая в потолок. Затем разорвал двумя руками жесткий воротничок и обнажил грудь, хватая ртом воздух. Хриплое его дыхание было слышно во всей церкви, многие в ужасе оглянулись на него. Сидевшие с ним рядом в страхе заразиться от него обхватили животы и словно прилипли к скамьям, испуганно моргая. Затем мужчина рухнул на колени, сотрясая подножие скамьи, тело его бессильно повисло на спинке скамьи следующего ряда, в котором в это время, по счастью, никто не сидел. Поза выглядела покаянной, но означала лишь то, что он без сознания. Во время длинных месс таких как эта обмороки случались нередко. В конце концов четверо его соседей, по виду ирландцев, выволокли его бесчувственного с закрытыми глазами и раскытым ртом на воздух. Карло закончил латинскую тираду, окинул горящим взopом все собрание, в последний раз сотворил крестное знамение и тяжело сошел с амвона. Месса за упокой души Раффаэле Кампанати возобновилась.

Примечания.

1. … орудия Большой Головы – "Большая голова" – прозвище Аль-Капоне.
2. Quod scripsi scripsi. (лат.) – Еже писах – писах. (Слова Понтия Пилата)
3. Poverino (итал.) – бедняжка.



                XLI


Мы сидели на лужайке, где шесть лет тому назад был свадебный пир. От жаркого солнца нас укрывал зонтик, оборки по краям которого едва трепетали, поскольку погода была почти безветренная. Зонтик был укреплен в центре круглого железного покрытого эмалью стола, на котором стояли самбука, граппа и пустые кофейные чашки. Вдова Кампанати бледная, но выглядевшая моложе своих шестидесяти с чем-то лет сидела за столом одетая в черный шелк; с нею за столом был и я в белой шелковой рубашке и серых фланелевых брюках. Она только что съела, если можно так сказать, вызывающе сытный обед; я съел совсем немного. Вызов был адресован не скорби и боли утраты, а эмоциональным последствиям визита, нанесенного ей троицей чернорубашечников. Они явились в то утро, когда я еще ехал к ней из Милана. Они слышали, что у нее в доме остановился профессор Гаэтано Сальвемини [1], враг режима. Он в своих писаниях обозвал Муссолини надутой жабой и сказал, что единственным пока достижением фашистского режима было изобретение жестокого метода лечения запора, ну и многое еще в том же духе. Сальвемини, действительно, навещал вдову Кампанати за неделю до этого, но сейчас его тут не было. Чернорубашечники, не имея ордера, наставали на том, чтобы провести обыск в поисках инкриминирующих докумeнтов. Ничего они не нашли, но вели себя нагло, один из них на виду у всех помочился на стену дома. Вдова Кампанати без сожаления расставалась с Италией. Она собиралась купить небольшой домик в Кьяссо [2] в Швейцарии, куда лежал недолгий путь по железной дороге. Это все равно, что жить в Италии только без чернорубашечников.
 - Послушайте, - спросил я, - как мне к вам обращаться? –
 - По имени, - ответила она. – Меня зовут Кончетта. Очень итальянское имя, очень католическое. Кажется, в английском нет эквивалента ему. Мальчики обычно звали меня Конни, это куда привычнее для американцев. –
 Американские интонации в ее голосе были теперь заметнее, чем шесть лет тому назад. Да и выглядела она более по-американски. Что отличает американцев? Шире улыбаются, шире раскрывают глаза, европейская мимика более сдержана. 
Седые волосы ее были модно подстрижены. Кожа влажная. Наверное, сидит на молочной диете. Подбородок твердый.
- Кончетта Ауронзо, вот мое девичье имя. Оно так и осталось в моем американском паспорте. Я его сохранила и регулярно возобновляла. Хотя итальянскими властями это запрещено. Но они об этом так и не узнали. Мать мне говорила: "Кончетта, мы уехали из Старого света в Новый. Не теряй этого преимущества. Не дай Старому свету сожрать себя."
 - Что вы собираетесь делать в таком месте как Кьяссо? – спросил я.
 - Доживать свой век. Может быть, немного путешествовать. Поеду в Штаты навестить могилу бедного Раффаэле, положить на нее цветы. –
 Она признесла это столь высокомерным тоном, будто речь шла о могиле собаки, которая была у нее еще тогда, когда она жила в Нью-Джерси. Заметив это, она поправилась, сбавила тон и произнесла:
 - Бедный мальчик. Бедный славный мальчик. Вы не очень ладили с бедным Раффаэле. Но я рада, что вы присутствовали при его кончине. Возможно, он знал об этом. –
 - Я восхищался им. Проблема была в том, что он не мог примириться с тем, что писатель, подобно мне самому, вынужден касаться грязных сторон жизни и мараться сам. Ему мое ремесло писателя казалось грешным. Он был очень прямым человеком. –
 - О да, очень прямым. И вот до чего его это довело, бедного мальчика. –
 Она не знала всех подробностей его гибели. Ей это было преподнесено, как достойная смерть.
 - Я догадываюсь, что они все там были, в трауре, с охапками лилий. Какое лицемерие. Мои соотечественники, италоамериканцы. Католики, верные сыновья святой апостольской католической церкви. –
 Она произнесла это с горечью и съежилась при виде какой-то воображаемой картины точно от  зрелища большого черного паука, спустившегося с зонтика. 
- Карло сказал, что вы временно отвратились от Бога, - сказал я. – Он также сказал, что это понятно. Он говорил о чудесах Господних и тому подобном. –
 - Чудеса Господни, какая чепуха, - ответила она. – Есть злодеи и есть добрые люди, вот и все. Жадность и злоба против умеренности и достоинства. Карло всегда и во все впутывает богословие, валит всю вину на дьявола. –
- Это – его ремесло. –
 - Да, ремесло. Зло необходимо его ремеслу. Если бы зла не было, ему нечего было бы делать. Потому пусть будет больше зла. –
Я дал ей сигарету и зажег ее с помощью зажигалки Али с мальтийским крестом, нет, с помощью спички. Она пыхнула ею, не затягиваясь, как девочка, впервые попробовавшая закурить; папиросная бумага прилипла к ее губе, и она бросила сигарету, не докурив. Она решительно затоптала ее высоким каблуком в траве лужайки.
- Вас, наверное, это не шокирует, - заметила она. – Вы ведь и сами не бог весть какой набожный католик. – 
 - Откуда вам это известно? –
 - Карло говорил, что вы утратили веру и что когда-нибудь он вернет вас в ее лоно. Когда у него будет время заняться вами. Сейчас он очень занят добыванием денег. Дла святой апостольской и так далее. –
 - Для распространения веры среди индусов, мусульман и даосов. А также среди невежественныx черных африканцев. Карло, вам известно это лучше, чем мне - замечательный человек. Но ему никогда не удасться вернуть меня в лоно церкви. Разве только тогда, когда мы оба станем стариками. Но не nel mezzo del commino.[3] –
 Я только недавно отметил свой тридцать пятый день рождения. Скромный ужин у Фуке с Ортенс и Доменико, левая щека Ортенс  густо нарумянена, чтобы скрыть лиловый синяк от пощечины, опять они с Доменико из-за чего-то подрались.
- Боже, дай мне чистоты, - процитировала Кончетта, - но не сейчас. Святой Августин, апостол чикагских неаполитанцев. –
 Теперь мне стало понятно, почему ее захотел навестить Гаэтано Сальвемини.
 - Чтоб им вечно гнить в аду, - добавила она. – Очень по-американски. –Кровоточащие статуи, невежество и суеверие, насилие и злодейство. Грома боятся. Католической церкви все впрок. –
 Это было сказано с горечью, но что-то было в этом оперное, вымученное. Я молча ждал, когда это пройдет.
 - Карло верит, что добро возьмет верх. В конце концов. Но что-то этот конец подзадержался. – Это было, очень, очень по-американски.
- Это, я слышала, называют отчаянным оптимизмом. – И затем, с некоторым вызовом, как будто я не хотел ей верить:
 - Я ведь читала книги, знаете ли. Старалась поспевать за своими двумя религиозными детьми. Я и сейчас читаю. И ваши книги тоже. Я даже сравнила итальянские переводы с английским оригиналом. Переводы неважные. –
 - Да  они и в оригинале не бог весть что. Но я стараюсь писать лучше. –
 - Всякому совершенствованию есть предел. Несмотя на то, во что верит Карло, - ответила она. – Я думаю, что его вера не столь уж ортодоксальна. Но ортодоксальность, возможно, зависит от силы воли. Карло считает, что воле все подвластно. Ну, с благочестием и молитвой в качестве приправ. Вы, очевидно, недостаточно сильно желали стать Шекспиром. –
- Шекспир и сам этого не желал, - возразил я. – Вы нашли корень моего неверия. Надо мне с вами поехать в Швейцарию. Денежки там растут, часы тикают и все это несмотря ни на чью свободную волю. Мне на роду было написано стать Кеннетом М. Туми, безразличным и не по заслугам вознагражденным писакой. –
- А утрата веры тоже была вам на роду написана? – улыбнулась она. – Трудно представить себе такое. Бог пожелал, чтобы вы не верили в него. –
- О, я верю в него, кто бы Он ни был. Загадочный Иегова Ветхого завета. Неизвестно добр он или зол, но он есть. И когда ему до нас есть дело, тут уж только держись. –
- Это ведь имеет отношение к сексу, не правда ли? – спросила она, поглядев на меня в упор. – Я читала этот роман Олдоса Хаксли. Самым лучшим в нем была эта цитата, как же она называется... –
 - Эпиграф? –
 - Именно. "Сотворен больным, приказано быть здоровым". Ну, не думайте, что я считаю вас больным. Бедный Раффаэле говорил о болезни, хотя бедный Карло не верит, что такая болезнь существует. –
 - Она существует, будьте уверены. Если есть лишь один вид здоровья, наверное, тогда я болен. Но я не чувствую себя больным. Нынешний послевоенный мир учится отделять половой акт от миссии продолжения рода. Церковь говорит, что это грех. Но ведь это сознательный выбор, здоровый акт грешной свободной воли. Если это грех, значит я предрасположен к греху. В этом я расхожусь с церковью. Следовательно, я вне церкви. Все крайне просто и крайне несправедливо. –
- Вы с Карло говорили об этом? –
 - Он лишь говорил о содомском грехе. Kaum nabi Lot. – Слезы навернулись у меня на глаза, я с трудом подавил их.
- Карло писал о... Нет, я не стану называть это. О любви между мужчинами. Он видел это. Вы только что произнесли что-то по-малайски или по-арабски, да? Да, он писал об этом. Утраты, одни утраты. В каком мире мы живем. Хотите прилечь и вздремнуть? –
 Я не мог больше сдержать слез. Они лились и лились.
 - Простите. Простите, простите, простите, - я трясся в рыданиях, закрыв лицо руками, чувствуя, как ее рука слегка сочуственно похлопывает меня по плечу. Ей ведь тоже требовалось сочуствие, в конце то концов.
 - Агентство в Милане довольно быстро нашло съемщика. Какой-то известный профессор-искусствовед из Филадельфии в долгом годовом отпуске. С женой и семью детьми, въезжает в конце месяца. А что делать дальше, не знаю. Продать его? Но в Италии полно непродаваемых палаццо. Может быть, возьмете какую нибудь картину на временное хранение с собою в Париж? Я никак не могу решиться выставить их на аукцион. Наверное, лучше всего в Лондон, у Кристи или еще у кого-нибудь. Наверное, придется дождаться возвращения Карло. –
 - Простите, простите, простите. –
 - Ничего страшного, вам нужно выплакаться. – Я чувствовал, что мое горе ее мало трогало, и не мне было винить ее в этом. – Идите, прилягте. Мне еще нужно написать несколько писем. –
В отведенной мне прохладной комнате, где были опущены жалюзи, сквозь планки которых выбивались тонкие полоски света и обдувало свежим воздухом, я, уже не пытаясь сдерживаться, громко разрыдался от жалости к самому себе, пока не уснул. Перед тем как заснуть я услышал несколько обрывочных фраз, произнесенных прислугой в коридоре; возможно, их не удивили и даже слегка обрадовали звуки выражаемого горя, ибо vedova [4] Кампанати вела себя неестественно тихо несмотря на потерю двух столь близких людей в такой краткий срок. Мне приснился сон, которого следовало ожидать: какого-то человека похожего одновременно на Филиппа и Раффаэле пожирал какой-то зверь в австралийской пустыне. Проснувшись в ужасе, я ошеломленно заметил у себя гротескную эрекцию и семяизвержение, запачкавшее верхнюю белую простыню. В последнее мгновение перед пробуждением я увидел вывеску гостиницы на Кинг-кросс с металлическими буквами на белом фасаде и услышал голос, говорящий "О, маловерный!". И сразу вслед за тем произошла поллюция.
Обедали мы вдвоем. Овощной суп, котлеты из телятины, сабайон на десерт, очень холодное спуманте.
 - Вот эту, например, - сказала она, имея в виду картину Томмазо Родари [5], висевшую над буфетом и изображавшую Лота с дочерьми (была ли она там в прошлый раз? По-моему, нет). Nabi Lot, бежавший от испепеленных содомитов, готовый к опьянению и кровосмесительной связи.
Это что, тонкий злорадный намек? Нет, глаза ее были вполне серьезные, но без грусти.
 - Или любую другую, выбирайте сами. –
 - Слишком большая ответственность, - ответил я, - но, все равно, спасибо за доверие. А ваш жилец, профессор в отпуске, не расстроится? Он ведь, наверное, ожидает увидеть себя окруженным произведениями великого искусства Италии, не платя за это сверх обычной платы за съем? –
 Я вдруг снова заметил ошеломленно, что у меня начинается эрекция, по счастью скрытая белой скатертью стола: что со мною происходит, черт возьми?
 - Семнадцатого октября, - быстро ответил я, - великое событие, концерт Доменико. Вы приедете в Париж? Вы можете остановится у меня, места вполне достаточно. –
 - Ох уж этот концерт, - озорно сверкнув чуть косящими, как у невестки, глазами, с легкой насмешкой произнесла она. – Он отгородился своей писаниной от похорон отца. Все стирал и снова писал, набрасывался с кулаками на бедную Ортенс, ну как же, великий художник, как можно отрывать его от великого искусства, даже если в семье кто-то умер. Как хоть концерт, хороший? –
 - Я слышал только фрагменты. К тому же, не мне судить. Вы приедете? –
Опасный вопрос, да еще при этой неожиданной эрекции под скатертью. Но тут вошла старуха Розетта, до этого не появлявшаяся в столовой, и принесла кофе; она сурово поглядела на меня, наверное узнала о моем недержании во время сиесты. Эрекция тут же прошла.   - Хорошо, буду. Хотя и не мне судить. У нас в семье музыкантов не было ни с той, ни с другой стороны. Отец его был завсегдатаем кулис в Ла Скала. Когда давали оперы с балетными номерами. Пуччини и Вагнер были ему не по нраву, слишком мало голых ног. –
Я не мог сдержать улыбки, слыша ее язвительный тон: не похожа она на вдову и скорбящую мать, соблюдающую средиземноморские традиции.
 - Раффаэле, - решительным тоном сказала она, - мой муж, а не сын стал паралитиком вследствие сифилиса. –
 - Боже мой, а я и не знал, - я чуть было не расплескал свой кофе.
 - К прекрасной балерине из Ла Скала это не имело отношения. Многие из них –
чистые хорошие девушки. Но в Милане водятся девушки и другого сорта, не столь хорошие и не столь чистые, не говоря уж о других городах, куда ездят деловые люди. Хорошо хоть, что Раффаэле оказался достаточно тактичным, чтобы заразиться им в довольно почтенном возрасте, когда это уже не могло навредить семье. Он, разумеется, каждое воскресенье ходил к мессе. Никак не согрешил. Делал все, что полагается доброму сыну церкви. Вы, наверно, удивляетесь, зачем я вам это все рассказываю. –
 - Я понимаю, - ответил я, чувствуя, что эрекция окончательно прошла, - что вам хотелось когда-нибудь кому-нибудь об этом рассказать. –
- Доменико многое унаследовал от отцовского темперамента. Но я думаю, что он, как бы это сказать, осторожнее. – Она улыбнулась безо всякой горечи. – Prudenza. [6]Так, кстати, звали одну из более или менее постоянных любовниц Раффаэле. Моего мужа, разумеется. Доменико, по крайней мере, не наплодил бастардов по всем окрестным деревням. Насколько мы знаем. Ваша дорогая сестра, - она решительно, без всякой дрожи допила свой кофе, - получила тот еще подарочек. Но я рада близнецам. Они очаровательны. Доменико, кажется, так не считает. Он полагает, что Ортенс должна что-то делать, чтобы они поменьше орали. Они мешают ему сочинять концерты и тому подобное. Близнецы, - добавила она, - очень похожи на мать, но мало что взяли от отца. Я думаю, - закончила она, посмотрв мне прямо в глаза, - что Ортенс – очень хорошая девушка, но совсем не паинька. –
 - Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, - ответил я.
 - О, перестаньте. У девушки есть характер и, возможно, талант. Я так поняла, что она занялась искусством, кажется, скульптурой. Великому музыкантy Доменико не заткнуть ее за пояс. Я думаю, она ему дает сдачи. Что ж, ему это полезно. Пойдемте прогуляемся по саду? Луна так ясно светит, может быть услышим соловья. –
 В последних ее словах явно слышалась насмешка над концертом: что-то явно показушное, мужское, сексуальное и пустое, не дающее пищи для ума. Одна лишь позолота да пряность, а не хлеб. Разговор об Ортенс снова пробудил эрекцию; тут уж не до стыда, это явно что-то болезненное. Я подумал о том, что хорошо бы выпить ледяной воды, но тут она снова стала опадать.  Я смог встать из-за стола.
  Луна была похожа на круг бретонского масла с прожилками сыра, соловей заливался смешными руладами. Фигурные листья фигoвых деревьев свисали с веток как рукавицы, пышно цвели олеандры
  - Вам жалко расставаться с этим? – спросил я.
Она не ответила. Вместо ответа она сказала:
 - Ортенс плакала, когда рассказывала мне о своей матери. И еще сильнее плакала, рассказывая об отце. Она говорила о предательстве, я полагаю, это глупо. Невозможно хранить верность умершей. –
 - Ее расстроила поспешность этого. "Еще и башмаков не износил". С похорон сразу на свадьбу. Мне кажется, что это он умер, в самом деле. Я ему позвонил из Нью-Йорка. Он казался чужим человеком. Говорить было не о чем. В голосе его звучало огорчение, что я не являюсь возможным пациентом. Родительство – это, наверное, такая чепуха. – 
 - Кроме тех случаев, - заметила она, всегда готовая, подобно Карло, поразить слушателя какой-то неожиданной истиной, - когда речь идет о добровольно выбранных отношениях. Я рада, что Ортенс стала моей дочерью. Нет ничего глупее этой дурацкой английской приставки "в законе" [7]. От нее веет холодом, будто государство вам это навязало. По-итальянски это звучит человечнее –
 nuora. А вы, разумеется, должны быть сыном, вы ведь ее брат. Но мне кажется, что вам никто не нужен. –
- Мне кто-то нужен, - с пылом возразил я, но осекся. – Забудьте об этом. Вам невозможно это представить. –
Помолчав, я добавил:
- Женщина-друг. Хорошо звучит, благородно. Лучше семьи, лучше сексуальной связи. Помните, что Сирано говорит Роксане перед смертью? Забыл, как это звучит по-французски. “Был у меня единственный в жизни друг в шелковом платье”. – И, затем, - Если хотите, считайте мой парижский дом своим. Места там довольно. И вы не найдете там развлекающихся торвальдсеновских мальчиков-пастушков[8], что бы это ни значило. Вы ведь не думаете, что гетеросексуалы всегда пребывают в действии, почему же нам, другим, вести себя иначе? –
   Она улыбнулась и мы пошли дальше под дубом, а может быть, под кипарисом. Я повторил столь же запальчиво, как и ранее:
- Мне нужен кто-то. Я нашел его. Затем потерял. Мы такие же, как те, на ком почиет благословение церкви и биологии. Вы понимаете это? Понимаете? –


 Как будто в насмешку бес внизу моего живота снова зашевелился.
 - Карло рассказал мне про все, что случилось в Малайе, - ответила она. – Вы ждали, что он совершит чудо, так он мне сказал. –
 - Он вам все рассказал? –
 - Его письма похожи на черновики. Он сказал что-то о том, что Бог принимает решения. Он упомянул ребенка в той больнице в Чикаго. Я, - продолжaла она, - не верю в чудеса. У меня теперь будет много времени подумать о том, во что же я верю. Но я должна соблюдать внешние приличия. У меня ведь двое святых  детей. –
 Она повернула обратно к дому, я последовал за ней.
 - Я принимаю ваше любезное приглашение, - сказала она. – В Кьяссо, наверное, будет несколько скучновато. –
В ту ночь я обернул свой взбунтовавшийся фаллос полотенцами, заметив, что простыни успели переменить, подвернув их по углам, как в больнице. Я просыпался шесть раз в ту ночь, и всякий раз от поллюции, причем в шестой раз истечение семени было столь же обильным, как и в первый. Потрясенный этим, но не сказать, чтобы заметно ослабевший, я обратился к миланскому врачу Эннио Эйнауди, приходившемуся двоюродным братом моему итальянскому издателю. Я ведь туда приехал не только для того, чтобы навестить вдову Кампанати. Поскольку фашистское правительство Италии ввело ограничение на вывоз лир, мне пришлось получить свои гонорары наличными и истратить их на территории Италии, новую Римскую империю они еще не успели построить. Именно тогда я стал пользоваться услугами римского дантиста, не считая периода войны, разумеется, до которого оставалось еще четырнадцать лет. Доктор Эйнауди, бородатый мужчина лет пятидесяти, сказал, что я страдаю сперматорреей, довольно редкой в Италии болезнью, вызванной, как говорят различные руководства, чувством вины, трудовой перегрузкой, депрессией, и если я его правильно понял, одиночеством. Когда приходит сексуальное желание, нужно пользоваться моментом, сказал он. Он сам, судя по громким голосам многочисленных детей, донесшимся вместе с приторным запахом рисовой каши с маслом, когда открылась дверь, ведущая в жилую часть его дома, никогда не упускал момента. Я ничего не сказал ему про свою гомосексуальность, но, пользуясь его предписанием, подцепил на соборной площади смуглого и худого сицилийца, который препроводил меня в грязную гостиницу, где не спрашивали имен посетителей. Значит, опять потное грязное и грубое перепихивание с криками и стонами. Образы укоризненых лиц Карло, Раффаэле-младшего или бедного любимого Филиппа меня не посещали, хотя на мгновение почудилось в окне лицо моей матери, которая, казалось, меня не узнала.  Это было целебным актом в весьма антисанитарной обстановке. После этого наступило постепенное облегчение, в Париже все окончательно прошло с помощью алжирцев или остыло при воспоминаниях о некоторых из них. Я избежал ожидаемой ломки.
 Семнадцатое октября, зал Гаро. Изысканная публика, пришедшая слушать в основном Альбера Пупона, но были там и Ортенс со мною, и Кончетта Кампанати, а также и Антейл, и Паунд, а также, почему-то, мисс Стайн [9] с мисс Токлас [10], пришедшие подбодрить и успокоить потеющего от волнения Доменико. Оркестр консерватории под управлением Габриэля Пьерне [11] (запомнившегося своим этюдом о маленьких фавнах) начал программу двумя ноктюрнами Дебюсси – "Облаками" и "Праздненствами"; "Сирены" не исполнялись, ибо для них требовался женский хор, что делало затруднительными репетиции и повышало стоимость билетов; затем под бурные аплодисменты вышел Пупон. Он был похож на зажиточного провинциального бакалейщика, любителя танцев: лысый, со старомодными моржовыми усами, с гвоздикой в петлице. В течение долгих двух минут он поправлял рояльный табурет, трещал пальцами, как будто задавая Пьерне нужный темп, затем выдал первые аккорды начального соло. Оркестр с машинным воем духовых, шипением цимбалов и звоном ксилофона и прочих ударных гремел, визжал и ревел одновременно пять различных тем в пяти различных тональностях, каждая из которых в отдельности была столь же заурядна, как и все остальные. Вот это и было фортепьянным концертом Доменико, первая его часть allegro con anima в политональном смысле вполне современная и, в то же время, странно старомодная с грубыми джазовыми вставками завывающих труб и тромбонов. Доменико смотрел и слушал в восторге, казалось он не верит собственным ушам: Господи, как же это гениально. Вторая часть фортепьянного соло сопровождалась приглушенными звуками разрозненных струнных, долженствующее изображать страдания храбрых, и напоминала мелодии блюза; я был уверен, что Доменико никогда не смог бы сбыть это творение Тин Пэн Элли [12] в Нью-Йорке. Развитие темы было коротким, ибо Доменико не умел развивать, а кода до ошеломления напоминала старый английский гимн "Вперед, Христово воинство", хотя и сильно приперченный и приправленный уксусом разноголосицы. Медленная часть, кажется, содержала несколько пуччиниевских тем из "Бедных богачей", но со смешными гротескными арабесками; Доменико явно стыдился старомодного лирико-романтического дара, хотя только им и обладал. Заключительная часть moto perpetuo состояла из фокусов и фейерверка, пукающих и взвизгивающих звуков, а фугато прдставляло из себя какую-то безвкусную пародию на контрапункт, в котором Доменико был явно слаб. Глухие удары, рев, мотив напоминающий "Прежние деньки" Шелтона Брукса [13], крещендо барабана, дисгармоничные глиссады черных и белых клавишей, диссонанс медных и деревянных духовых тремоландо, хроматическая гамма, сыгранная синхронным фортиссимо и, наконец, это кончилось. Восторги, аплодисменты (c'est de la musique moderne, mon pote [14]), Пупон благодарным жестом указывает на Доменико, сидящего в зале, тот вынужден встать, поклониться публике, потея от волнения, скромно усмехнуться и сесть. Мы все громко хлопали, не считая матери Доменико, которая лишь слегка похлопала правую ладонь тремя пальцами левой руки. Антракт. Во втором отделении игралась Седьмая симфония Бетховена. Друзья Доменико, не желая дать ему повод усомниться в их верности, не собирались оставаться ее слушать. Я должен снова повторить, что я не музыкальный критик и не мне судить о музыке. С другой стороны, я был убежден, что у Доменико есть будущее в музыке, но где именно оно находится тогда, в 1925 году было невозможно предположить. 
  - Ну вот, - сказал я Кончетте, наливая ей бренди с содовой у себя дома при мягком розовом свете торшера, - триумф Доменико состоялся. Вы тоже должны гордиться. –
 - Не насмешничайте, - ответила она. На ней было элегантное черное шерстяное платье от Уорта [15] и жемчужное ожерелье. – Пусть Доменико насмешничает. Он вам говорил о своих планах на будущее? –
 - Ничего он мне не говорил. –
 - Раффаэле завещал ему какие-то деньги. Он собирается на них жить какое-то время и сочинять реквием. В память о своем  caro fratello [16]. Почему-то с негритянскими спиричуэлз. Dies irae [17] с полицейскими свистками и стуком чикагских пишущих машинок. –
 - Он вам говорил об этом? –
 - Он говорил, что в нем должны сочетаться экстравагантная современность с стpогой традиционностью. Большой оркестр с саксофонами. Двойной хор с мальчиками на хорах. Ради всего святого, попробуйте отговорить его от всего этого. –
 - У Карло это лучше выйдет. В нем сочетаются все необходимые разновидности авторитета - духовный, семейный, артистический. И кулаки у него крепкие. Но не думаю, что нам стоит беспокоиться об этом. Доменико – не Верди. Энергичность этой сегодняшней его вещи показалась мне мнимой. Больше шума, чем направления. –
 - Жаль, что его так восторженно приняли. Особено этот дикарь, как же его зовут, Антхилл? –
 - Джордж Антейл. Он называет себя хулиганом от музыки. –
 - И эта толстая еврейка. И ее своеобразная спутница. Боюсь я за бедняжку Ортенс сегодня ночью. Если она выкажет прохладцу, он пустит в ход кулаки. –
- Она всегда может дать ему по башке бюстом Андре Жида своей работы. Очень солидное произведение. –
 - Я не знала, что вы читаете по-немецки, - сказала Кончетта, поднимая с пола лежавший возле ее креслa экземпляр "Woran Sie Sich Nicht Erinnern Will".
 - Я учусь. Должен выучиться. Штрелер – удивительный автор. Я даже совершил нечто такое, чего не делал, ну скажем, с тех времен, когда познакомился с Генри Джеймсом: написал ему письмо восторженной школьницы, по-английски, конечно. Ответа до сих пор не получил. Наверное, ему много таких писем приходит. Вы его читали? Если нет, обязательно прочтите. Он совершенно... –
 - "Doch als uns der Fliegenpilz seine Wirkung entzog, als kein Glueck mehr nachdaemmern wollte", - читала она с легким акцентом совсем не похожим на северный тевтонский, - "als wir uns...[18] –
 - Воистину, - в восхищении произнес я, - не перестаю удивляться... –
 - Наследие Альто Адидже [19], - ответила она. – Интересно. –




Примечания.

1. Гаэтано Сальвемини (8 ноября, по другим данным — 8 сентября 1873, Мольфетта,провинция Бари, регион Апулия, Италия — 6 сентября 1957, Сорренто, Кампания) —итальянский политический деятель, историк, публицист. Закончив в 1896 году университет во Флоренции по специальности «литература», преподавал историю в университете города Мессины. Во время землетрясения в городе, произошедшего 28 декабря 1908 года, Гаэтано Сальвемини единственный из своей семьи остался жив. После этой трагедии Сальвемини переехал в Пизу, где был профессором истории, затем преподавал и во Флоренции. Ещё в 1893 году Сальвемини примкнул к социалистическому движению (вышел из социалистической партии в 1911 году). А с начала нового века он был одним из лидеров демократического крыла «меридионалистов» (итал. meridionale — «южный»), боровшихся за ликвидацию экономической отсталости южных регионов Италии и их возрождение. Сальвемини призывал к радикальному решению проблемы южного крестьянства. В 1919—1921 году был депутатом парламента. После прихода к власти в Италии Бенито Муссолини (1922) Сальвемини начал выступать с резкой критикой фашизма, за что в 1925 был арестован и судим. Ему была дана возможность эмигрировать, и он уехал во Францию, где стал одним из руководителей антифашистского движения «Справедливость и Свобода» (итал. «Justicia e liberta»). Сальвемини ездил по Европе и США с лекциями, в которых разоблачал Гитлера и Муссолини и предупреждал о грозящей миру опасности. Ориана Фаллачи в своей книге «Ярость и гордость» упоминает Сальвемини и его борьбу против фашизма. В частности, она цитирует одну  из афиш, оставшихся от устраиваемых Сальвемини акций: Воскресенье, 7 мая, 1933, в 2 часа 30 минут Антифашистский митинг в отеле «Ирвинг Плаза». «Ирвинг Плаза», 15-я улица, Нью-Йорк. Профессор Г. Сальвемини, всемирно известный историк, выступит на тему «Гитлер и Муссолини». Митинг будет проводиться под эгидой итальянской организации «Справедливость и Свобода». Вход 25 центов. В 1934—1948 годах Сальвемини жил в американском Кембридже, преподавал в Гарвардском университете. В 1949 году вернулся в Италию, где до конца жизни возглавлял кафедру истории во флорентийском университете.
2. Кьяссо (Шаблон:IPA-it или[;kja;so; в Ломбардии: Ciass[t;as]) — город на северо-востоке швейцарском кантонеТичино, на границе с Италией. В 1976 году муниципалитеты Кьяссо (1970: 8868 жителей) и Педринат (1970: 458 жителей) слились в одну общину с названием Кьяссо. Это самый южный швейцарский город. Город упоминается впервые в 1140 году. Сегодня является наиболее важным местом на таможенной границе с Италией.
3. nel mezzo del commino. (итал.) – первая строка "Божественной комедии" Данте Алигьери "Земную жизнь пройдя до половины..."
4. vedova(итал.) – вдова
5. Томмазо Родари (Maroggia, 1460 – Комо, 1525) – итальянский и швейцарский живописец, скульптор архитектор.
6. Prudenza (итал.) – осторожность.
7. приставки "в законе" – по-английски невестка - daughter-in-law, буквально "дочь-в-законе".
8. Бертель Торвальдсен (дат.Bertel Thorvaldsen; 19 ноября1770, Копенгаген — 24 марта1844, там же) — датский художник, скульптор, ярчайший представитель позднего классицизма.
9. Гертруда Стайн (англ. Gertrude Stein, 3 февраля 1874, Аллегейни,Пенсильвания — 27 июля 1946, Нёйи-сюр-Сен, под Парижем) —американская писательница. Родилась в богатой немецко-еврейской семье, детство провела в Европе (Вена, Париж), росла вКалифорнии. В Кембридже слушала лекции по психологии УильямаДжемса, потом училась медицине в Университете Джонса Хопкинса (Балтимор), курса не закончила. В 1902 году приехала с братом в Париж, где и провела всю оставшуюся жизнь. Надо сказать, что Гертруда Стайн оставила свой след в модернистской литературе прежде всего не как автор, а как организатор своего рода «литературного кружка» для молодых англоязычных писателей, для многих из которых она была наставником и зачастую спонсором. Её квартира на улице Флёрюс (6 округ) стала одним из центров художественной и литературной жизни Парижа до Первой мировой войны и позднее. Гертруде принадлежит авторство термина «потерянное поколение» (использованного Э. Хемингуэем в качестве эпиграфа к своему роману «И восходит солнце»), которым она называла эмигрировавших за границу американских писателей, часто собиравшихся у неё в салоне на улице Флёрюс, 27. Термин впоследствии послужил определением для целой группы писателей послевоенного времени, выразивших в своих произведениях разочарование в современной цивилизации, пессимизм и утрату прежних идеалов (сам Э. Хемингуэй, а также Дж. Дос Пассос, Томас Элиот, Ф. С. Фицджеральд и др.). Стайн коллекционировала и пропагандировала новейшее искусство (прежде всего, кубизм), собирала работы Пикассо (известен его портрет Стайн, 1906), Брака, Шагала, Модильяни, Гриса,Паскина, поддерживала художников Парижской школы. Она была в дружеских отношениях и многие годы переписывалась с Матиссом, Пикассо, Максом Жакобом, Хемингуэем, Фицджеральдом, Уайлдером. Хемингуэй в своём романе «Праздник, который всегда с тобой» пишет, что Гертруда не любила Джойса и Паунда до того, что было нежелательно произносить их имена у неё в доме.Гертруда Стайн утверждала, что среди американских писателей по ёмкости слова Шервуд Андерсон не знал себе равных и что «никто в Америке, кроме Шервуда, не мог сочинить ясного и энергичного предложения». По её мнению, из молодых писателей предложение получается естественным только у Фицджеральда, первый роман которого «По эту сторону рая» произвёл на неё большое впечатление (как и«Великий Гэтсби» впоследствии). В 1907 Стайн познакомилась с Алисой Токлас, которая стала её пожизненной спутницей. С ней они скрывались в деревенском доме в годы Второй мировой войны.
10. Алиса Бабетт Токлас (англ. Alice Babette Toklas; 30 апреля 1877, Сан-Франциско — 7 марта 1967, Париж) — американская писательница, многолетняя подруга Гертруды Стайн. Из обеспеченной польско-еврейской семьи. Училась музыке. В 1907 встретила в Париже Гертруду Стайн, с которой прожила вместе почти сорок лет, включая годы нацистской оккупации. В их парижском салоне на улице Флёрюс бывали Ш.Андерсон, Хемингуэй, Скотт Фицджеральд, Торнтон Уайлдер,Пол Боулз, художники Пикассо, Матисс, Брак. В 1933 Токлас явилась публике в образе рассказчицы книги Стайн Автобиография Алисы Б.Токлас. После смерти подруги Токлас опубликовала «Поваренную книгу Алисы Б. Токлас» (1954), в которой воспоминания о совместной жизни смешивались с кулинарными рецептами. В 1963 она издала книгу мемуаров «То, что запомнилось». В последние годы жизни обратилась в католичество.Похоронена на кладбище Пер-Лашез, рядом с Гертрудой Стайн.
11. Анри Констан Габриэль Пьерне; (фр. Henri Constant Gabriel Piern;; 16 августа 1863,Мец — 17 июля 1937, Плужан, департаментФинистер) — французский органист, композитор и дирижёр. Габриэль Пьерне был сыном музыкантов: его отец преподавал фортепиано, а мать — пение. Поступив в Парижскую консерваторию, он учился у Альбера Лавиньяка, Сезара Франка, Жюля Массне; соучеником Пьерне был Клод Дебюсси, тесные творческие связи с которым он сохранил на всю жизнь. В конце 1870-80 годов, наряду с Венсаном д’Энди, Эрнестом Шоссоном, Анри Дюпарком и другими, являлся активным членом так называемого кружка музыкантов Франка, окружавшей маститого мэтра в последние годы его жизни. В 1882 г., ещё студентом, был удостоен второй Римской премии. В 1890-е гг. выступал как органист, заняв в1890 г., вместо своего умершего учителя Сезара Франка, должность органиста парижской церкви Святой Клотильды. Начиная с 1900-х гг., основной становится его карьера дирижёра. В 1903 поступил вторым дирижёром в Оркестр Колонна, а после смерти основателя оркестра Эдуара Колонна (1910) возглавил оркестр (до1934 г.). Продолжал курс на исполнение самой современной музыки, не отказываясь даже от самых радикальных сочинений, — так, исполнение оркестром под управлением Пьерне Второй сюиты Дариуса Мийо вызвало резкое недовольство его старого друга Камиля Сен-Санса. Для Русских балетов Сергея Дягилева дирижировал премьерой балета Игоря Стравинского «Жар-птица» (25 июня 1910); среди других важных премьер Пьерне-дирижёра — Третья симфония Джордже Энеску (1921). Сочиняя музыку с 12-летнего возраста, Пьерне оставил целый ряд камерных и симфонических произведений, а также несколько опер и балетов. Однако его собственные композиции всегда в большей или меньшей степени оказывались в тени его работы как дирижёра.
12. Тин-Пэн-Элли (англ. Tin Pan Alley — амер. букв. — аллея (улица) оловянных луженых кастрюль) — ироническое название 28-й улицы между 5-й и 6-й авеню в Нью-Йорке, на которой было сконцентрировано множество частных нотоиздательских фирм, торговых и рекламных агенств, специализирующихся на выпуске музыкальной продукции развлекательного характера. Название "Т.-П.-Э." дал в 1903 гг. американский журналист Монро Розенфельд. Описывая атмосферу 28-й улицы (газета "New York Herald Tribune") в статье, озаглавленной "Тин-Пэн-Элли", посвященной развлекательному бизнесу, он сравнивет ее с громадной кухней, где что-то поспешно готовят, побрякивая сковородками и кастрюлями. Ироническое прозвище Т.-П.-Э. является также синонимом всей музыкальной развлекательной индустрии США.

13. Шелтон Брукс (4 мая 1886 - 6 сентября 1975) – композитор популярной и джазовой музыки, написал некоторые самые известные хиты первой трети 20-ого столетия.
14. c'est de la musique moderne, mon pote (фр.) – Это – современная музыка, приятель.
15. Чарльз Фредерик Уорт (англ. Charles Frederick Worth, 13 октября 1825, Боурн, графство Линкольншир, Англия— 10 марта 1895) — модельер, один из первых представителей Высокой моды. В 1845 году Уорт приехал в Париж.В 1850 году открыл отдел шитья в магазине «Гажелэн». В 1858 годусовместно с Отто Бобергом начал собственное дело, специализируясь на дамских туалетах. В 1868 году Чарльз Уорт учредил Синдикат высокой моды. «Уорт» — дом высокой моды, один из создателей стиля модерн в женском костюмена рубеже XIX—XX веков. В 1945 году «Уорт» был объединен с Домом моды «Пакэн», в 1954 году имя «Уорт» было продано английской фирме, а Дом высокой моды закрыт.
16. caro fratello (итал.) – дорогой брат
17. Dies irae (лат.) – День гнева, часть "Реквием".
18. “Doch als uns der Fliegenpilz seine Wirkung entzog, als kein Glueck mehr nachdaemmern wollte…als wir uns” (нем.) - Все же, когда счастье совсем не светило мухомор успокаивал его лучше, чем что-либо.
19. Автоно;мный регио;н Тренти;но — А;льто-А;дидже/Южный Тиро;ль (итал. Trentino-Alto Adige/S;dtirol, нем. Trentino-S;dtirol, ладинск. Trentin-S;dtirol) — автономный регион (автономная область) на севереИталии. С 1972 года основные административные функции переданы 2 автономным провинциям, составляющим регион — Больцано-Боцен — Южный Тироль и Тренто. В 1919 году в соответствии с Сен-Жерменским мирным договором Трентино и Южный Тироль перешли Итальянскому королевству. Пришедшее позднее к власти фашистское правительство проводило политику итальянизации, что в конце концов вызвало насильственные акции со стороны германоговорящей общины.


                XLII

На дворе 1928 год, и двое детей Ортенс стали уже разговорчивыми человечками, болтающими с дядюшкой или tonton, или zio [1] Кеном на смешной смеси языков, как и следует детям в трехязычных семьях. Разумеется, половые различия в одежде и прическе распространялись и на них, но в остальном они были совершенно одинаковы, различить их можно было только во время купаний.     Soyez sages[2], - сказала им Ортенс, собираясь в путь; такси уже прибыло и, по выражению Элиота, нетерпеливо било копытом. Мы с ней собирались ехать в Лондон на свадьбу нашего брата Тома. Он женился на девушке, с которой вы уже имели возможность коротко познакомиться, на той глупенькой Эстелле, что нахамила мне в ресторане "У Скотта". Недавно нанятая нянька близнецов, сорокалетняя уроженка Гатьера с грустными глазами цвета гатьерской глины, бледная, вечно со сбившимися чулками на крестьянских ногах, любившая сосать леденцы и носившая совсем неподходящее ей имя Дезире, уверила свою госпожу, что они будут sages. Доменико тоже будет sage, по крайней мере, у себя дома. Он выглядел искренне огорченным тем, что Ортенс его покидает, пусть даже и всего на несколько дней. Глаза его увлажнились, когда он обнял ее. Он был, как всегда, миловиден, хотя в волосах уже показалась благородная седина, а фигура начинала полнеть вполне на итальянский манер. Я тоже уже начинал седеть, но оставался худым, как будто меня постоянно глодали разного рода черви вины за сексуальные отклонения, посредственную, но прибыльную прозу, утрату веры. Ортенс, которой было уже под тридцать,  выглядела красивой и элегантной как никогда прежде. На ней был бледнозеленый льняной костюм с короткой юбкой с темнозеленой с белым отделкой по краям и горизонтальными оборками рукавов и расклешенной юбки, нижняя блузка застегнута до пояса, на голове широкополая шляпа с пятнистой шелковой лентой, поверх надето пальто из мягкой шерсти с меховым воротником и меховыми манжетами широких рукавов. Туфли на высоком каблуке делали ее почти одного роста со мной. Я мог, как всегда, гордиться такой спутницей.
 Доменико, конечно же, не написал реквием, хоть и грозился. Он заработал деньги на написании книги этюдов для фортепьяно для учащихся музыке в стиле "Микрокосмоса" Бартока [3] под пышным названием "C'est Notre Monde, les Enfants!" [4] Он написал и несколько других вещиц. Теперь он работал над серией политональных квартетов для различных комбинаций инструментов. Его беспокоило, что он достиг предела разноголосицы. В конце концов, всякой композитор ограничен пределами хроматической гаммы, если, конечно, не использовать микротоны Габы, но их уже предсказал в своей песне Джерард Мэнли Хопкинс. Откуда нам было знать тогда, что его настоящий мир еще только готовится открыться ему.
- Tesoro, tesoro! [5] –  Бюст Доменико работы Ортенс, где он был изображен по-милански oбворожительным, но слегка нахмуренным, пасмурно глядел слепыми глазами на сцену прощания. Мы вышли под крики близнецов, требующих cadeaux из Londres [6], черт его знает где это. Такси доставило нас в Орли, где мы сели на летавший всего раз в день биплан Имперских авиалиний, летевший в Кройдон. Летать в те времена было приятно, до земли и воды Ла-Манша, казалось, можно было дотронуться рукой, ветерок на малой высоте приятно обдувал, неудобные соломенные сиденья поскрипывали под шум мотора, кофе подавали в термосах. Автобус авиалиний довез нас с аэродрома до вокзала в Вест-Энде, а оттуда уж совсем близко на такси до "Клэриджа". Когда мы сидели в гостиной нашего номера, потягивая мартини и разглядывая голландские фасады домов на Брук-стрит, вспомнились нам наши прежние деньки, Лондон времен войны, мой первый успех в театре, какао перед сном, искусственная нога, лучезарная девочка-школьница, восхищенная великой запретной книгой про секс. И, коль скоро разговор зашел о запрещенных книгах, вот оно, в "Ивнинг Стэндард" - суд над "Колодцем одиночества" Рэдклифф Холл [7]. Ортенс зачитала вслух слова председателя суда:
 "Самым тяжким преступлением в этой книге является отсутствие даже малейшего намека на осуждение описанных в ней ужасных наклонностей. Все ее персонажи изображены привлекательными и достойными восхищения".
 Она закатила глаза.
 - Там далее говорится, что пришли сорок свидетелей, но он отказался выслушать даже одного из них. А почему ты не в числе свидетелей, Кен? –
 - А какой смысл, если он все равно никого не желает слушать? – Она нахмурилась. – Прости. Меня просили. Многих писателей просили. Но я не мог осилить эту чертову книгу. Она так скверно написана. Ты ее читала? –
 - В студии лежал экземпляр. Я не знала, о чем она, а то бы прочла. –
 - Это о лесбиянстве. –
 - Теперь-то, знаю, глупый. А что они делают? –
 Я не мог сдержать улыбки. Она тот же вопрос задавала десять лет тому назад в лондонской гостиной похожей на эту, правда тогда про братьев, а не сестер-уклонисток.
 - Да ничего особенного они не делают, просто любят друг друга. Никаких жгучих описаний куннилингуса и фаллоимитаторов, если ты этого ожидала. –
 - Почему в твоих устах все звучит столь холодно и отвратительно? - Помолчав, она сказала. – Есть одна дама по имени Ребекка Уэст[8]. Ты с нею знаком? –
- Очень хорошая писательница. Она одно время была любовницей Г.Д. Уэллса. Это ее псевдоним, а не подлинное имя. Так зовут одну из героинь Ибсена. Она раньше была актрисой, знаешь ли. А что она говорит? –
  "Всякий, кто знает мисс Рэдклифф, хочет ее поддержать. Но очень трудно защищать "Колодец одиночества" по той простой причине, очень неудобной при нынешних обстоятельствах, что это не очень хорошая книга."
 - Я бы именно так и сказал. Но счел за лучшее не говорить ничего. –
 - А если бы какой-то мужчина написал плохую книгу о мужчинах, занимающихся этим, ты бы тоже промолчал? –
 - Единственной защитой перед законом является литературное достоинство произведения, которое, разумеется, ошибочно приравнивается к моральной ценности. Ну знаешь, как "Потерянный рай", например. Мне представляется в корне неправильным делать вид, что книга хорошая, когда на самом деле это не так. –
 - Но дело ведь не в этом, верно? Дело в том, что люди должны иметь право писать, о чем им вздумается. Также, как люди могут ваять, что им вздумается. Преположим, что мне захочется изваять то, что ты в своей отвратительной холодной манере обозвал мужскими половыми органами... –
 - Сколько угодно до тех пор пока ты не выставишь это на всеобщее обозрение. Но, мне кажется, есть более подходящие для скульптуры объекты. Послушай, я не могу понять, почему очевидно беспомощных художников, таких как Рэдклифф Холл, почему их надо лицемерно выдавать за хороших только по той причине, что они, якобы, расширяют границы свободы самовыражения или, ты знаешь, что я имею в виду, демонстрируют всем, что предмет для самовыражения может быть выбран любой. Я не хочу ставить себя в ложное положение, и Ребекка Уэст также не хочет этого. –
- Я думаю, что ты просто жалкий трус. –
 - Ортенс, ты не должна со мной так говорить. –
 - Потому что в суде тебя могут спросить: “Вы – гомосексуалист, мистер Туми, как и автор этой книги?” –
 - Они не посмеют задать такой вопрос. Такой вопрос даже не занесут в протокол. Сексуальность человека касается лишь его одного. –
 - У закона на этот счет другое мнение, и ты это прекрасно знаешь. Что бы ты сделал, если бы кто-нибудь написал блистательный шедевр о мужском гомосексуализме, а закон вмешался бы, назвал это ужасной мерзостью и тому подобное? –
 - Я бы поднял страшный шум за право публикации. И меня многие поддержали бы, независимо от их сексуальной ориентации. И поднялась бы такая волна возмущения в прессе и в парламенте, что закон о непристойности изменили бы. –
 - Но ты бы не объявил: "Я сам – гомосексуалист и я могу, как это, подтвердить или заявить, или еще как-то, что автор правдиво изобразил гомосексуальность. –
 - При нынешнем состоянии общественного мнения – нет, не заявил бы. –
 - Потому что у тебя есть милая мещанская аудитория читателей, которую ты боишься потерять? –
 - Есть границы тому, чему мужчина, а если уж на то пошло, и женщина захочет себя подвергать. –
 - О Боже, это тошнотворно. Совершенно тошнотворно. Иисус Христос думал о границах? –
 - Иисус Христос был исключительной личностью во всех отношениях, Ортенс. Твой деверь Карло сказал бы, что ты богохульствуешь. –
 - К черту Карло, эту жирную свинью, разжиревшую еще больше в тучном Риме; жирный пожиратель спагетти. Я не вижу никакой разницы в отстаивании своего права заниматься любовью с кем хочется и борьбой за другие права. –
- Какие права? –
 - Право называться Сыном Божьим, несущим Царство небесное всем остальным. Это тогда считалось богохульным и непристойным старыми евреями в этом, как его, гедроне, кажется. –
 - Синедрионе. Христос проповедал сверхестественное учение. Гомосексуализм же считается противоестественным. –
 - Пускай, все равно и то и другое против естества, что бы оно ни значило. Кен Туми, тебе уже под сорок и ты начинаешь впадать в самодовольство, черт возьми. Твое место на улицах Лондона, бороться за права противоестественных. - Она сама поняла комичность сказанного ею и улыбнулась.
 - Я написал книжку, ты же знаешь, коротенькую. Хотел опубликовать ее у Форда. Под псевдонимом, разумеется. –
 - Разумеется. Не имеешь права терять толстую самодовольную мещанскую аудиторию, так ведь? Налей мне еще. –
 Я встал и наполнил оба бокала из заиндевевшего кувшина, стоявшего на буфете. 
 - Важно произведение, а не имя. Она выйдет в следующем году в частном издательстве. По крайней мере, часть ее. Твои друзья Кросби... –
 - Они мне не друзья. Они меня не знают и я их не знаю. –
 - Ладно, не друзья. Но именно они это и сделают. Это начало. Это будет в печати, и судьи ничего с этим не смогут поделать. Так что, не смей упрекать меня в самодовольстве и мещанстве. –
 -  Ну да, в развратном Париже все позволено. Но тут, в Лондоне ты не осмелишься публиковать это под своим именем. –
 - Мне никто не даст ни малейшего шанса на это. Пока не даст. Но придет    время. –
И, протянув ей наполненный смесью джина и вермута бокал, добавил, - вот прелюбодеяние, например. Ты бы стала защищать книгу, где воспеваются радости прелюбодейства? –
Она взяла бокал и пригубила его.
 - Прелюбодеяние, - ответила она, - это, всего лишь, спанье с тем, кто тебе не муж. Может быть и неправильно, но вполне естественно. А почему ты о нем заговорил? Что ты замыслил в своей холодной голове? –
 - Да ничего особенного. Просто спросил. Упоминание имени Кросби навеяло. –
 - Я тебе уже говорила, что не знаю никаких Кросби. Точнее, видела их в течении нескольких часов, они были безобразно пьяны. Ты, наверное, имел виду спросить, как у меня дела с Доменико. И я тебе отвечу, Кен Тyми, что тебя это совершенно не касается. –
 - Извини. Обычное братское любопытство, не более. А у вас все в порядке? –
чуть помедлив, спросил я. – В самом деле? Не считая его гнусного характера, который он оправдывает артистическим темпераментом, идиот проклятый, и его склонности бросаться с кулаками на собственную жену и трахать все, что движется. –
 Ортенс поджала губы и зло посмотрела на меня, держа бокал мартини с таким видом, что вот-вот выплеснет его мне в лицо. В нем уже немного оставалось, поэтому вместо этого онa его допила. Затем встала и попыталась снова сама наполнить его. Я взял у нее бокал и налил ей и себе последние остатки мартини.
 - Все браки одинаковы, - спокойным тоном произнесла она, - нужно только решить для себя, на что следует закрывать глаза. –
 - Ты имеешь в виду вас обоих? –
 - Я, - ледяным тоном ответила она, - была верной женой. Все последние пять лет я была целиком и полностью верной. Хранила супружескую верность, если тебе знакомо сие выражение. –
 - Но пять лет назад ты не была верной. –
- И ты знаешь почему, хоть тебя это и не касается. –

 - Я понимаю. Бал искусств был не единственным прегрешением? –
 - Прегрешением, что ты имеешь в виду под прегрешением? Это было, как же это называется... –
 - Сатурналиями. Ритуальным распутством. Я понимаю. Но в иных случаях это было трезвым, сознательным актом, совершенным с полным сознанием ответственности? –
 - Ненавижу, когда ты говоришь в таком тоне, чертов ханжа, как будто судья или, черт побери, иезуит. Неважно, все это в прошлом. –
 - Доменико по-прежнему не подозревает о своем бесплодии? –
 - Как отвратительно это звучит в твоих устах. Разумеется нет,  дурак этакий. Мы оба пришли к соглашению, что не хотим больше детей, и к черту жирного Карло. Он думает что я пользуюсь этой штукой. –
 - Ну и идиот твой Доменико. –
 - Кто бы он ни был, он мой муж. И довольно об этом. Заткнись и не смей обсуждать Доменико. Я тебе и так рассказала больше, чем следовало. Оставь нас в покое, пожалуйста. Я хочу обедать, а потом мы должны идти смотреть этот дурацкий фильм. –
 - Если не хочешь, можешь не идти. Да и мне необязательно. –
 - Не говори чепухи, я должна его увидеть. Чтобы убедиться насколько он плох. –
 - Откуда ты знаешь, что он плох? –
 - Книга ведь скверная, так ведь? –
 - Бедная девочка, окруженная посредственным искусством. Моими книгами, музыкой Доменико, - вздохнул я.   
- Заткнись про Доменико. –
 Фильм, третья по счету экранизация моей книги, называвшейся "Чахнущий в отчаянии", был снят немецкой компанией УФА (Universum-Film-Aktiengesellschaft), самая безобидная из аббревиатур, которые вскоре станут очень характерными чертами языка Германского государства. Режиссером картины был Арнольд Фанк [9], а главную женскую роль играла Лени (Хелен Берта Амалия) Рифеншталь [10], будущая Эгерия Адольфа Гитлера. Фанк был помешан на горах и снял, иногда в сотрудничестве с Пабстом, большое количество горных фильмов. Лени Рифеншталь была талантливее как балерина, чем как актриса. Мой роман был о молодом человеке, влюбившемся в балерину, но отвергнутый ею; он едет в швейцарские Альпы, чтобы забыть о несчастной любви, катаясь на лыжах. Сюжет, конечно смехотворный, ибо балерина вдруг оказывается в Цюрихе со своей труппой, они встречаются, последние мольбы влюбленного, его прямо высказанное желание умереть, катаясь на лыжах в страшную метель. Она уступает, встревоженная его намерением, следует за ним и оказывается, что она прекрасная опытная горнолыжница. Метели, снежные лавины, любовь на обледеневшей скале, хэппиэнд. По- немецки фильм назывался "Bergensliebe", "Гора любви". Это был один из последних немых фильмов. Подъезжая в такси к Лейчестер-сквер, мы с Ортенс увидели афиши Эла Джолсона [11] в "Певце джаза", намазанное черным гримом глупое лицо с распутными глазами, раcширенными ноздрями и белогубой усмешкой. Кинематографические таперы пикетировали кинотеатр, где шел этот фильм, в котором почти не было слов, зато было очень много музыки.      "Bergensliebe" уже в эпоху, когда нацисты взяли под контроль немецкое кино, был озвучен, что было нетрудно сделать: в нем тоже было немного текста. Для балетных эпизодов была нужна строго синхронная с хореографией музыка, а для горных сцен требовалось что-то в духе Вагнера, а не две пиликающие скрипки и расстроенное пианино, которые нам пришлось слушать на Лейчестер-сквер. "Гора любви" оказалась, как вынуждена была признать и Ортенс, не столь уж дурацким фильмом. Психологически он был довольно примитивен, но технически мастерски сделан, и некоторые вкрапления в китчевый сюжет элементов экспрессионизма создавали иллюзию намека на нечто  иное, аллегорическое, скaжем, на болезнь Веймарской республики. Грим был мертвенно белый, жестикуляция похожа на медленные движения поршней, метрдотель ресторана был похож на хмурого Вотана, был там и ночной кошмар в духе Фрица Ланга [12] с написанным готическими буквами словом SCHICKSAL [13] на стене комнаты в стиле модерн. В течение всего сеанса меня не покидало ощущение бедности музыкального сопровождения, нацисты его явно улучшили: танцы всегда сопровождались пиццикато Делиба, которое все время запаздывало и продолжалось по окончании танца; горные сцены сопровождались увертюрой "Сон в летнюю ночь", а любовные сцены – "Salut d'Amour" Элгара. И тут я понял, конечно, где лежит музыкальная Schicksal  Доменико. Как уговорить его принять ее? Давно пора.
 По окончании сеанса Ортенс и я выпили бренди с содовой без льда в пабе на Лейчестер-сквер, лед в те времена в британских питейных заведениях считался экзотикой.
 - Вот где лежит будущее Доменико. Писать музыку для звукового кино. -
Она внимательно вгляделась в мое лицо, пытаясь увидеть саркастическую улыбку. Наверное, легкую усмешку в уголках губ она заметила, ибо ответила:
 - Ну да, хочешь опустить его до уровня братьев Туми. Чтиво для продавщиц, монологи в мюзик-холле и музыка для киношек. –
 - Я смотрю дальше тебя, Ортенс, - ответил я, а может быть только хотел ответить, сейчас уже точно не помню. – Это – новое искусство в младенческом периоде. "Певец джаза" – это так, ерунда. –
 Мы видели его, хотя и не вместе, на Елисейских полях. Оркестровая партитура для него хорошо подходила к действию, но представляла собой попурри из популярных оперных мелодий, в основном из "Паяцев", ничего оригинального. Несомненно, что в скором времени понадобится особая музыка, сочиненная специально для кино, пластичная, безымянная, скромный антураж к действию на экране. Бедняга Эрик Сати [14] создал то, что называется musique d'ameublement,[15] ничего не значащий фон для бесед за утренним шампанским. Гости замолчали и стали слушать музыку. Сати стал танцевать вокруг них, приговаривая "Parlez, parlez! [16]" Этот всегда с иголочки одетый отец многих современных и будущих вещей не носил нижнего белья, а спальня в его мансарде была ужасно грязная.
 - Для кино станут с радостью писать великие композиторы, вот увидишь. Гомон или Пате или еще кто-нибудь уже снимают первые французские звуковые фильмы. Надо вовлечь в это дело Доменико. –

 - Он начнет говорить об осквернении. –
 - Пора бы вам обоим перестать изображать из себя высоколобых. Художник должен служить настолько широкой аудитории, насколько это возможно. Что дуpного в том, что делает Том? Он веселит публику. Да я бы что угодно отдал ради того, чтобы мои читатели смеялись. –
 - Меня твои книги смешат, - угрюмо ответила она.
Свадьба Тома состоялась на следующий день в церкви в Сохо, частыми посетителями которой были артисты-католики. В ней слушала мессу Сара Бернар [17]в тот период жизни, когда она была суеверна, туда ходил причащаться Коклен [18]. Последнюю воскресную мессу в ней начали служить в полдень, поскольку актерам-католикам, шпагоглотателям и велосипедистам-эксцентрикам необходимо было выспаться после тяжелой ночи субботних представлений. Католиками были многие британские актеры: семьи не принявшие Реформацию в тех случаях, когда избежали сожжения на костре, виселицы и плахи, были лишены возможности делать карьеру в области коммерции или службы обществу, ибо британские протестанты считали эти области деятельности закрепленными за ними по праву рождения. Не имея возможности стать адвокатами, хирургами и профессорами древнегреческого, многие старые католики посвятили себя единственной профессии, для которой не требовались документы о квалификации, и так возникла семейная сценическая традиция, в особенности на вольнолюбивом севере Англии.
Теперь-то католиков эмансипировали, хотя иерархи церкви и не были представлены в Палате лордов, но традиция осталась. Возможно, это имело некоторое отношение к смешанному происхождению британских католиков. Во всяком случае, Том и я сам, иногда писавший для сцены, подпадали под это объяснение. А большинство актеров-гомосексуалистов, как мне казалось, были протестантами.
 Я не был шафером на этой свадьбе. Эта обязанность была возложена на коллегу Тома, комедианта Эрни Каллахэна, которому явно хотелось разыграть пантомиму поисков потерянного обручального кольца прямо перед алтарем. Среди гостей я узнал немало лиц знаменитостей, а кто-то пришел на церемонию даже с целой сворой цирковых собачек. Священник, как оказалось, был точно по заказу создан для такой свадьбы: как мне сообщили позже, он в молодости был палачом, но после повешения всего лишь третьего убийцы, открыл в себе призвание стать священнослужителем. Церемония прошла быстро и без недоразумений. На Эстелле было свадебное платье с короткой юбкой и длинными рукавами с кружевными широкими манжетами и с глубоким полукруглым вырезом, вышитая по краям фата из шифона, мягкие замшевые туфли с перетяжками. В конце церемонии ввалились пьяные Огастес Джон и Питер Уорлок (или Филипп Хэзлтайн), но их тут же вытолкали двое дюжих ребят, которых мне позже шутливо представили как фламандских близнецов по кличкам Кашель и Плевок. Было слышно как Уорлок кричал, что он хочет сыграть на органе старый гимн "Рамбелоу". Времени было мало, поэтому мы лишь выпили шампанского в снятой зале в верхнем этаже гостиницы "Уитшиф". Тому и многим другим предстояло выступать в тот вечер: настоящий свадебный пир будет на сцене "Палладиума" после второго отделения. Том выступал последним номером в первом отделении.
 Наша невестка Эстелла сидела вместе со мной и Ортенс в ложе слева от сцены.
 - Роскошные подарки, - сказала нам она, имея в виду серебряный кофейный сервиз "Фрамбуаз", мой подарок, и набор настоящих севрских больших обеденных тарелок, подарок Ортенс. Да, в те времена такие вещи можно было спокойно послать по почте из Парижа без опасений за то, что их по пути разобьют или украдут. – Обожаю такие вещи, - сказала Эстелла.
 Похоже, что меня она забыла; с Ортенс, разумеется, она никогда до этого не встречалась. Весь ее прежний артистический энтузиазм теперь переключился на католическую церковь, поскольку ее обращение в католическую веру было довольно длительным процессом, в котором принимал участие, кто бы вы думали? – брат Фробишер с Фарм-стрит, тот самый, который меня проклял. Она хотела стать Стеллой Марис, она была предана маленькому цветку, она свято соблюдала первые пятницы, молилась святому Антонию Падуанскому [19], помогающему найти утерянные вещи, она обожала поститься, это ведь так полезно для фигуры, она готова была поститься даже в те дни, когда церковные предписания этого не требовали. Когда оркестр "Палладиума" громко грянул "Выход гладиаторов", она вынула из сумочки четки и с возвышенной улыбкой стала читать молитвы. Имя дирижера Джо Фрэмли, любителя пива, было мне знакомо. Оркестр начал репетировать вышеназванный номер в хорошем темпе, но он застучал по пульту палочкой и заорал: "Это вам не похоронный марш!" Оркестр грянул во всю мощь.
 Когда Эстелла дошла до пятнадцатой, кажется, молитвы, на сцену вышел Томми Туми во фраке, стройный и элегантный; публика горячо зааплодировала. Публике было известно, что у него сегодня свадьба, поскольку о ней было объявлено в "Ивнинг Стэндард", где была фотография молодоженов, невеста выглядела прекрасной и очень благочестивой. И он, вместо того, чтобы предаваться утехам свадебной ночи, пришел к своей публике. Вот это верность, вот это чувство долга. Томми выглядел прекрасно и улыбался. Он слегка поправился, кашель, следствие врожденной слабости бронхов, отягощенное службой капрала химзащиты в казармах Бойса, был почти незаметен. Хорошо поставленный высокий голос наполнил довольно вульгарную аудиторию мелодией прекрасно пародируемой патрицианской речи. Одной из последних новостей было торговое соглашение между Великобританией и Данией, поэтому Том пересказал историю Гамлета с точки зрения экспортера молочных продуктов.  Настоящее имя Гамлета, сказал он, было Хэм Омлет. Злодей Клавдий, его дядюшка был очень тухлым датским яйцом. А Клавдием его прозвали потому, что жена на него клала. "Пусть уж лучше кладет на него, чем на нас,"- говорили его подданные, вот и получилось Клавдиус. Его королеву раньше звали Герт, но она заявила за завтраком во время коронации, что это слишком грубо, и стала Гертрудой. Розенкранц и Гильденстерн были владельцами ломбарда, но потом разорились и стали пешками в лапах короля и королевы. Полоний был импортной колбасой из Польши. У датчан было и своей колбасы в избытке, поэтому Хэм Омлет порезал его на куски за ковром. Офелия гордилась своей гладкой как яйцо кожей и всем предлагала ее потрогать. "Oh, feel 'ere", - говорила она, потому ее так и прозвали. Хэм Омлет потрогал и сказал, что хорошо бы это яичко кокнуть, и тут-то его и подловили и началaсь долгая помолвка. Она была такой долгой, что Офелия сошла с ума и стала петь самые неприличные песенки. Хэм Омлет из-за этого впал в депрессию и помышлял о самоубийстве. Второй закон Датской державы (в которой, как обнаружил Хэм Омлет, что-то сгнило: большую партию яиц собрались отправить в Англию) имел два параграфа – 2А и 2В: 2А гласил, что других людей убивать нельзя, 2В – что нельзя убивать себя. "2В или не 2В" –
думал Хэм Омлет. И так далее. Ребячество, конечно, уровень средней школы, но Том этого и не отрицал. Все эти несмешные шутки он сам высмеивал первым. В конце он спел мою старую песенку о любви и Париже, за что и я удостоился своей доли аплодисментов в качестве автора и его брата:
 Столик уютный
 в славном кафе.
 Милая с вами
 чуть под шофе.
Лучше омаров
алых, как кровь,
фирменное блюдо
под названием Любовь!

При слове "любовь" он сделал вежливый жест и розоватый прожектор сцены высветил в зале его суженую. Она величественно, как Звезда морей встала под аплодисменты, не выпуская из рук четки. Когда под знаковую музыку Тома ("Эй Томми, так тебя и сяк", слова старины Реда Киплинга, музыка сэра Чарльза Вильерса Стэнфорда) опустился занавес, зажегся свет в зале и публика пошла толкаться в бар. Вечеринка, состоявшаяся по окончании спектакля наверное была лучшей из всех, что можно было представить в те времена. Пустую сцену натерли мелом, оркестранты уселись на сцене и играли новейшие чарльстоны и фокстроты. Играли и "Черное дно". Танцы были очень живые, ибо в них участвовало множество профессиональных танцоров, в частности девушки из кордебалета "Палладиума", выглядевшие теперь куда привлекательнее в коротких юбках и кружевных подвязках, чем в чисто символически прикрывавших наготу полосках во время выступлений. Комедианты разыгрывали сцены из "Отелло" и "Мера за меру", один совсем престарелый актер, похожий на дантовскую развалину, ранее игравший женские роли, исполнил кекуок. Было много пива, а также виски и шампанского, были и сытные простецкие пироги со свининой с темной толстой коркой. Эрни Каллахэн прочел "Сиротку Анни", доведя этим чтением до слез сиротку Эстеллу. Но она вскоре справилась со слезами и спела "Аве Мария" Баха-Гуно, спела ужасно, но ей все равно аплодировали, пусть и с профессиональной актерской неискренностью. Том тронул всех нас исполнением последних строф "Эпиталамы" Спенсера. Дик Брэдшоу завел меня за кулисы и сказал, что пришло время сочинить большой патриотический мюзикл. Стране нужно чувство уверенности в себе и в своей Schicksal, а то у всех еще свежа память о всеобщей забастовке, да и торговля в упадке из-за японского демпинга. Полно актеров осталось без работы и дела идут все хуже: за тридцать шиллингов на нос можно заполнить сцену огромной массовкой, даже таким ничтожным деньгам теперь рады. Нужна история четверти века в песнях, смехе и, черт побери, в слезах. "Попросите Ноэла Кауэрда," - ответил я. Когда дошла очередь до свадебного торта (сахарное изображение "Палладиума", увенчанное обнявшейся сахарной четой), явился мой старый любовник Вэл.
 Вэл теперь стал любимым пьяным поэтом Сохо, он заметно располнел. Он притащил с собою необычайно миловидного молодого человека в королевской мантии, представив его как короля Богемии в изгнании. У этого молодого человeка имелся картонный меч из театрального реквизита в картонных же ножнах. За пять шиллингов или тройную порцию виски он произвел бы любого желающего из числа гостей в рыцари или кавалерственные дамы. Вэл был уже многократно произведен в сэра Валентина. Вэл сразу же узнал Ортенс.
 - Сколько лет, сколько зим, дорогой, - произнес он. – Во время той страшной войны, когда мы все сражались за нашу честь, я думал про себя, что вот она, настоящая красота, которая еще расцветет, и я не ошибся. Подумать только, - продолжал он, прищурившись недобро, - что вы и этот мерзкий сорняк могли произрасти из одной и той же почвы. – Он принялся уписывать торт.
 - Тебе бы следовало прихватить с собой и твоего приятеля архиепископа, -
заметил я. – Королей в изгнании тут навалом. –
Я чуть погрыз глазурь торта.
 - Для меня твой цинизм не новость, - брызгаясь слюной, ответил Вэл. –
Малодушный сентиментальный насмешник. Мой приятель-архиепископ, как ты в своей вульгарной манере обозвал его, умер. Его повалили наземь и били ногами лежащего в луже. Пьяные ирландцы субботней ночью. Ребро сломали. Он заболел воспалением легких и не смог оправиться. – Он проглотил кусок торта.
 - Ну что ж, одной афтокефальной церковью меньше, - заметил я. – Все равно их еще много осталось. Да и костюмеров на Черинг-крос роуд полно. –
 - Он мерзок, не правда ли? – сказал Вэл, обращаясь к Ортенс и зло щурясь мне. – На поверхности, для публики сплошная сентиментальность, а внутри –
твердейший камень вместо сердца. –
 - Вы говорите о моем брате, - сказала Ортенс.
 - Да, - ответил Вэл, комично раздув ноздри и сверкая глазами, - именно о нем я говорю, дорогая моя. О смерти любви и о могиле Туми. –
 - Заткнись о смерти любви, - сказал я.
- Солонина и сентиментальные слюни, - ответил злопамятный Вэл. – Требуха с луком. А-а, вот и Дженни. –
Женщина четырех с половиной футов росту в костюме печеночного цвета и надвинутом на самые глаза колпаке, слегка горбатая, примерно моих лет, но с лицом, испещренным глубокими, словно борозды, морщинами, глядела на меня, потягивая неразбавленное виски.
 - Это, - представил меня Вэл, - великий Туми. А это его восхитительная сестра. -
 - О да, восхитительная, - с готовностью воскликнула она. – Дженни Тарльтон, - представилась она, долго не выпуская руку Ортенс, - литературный агент, - пояснила она. – Вэл, возьми и мою порцию. – Она к торту не притронулась.
 - Значит это вы продаете стихи Вэла самым выгодным покупателям? –
спросил я. – Здорово. –

 - Стихи, - ответила она, неохотно отпуская руку Ортенс, - возвращаются в театр. У нас готова очень хорошая пьеса в стихах. –
- Значит, теперь появятся плохие? – спросил я. – Тарльтон – великая театральная фамилия. Страдавший циррозом Дик Тарльтон [20], ведущий актер слуг Ее величества. Есть даже картина, где он изображен прыгающим с маленьким барабаном. Он ваш предок? –
- Никогда о нем не слыхала. Вы не выступили в защиту "Колодца одиночества". –
- Плохая книга. –
- Какое значение имеет плоха она или нет? –
- Именно об этом я и говорила, - встряла Ортенс. – Речь идет о праве говорить, что хочешь, хорошо или плохо. –
 - Я не согласен, - ответил я и затем обратился к Вэлу. – Значит, пьеса в стихах, да? Назад, к славе Стивена Филипса [21] и скучным архаичным монологам? Что ты задумал? Эмпедокла? Кира Великого? Тирана Тинтиннабула? – я произнес это все, передразнивая его шепелявость.
 - Да-да, как восхитительно вы это выразили, - сказала Дженни Тарльтон, обращаясь к Ортенс. – Право, как вы сказали, говорить, делать. Восхитительно,   да. –
- А как насчет небольшой фальсификации английской истории? - воодушевившись, спросил я. – Архиепископ, замученный, затраханный до смерти четырьмя мясниками-рыцарями во славу своей гомокефальной церкви. –
- Ты настолько ужасен, - снисходительно заметил Вэл, - что тебя невозможно принимать всерьез. Дешевый, отставший от жизни остряк. О Брехте, к примеру, конечно и не слыхал? Засел в своем Париже, а там все уж давно кончилось. Берлин – город будущего, старый ты пердун. Брехт [22]. Мы с Уистаном Оденом были заворожены. –
 - Кто он? –
 - Видишь, я же говорил. Все задираешь нос, ищешь в небе розовые конфетные облака для своей жуткой прозы, никогда не принюхиваешься к земле. –
 - Я полагал, что к земле следует прислушиваться, а не принюхиваться. Извините, - сказал я толкнувшим меня в спину двум танцующим.
 - Нужно быть, по крайней мере, честным, - говорила Ортенс.
 - Я целиком и полностью согласана с вами. Как же без честности? Мы должны отстаивать наши взгляды, верно, восхитительно. –
Я уловил слегка заплетающуюся речь Эстеллы, говорящей кому-то:
 - Как жаль, что я не ценила девственности пока была девственной. Но мы целомудренны, знаете ли, в нас много целомудрия. Я обожаю целомудрие. –
 - Хороша из нее жена, - заметил Вэл. – Не делай ей бо-бо. По крайней мере, до тех пор пока все это дерьмо из нее не выйдет. –
 - Что ты можешь знать о добрых женах, - спросил я, - не говоря о Луизе М. Oлкотт?[23] Что ты можешь знать о целомудрии, черт возьми? – Слезы навернулись мне на глаза, но я сумел совладать с ними. 
- Ты мог бы выступить в защиту этой славной искренней слабой женщины, - принялся отчитывать меня Вэл. – Ты еще и теперь можешь это сделать. Здесь находится Баскомб из "Ивнинг Стэндард". Скажи ему что-нибудь сейчас же, пока он еще не совсем окосел. Он очень точен. Бедная Рэдклифф. – Очевидно было, что он не был с нею знаком, никто из ее знакомых не называл ее этим именем. –
 Ну что ж, мы будем драться, будем лоббировать. И мы сможем обойтись без помощи великого, черт побери, Туми. –
 - Что это все? О чем ты? –
 - Ортенс, - сказала Дженни Тарльтон, - если я смею называть вас Ортенс, я уверена, что могу, восхитительное имя, я знала, что в вас течет французская кровь лишь только увидела вас, эта форма запястий и да, и щиколоток, Ортенс с радостью присоединится к нам, правда ведь, мой ангел? –
 - Где это будет? – спросила Ортенс, сама уже не будучи рада как прежде вступаться за права самовыражения лесбиянок.
 - В Вестминстере, - прошипела Дженни Тарльтон таким тоном, будто речь шла о змеином гнезде, - там где людям положено защищать наши свободы, чего они никогда не делают. Время пришло. Завтра в два пойдем туда под нашими знаменами. –
 - А что будет начертано на ваших знаменах? – спросил я.
 - На них уже начертано, как ты изволил выразиться в своей мещанской манере, - ответил Вэл. –  Нас будет не менее трехсот. Лондон увидит слова "Гей-бой" и "Гей-герл". Они войдут в словарь всех. –
 - Господи, - сказал я, - да это же слова из уголовного жаргона. –
 - Именно, - ответил Вэл. – А другие слова из терминологии Крафт-Эббинга [24]. Приходиться делать выбор. –
 - Массовое мученичество, - сказал я. – Новые английские мученики. –
 - Они не могут замучить нас всех, - ответила Дженни Тарльтон. – И не смогут отклонить нашу петицию. Пятьсот подписей. –
 - Чего конкретно вы требуете в своей петиции? – спросила Ортенс.
 - Ну, - ответила Дженни Тарльтон, тщетно ища руки Ортенс, которые та спрятала за спину, и возвышая голос до визга, - мы требуем всех свобод – собраний, действий, выражений. Мы – не преступники. –
 - С чего началось христианство? – задал риторический вопрос Вэл. – У нас уже есть свои распятые и свои святые. –
 - Это совсем другое, - ответил я.
 - Ой ли? – воскликнул Вэл. – Разве мы не провозглашаем новый взгляд на Бога? Бог создал нас такими, как мы есть и у него были свои соображения на этот счет. Не вижу разницы. –
 Я, хоть и без торжества, улыбнулся Ортенс. – Ты сама только сегодня говорила тоже самое. –
 - Я уверена, что это так, - заворковала Дженни Тарльтон. – У нее очень чуткая душа. Я заметила ее трепет с первого взгляда. Вы ведь пойдете с нами, ангел мой? Вас никто, никто не даст в обиду. –
 - Мы ведь завтра летим обратно, не так ли, Кен? –
 - Послезавтра, - ответил я. – Завтра мне еще предстоит встретиться кое с кем. Извините меня, - сказал я, - мне еще надо сказать несколько слов моему брату. –
 Теперь играли танго. Том обнимал свою суженую, они стояли, прислонившись к колонне просцениума. Том кивнул мне, а Эстелла смотрела на какую-то старуху в черном, чью-то гримершу наверное, которая говорила ей:
 - Ей нужно было всего лишь немного ласки и любви, но всякий раз, когда он возвращался домой, его приходилось волочить в постель. Это вам всем предостережение. –
Заметив, что я подошел, она повторила: "Вам всем", и пошла пить дальше.
 - Счастья вам, дорогой брат и дорогая Эстелла, - сказал я актерским тоном.
 - Мы, кажется не были представлены друг другу. –
 - О, перестань, Стелл. Оставь ее в покое, пусть пьет, - сказал Том. – Ну вот, она уже и пьет. Следующую неделю проведем в Манчестере, в старом замке. Не бог весть какой медовый месяц, правда, Стелл? –
 - Ты хорошо выглядишь, - сказал я. – И кашель прошел. –
 - Стелл нашла мне замечательное средство от кашля, микстуру доктора Грегга. Она дала мне выпить целый пузырек, когда я чуть не умер от бронхита. Я три дня был в отключке, видел чудные сны. А когда проснулся, никакого кашля. Чудная девчонка, правда? Кто эта женщина, что пытается обнять Ортенс? А-а, она ей дала отлуп. –
 Ортенс, в самом деле, хлопнула ей по рукам. Дженни Тарльтон, казалось, была крайне изумлена. Эрни Каллахэн подхватил Ортенс и увлек на танго. Оркестр играл "Ревность".
 - Ортенс, - сказал я, - увлеклась скульптурой. –
 - А к чему вы это говорите? – спросила Эстелла. – Я не вижу связи. –
 - Мускулы, - ответил я. – Она очень хорошо работает молотком и резцом. –
 - Кажется, я вас знаю, - сказала Эстелла. – Вы – приятель Питера Уорлока. –
 - Счастья вам, - повторил я, - что тут еще можно сказать. Рад, что вы решились, наконец, кинуться в этот омут. –
 - Что за ужасы вы говорите, - сказала Эстелла. – А она делает религиозные скульптуры?
 - Она говорила, что собирается ваять Мадонну с младенцем. –
- Вы верите в целомудрие? Я обожаю целомудрие. –
 - Только не слишком много целомудрия, - заметил Том.
 - Всего вам, - искренне пожелал я. Король Богемии приближался к нам зигзагами с мечом наготове для посвящения в рыцари.
 - Ну что, - спросил я Ортенс, когда мы поздней ночью пили чай у себя в гостиной, чтобы утолить жажду после всего выпитого спиртного, - пойдем поддерживать петицию? –
 - Что за ужасная женщина. Мне пришлось дать ей по рукам, знаешь ли. Прямо хватать меня пыталась. Но ничего не могу с собой поделать, мне ее жалко. –
 - Говорят, что лесбиянки, - сказал я, вытягивая ноги на зеленом пуфе, - знают о том, как сексуально ублажить женщину, намного больше, чем мужчины. Они куда терпеливее, по крайней мере. Никогда не торопяться кончить. Как Доменико, например, - добавил я.
 - У тебя есть великий дар изображать все в самом ужасном и неприглядном виде. Да и что тебе известно о Доменико? –
 - Да все мужчины таковы. По крайней мере с женщинами. Бедняга Том. Кажется мне, он совсем не сексуален. То, что называется целомудренный брак. Ну так как, пойдем завтра? –

 - Ты поставил меня в неловкое положение, не так ли? Я имею в виду, свобода и все такое. Ты обязан пойти, разумеется. Ты обязан быть в первых рядах, и к черту осторожность. –
 - Ну а полицейские дубинки, а копыта конной полиции. Я, в самом деле, не верю, Ортенс, - сказал я, резко вставая, чтобы налить себе еще чаю, - я не думаю, что это правильно – быть такими, как мы, такими как я сам. Я не считаю, что этим надо гордиться. Это неправильно, это противно природе. Это проклятие. Эта глупая девчонка все болтала о целомудрии сегодня вечером. Я нашел целомудрие и не испытывал при этом никакого разочарования. Я нашел выход из этого. –
- Я слыхала обо всем, что случилось в Федерации Малайя. – Она произнесла "Малайя" с ударением на первом слоге. – Мне это показалось неестественным. –
- А как же Иисус Христос? а как же священники? –
 - Ну, теперь ты богохульствуешь. Звони в Ватикан или где там сейчас пребывает жирный Карло. Он скажет тебе, что делать. Расскажет тебе про свободу воли и о том, что надо поддержать своих собратьев по несчастью. –
 - Он скажет о свободе воли, употребленной во зло, как тебе прекрасно известно, черт возьми. А я говорю о предначертании и о том, что мне не по вкусу то, что мне было предначертано. Но в одном я с ними сoгласен; государству и светским законам до этого не должно быть никакого дела. Пойдем вместе, будь они прокляты. Но если будет опасно, убежим. Все эти разговоры о мученичестве - полная чушь. –
 - Бежать? О нет. –
 - Бежать, если не хочешь чтобы тебе выбили глаз или выдрали твои роскошные волосы вместе со скальпом. У нас есть и другие обязанности. –
 - У меня есть. А у тебя? –
 - Я могу когда-нибудь написать хорошую книгу, - ответил я. – Возможно, вся та чепуха, что я писал до сих пор, была лишь подготовкой к ней. Schicksal. –
 - Сестра Гертруда, грубая Герт, Том, конечно, болтает глупости, но смешные, все говорила нам без конца про Schicksal. Чепуха это. Пойду-ка я спать. –
 Она ушла, не поцеловав на сон грядущий своего старшего брата, и заперлась у себя в спальне, громко щелкнув задвижкой. Глупая девчонка, чего она боялась? Что я побегу подсматривать за ней голой? Что совершу кровосмесительное изнасилование во сне?
  Сны слишком часто заменяли мне опыт. Я заснул, не успев докурить сигарету. И почти сразу же услышал как тринадцатитонный колокол Большого Бена пробил два часа, а затем зазвенел снова и снова, а в промежутках между ударами слышался какой-то скрежет, наверное испортился часовой механизм. Я стоял голый перед входом во двор Старого дворца: ворота были распахнуты, но внутри никого не было. Йоркширский известняк здания Парламента на глазах разрушался под идущим над Лондоном кислотным дождем: обломки черного камня с плеском падали в лужи. "Сейчас!" – крикнул я и обернулся. Передо мной была целая орда сексуальных извращенцев в худших своих проявлениях, они шипели, жеманно ухмылялись, непристойно жестикулировали; Вэла среди них не было. О, приведи сюда милашек бобби. Мы так хотим с ними потрахаться. Они жеманно, по-девчачьи швырялись  в меня обломками камней. Из здания, из дверей Норманского крыльца вышла Ортенс в исподнем и в туфлях на высоких кабуках и стала, звонко стуча каблуками, спускаться по лестнице. Доменико в фашистской униформе закричал "Disgraziata"[25] и запустил в нее тяжелым свинцовым шаром размером с крикетный мяч. Он попал Ортенс в правый глаз. Брызнула кровь и глаз вытек, повиснув на стебле зрительного нерва. Раздались радостные вопли. Попортил ей красоту, сучке позорной. Ее крик, казалось, был наяву, а не во сне. Он разбудил меня, как будто кричал кто-то в моей постели. Я сел, весь дрожа и обливаясь потом. Дождь лил как из ведра, Брук-стрит была залита огнями дрожащих фонарей. Я снова закурил погасшую сигарету.
 И теперь, как и во многих других случаях мой охваченный лихорадкой мозг стал развивать и обогащать то, что увиделось во сне. Норман Дуглас произносил педантичную речь от имени мужеложцев:
 - У нас есть право пихаться как хотим. Когда я был на Капри, мне как то попался на дороге почтальон, который упал с велосипеда и лежал без сознания, наверное с сотрясением мозга. Он лежал в самой подходящей позе. Я его быстренько, по-спортивному трахнул: все равно он, прийдя в себя, ничего не вспомнит. –   
Министр внутренних дел сочувственно кивал, стоя под дождем во дворе Старого дворца.
- Я имею в виду малолетних. Мало будет толку нам, если закон ограничит наше право только сношениями по обоюдному согласию между теми, кому, скажем, восемнадцать лет и более. Мальчики ведь столь податливы, столь восхитительно их содомировать. Вы ведь согласитесь со мной, старина, не так ли? –
Министр внутренних дел кивал, как бы говоря: конечно, я ведь сам учился в школе, старина. Вокруг было много знакомых лиц: Пирсон, Тируит, Льюис, Чарльтон, Джеймс, все очень резонно отстаивали право лапать, трахать, сосать. Я пробился в середину толпы и стал тоже очень резонно говорить, что к закону это никакого отношения не имеет: все равно остануться проблемы этического и религиозного порядка. Мы имеем право желать любви, и ничто этому праву помешать не может. О, чушь, он такой зануда. А что до религии, разве нет в библии апокрифа, в котором говорится, что гетеросексуальность была первым проклятием? –
  Это было моим собственным изобретением, которое должно быть опубликовано в следующем году отдельной брошюрой в издательстве "Блэк Сан Пресс". Зная теперь, что произошло с  публикацией этого текста, зная как его теперь зачитывают вслух на гомосексуальных свадьбах, пытаюсь ли я изобразить из себя пророка? Я уже признал свое авторство, воспроизведя этот текст ранее в своих воспоминаниях, и вот теперь он будет впервые опубликован. Я предоставил своего рода теологическое обоснование гомосексулизма для тех, кому недостаточно просто подчиняться инстинктам. Зачем я это сделал? Отчасти это было реакцией на ханжеские попреки Раффаэле Кампанати, отчасти попыткой выплеснуть на бумагу неудовлетворенную ярость похоти, осуществлением права даже дурного художника на то, чтобы самому узнать, как далеко его может увести собственное воображение; подчинение демону разума. Шекспир бы написал об этом лучше, чем я, если бы представился ему такой случай. Напиши мне, о писатель, оправдание травли евреев и лагерей смерти, вложи его в воображаемые уста воображаемого фанатика, и сделай это убедительно. Гордость художника: он должен сам увидеть, сможет ли он это сделать. Что толку в диалектике прозы и драмы, если зло не изображено столь же убедительно, как и добро?
- Вопрос заключается в стерильности семени, - продолжал Норман Дуглас с шотландским акцентом. – Извержение его в vas naturale mulieres [26]  являeтся столь же грязным актом, как и извержение его в рот мужчины или на мужские бедра и ягодицы. Разумеется, с строго аристотелевской точки зрения, старина. Да, я понимаю, в тех случаях, когда знаешь, что ты бесплоден, что само по себе является достаточным доводом в пользу того, чтобы не желать знать. Вы написали правду в этой вашей пародии на библию: первичной функцией семяистечения являлось выражение радости, и таковой она остается и сейчас. Почему мы, подобно зверям, должны сидеть на цепи биологии? –
 Дождь все еще лил, когда мы с Ортенс сидели друг против друга за завтраком, который принесли к нам в номер: лососину, почки, яичницу, гренки, крепкий чай "Клэридж".
 - Ничего не будет, - сказал я, - они не те люди, чтобы мокнуть под дождем. –
 - Он перестанет, - ответила она. – Когда так льет, обычно скоро кончается. Глаза ее глядели на меня холодно и неотрывно: этот сон не был мелодраматизацией конъюнктивита, подхваченного ею на сквозняке или случайной травмы в темноте во время ночной вылазки в туалет. Но дождь продолжался и тогда, когда мы поехали в Вест-Энд, каждый по своим делам: она – покупать детям подарки, я –
встречаться со своим агентом. Не пойдут они никуда в такой дождь, который так и льет весь день. Однако "Ивнинг Стэндард" показал, что я ошибался. Процессия людей, молодых и не очень, с транспарантами несколько размытыми из-за дождя, на которых было написано "Мы такие, какими создал нас Бог", "Справедливости для геев!", смешалась на Бридж-стрит с примерно сотней безработных, приехавших с севера, и обе группы направились к Палате общин. Безработные, возмущенные фривольностью и да, непристойностью демонстрантов-извращенцев, прибегли к насилию, которое было встречено ответным насилием, хотя многие и разбежались. Полиция, очевидно, выжидала некоторое время прежде, чем вмешаться. Серьезных увечий не было за исключением одного молодого человека, которому выбили камнем левый глаз. Представителям обеих групп было позволено под охраной полиции представить свои петиции с подписями: одну – члену Парламента от округа Уоррингтон в Ланкашире, другую – министру внутренних дел. После того, как эти документы были вручены, возглавлявший шествие извращенцев известный в Сохо поэт Валентин Ригли выкрикивал непристойные лозунги в коридорах Палаты общин. Полицейские пытались его мягко урезонить, но он сбил шлем с головы констебля. После этого он был арестован.
 - Не хотят они никаких щедрых жестов, - сказал я Ортенс за чаем. – Не нужны им никакие перемены. Они хотят только похулиганить, чтобы их заметили, вот и все. То, чтобы их выходки находились под запретом, необходимо им  как еда и питье. И они еще называют себя первыми христианами. Признание их порочности нужно им как щекотка. Ни о каких женщинах, участвовавших в этой демонстрации, не сообщается. Даже о твоей мисс Тарльтон. –
 - Не моей. –

 “Колодец одиночества” не переиздавался в Великобритании еще двадцать один год. Он был и остается плохой книгой. На суде в Соединенных Штатах в 1929 году судья вынес такое же решение, как и лондонский магистрат, но суд следующей инстанции единогласно аннулировал вердикт. Нельзя запрещать книгу только по причине сюжета. В моральном активизме в Великобритании большого смысла не было, всегда ждали, что решат американцы. Колонии по-прежнему работали на старую суку-мать.


Примечания.

1. tonton… zio (фр., итал.) – дядюшка
2. Soyez sages (фр.) – Будьте умницами.
3. Бе;ла Ви;ктор Я;нош Ба;рток (венг.Bart;k B;la Viktor J;nos [;b;rto;k ;be;l;];25 марта 1881, Надьсентмиклош,Банат, Австро-Венгрия — 26 сентября1945, Нью-Йорк, США)  венгерскийкомпозитор, пианист имузыковед-фольклорист.
4. "C'est Notre Monde, les Enfants!" (фр.)  - "Это наш мир, дети!"
5. Tesoro, tesoro! (итал.) – Сокровище, сокровище!
6. cadeaux из Londres(фр.) – подарки из Лондона.
7. Рэдклифф Холл (Radclyffe Hall), настоящее имя Маргарет Рэдклифф-Холл, родилась в 1880 году в Англии. Происходя из богатой, хотя и не избалованной счастьем семьи, она обучалась в Кингс-колледже в Лондоне и наслаждалась всеми привилегиями, которые дает достаток: охотой на лис, быстрыми автомобилями, путешествиями и... женщинами. Она носила короткую прическу, мужскую одежду и среди своих друзей была известна под именем Джон. Джейн Рул пишет, что в возрасте двадцати семи лет "Рэдклифф-Холл, вероятно, имела больше романов с женщинами, чем прочитала книг". Как раз когда ей было двадцать семь лет, Холл повстречала Мэйбл Бэттен - женщину, которая была более чем на двадцать лет старше ее. Между ними возникла любовь, они стали жить вместе и под влиянием Бэттен Холл приняла католическую веру. В 1915 году на одном из званых вечеров Холл и Бэттен познакомились с Уной, леди Траубридж - женой адмирала английского флота. Когда Бэттен спустя несколько месяцев скончалась, а случилось это в результате сердечного приступа, поразившего ее в момент ссоры с Холл по поводу ее нарождающегося романа с Траубридж, Холл и Траубридж стали дружить, и их дружба продлилась последующие тридцать лет. Тем не менее смутное чувство вины не покидало Холл никогда - об этом можно судить по тому, что все ее книги начинаются со слов "Посвящается нам троим". Холл писала стихи с самого раннего детства, всего опубликовав четыре тома и даже положив некоторые стихи на музыку. В 1915 году издатель, просмотревший несколько ее коротких рассказов, предложил ей написать роман. Результатом этого предложения стал роман "Потушенная лампа", который был отвергнут десятью издательствами, пока, наконец, не увидел свет лишь в 1924 году. Хотя в нем и затрагивается лесбийская тема, широкой полемики он не вызвал. Вскоре после этого к ней пришел и большой успех. Ее роман "Семейство Адамсов" получил престижную премию "Фемина" в 1926 году и приз "Тэйт Блэк" в категории "фикшн" в 1927 году. Затем, в 1928 году, она выпустила "Колодец одиночества", который стал вершиной ее творчества. Это сексуальная биография мужеподобной девушки по имени Стефен Гордон, которая влюбляется в женщин (и теряет их), во время первой мировой войны служит водителем санитарного автомобиля и после окончания войны становится известной писательницей, живущей в Париже. Хотя по современным стандартам эта книга выглядит весьма невинной - наиболее интимные подробности физической близости между двумя женщинами сводятся к предложению "И в эту ночь они были единым целым", лондонский судья Чарльз Байрон был настроен серьезно. "Чем непристойнее книга, - вещал он, - тем больший интерес публики она вызывает. Чем слаще яд, тем незаметнее он действует". Поскольку в книге Холл не только призывала "добропорядочных граждан" признать существование лесбиянок, но и осмелилась допустить, что ничто человеческое лесбиянкам может быть не чуждо, судья объявил книгу "непристойным пасквилем" и приказал полиции уничтожить все отпечатанные экземпляры. Тем временем в США суд выразил противоположную точку зрения, вынеся решение, что ничего касающегося в явной форме гомосексуального, а следовательно, непристойного в книге не содержится. "Колодец одиночества" был опубликован и стал популярен в США. Эта книга породила широкую дискуссию о теме запретного в искусстве вообще. Благодаря этой дискуссии в печати появилось столь много информации о лесбиянстве, что существование этого явления уже никак нельзя было отрицать. В Англии же запрет на эту книгу был снят лишь пятнадцать лет спустя после смерти Холл. (Интересно отметить, что примерно в то же время, когда вышел роман "Колодец одиночества", Вирджиния Вульф [13] опубликовала своего "Орландо" - этот причудливый панегирик ее возлюбленной Вите Сэквилл-Уэст [64], и никакого взрыва возмущения не было: возможно потому, что Вульф и Сэквилл-Уэст обе были замужем и одевались по-женски.) После того как разразился скандал. Холл и Траубридж сочли благоразумным уехать из Англии и несколько лет прожить за границей. Хотя впоследствии Холл опубликовала еще несколько романов, включая "Хозяин дома" и "Шестое блаженство", она больше никогда не затрагивала этой, создавшей ей сомнительную репутацию, противоречивой темы. Она умерла после долгой борьбы с раком 7 октября 1943 года в Лондоне. Как глубоко верующая католичка, она верила, что расстается с Траубридж не навсегда: им суждено встретиться на небесах. Ее незаконченный последний роман согласно ее завещанию был уничтожен. Сегодня "Колодец одиночества" уже ни для кого не станет откровением. Написанный несколько старомодным языком "сексуальной инверсии", он кажется более чем причудливым. Тем не менее трудно переоценить значение этой книги: то, какую брешь в заговоре молчания она пробила, какое открыла пространство для пришедших в литературу вслед за Холл геев и лесбиянок. Многие годы эта книга считалась "библией лесбиянок", и целые поколения мужеподобных женщин лепили себя со Стефен Гордон. Историк Джон Д'Эмилио даже предположил, что книга, создав "почти магическую ауру вокруг военной жизни, описывая женский медицинский корпус во время первой мировой войны, сыграла свою роль в формировании Женского армейского корпуса во время второй мировой войны "как почти на сто процентов лесбиянского формирования". В случае с Рэдклифф Холл, как нельзя не заметить, мы видим как раз то, что я подразумеваю под словом "влияние": ее роман, который по чисто литературным достоинствам может считаться в лучшем случае как посредственный, оказал тем не менее гораздо большее влияние на мир, чем работы таких известных мастеров пера, как Марсель Пруст, Джеймс Болдуин, Уилла Кэтер.

8. Сесили Изабель Фэрфилд (21 декабря 1892–15 мартов 1983), известная под псевдонимом Ребекка Уэст или дама Ребекка Уэст, DBE   английский автор, журналист, литературный критик. Плодовитая, разносторонняя писательница, творившая во многих жанрах, Уэст, посвятила свое творчество феминистским и либеральным принципам и была одним из передовых интеллектуалов двадцатого века. Она рецензировала книги для "Таймс", Нью-Йорк Herald Tribune, Sunday Telegraph и New Republic. Ее главные работы включают "Черного Ягненка и Серого Сокола" (1941) об истории и культуре Югославии; "Поезд с порохом"(1955) - ее оценка Нюрнбергского процесса, изданный первоначально в The New Yorker; "Смысл Измены", позже "Новый Смысл Измены, исследование o Второй мировой войнe и коммунистических предателях; "Возвращение Солдата," роман о первой мировой войне ; и "Трилогия Обри ": автобиографические романы "Переполнение Фонтана", "Эта подлинная ночь" и "Кузина Розамунда". Была признана лучшей англоязычной писательницей в 1947. Была удостоена CBE в 1949 и DBE в 1959 гг. за выдающийся вклад в британскую прозу.

9. Арнольд Фанк
Arnold Fanck
Дата рождения: 6.3.1889
Дата смерти: 28.9.1974
Немецкий режиссер, по образованию геолог. Начав с документальных фильмов, "открыл" жанр альпинисткого кино. Он обучил ска  лолазанию съемочную группу и ежегодно выпускал по фильму о неприступных вершинах и их бесстрашных покорителях. В то время фильмы снимались преимущественно в студиях. Фанк же впервые использовал сложные натурные съемки. Работа у режиссера «горного кино» требовала незаурядной спортивной подготовки и немалого мужества.  Лени Рифеншталь блестяще вписалась в актерский ансамбль и внесла в фильмы Фанка образ сильной, прекрасной женщины - "совершенной немки".

10. Ле;ни Рифеншталь (нем. Leni Riefenstahl, настоящее имя Хеле;на Бе;рта Ама;лия Ри;феншталь, нем. Helene Berta Amalie Riefenstahl; 22 августа 1902, Берлин — 8 сентября 2003, Пёккинг) — немецкий кинорежиссёр и фотограф, а также актриса и танцовщица. Рифеншталь является одним из самых известных кинематографистов, работавших в период национал-социалистического господства в Германии. Её документальные фильмы «Триумф воли» и «Олимпия» сделали её активным пропагандистом Третьего рейха.

11. Эл Джолсон (англ. Al Jolson; наст. имя Аса Йоэлсон; 26 мая 1886, Ковенская губерния, Российская империя — 23 октября 1950, Сан-Франциско, США) — американский артист, стоявший у истоков популярной музыки США. Выдающийся шоумен родился в литовском местечке Средник и носил имя Аса Йоэлсон. Вскоре его семья эмигрировала в США, где отец Асы стал раввином в одной из синагог Вашингтона. Написание фамилии было изменено на Yoelson. Во времяИспано-американской войны Эл с братом выступали с музыкальными ревю для солдат действующей армии. В декабре1911 года в продажу поступила его первая пластинка — точное число и объёмы продаж его пластинок до сих пор не установлены. В начале XX-го века Джолсон разработал фирменные черты своего сценического стиля: псевдооперную манеру исполнения, экспрессивную жестикуляцию, непринуждённое общение с аудиторией, вкрапления художественного свиста. Избрав себе амплуа артиста менестрель-шоу, он на свои выступления выходил в гриме «под негра». Его лозунгом была фраза: «Вы ещё даже ничего не слышали!» («You ain’t heard nothin' yet!») К двадцатым годам вся Америка говорила о харизме молодого исполнителя; его дар установить психологический контакт с любой аудиторией отмечал в своих воспоминаниях Чарли Чаплин. В 1920-е годы шоу и мюзиклы Джолсона (некоторые из них на музыку Джорджа Гершвина) слыли одной из главных изюминок нью-йоркского Бродвея. Его представления — впервые в истории театра — прерывались криками восторга со стороны аудитории, продолжительность которых достигала сорока пяти минут, а отдельные песни (такие как «Avalon») исполнялись в дальнейшем многими другими артистами. Например стоит отметить их совместную работу с юной испанской певицей Кончей Пикер. В 1927 г. Джолсону удалось завоевать гораздо более широкую аудиторию — он сыграл главную роль в «Певце джаза» — первом звуковом фильме, который по кассовым сборам обошёл лучшие образцы немого кино. Несмотря на название ленты, к джазу джолсоновская манера пения имела весьма опосредованное отношение — источником его вдохновения был водевиль рубежа веков. С 1928 по 1940 год Эл Джолсон был женат на актрисе Руби Килер. В тридцатые годы выступления с зачернённым гримом лицом вышли из моды: сторонников этой техники обвиняли в латентном расизме. Главным кумиром молодежи 1930-х был менее сентиментальный и мелодраматичный Бинг Кросби. В 1940 стареющий Джолсон ушёл с бродвейских подмостков работать на радио. В годы войны он частенько ездил на фронт и выступал перед солдатами с целью подъёма боевого духа. Под конец войны певец заболел малярией и должен был прекратить фронтовые гастроли. Несмотря на спад популярности, Джолсону удалось привлечь внимание молодого поколения американцев, когда в 1946 году на экраны вышел музыкальный байопик«The Jolson Story», посвящённый его жизни и творчеству. Исполнитель роли Джолсона в этом фильме был представлен к премии «Оскар». Вскоре последовало и продолжение. В 1950 году Джолсон скончался от обширного сердечного приступа. На аллее славы Голливуда имеются три звезды в память о «величайшем эстрадном артисте мира», как величала Джолсона американская пресса. За вклад в развитие индустрии кино - 6600, за вклад в развитие идустрии радио - 6700, и за вклад в развитие индустрии музыки - 1700.Джолсон оказал большое влияние на стиль и манеру исполнения таких отечественных исполнителей, как Юрий Морфесси, Леонид Утесов и Петр Киричек.
12. Фриц Ланг, полное имя Фридрих Кристиан Антон Ланг (нем. Friedrich Christian Anton Lang; 5 декабря 1890,Вена, Австро-Венгрия — 2 августа 1976,Беверли-Хиллз, Калифорния, США) —немецкий кинорежиссёр, после 1933 года живший и работавший в США. Один из величайших представителей немецкого экспрессионизма, Ланг снял самый крупнобюджетный фильм в истории немого кино («Метрополис», 1927) и предвосхитил эстетику американского нуара («Город ищет убийцу», 1931). Фриц Ланг известен также историями о преступных психиатрах-гипнотизёрах Калигари (работа над сценарием) и Мабузе (режиссура всей трилогии).
13. SCHICKSAL (нем.) – Судьба, рок.
14. Эри;к Сати; (фр. Erik Satie, полное имя Эрик Альфред Лесли Сати, фр. ;ric Alfred Leslie Satie; 17 мая 1866, Онфлёр, Франция — 1 июля 1925, Париж, Франция) —экстравагантный французский композитор и пианист, один из реформаторов европейской музыки 1-й четверти XXстолетия.Его фортепианные пьесы оказали влияние на многих композиторов стиля модерн. Эрик Сати — предтеча и родоначальник таких музыкальных течений, какимпрессионизм, примитивизм,конструктивизм, неоклассицизм иминимализм. Именно Сати придумал жанр «меблировочной музыки», которую не надо специально слушать, ненавязчивой мелодии, звучащей в магазине или на выставке.
15. musique d'ameublement (фр.