Дед Панкрат

Дед Панкрат

Витька с Гринькой возвращались в деревню  чрезвычайно довольные сегодняшним  походом в лес. Их лукошки были доверху наполнены  крупной  сизоватой ягодой – черникой. Выйдя  из леса, разулись, перекинули связанные шнурками ботинки через плечо и потопали босыми по нагретой солнцем, пыльной дороге. Шли, весело болтали и время от времени громко хохотали. Солнце заканчивало свое дневное полукружье по небосводу и цеплялось уже за верхушки деревьев. Надвигались сумерки. Впереди показалось кладбище, а за ним и первые дома деревни. Проходя вдоль него, ребята невольно примолкли. Кладбище всегда навевало грусть и непонятную таинственность.

Вдруг они услышали какое-то бормотание, шедшее из его глубины. Вроде как кто-то с кем-то разговаривал. Слышалось то тихое всхлипывание, то мольба, то сердитые возгласы. Ребятам стало немного жутковато. Они вытянули шеи, стараясь разглядеть говорившего, но с дороги ничего не было видно.

- Слышишь, Витька? – тихо спросил Гринька. – Кто-то там бродит.

- Ага, - почти шепотом ответил Витька. – Давай посмотрим…!

Они свернули с дороги и у кладбища укрылись за густым кустом ивняка. Затаив дыхание, прислушались. Говор продолжался, но слов разобрать было нельзя. Осторожно выглянув из-за куста, с удивлением увидели деда Панкрата. Он сидел на коленях, поджав под себя ноги, возле свежего могильного холмика, на котором лежали несколько букетиков полевых цветов. Рядом с ним стояла початая чекушка с водкой и стакан. Дед Панкрат на минуту замолкал, потом вновь что-то бормотал то ласково, то извинительно, то с некоторой злостью в голосе.

Деда Панкрата все в деревне хорошо знали. Он был высок ростом, худой, жилистый, с пушистым белым венчиком вокруг коричневой, блестящей, как лакированной, лысины. От своей длинноты он постоянно сутулился, от чего казался горбатым, да вдобавок еще и был  туговат на оба уха. Зная этот его порок, ребята незаметно приблизились к нему, укрылись за могилкой невдалеке и стали прислушиваться. Дед разговаривал со своей, умершей недавно, бабкой Евдохой. И было что-то в этом мистическое, жутковатое.

Дед набулькал в стакан водки и медленно, мелкими глотками пил, отчего острый кадык на тощей, жилистой шее его рывками двигался вверх-вниз. Зажевал хлебом. Помолчал.

Витька с Гринькой, сидя невдалеке за могилкой, притихли, ожидая, что последует дальше.

- Что ж ты, Евдокеюшка, со мной изделала? А? Молчишь! Э-э-э…. Зарылась, и никакого дела до меня тебе нет теперь, - злобясь с каждым словом, выговаривал дед Панкрат, всхлипывая и вытирая ладонью катившиеся по щекам слезы. – Обманула меня, старая! Мы так с тобой, кажись, не договаривались. «Вместях, Панкратушка, уйдем. Вместях», - передразнил дед свою бабку Евдоху, как называли ее в деревне. – Вот тебе и вместях! Предательница! У-у-у…. Бросила меня одного тут…, - сердито выговаривал дед. Помолчал, жуя беззубым ртом, и внезапно изменившимся, ласковым голосом, жалостливо так заговорил. – Не печалуйся обо мне шибко-то там. Не горюй. Тебе, голубушка, знать, хорошо сейчас. Покойно. Ох-хо-хо…! А я, слышь Евдокеюшка, я ничего. Управляюсь как ни то. Корову-то я продам. Да. Дело решенное. Кто ж ее доить-то будет без тебя?! И покупатель уже нашелся – Сенька Кривой. Да знаешь ты его, знаешь. Ну да, с другого конца деревни-то. Намедни Зорька орет и орет. Спасу прямо нет! Из вымя молоко прямо на землю текет. Хотел я ее подоить, да куды там! Не вышло. Не подпускает, зараза! Я уж и платок твой себе на голову напялил, чтоб вроде как ты. То с одного боку подойду, то с другого. Нет! Ни в какую! Все пытался пока она хвостом меня не стеганула. А сама орет, как оглашенная. Ох-хо-хо…! Пришлось за Манькой Приваловой, соседкой, идтить. Жалко ведь, Евдокеюшка. Животина же! Вот, вишь, оно как без тебя-то? Прода-а-ам…, - дед Панкрат то жаловался, то негодовал. – Оставлю только козу. Уходу за ей меньше, сама знаешь, и с молоком опять же. Как думаешь, а, Евдокеюшка? Ага, вот и я так же думаю, - помолчал немного. Всхлипнул и продолжил свой разговор:

- А борова-то сразу порешили, Евдокеюшка. На поминки, стало быть. Помянули тебя хорошо. Не стыдно перед людями, грех жаловаться. И девять дней и сороковины. Ванька с Федькой-то после девяти ден сразу уехали. Что ж делать? Работа у их…. А Николай не приезжал. Далеконько забрался. Шутка ли, на край земли, считай! Но в письме отписал, что непременно на тот год вырвется, приедет. Да-а…. На поминках-то почитай полдеревни было. Все жалели тебя, хорошо говорили, - дед Панкрат вылил в стакан остатки водки, смахнул набежавшую слезу. – Чтоб тебе, голубушка моя, хорошо там было, мягко чтоб лежать! Царство небесное! – пожелал своей бабке, перекрестился, шумно выдохнул и выпил. Вытер губы тыльной стороной ладони и долго сворачивал непослушными, огрубевшими пальцами цигарку. Крошки махорки сыпались на землю. Наконец свернул, прикурил от спички. Выпустив струю дыма, почмокал губами. – Не обессудь, Евдокеюшка, прости меня! Картошку-то по осени тоже продам. На кой мне одному столько-то? Оставлю мешка два, мне и хватит. Чего? – он приложил к уху ладонь, словно прислушиваясь. У ребят даже мурашки побежали по телу. – Хто мне готовит, спрашиваешь? Дык хто? Сам и готовлю таперича. Щи сварить да картошку отварить дело, кажись, не хитрое. Сама знаешь. А курей, однако, Евдокеюшка, оставлю. Яички будут, да и щи заправлять опять же курятинкой-то в самый раз, - затянувшись цигаркой, сплюнул в сторону, вдавил ее в землю и сердито, зло даже, шмыгнув носом, сквозь слезы промолвил. – И как же тебя угораздило, старая?! Сразу так-то…. А? Обо мне не подумала? Хоть бы поболела чуток. Все легше было бы. А то на тебе, шла, шла и… вдруг враз ушла! Безо всякого предупреждения, не попрощавшись даже. Дохтурша сказала инфарт микарда какая-то у тебя приключилась, - дед Панкрат смахнул слезу. – Рази можно так-то? За что ты меня наказала? Молчишь? Ну, молчи, молчи…. Сказать-то, видно, нечего. Ох-хо-хо! – тяжело вздохнул и опять с нежностью в голосе продолжил. – Ну, ладно, голубушка моя, Евдокеюшка. Отдыхай таперя. Умаялась за жизнь-то. Наробилась, матушка. Таперича ни забот тебе, ни хлопот. Сынов хороших вот народила. Целых три. Спасибо тебе! Дай, бог, каждому так-то! А обо мне не кручинься, не надо. Скоро, знать-то, свидимся. Я без тебя, Евдокеюшка, долго здеся не задержусь. Чую. Так что жди там меня недалеко где-нибудь. Ну, вот и лады! А таперича пойду я, однако. Уже темнеть начало. Завтра приду. Жди.

Ребята увидели, что дед собирается вставать, быстро юркнули к дороге. Дед Панкрат, тяжело опираясь на суковатую палку, поднялся, низко поклонился могилке и медленно, сгорбившись, направился к выходу с кладбища.

Витька с Гринькой посмотрели ему вслед и тоже, молча, запылили ногами по дороге домой. Говорить, и тем более, веселиться почему-то не хотелось. Каждый мысленно обдумывал услышанное.

- Жалко деда Панкрата, - через некоторое время только и сказал Витька.

- Угу, - мотнул головой Гринька. – Без бабки Евдохи трудно ему.


Геннадий Сотников, август 2013г.


Рецензии
Тронуло до слез.Спасибо!Как всегда очень хорош портрет героя:точный, яркий.Прекрасен язык. А главное - чувство одиночества и тоски,любви и благодарности за прожитые годы передано так точно, что кажется осязаемым, словно сам слышишь этот плач.

Галина Попкова   04.09.2013 16:18     Заявить о нарушении
Спасибо, Галочка, за добрые слова! Да, закончить жизненный путь почти одновременно мало кому удается. Обязательно кто-нибудь остается в одиночестве, к сожалению.... С благодарностью,

Геннадий Сотников   04.09.2013 17:02   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.