Непотомуль

НЕПОТОМУЛЬ
или
ЧЕТВЁРКА ПО МАТЕРИ

(из книги "Не я")




– Всё, недолго тебе осталось ходить в отличницах! – злорадствует Танька.
– Посмотрим! – я сопротивляюсь.
– Тебе-то какая радость? – вздыхает Пухлик.
– Такая! Достала своими пятёрками! И эта мне всю дорогу – «Ольга не то что ты, Ольга получит высшее образование, человеком станет…»
– И станет.
– Пошёл ты…

Пухлик, чтоб Танька не видела, улыбается. И пускает дым. Папироска красиво тлеет.
Мы сидим на скамейке в парке. Так, без дела сидим. Чтоб домой не идти. Дома – мама. С ней Ксюху оставили, отдохнуть. Ксюха только что родилась, ей два месяца. Танька злая как чёрт. Мама тоже злая. Когда мы придём, орать будет. Что с ней Ксюху оставили. Сама против была, чтоб у Пухликовых родителей оставляли, хотела чтоб с ней, а сама орёт. Так всегда. Насчёт Ксюхи, да и вообще.
Мы ходили мне к школе всё покупать. Танька, Пухлик и я. Пухлик теперь Танькин муж, и мы родственники. Он как рыцарь, красивый и добрый. На моей стороне только он.
Пухлик курит, Танька пьёт пиво, я ем мороженое.
– Олька справится, да ведь?
Киваю.
– Нашёл кого спрашивать. Много она понимает.
– Много! – я не боюсь, возникаю, при Пухлике можно, Танька при нём ничего мне не сделает.
– Дура, – Таньке лениво ругаться, она зевает, потом берёт Пухликову папироску, затягивается. – Предметы другие будут, новые… учителя… Это раньше училка одна и та же, всех знает, оценки лепит не глядя. А с этого года – фиг. Никто тебя там не знает, пятёрки твои… сама знаешь куда засунь. Теперь они… не считаются…
– Почему? – я пугаюсь, Танька вроде всерьёз, не из вредности.
– Не считаются, – повторяет Танька. – Забудь… Новые зарабатывай. И посмотришь. Преподы будут разные, все с заскоками, кому что… Всем не угодишь. Каждый будет по-своему…
Рассматривает часы.
– Пошли уже. Мать заорёт, и так полдня…
– Может, не заорёт. Мы к школе весь список купили.
– Это ты ей расскажи…

В четвёртый класс идти страшно и интересно. Неизвестно, чего там. Зато вдруг лучше. Вдруг новые учителя веселее окажутся, чем Зоя Игоревна, наша первая. Мама думает, первую надо запоминать. На всю жизнь. Недаром ей столько стихов и песен посвящено. И меня заставляет, чтоб – на всю жизнь. А зачем? Она скучная. Даже когда улыбается, всё равно как-то кисло и не по-правде выходит. В угол меня однажды поставила. Я даже не поняла, за что. И книгу не разрешала читать постороннюю, не букварь. А Костыркину разрешала, и Барышевой, их родители хлопотали. Мол, умеют читать уже. А я тоже умела, получше даже, спросили бы и увидели. Зоя Игоревна не спрашивала, отбирала книгу, совала под нос букварь. Я сказала, не буду, пусть спросит в детском саду, я там всей нашей группе читала, когда воспиталка в очередь уходила стоять в магазин на полдня, ничего, все прекрасно сидели слушали. Настоящие книги читала, не то что. А тут – букварь. Ей вообще не докажешь, вообще как об стенку горох эта Зоя Игоревна. Твердит только – надо чтобы родители обратились, пусть мама в школу придёт или заявленье напишет.
Я маме сказала. Она ка-ак заорёт. Что я должна слушаться и выполнять все требования программы и педагога. Что я создаю проблемы. Что раз не положено на уроках читать постороннюю литературу, то нечего тут выдумывать свои правила. Что и так пишу чёрт-те как. И тут же заставила, пока спать не лягу, в тетрадь писать – правой рукой. Боялась, что я хуже всех по чистописанию буду. Потому что я раньше левша была. Хорошо, что заранее обнаружили, ещё в детском саду. И как стали бороться и переучивать. А то мало ли. Быть левшой не положено. Это что-то плохое, ну как лишай от кота, когда в сад не пускают и ни к кому играть не пускают, пока не вылечишь. Как зараза. Вот и переучивали. Каждый вечер мне надо было крючки писать, после – буквы и цифры. Мама смотрела из-за спины и ругала, что криво, неправильно. За восьмёрки вообще лупасила, я их снизу вверх рисовала. Тогда я придумала делать их в два захода, сначала один кружок, потом сверху другой. Мама от этого ещё больше взбесилась, даже тряслась, и – ремнём. И другие цифры. Двойки я почему-то в другую сторону головой поворачивала. И четвёрки. Как в зеркале получалось. Мама тогда чуть с ума не сошла. У неё столько нервов и сил на это истратилось, но зато я стала правшой, как и все, то есть, как и положено. А то в школу могли не взять.
А в школе наружу выплыло.
Оказалось, не до конца меня переделали, я всё равно…
Когда надо было с доски за собой стереть. Зоя Игоревна увидела, возмутилась. И давай перед классом такая меня стыдить. Надо же, мол, какая ленивая девочка, класс позорит, тряпку ни разу в руках не держала, ай как нехорошо, как не стыдно. И маме потом пожаловалась. Мама, не разобравшись, сразу пороть. Не спросила даже. А мне просто левой рукой удобнее, я не ленивая. Так я несколько раз попадалась, потом они мне надоели все, я нарочно уже ленилась, не делала ничего – чтоб руку не перепутать. А в голове не вмещалось. Какая разница, правой рукой я доску стираю, левой, не всё равно. Главное, чтобы доска была чистая. Разве им объяснишь. Пусть другие тогда с доски стирают, не я. Вон, Ленку Акимову хвалит как, Ленка самая трудолюбивая. Все родительские собрания про неё, мама сразу приходит и за ремень, потому что меня не хвалят, а только Ленку. А Пухлик на это сказал, чтоб меня защитить, что у Ленки все данные стать уборщицей или дворником, а я стану кем-то другим, может даже завскладом или библиотекарем, но мама его за дверь выставила, он тогда ещё не был Танькиным мужем, был просто так.
В общем, ну её, Зою Игоревну. Ещё чего. Не собираюсь я помнить её всю жизнь и на день учителя навещать, как мама придумала. Она потому что дала мне путёвку в жизнь и открыла мир. Мама любит красиво так выражаться, как на плакатах или по телевизору. Только это враньё, Зоя Игоревна ни при чём, я вобще не знаю, зачем она. Ничему меня не научила, я всё без неё, сама, до школы ещё узнала. Сидела потом как дура, три года смотрела, как они буквы складывают и палочки. Скукота.
Поэтому я и ждала четвёртого класса. Может, кто-то из новых учителей нормальным окажется. Учителем с большой буквы. Ну или как там.
А Пухлик вообще сказал, что оценки не главное. Главное – своё дело найти и свои предметы. Остальное не обязательно. Он, конечно, хороший, Пухлик, но маме не объяснишь. Маме важно одно – пятёрки. Ей некогда углубляться в подробности. Пятёрки ясны и понятны, не то что четвёрки. Когда в тетрадях пятёрки, у мамы вопросов нет. В доме мир и покой. А чего ещё надо-то.



*    *    *


Зря Танька меня пугала. Новые учителя оказались не страшные. Правда, некоторые скучные, но уж всяко получше, чем Зоя Игоревна.
Самым праздничным, заводным и весёлым был Павел Дмитрич, историк. Вот с кем не соскучишься. Мы раскапывали гробницы, добывали без спичек огонь, устраивали охоту на ведьм и восстание Спартака, открывали Америку, плавали за три моря, и всё такое. Понарошку, конечно. Ещё диафильмы смотрели, картины в музеях, статуи, архитектуру на улице. И у всех по истории были пятёрки, даже у самых отсталых, они почему-то умными становились на время, лишь на истории.
По математике была Софья Зурабовна – Софико. Хорошая, только очень рассеянная, вечно мелом вся перепачканная, как в муке. И всегда только в чёрном костюме, ну как нарочно. На чёрном мел видно особенно хорошо, надо было ей в белом лучше ходить, так не видно, как у лазутчиков и шпионов, когда маскируются. У неё вдобавок и волосы были чёрные, как назло, и к концу учебного дня становились седыми, старушечьими. Её это не волновало. Её вообще ничего в жизни не волновало, одна только математика. Софико была вся в математике, как в мелу в этом белом. Мне нравилось. Никогда не кричала, не раздражалась и не наказывала, хоть на голове пляши. Поэтому, может, и не плясал никто, тишина была, даже отсталые не мешали, молчали в тряпочку.
Химичка Любовь Афанасьевна была нашим классным руководителем. Она вела классный час и политинформацию, химии у нас не было, она с пятого класса только. Любовь Афанасьевна с виду была нормальная вроде, не злая, во всю голову кокон такой из волос, интересно намотан так. А прозвище было смешное – Нафаня. Как мультик про домового. От отчества сократили, до нас ещё.
На классных часах она про семью рассказывала в основном – как сын у неё, как внучка, как дочь замуж вышла, истории поучительные из жизни. Особенно про Татарстан она очень любила нам вспоминать, как она там жила по распределению, и как там много разных тазов было принято. Потому что там не целиком лезут в ванну, а каждую часть отдельно, каждую в своём тазу, руки отдельно чтоб, ноги отдельно, такое принято правило, как закон. И нельзя ничего ни с чем смешивать, нельзя даже в одном тазу мыть посуду, а после в нём же стирать, например, или голову мыть, или что. Там, наверное, в каждом доме отдельная комната для тазов, или целые горы тазов везде. Подписанных, чтоб не путать. Мне так и представлялось – тазы эти бесконечные, горы, кучи тазов. Совсем они там, в Татарстане. Или в Киргизии, я их всё время путаю, может даже в Узбекистане. Тазами этими, оказалось, Нафаня имела в виду, что они там чистые как никто, а мы – фиг знает, мы целиком и полностью лезем в ванну, всё вперемешку, и голова, и жопа, – ну как-то так.
Когда не было новых историй из жизни её семьи, а старые по двадцать пятому разу Нафане наверное было уже неудобно, она принималась за наших учителей. У кого какая квартира, кто чем болеет или когда-то болел, где чья дача находится, что выращивают на участках, где мужья и жёны учительские работают, как живут. Много разного знала про всех. Особенно про Софико. Про Софью Зурабовну, то есть. Поскольку муж Софьи Зурабовны приходил на обед и из супа вылавливал мясо. А потом из второго вылавливал. И съедал. Потом сладкое всё съедал, что найдёт. И на улицу шёл гулять с громким магнитофоном, как хиппи. До позднего вечера так и слонялся чёрт знает с кем, с такими же волосатыми негодяями. А дети Софьи Зурабовны оставались без мяса, без сладкого и без магнитофона. А ей всё равно, у неё одна математика в голове. А муж – тунеядец, его в колонию надо, на принудительный труд. Делает вид, что в газете корреспондентом работает, но скоро его там разоблачат и уволят. С позором и грохотом. Кто его только в газету взял. Не иначе, по блату. Бедная Софья Зурабовна.
Мы жалели Софью Зурабовну и её детей. Однажды Адочка Райнеш конфет принесла с дня рождения, раздавать их не стала, а высыпала на стол Софико. Все поняли, для чего, никто даже в шутку не прикоснулся. Она входит такая в класс, удивляется – что это, почему, зачем. Начинает нам раздавать по рядам ходить, а мы возвращаем – передаём с задних парт на передние, ей обратно на стол. И ей говорим, чтобы в сумку их положила, домой отнесла, своим детям. Она не поняла ничего, конфеты послушно сложила, чтоб не отвлекаться, и сразу же в цифры ушла, словно не было ни конфет, ни детей, ни вообще больше ничего. Потом Ромка Заикин после конфет принёс мяса кусок, большой такой, во всю банку. Из супа дома достал. Или из борща. Хорошее мясо, вкусно так пахло, пронзительно, на весь класс, пока на столе лежало, пока Софья Зурабовна в класс не вошла. Но я про неё и так уже много, потом как-нибудь, а то про других не хватит. Я тоже хотела конфет принести и мяса, но вот как представлю, что мама меня застукает…
По труду была очень придирчивая и мелочная учительница, Александра Егоровна. Её никто не любил, зато урок всегда знали все. Но там было просто – как правильно мыть посуду в трёх водах, как накрывать на стол, как картошку тоненько чистить, и всё такое. Сначала я этих уроков боялась, вдруг снова чего-то буду не той рукой. Оказалось, что всё равно, хоть правой, хоть левой, главное, делать правильно. Мы учились готовить суп, картофельное пюре, салаты и сырники. За пятнадцать минут до конца приходили мальчишки, съедали всё и оценивали, где лучше. Им нравилось, они даже расстроились, когда во втором полугодии началось шитьё. Сначала мы шили руками, потом на машинках «Полоцк». Правда, не столько шили, сколько распарывали. Никогда ей ни у кого шов не нравился – то неровный, то миллиметры от края неправильные, то нитка не той толщины, то с рисунком ткани не совпадает, то ещё что-нибудь. Ей, Александре Егоровне, пальцем в жопу никак не попасть было. Танька так говорит – про маму.
Литературу и русский вела смешная и с виду какая-то глуповатая Римма Прокофьевна. Всклокотанная такая, с короткой мужской причёской как у стахановца, сама высоченная, крупная вся как шкаф. Она нас в упор не видела. Говорила сама с собой медленным и диктаторским голосом. И смотрела поверх голов, вдаль куда-то – и вдаль, и вверх. Повторяла всё время – «Дети! Запомните! Надо говорить «кот-лееета», а не «как-лееета!» К чему, непонятно. Её так и звали – Каклета, тоже ещё до нас.
Ещё был Андрей Эдуардыч по физкультуре, но он не особо нами интересовался – давал мяч и приказывал в баскетбол играть, а сам убегал куда-то, или сидел журнал читал про охоту с рыбалкой.
По музыке был неприятный Непотомуль – Топорков Евгений Гаврилович. Старый, мятый, с красным лицом, побритый будто без зеркала и наощупь. Или может вообще в темноте. Какими-то островками – торчащими как попало колючими клочковатыми кучками. И на пальцах. Его б лучше Кактусом обозвать, так похож был. Если б не «не потому ль» его вечное. Он играл на баяне, и каждый урок вместо «здравствуйте» начинал с обрывка мелодии – с песни, которую мы учили всю первую четверть. Полностью было так – «не потому ль так часто и печально мы замолкаем, глядя в небеса», но он играл только «не потому ль» – растягивал свой баян до конца, на всю руку, и обрывал, и голову опускал трагически, как на сцене; в другой раз, напротив, подбрасывал гордо вверх, в зависимости от момента и настроения. Причём этот «непотомуль» он не только в виде приветствия совершал, а вообще постоянно; к примеру, если ответ неудачный, «непотомуль» его звучал как «фу-у», при удачном ответе – звенел навроде «ура-а». Он так своё отношение выражал, не словами, а этим «непотомулем», слов ему не хватало, что ли. От этого он иногда с такой силой баян рвал, что как только он не лопнул; Непотомуль тоже, видимо, может чувствовал, останавливал за мгновение, как коня. Коня на скаку. Да и лучше без слов, играл бы песни и всё, не очень-то у него получалось урок объяснять, и тогда он сердился на ноты, на нотный стан и скрипичный ключ, начинал психовать, указку ломал, двойки ставил – дай только повод. Лучше бы пел свой «непотомуль» и всё, нам и так уроков хватало, и без него, а он задавал на дом музыку слушать, инструменты в оркестре распознавать, симфонии, оперы, мы такие и в музыкалке не проходили, надо было в библиотеке в специальном зале с наушниками сидеть, а кому это надо, совсем он в общем того, что хотел, то и делал, совсем на него управы не было. Мы не знали тогда. Поначалу-то веселились все. Орали «не потому ль» вразнобой, как пьяные. Дураки.

А так, все не страшные оказались, обычные, Танька зря. Ничего особенного. Кроме только Альбины Валерьевны, по французскому. Она как не отсюда была, другая, такая… отдельная. Даже наша Нафаня нам никогда про неё, никаких подробностей. Или может не знала.
Альбина как птичка была. Тонюсенькая, невысокая, и причёска такая – короткая, чёрная, как у ласточки. И ходила порывисто так, стремительно, точно вот-вот взлетит – на длиннющих и узеньких каблуках. Как только она с них не падала. И рукой на уроке – так, словно это крыло, а не просто рука с указкой. Такая, в общем, вся чёткая, острая, ясная. Не расплывчатая, как некоторые. Урок объясняла коротко, внятно, все сразу усваивали. Слишком лёгкий, совсем простой был язык. Но мне нравился. Даже больше истории. На истории только игры, как детский сад, а язык – всерьёз, по-настоящему. Тем более, всё остальное было уже – математика, русский, чтение. А французский – нет.
Я Таньке так и сказала, что не сложнее нисколько, напротив. А Танька – ну-ну, такая. Мол, это ещё цветочки, ягодки впереди. Геометрия, алгебра, физика, химия, биология…
Ну и ладно. И с этими справлюсь. Я умная. Папа сказал, давно ещё. А потом ушёл. Кроме него, никто так не говорил, поэтому я на всякий случай запомнила.


*    *    *


Когда в первой четверти я принесла четвёрку, мама даже пошла на собрание – разбираться. До этого не ходила, ей ни к чему было, в дневнике пятёрки. А тут пошла. Потому что четвёрка её убила. А она убила меня. Собрание не помогло, мама вернулась такая, что все каникулы не могла успокоиться. Тем более что у Ленки Акимовой было пять по французскому в четверти. Это маму вообще доконало, ей было всё равно, что у Ленки другие предметы хуже, на мне все каникулы места живого не было. Книжки читать запретила. Все. Кроме  учебника по французскому. А чего там читать, картинки одни, я и так наизусть их помню. Мама разве послушает. Бесполезно, она как свихнулась.
С другой стороны, хорошо, что она не спрашивала, в причины не углублялась, ну там, почему, за что, – я не знала. Сама удивилась, когда четвертные увидела. Быть не может. Случайность, просто ошибка. Нафаня неправильно из журнала в дневник, не туда посмотрела, семья отвлекла, мысли разные, у кого какая квартира, про Татарстан, про тазы Татарстана, да мало ли чем голова у неё забита, всё было лучше некуда, на уроках сплошные tres bien, замечательно и прекрасно, Альбина меня хвалила, и вдруг…
Конечно, ошибка.
Маме не объяснишь. Ничего, Нафаня исправит, каникулы кончатся, всё обнаружится, мама увидит что пять у меня, не четыре, переживу. А пока можно перепроверить, события-факты вспомнить, как на истории.
Убедиться.
Откуда вообще оценки берутся? На французском контрольных нет, к доске тоже не надо, мы с места всегда отвечаем, зато успеваем каждый несколько раз, чтоб надёжней усвоилось. Альбина Валерьевна никого не ругала, не тратила время попусту – кто не усвоил, те сразу же повторяли и повторяли, так до тех пор, пока она им не скажет bien. Отстающих поэтому не было. Просто одни быстрее, другие медленнее, а по знаниям все равны. Со мной, кстати, она не возилась, я с первого раза tres bien получала.
Оценок Альбина не ставила. Только за тетрадь, за ведение. Буквы чтоб аккуратно писали, правильно. У меня было две пятёрки сначала, потом четвёрка. Всё, больше оценок не было. Может, эти пошли в журнал? А четвёрка тогда за что? Что не так? Одинаково всё и ровно, и там, и там. Я несколько раз проверила, пока сравнивала, в каникулы времени много, но так и не поняла, за что было пять и за что четыре, раз всё одинаковой ровности, аккуратности и красивости.
И мама круги нарезает, следит что делаю. Требует всё исправить в следующей четверти. А что исправить? В тетради всё одинаково, я все глаза проглядела, разницы не нашла. А устно и так я одна из лучших, слова все знаю, предложения составлять научилась, это легко.
Наверное, вот что… Да, это всё объясняет! – Альбина фамилии не запомнила! Она всех по имени называла, в журнал не заглядывала. И, когда выставляла оценки, всех перепутала, мало ли Оль в нашем классе.
Три штуки. Она же не знала, что я – Ковалёва, а не Юшманова. И тем более – не Щеглова. Щеглова вообще тупая, её не спутаешь. В журнале-то фотографий нет. А она только лица, наверное, помнит, Альбина. Надо было, конечно, ей повнимательней. Надо было вообще по журналу спрашивать и оценки туда сразу ставить, но что ж теперь. Ничего. Это просто ошибка, знания ни при чём. Только бы эти каникулы поскорее закончились, чтобы мама… Танька, ясно, злорадствует, вот, я же говорила. Увидит ещё. В новой четверти. Там как раз Новый год. И каникулы дольше. И снег. Мама добрая станет, поправится.

Фиг там. Размечталась. Стало хуже и непонятнее.
Хуже – с мамой.  А непонятнее – с языком. Нет, с Альбиной Валерьевной всё-таки.
С языком всё понятно было. Яснее ясного. Учебник после каникул мне стал не нужен, и так всё помнила, от скуки наверное он как-то сам собой в голове остался – слова, картинки. Ни разу не ошибалась, всё правильно отвечала, придраться не к чему. И старалась. Раньше – так просто, не задумываясь. Теперь фиг, теперь лезла из кожи, думала, что…
А потом ничего не думала. Потому что не знала, что думать. Одно было ясно – Альбина не перепутала, она знала мою фамилию, причём именно только мою. Всех по имени, а меня по фамилии. Никаких tres bien-ов, тем паче прекрасно и замечательно, кивала – асьетуа, Ковалёва, – и дальше, к другим, по сто раз которые повторяют. Что думать-то? Ясно одно. С какого-то времени и неизвестно из-за чего я перестала ей нравиться, это видно. Сначала ведь было не так, по-другому было, нормально. Может, надо ещё лучше, может, я недостаточно…
Мама тоже. В те дни, когда есть французский, первым делом бросалась к тетрадям и дневнику. Приходила и сразу бросалась, не переодеваясь, не ужиная. Потом принималась орать. Почему нет пятёрок, если ты учишь уроки, то где оценки, я пойду и всё выясню, – ничего интересного.
Другое дело – французский. Мама, оценки эти, Альбина – фигня всё, дело в другом. Он мне просто так и сам по себе очень нравился, и без них. Мой любимый язык. Ничего они не понимают. Лишь Пухлик…
Мне Пухлик пластинки принёс, от родителей. Джо Дассен, Азнавур, Пиаф, Жак Брель, Далида. Пела с ними, тренировалась. Сначала была и Мирей Матье, так красиво пела, клокочуще, но пришлось её отложить, слишком сильный марсельский акцент такой как деревенский, зачем он мне. Так и пела. И мама не запрещала, хоть целый день, если это будет способствовать. И пластинки не трогала, даже если совсем психовала и рушила всё подряд, никогда не била пластинки мои, ни разу. Спасибо конечно за это ей, понимала. Где купишь потом, нигде, разве у спекулянтов. А мы у них и без этого много всего берём, разориться можно.
Дальше неинтересно, одно и то же с французским. Чем лучше я отвечаю, тем суше и холоднее лицо Альбины Валерьевны. А что я ещё могу. Теперь, когда она никаких фамилий не путает и прекрасно знает, что я Ковалёва, как теперь? Танька в гости заходит – вот, я же говорила. А Пухлик  – главное, не сдавайся, прорвёмся, знание – сила, знаниями дави, победа будет за нами. Но Пухлик редко бывал, а французский три раза в неделю. И я сдалась. Сначала боролась как следует, как на войне, а потом – сдалась. Надоело. Не язык надоел, а это всё. Бесполезно. Пустые усилия. Сначала расстраивалась, пыталась причину найти, а потом… Без разницы, в чём причина. Не от меня зависит. Не я. Что ни делаю, в дневнике – четвёрки. Длиннющие, узкие, как колы-единицы. Острые, чёткие. Как Альбина. Обидно. Ведь знание – сила. Ага, как же, как же. Какое там.


*    *    *


Четвёрка осталась на Новый год, и была весной, и следующей весной, и… Не помню, докуда именно, но в какой-то момент ситуация изменилась. Точнее, Альбина Валерьевна изменилась. Потеплела, смягчилась, оттаяла. Как хрущёвская оттепель. Интонация, взгляд, отношение. Оля, всегда теперь только Оля, Оля, никаких Ковалёвых, пятёрки, одни пятёрки и похвалы, всему классу пример. А мне как-то… Тоже мне, новость. Я и без этого давно знаю, что лучше всех по французскому. Мопассана в подлиннике читаю, не то что там Le Petit Prince какой-то. Рембо, Верлен, Жак Превер – не какие-то Рудуду и Рикики из дебильной книги для чтения. Пухлик мне приносил. Уже кем-то читанные, затрёпанные, но зато настоящие, прямо из Франции. Zazie dans le m;tro, Bonjour tristesse, про Арсена Люпена серию; много разного. На уроках французского мне давно уже было скучно. От скуки я делала всем переводы и письменные сочинения. Французский у нас к тому времени никто не знал. Или предпочитали не тратить впустую сил, в жизни не пригодится, то ли дело английский. Или там, геометрия, алгебра, химия, прочая физика – всё, что я запустила давным-давно, и теперь тупо списывала, не вдаваясь. В этом смысле у нас был хороший класс, сильный. И понимающий. Разделенье труда. Кому-то язык не нужен, кому-то физика. Каждому своё.
С мамой тоже всё устаканилось. Благодаря, как ни странно, французскому, – той четвёрке. Постепенно мама привыкла, что я не отличница, её не интересовали частности, две четвёрки, одна или три, главное, не отличница, мной теперь не похвастаться, я как все. Орала уже по другому поводу. По другим, то есть. Многим другим. Мне было не до неё, я не вслушивалась. Орёт и орёт. А ко мне приходили на переменках вообще старшеклассники настоящие, из девятого и десятого. Просили то перевод, то рассказ им составить, то на вопросы контрольные. Так прикольно. Сначала за просто так, потом стали конфеты носить, шоколадки. Танька как-то увидела – о, а где коньячок. И ржёт. Требуй полный набор, говорит. К этой коробке конфет такой-то коньяк полагается, а вон к той не грех и шампанское. Каждый труд должен быть оплачен.
Не знаю. С каких-то сторон Танька может быть и права, но мне в глубине души неудобно было за шоколадки-конфетки эти. Французский это не труд. Труд – это то, что трудно. А мне легко. Получалось, я их обманываю. Правду тоже сказать нельзя; если я им скажу, что фигня, мол, не стоит, я запросто, то получится, все они дураки, раз такие большие, а не умеют, а я в седьмом классе всего, а умею. Обидятся.
А с другой стороны, получалось, что именно из-за меня они дураки. Так бы сами переводили, со словарём, хоть как-нибудь. А из-за меня теперь дураками останутся. У меня потому что мозг развивается за их счёт, а у них – нет. А не работающие органы атрофируются, это Пухлик давно сказал, не помню к чему, но запомнилось. Выходит, мозги их уже отмирают, раз не работают. А я ещё и шоколадки жру, которые им самим тоже надо бы – ну, для мозга. Мне со всех сторон хорошо, а они – в пролёте, выходит.
Про это я думала мельком, время от времени, совесть меня не мучила – так, слегка, а потом мы всем классом съедали эти конфеты и шоколадки, и было не до того уже, столько дел, особенно если им задавали вольную тему – про город, про как я провёл каникулы или кем хочу стать. Некоторые чётко знали, давали план, но мне интереснее было самой придумывать – тем, кто не определился. Без разницы, говорили они, что угодно, главное, мол, объём. И я их куда только ни отправляла. Кто-то мечтал стать шпионом, кто-то художником, кто-то первопроходцем и путешественником, кто-то бил мировые рекорды на олимпиадах, кто-то шёл в дрессировщики медведей; отрывалась я, в общем, по полной, расписывая, к примеру, особенности характера  медведей, географию и питание, отношения с человеком, ещё километры разного насчёт гризли, чёрного уссурийского и полярного белого – для объёма. И просто для удовольствия, интересно ведь.  На случай, если последуют вдруг вопросы по содержанию текста, я заранее им написала, что говорить. Мол, пардон, разрешите обдумать как следует, мне нужно больше времени, прочие разговорные фразы. Это срабатывало, у меня укреплялась и ширилась репутация, у задёрганных и загруженных старшеклассников исчезали тройки по иностранному, все были довольны. А тут ещё и Альбина. Приятно, конечно, но всё равно – всё равно уже. Знание – сила, Пухлик был прав. Я в конце концов победила. И что с того. Ничего ведь не изменилось, я и в четвёртом классе всех лучше была, и в пятом. Она что, не видела? Видела. Ну и…
Мне не понять. Чужая душа – потёмки, как говорят. Потёмки. Чему тогда радоваться, если ты не уверен, не знаешь точно – с чего? С чего вдруг сейчас оказалась я лучше всех, и с чего до сих пор получала колючие, как колы, четвёрки. Это вроде и не победа – так, ни с того ни с сего. Победа моя давно уже кончилась, я её пропустила, видимо, не заметила. А когда в старших классах Альбина категорически убеждала меня идти именно на филфак, на романо-германское отделение, у меня к языкам талант, только там моё будущее, призвание, всё такое, – я вдруг осознала и поняла, что мне это не интересно, французский я знаю и так, мне достаточно, хочется нового, неизвестного. Слишком много, наверное, было французского, чересчур. Он мне нравился, нравится до сих пор, и Альбина нравилась, те четвёрки и непонятки давно ушли, хоть и не разъяснились толком, но сгладились, растворились в потёмках памяти, дело прошлое, время прошедшее – времена, прошедшие времена, всякому случаю своё время, помню, помню, pass; ant;rieur выражает прошедшее действие, свершившееся раньше другого прошедшего, одно раньше, другое позже, но всё пройдёт, милый Августин, и печаль и радость, пройдёт, куда оно денется, для согласованья времён есть pass; imm;diat dans le pass;, но к чему согласовывать, надо ли вообще смешивать временные потоки, смещать границы, особенно при наличии  pass; simple – прошедшее действие, не имеющее связи с настоящим, но это если конкретно отшибло мозг, так вообще не бывает, всё связано – прошлое, настоящее, – если ты не куку и не франкенштейн, или лоботомия там над гнездом кукушки макмёрфи, без прошлого нет и будущего, всё связано и всё – там, другое дело – plus-que-parfait, неосуществимое действие, сожаление, или, хуже того, вообще некое предположение, относящееся к прошедшему, это да-а, это может и не пройти, зависнуть и заостриться, свербить, не такие уж и прошедшие, получается, эти французские времена, бег по кругу, где может быть и pass; compos; – ограниченное во времени, но слава богу прошедшее всё же действие, если не углубляться, не трогать, не ворошить, иначе – как только! – оно превратится в тыкву, и станет уже не pass; compos;, а самое что ни на есть imparfait – незавершённое в прошлом действие, застывшее в янтаре; не свершившееся, но – прошедшее, навсегда…


*    *    *


– А этого помнишь?
– М-м…
– Не помнишь! Не можешь помнить, тебя тогда к Рябушевым в деревню отправили…
– Да ладно. Ты зато этого не застала, он перед Игоряшей был, между Севой и Игоряшей! Как же его…
– Не парься, какая разница, эпизод… А лицо породистое…
– Хорошее…
– Не «хорошее», а – породистое!
– У собаки породистое. У коня.
– Что б ты понимала… А это кто?

Мы с Танькой рассматриваем фотографии. Танька во время ремонта на старой квартире нашла, тайком вынесла. Любительские, не парадные, для альбомов не подходящие снимки. Мамины «женихи». Прошедшее время. Тайны, покрытые пылью. Мне тоже так надо, вздыхает Танька, буду в старости перебирать, пускать слюни…
У Ксюхи какой-то праздник, музыка на весь дом, детки ходят на головах, пол трясётся, стены гудят. Мы тоже гудим потихоньку – в Танькином кабинете, чтоб не мешать. Ни стыда, ни совести; мамину личную жизнь разбросали, распотрошили, а это кто, угадай, ты сама не помнишь, нет я-то помню, давай не соскакивай… Тань, а вдруг она хватится, будет искать, надо было оставить… не ссы, мы альбом ей… альбом ей подгоним, воткнём туда… по порядку их… оба-на… нет, ты только глянь!..
Очередной «жених».
– Ну, пиджак ничего…
– Пиджак! Пиджак!! – Танька смотрит как на убогую, она умеет. – Ты в корень зри!
В корень… Пытаюсь. Зрю.
– Да не знаю я. Левый какой-то… Дальше.
– Француженку помнишь? Вредная, помнишь, была у вас, как её…
Ничего и не вредная. Помню. Была. Альбина. Таньке откуда знать, у Таньки немецкий. И бизнес-курс английского разговорного.
– Альбина.
– Не суть, хоть Мальвина…
Альбина уехала на ПМЖ всей семьёй. В Сан-Диего, штат Калифорния. Мы были последним её полноценным французским классом. Нас выпустила и уехала.
– Она в Америке.
– Скатертью дорожка. Сколько крови тебе попортила…
– Да фигня.
Фигня. Знание – сила. Победа будет за нами. Пухлик. Танька с ним развелась тыщу лет назад.
– Тань… Может, перевестись с истфака на РГФ? Тошнит от этой геральдики…
– Оль, кончай, а?.. Тебя от всего тошнит… На пиджак смотри. Поняла?
– Нет.
– Четвёрки тебе ни за что… Ну, врубаешься?
– Нет.
– У них был роман. Сначала в обкомовском санатории, потом в городе. Тут он резко прозрел. Раскаялся. Стал проситься к Альбине взад…
Пиджак – это муж Альбины. Понятно. И…
– Ну и что?
– Ну и всё! Всё! Подумай своей башкой, что ж тупая такая, как дура прям… Ты в четвёртый как раз пошла! Ну?.. Подумай!
И я подумала. Стало грустно. Вот бы мне кто сказал. Тогда ещё. Чуть уродом не стала. Могла бы вообще на всю жизнь психически взять и расстроиться. На почве несовершенства этого мира. Хорошо, была мама. После мамы всё – трын-трава. Так закалялась сталь. Всё равно это очень… очень…
– А Непотомуль?
– Что – не потому ль?
– Баянист наш, Непотомуль. Он – почему тогда?
– Оль, иди-ка ты нахуй, а?.. со своим баянистом… Не было баяниста, ты путаешь с этим, как его… с Ленконцерта, дудел там в трубу, такой… Пыжился, дворянин, мол… Да ну его, декабрист недоделанный… Пойдём к детям, попляшем… чтоб отлегло… Оль, идём… Давай, там моя любимая… Позови меня с собой… О-оль!..  я приду сквозь злые ночи…

Дома, на трезвую голову, вспоминала сидела. Теперь понятно. В старших классах Альбина ко мне как-то странно, с сочувствием, с пониманием, что ли. Бережно так, тепло. Я решила тогда, извиняется. За несправедливость, за прошлое. Оказывается, роман. И все знали. Знание – сила. Их знание, не моё.
Жаль.
Но всё-таки…
Звоню Таньке.
– Ты про мужа Альбины давно узнала?
– Ну.
– Сразу знала, да?
– Ну. В кафешке случайно наткнулась. Потом на Мойке. А после ей пофиг стало, я всё равно уже знаю… Прикинь, оборзела, ключи от хаты брала, пока я на работе. В моей хате, прикинь… Ржака, да?
Ну. Животики надорвёшь.
– Пока.

Непотомуль ни при чём, зря его приплела…
Нет.
Не зря.
Он тоже участвовал. Мне тогда не до этого было, вся голова французским забита, а он…
Ни одной пятёрки по музыке, на всю школу – лишь у меня. А зачем мне эта пятёрка, подумаешь, музыка, я и внимания не обращала. Другие зато обращали. Особенно их родители, кто без троек детей хотел. Скандалы не прекращались. Родители требовали уволить Непотомуля, ходили в РОНО, писали петиции в министерство. А он – всё равно. Четвёрки случались, пять-шесть на всю школу. И одна пятёрка. Моя. Не знаю, за что. За диктанты, может. Он пластинки разные ставил, надо было узнать по фрагменту и написать. Маме тоже всё это вообще никуда, орала – нашла чем хвастаться, ты ещё и поёшь.
Такой вот Непотомуль.
Мне тоже было неясно, за что мне одной пятёрки, но я не задумывалась – и пусть, почему бы нет. А в связи с французским задумалась. Может, тоже не просто так, не «знание – сила», а…
Хорошо хоть, у мамы с ним не было. Только этого не хватало.

Недавно в подземке на переходе такой безнадёжный «непотомуль» взрыднул.
Обернулась – не он. Другой вроде. Подойти не решилась, вдруг…
Пусть бы лучше другой оказался кто-нибудь, пусть – не он.







...


Рецензии