Абрам Хериш и еврейский секс

Александр Никишин
Мой сосед пердимонокль.

АБРАМ ХЕРИШ И ЕВРЕЙСКИЙ СЕКС

1.
Ответственным за связь с внешним миром в нашей квартире был этот пердимонокль  Абрам Хериш, очень оригинальный товарищ. Когда в коридоре звонил телефон, он спешил к нему первым, громко шаркая шлепанцами и тяжело дыша. Мы с Илонкой обращалась в слух, пытаясь по его голосу понять заранее, куда он сейчас направит свои стопы – к дверям дяди Лазаря, к тетке ли Доре, с утра до вечера малевавшей безумные картины с танцующими кривоногими вакханками, которых не брали ни на продажу, ни на показ, и вся квартира была забита ими до потолка и антресолей, или, собравшись с силами, потопает к нашей, самой дальней двери.

Абрам Хериш никогда не кричал через весь коридор, приглашая нас к телефону. В отличие от той же тёти Доры, которая, сняв трубку, орала на весь дом, коверкая слова великого и могучего: «Алё и шо ви говОрите, каго фам дать?». И через весь коридор, картаво, как ворона: «Илона, детка, отпусти своего пагня, его к телефону какая-то б***ь зовёт!». Видимо, считала, что Илонка меня, русского человека, не иначе, как на цепи держит, чтобы не сбежал, а иначе, чем ещё объяснишь, что наш интернациональный роман никак не заканчивался?

Для тети Доры слово «б***ь» не было ругательным. В её странно-переломленном представлении о жизни оно было синонимом обращения к женщине вообще. Виной тут, очевидно (по Фрейду), яркие сексуальные впечатления юности, лета 1940 года, когда она, будучи девушкой из белорусской деревни, чистой и наивной, впервые попав в Ригу, услышала и русскую речь, и это звонкое слово в свой адрес из уст весёлых красноармейцев, отнявших у нее велосипед (женский, без рамы); так обозвал ее и коммерсант Абрам Хериш, который, едва они познакомились, тут же лишил её невинности на складе своего мануфактурного магазина, куда тетя Дора зашла спросить дорогу к бабушке Матильде. 

Абрам Хериш, этот «сексуально озабоченный лилипут с усиками», назвал ее «б***ью» вечером того же дня, когда она приволоклась к нему с огромным сундуком-чемоданом, поставленном добрыми людьми на тележку с колёсами, чтобы жить с ним как жена. Это было требование  бабушки Матильды, которой она простосердечно и во всех подробностях рассказала о встрече в мануфактурном магазине с неким "наглым евреем", который, по ее словам, был "короче ее на целых полторы головы". 

Бабушка Матильда, известная в городе портниха, обшивавшая самого Земелиса из «робежсаргов», будучи, по всей видимости, в хорошем маразме, обругала её, но не за то, что не отказала коммерсанту, а что не осталась жить по месту встречи с «женихом».

Она и надоумила внучку поставить «старому жиду» ультиматум: если тот не возьмёт тетю Дору женой в свой дом, то бабушка Матильда тут же, «просто пулей», потащится на больных ногах в полицию и подаст заявление об изнасиловании любимой несовершеннолетней внучки.

Она, видимо, думала, что тёте Доре не 20 с лишним, а только 14.

- Чтобы за здорово живёшь, не платя моей цыпке, моему воробушку за удовольствие ни сантима, да еще на полу, без подстелить мягкое! Я покажу этому извергу! Сношать малолетних!

Бабушка Матильда, оскорбившись за внучку, требовала от той твёрдости в решении участи «извращенца». Спустя 39 лет после исторического акта пенсионер Абрам Хериш не хочет простить тете Доре, что та «дала» ему до свадьбы.

- Вы могла посопротивляться для приличия! Звать на помощь людей! Полицию! – укоряет регулярно. – Но вы была стопроцентная, законченная б***ь! Кушала сладкий банан и глядела в потолок!   

- Такой цветок! Сорвал без спросу! – кричит в ответ «стопроцентная б***ь», тяжело дыша из-за астмы. – Я была невинная девочка! Бог вас накажет, Абрам Хериш! Попрекать бананом! Я подам на вас в полицию, Дырка-в-голове! 

Ей что «милиция», что «полиция», что гестапо - одно и то же. Всё равно, кому жаловаться, лишь бы жаловаться. Что советская власть, что власть Ульманиса, что германская оккупационная администрация, лишь бы наказать дурака-мужа. Полная каша в голове из событий, лет, лиц, цифр. Потому и рисует свои картины, как будто хочет смертельно напугать бывшего мужа. "Герника" и Сальвадор Дали просто отдыхают... 

Если Абрам Хериш и тетя Дора сталкивались возле телефона, тотчас начинался ужаснейший скандал, со стороны похожий на театральное представление, где всё давно отрепетировано и все ждут, когда поднимут занавес, или на проплаченный поединок боксёров где-нибудь в Америке. Абрам Хериш визгливо внушал, что орать на весь дом не «интеллихентно» и ставил в пример себя.

Тетя Дора, заламывая руки, кричала ответно в подставленное ухо: «Это вы, что ли, интеллихент? Абрам Хериш, вы дырка в моей голове, лох ин копф!». Дальше начинался поединок, посвященный 39-летию тихой семейной жизни. На удар (словесный) тети Доры: «Такой цветочек!» - следует плюха Абрама Хериша: «Ха, дала до свадьбы»! Бух! Трах! Бац!

И пошло, покатилось: «Стопроцентная б***ь!». «Бог вас накажет, Абрам Хериш, дырка в моей голове!». «Хоть бы для приличия посопротивлялась!». "Насильно взял, не предложив позавтракать, только сраный банан за грош".   

Банан за копейку - это смерть! Восемь… девять… десять,  уносите труп Абрама Хериша, нокаут! Конфликт, себя исчерпав, затухал так же неожиданно, как и загорался, до очередной встречи бывших супругов на большой коммунальной дороге.

2.
Однажды тетя Дора, заловив меня в коридоре, заявила в ультимативной форме:

- Вы должны мне позировать!

Я попытался отбояриться:

- Пусть позирует Абрам Хериш!

- О, да! Геракл с пейсами, - сказала она и добавила строгим голосом: - Кончайте уже спорить! Мне нужен юноша славянского типа. Надеюсь, вы не станете утверждать, что этот дурак Абрам Хериш - юноша славянского типа?

Я сделал попытку ускользнуть, но был схвачен за рукав сильной рукой. Еще какое-то время я отнекивался, ссылаясь на занятость, но тетя Дора была непреклонна и все-таки затащила меня к себе в комнату, где усадила на колченогий массивный табурет из дуба.

Напротив стоял огромный мольберт, за которым она спряталась, как римский легионер за щитом.

Комната была обставлена старинной мебелью – тяжёлый, навороченный финтифлюшками буфет с деревянными колоннами, резными дверцами, узорами и балкончиками, кровать под балдахином, большой книжный шкаф, круглый стол на ножках в виде лап чудовища; над столом нависала бронзовая люстра с красным абажуром и бахромой. 

Все полки были забиты «гжелью» - голубые лошадки, женщины с коромыслами, певцы, музыканты, свинки, вазы, избушки на курьих ножках, хрюшки и снеговики. От изобилия голубого цвета в комнате было светло и радостно. Надо признаться, что столько изделий «гжель» я не видел нигде. Интересно, почему евреи так любят русское искусство?

Пока я оценивал коллекцию, тетя Дора рассматривала меня так пристально, словно первый раз увидела. От нечего делать я стал разглядывать легендарную жену Абрама Хериша, с которой боялись связываться все бандиты и алкаши нашего двора. На этой смелой женщине был до полу халат в стиле Хепбёрн из «Римских  каникул», цвет зелёный, перетянут алым кушаком в том месте, где когда-то была талия, на голове высился сноп чёрных как смола волос, вперемешку с бигуди; во рту дымилась папироса "Беломорканал". Фаина Раневская не ваша ли сестра-близняшка? - так и подмывало задать вопрос, но я побоялся, что это её это может обидеть.

Рисуя, она напевала под нос песенку про старушку, которая,  не спеша, дорожку перешла и её остановил милиционер:

 «Гражданка Сарочка, закон нарушили,
Гражданка Сарочка, платите штраф!».
«Ну что ты, милый мой. Я так спешу домой,
Сегодня мой Абрам ведь выходной.
Несу я курочку, французску булочку.
Кусочек маслица, пол-пирожка.
Я никому не дам, всё скушает Абрам
И будет мой Абрам, как барабан».

Пела, пела и вдруг резко, как снайпер зыркнула из-за мольберта, словно хотела поймать меня за руку – не стащил ли чего, пока она погружалась в искусство?

- Вы думаете, про какую такую Сарочку поют? Про меня? – она нарисовала кисточкой в воздухе вопросительный знак.

- Не думаю.

- А зря! Эта песня таки про меня! – кисточкой она изобразила в воздухе восклицательный знак.

- Прямо-таки про вас?

- Прямо-таки, криво-таки, что вы меня перекривливаете? Конечно, про меня, потому что это я была такая заботливая жена, я всё до крошки отдавала этому дураку Абраму Херишу. Посвятила ему всю мою жизнь и хорошо, что не посвятила ему мое творчество. Всё ему несла - и курочку, и маслице, и «французскую булочку», он же был худой после лагеря, как вот эта кисточка!

- Какого лагеря? - спросил я.

- Уж точно, не пионерского! - ответила тетя Дора в стиле своего мужа. - Он ушёл в лагерь на целых десять лет!

Та-ак, думаю я, это многое объясняет в механизме поведения старого пердимонокля Абрама Хериша. Десять лет лагерей - у любого крыша съедет!

- И десять лет, как один день, я его ждала, как жаркая пустыня ждёт дождя. Старилась и портилась! Таки дождалась. И что я теперь имею с этой развалиной, с этим полоумным типом и глупым хрычом? Я, которую носил на руках сам Мойше Захарович!

- Какой Мойше Захарович вас носил?

- Какой еще есть Мойше Захарович? Шагал!

- Ша-агал? – я обалдел от услышанного. - Тот самый?

- Тот самый, мой крёстный!

Я замер. Витебский гений – крёстный отец тети Доры, соседки! Это же сенсация для моей газеты! А если он её и рисовать учил, то её мазне цены нет! Но как тщедушный художник мог поднять эти сто килограммов?


3.
И вот, что поведала мне тетя Дора. Весной 1918 года художники Шагал и Малевич ехали в машине марки «рено» через еврейское местечко, и у них лопнуло правое заднее колесо. Пока водитель ставил домкрат, менял шину, друзья решили размять ноги. Гуляя, бурно обсуждали детали грандиозного проекта праздничного оформления улиц и площадей Витебска в честь годовщины революции. Задуманное не снилось ни Москве, ни Петрограду, ни даже любимому Шагалом Парижу, где он провёл три лучших года своей жизни. «Моё искусство нуждалось в Париже, как дерево в воде», - говорил он витиевато Малевичу, вспоминая Монмартр, колонию художников «Улей» и новых друзей - Модильяни, Леже, Сутина. Бог вёл по жизни еврейского мальчика из местечка.

Повезло, что, будучи девятым ребёнком в семье, выжил. Что родители были трудолюбивы как муравьи и лезли вон из кожи, чтобы поднять на ноги ораву братьев и сестёр. Шагал захотел уехать в Петербург учиться рисованию и ему повезло справить документ, что едет по коммерческой части. Из Витебска, который со времён Екатерины II был в черте оседлости, еврей имел право выбраться в столицу только по причине коммерции. Повезло, что учили его Рерих, Бенуа, Добужинский.
Ещё больше повезло, что в 1915 году женился на красавице и умнице Белле Розенфельд, которая стала его музой. Не было ни одной картины или гравюры, которую бы он закончил, не спросив у неё: да или нет? Её он изобразил и в знаменитой «Прогулке» (1917 год) парящей над городом в красном платье.

Повезло, что оказался нужен революции; её он встретил с энтузиазмом. В родной Витебск его послал нарком просвещения Луначарский, открывать Народное художественное училище, учебное заведение нового, революционного типа. Став его директором, тут же пригласил на работу Добужинского, Пуни, Лисицкого и Малевича, всех тех, кто помогал ему в жизни. Теперь по количеству гениев на квадратный метр провинциальный Витебск мог запросто соперничать с Парижем!

Маленького ангела у колодца Шагал и Малевич увидели одновременно. Ангел был в грязном белом платьице. На голове у ангела была густая копна чёрных как смола волос, из которых там и сям торчали ветки, листья и колоски. Ангел смотрел на гениев огромными голубыми глазами и грыз сухарь. Сухарь был у ангела в левой руке, а правой он прижимал что-то завернутое в кусок от старого одеяло; наверное, куклу, решили художники, но ошиблись. Это был дохлый кот, запеленатый по всем правилам. Торчала только его оскалённая морда с широко открытыми глазами. То ли дохлого подобрала, то ли сдох, удавленный одеялом. Ангелом была тётя Дора; ей только-только исполнилось три года, но по развитию она тянула на все шесть. Поэтому она внимательно разглядывала незнакомцев.   

Шагал с криком: «Какая краля!», взял её в руки и подбросил так высоко в небо, что тётя Дора описалась от неожиданности, но вида не подала. Она вообще ничего в жизни ещё не боялась – ни людей, ни дохлых котов, ни даже художников. Шагал сказал Малевичу: «Её надо нарисовать» и побежал к машине за карандашом и листом бумаги. Малевич присел рядом и сказал: «Стой на месте, получишь конфетку».

Поскольку тётя Дора конфеток никогда не ела, на неё эти слова не произвели никакого впечатления. Она грызла сухарь и разглядывала свежую коровью лепёшку, ожидая, когда та застынет. Шагал взял её за руку, чтобы отвести к колодцу; видимо, картина должна была называться «Ангел у колодца». Тётя Дора молча выдернула руку с сухарём и вернулась к лепёшке.

Шагал снова взял её за руку и снова потащил к колодцу. Она снова вырвалась и вернулась назад. Шагал в третий раз взял её за руку, а за вторую руку её взял Малевич; дохлый кот был заброшен далеко в кусты. Тёте Доре всё это очень не понравилось и она, слова не говоря, со всей силы топнула ногой по коровьей лепёшке.   

- Зачем я это сделала, какая дура! – сокрушается спустя много лет тётя Дора. – Говном великих художников! В их белые рубашки и бруки! Сейчас бы висела в Эрмитаже и все бы спрашивали: кто это висит? И им бы отвечали: вы что, это тетя Дора, её внес в историю сам Шагал! Не знаю, говно виновато или не говно,  но витебские гении между собой, извините за выражение, разосрались и разъехались по домам со скандалом. Шагал отбыл в Париж и забыл про свой родной Витебск. А я начала рисовать. Может быть, попав, как сейчас говорят, в его энергетическую воронку?

Тут крестница витебского гения, попавшая в энергетическую воронку, закашлялась и кашляла до тех пор, пока не затянулась новой папиросой.

- Но я не про Шагала, я про моего мужа Абрама Хериша… Не принимайте близко к сердцу, что вам говорит этот Дырка-в-голове. Он, хоть и полный дурак, но человек хороший и добрый. Хотя всегда был глупый и дурак. Я еще на свадьбе поняла. Он принципиальный, но он такой нахальный хулиган! И он был таким даже в молодые годы. Все меня тогда жалели: жених попался не кашерный! Вы же не знаете, что такое для еврея свадьба. Это – всё, это высшее счастье, потому что для еврея самое главное семья… Как у нас говорят: для чего рождается еврей? Ле – Тора, ле – хупа, у – ле – маасим товим, то есть, «для Торы, для семьи и для добрых дел». Вы сожительствуете с еврейкой, она наша внучка, мы вам, как видите, в этом не препятствуем, но вам надо знать, что такое еврейское счастье.

4.
Еврейское счастье - это не ироническая метафора, это всё всерьез, это хорошая, полноценная семья.

- О, эту чертову свадьбу община помнит до сегодня! – тетя Дора вскидывает к небу руки и пепел от папиросы осыпает ее с ног до головы. - С Абрамом Херишем мы обженились осенью, как все нормальные евреи. Было много гостей, был оркестр: скрипка, лютня, цимбала и бубен. Мы, жених и невеста, встали под свадебный балдахин, рядом стояли шаферы. Абрам Хериш должен был надеть мне на указательный палец правой руки золотое кольцо и сказать традиционные слова: «Этим кольцом посвящаешься ты, Дора, мне согласно вере и закону Моисея и Израиля».

Потом, рассказывала тетя Дора, раввин должен был читать «Ктубу» (брачный договор), а затем он или кантор петь семь свадебных благословений. По традиции жениху должны были дать в руки стакан с вином, вино полагалось выпить, а стакан разбить в память разрушенного Иерусалимского храма и растоптать осколки. Потом полагалось семь раз обвести жениха вокруг невесты, на голову которой возлагался фата. Это была религиозная часть свадебного обряда, а после синагоги начиналась светская часть, где гости должны были оторваться, попеть о достоинствах жениха и невесты, о матерях, потанцевать и посмотреть на танец с невесты платком. Затем поесть-попить, а на второй и третий день Абрам Хериш  Дора должны были навещать родственников и получать от них подарки…

Теперь она вздымает руками к потолку, призывая небо в свидетели:

- Видит Бог, так повелось у всех правоверных евреев. Но только не у этого ненормального дурака Абрама Хериша!

На свадьбе у «дурака Хериша» не было семи свадебных благословений, не было стакана, который надо разбить, перестали играть скрипка, лютня, цимбалы и бубен, и даже кольцо на палец жене Абрам Хериш надел только через два месяца, найдя его случайно за подкладкой пиджака. Был большой скандал и неразбериха, что, впрочем, объяснимо, так как в центре событий оказался Абрам Хериш, уже тогда подающий надежды стать маразматиком.

Стоя под балдахином, жених тряс и тряс головой, не то подсчитывая количество гостей, не то оценивая стоимость подарков, составленных и сложенных на столе, а потом задал невинный вопрос раввину: «Рабби, если белый цвет олицетворяет радость, то почему только невеста в белом, а жених всегда в  черном, как будто на похоронах? Я тоже хочу быть в белом. У меня есть даже белые штиблеты».

Раввин, не вдаваясь в подробности, ответил коротко: «Абрам Хериш, заткните рот!"
- и продолжал читать по книге. Абрама Хериша ответ удовлетворил только частично. Он какое-то время слушал чтение, потом у него стала чесаться спина, а потом возникло законное желание все-таки получить ответ на свой вопрос. И он снова обратился к раввину: «А если я накроюсь белым покрывалом?».

- Молчи, дурак! - сказал раввин ему заткнуться второй раз и слушать, - рассказывала тетя Дора. - Но этот Дырка-в-голове, он же с ума сошедший, он не терпит, когда ему перечат! Для него нет авторитатов! И он стал возражать раввину, сперва негромко, а потом громче и уже крича, понес разную ахинею! Даже вспомнил, что я была с ним до свадьбы и стал говорить, что это я его соблазнила.

Тогда пришлось подать голос и тете Доре. Она сняла с головы покрывало и сказала очень громким голосом, в котором слышались недовольные ноты:

- Как вам не стыдно, Абрам Хериш! Оговорить за просто так наивную девочку!

- Эта наивная даже не подумала звать на помощь прохожих! Имела свой интерес!

- Ха! - сказала тетя Дора. - Откуда мне было знать про ваши рижские законы. Я подумала, что трусы тут стягивают всем, кто что-то попросит, даже как пройти до бабушкиного дома!

 -Ой, ой, ой, еще скажите, что вы совсем не были в курсе, что там у вас между ног и для чего!

- Вот этого не надо, Абрам Хериш! Я видела, как рожала соседкина свинья, я не такая дура, как вам кажется! Но я не знала, какая свинья был этот Хериш! Если бы я знала, то обошла бы его дом за сто килОметров!

- Не надо меня смешить! Скажите ещё, что была невинна, как дитя в 20 лет!

- Была!

- Нет, не была!   

- Докажите!

- Интересно, как я вам это докажу, когда прошло столько лет?

- Вот-вот, и я про то же, враньё!

- Нет, но какая наглая ложь! - тетя Дора нервно курит, пуская под потолок кольца дыма. - Это я-то не была невинна! Этот хитрый еврей свалил всё в одну кучу, но я-то знаю, от чего так случилось. По нашим обычаям в последнюю неделю перед свадьбой жених и невеста не должны друг друга видеть и слышать. Этот Абрам Хериш шлялся где-то всю неделю и у него было плохое настроение. Нет, а кто бы его выдержал, кроме меня, которая была с ним как ангел! Он со всеми ссорился, никто не хотел слушать его бредней, он и был на свадьбе такой взвинченный,что готов был зажечься от одной искры…
 
Шаферы тоже включились в разговор, а потом друзья шаферов, а потом друзья друзей шаферов. Все страшно орали и тетя Дора уже не знала, куда ей деть самое себя. Но все кончилось благополучно, никто никого не побил, как резюмирует тетя Дора. Раввин, правда, смачно харкнув под ноги Абраму Херишу, ушел со свадьбы со словами:

- Пусть этого дурака женит кто-нибудь другой, мои соболезнования красавице-невесте!

- О, то был скандал на весь еврейский мир!..

- Так вас поженили или нет? – интересуюсь я.

- А как бы я с ним жила? Кого это, правда, потом волновало? Пришли русские, всех забрали в тюрьму, пришли немцы, сделали гетто, стали стрелять евреев в Румбуле, потом вернулись русские, опять всех забрали в тюрьму… А теперь у него маразм и если раньше он был напополам дурак, то теперь дурак кругом... Но, Бог с ним, у меня к вам дело другое.

5.
С этими словами она подняла крышку громоздкой деревянной шкатулки; та была инкрустирована костью с китайскими сюжетами, долго рылась внутри, что-то объясняя себе собой на идиш, вынула крошечную вещицу и протянула мне на ладони.

- Вот, берите! Забирайте! Мое свадебное колечко, подАрите Илоночке. Берите, ей пойдет. Этот старый еврей меня-таки любил, когда его дарил. Правда, в смысле полежать в постели он был полный ноль. Много шуму из ничего. Всё на словах: ах, ах, я буду бесконечен, как вечность. Сделал свое дело, кальсоны натянул и через минуту захрапел!.. Тогда я терпела этот его храп рядом, а счас оно мне надо? У меня теперь есть мое искусство. Мои картины.

Я попытался возразить: да не надо кольца, купим мы сами!

- Что вы все: купим-облупим! Заладили как попугай! Дареному кОню в зубы не смотрят. Мне ни к чему, а вам экономия. Один черт потеряю, глаза мои уже почти слепые. А Илоночке оно будет в самый раз, она все детство его на пальчики меряла.

Тетя Дора всхлипнула и бигуди на ее голове пришли в движение, заходила ходуном вся громоздкая конструкция, похожая на стог сена. Я взял кольцо. Оно было тяжёлое, потемневшее от времени, но золото вдруг сверкнуло легко и весело, поймав гранью лучик света.

- У евреев принято, чтобы золото обручального кольца было чистым, без примесей, тогда и ваша семейная жизнь будет как золото. 

Сказав «ваша», тетя Дора вздохнула как-то невесело, словно предчувствуя, что ничего из её затеи выдать внучку за русского не выйдет, а в довершении ко всему он сбежит с её колечком куда-нибудь далеко, в тундру или пампасы.

- Как вас зовут, я не знаю, да и знать не хочу, пока вы не попросите руки моей внучки, но я вас прошу, как человека: берегите мою девочку, мой цветочек… Сделайте её счастливой, будьте так добры, уважьте тетку Дору!

Вот так, без всяких условий. Это вам не Абрам Хериш, который изъясняется исключительно на языке ультиматумов: да я вас, да я вам! Тот у нас - психбольница номер два, палата номер девять. Близко не приближаться! 


Рецензии
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.