Часть Четвертая. Глава Девятнадцатая

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Записки Ифрита №21


   «Завтра не придет никогда» – в последнее время мне нравится эта фраза.
   Вот только «завтра» уже наступило. Я медленно поднимаю веки. Делаю это так, словно играю главную роль в фильме. Камера оператора скользит по ногам, в кровати я лежу одетый. Затем, уловив направление взгляда, смотрит в окно.
   Там, по другую сторону бездны времен, научившей людской род выплавлять стекло и монтировать его в пластиковую муфту-раму, видны пятиэтажки. Если вы живете в России, то вам знаком такой пейзаж. Лучи взошедшего солнца, ясные полосы, разрезают небо над однотипными хрущевками. На улице светло. Солнечный зайчик скачет по обоям. Наверное, хочет отвести мою руку от пачки сигарет.
   «Играть со мной ведь лучше, чем курить, правда?».
   -Согласен,- говорю я нежданному другу,- но ребенок во мне давно мертв.
   Я хороший гость. Курю здесь только потому, что хозяин квартиры не против. Он даже пепельницу мне оставил. Думаю, ей лет сорок. Типичная советская пепельница – полуовальный кусок граненого хрусталя с четырьмя ложбинками для папирос.
   Запах…
   Так в моем детстве пахло с кухни, когда мать, зализывая синяки от отца, чего-нибудь стряпала. В коридоре, за закрытой дверью, орудует ножом мужчина. Он готовит мне завтрак. Делает это не потому, что я его девушка, а потому, что я спас ему жизнь. Если бы не я, то тридцатидвухлетний русский японец Хонго Морозов был бы сейчас мертв.
   До Владивостока я добрался без приключений. Такси выбросило меня возле железнодорожного вокзала, у которого кончается Транссиб. В кошельке лежала мятая стодолларовая бумажка, еще двести рублей мелочью. С учетом местных цен, заначки могло хватить на три дня относительно сытой жизни. Дальше либо сон на весеннем снегу, либо участь гастарбайтера.
   -До чего ж хороша весна в Приморье,- вздохнул я, гуляя по алле.
   И только тогда меня осенила вся абсурдная суть моего положения. Да, я согласился помочь Сирене и Сфинксу. Да, рыжая наградила меня кодами к воротам лаборатории. Да, я знал, что должен привезти им материалы исследований по физиологии бессмертных. Но, гореть мне синим пламенем, дальше-то что? Как я обойду охрану? Как включу центральный компьютер? А как… А что…
   -Да-с, товарищ Ифрит,- обратился я к себе высокопарным тоном,- вы бы еще пообещали им на Луну смотаться и привезти щепотку грунта.
   В бытность студентом я как-то раз посетил московский храм Христа Спасителя. Удовольствие сомнительное, зато ценный урок. В наши дни в православных заведениях продается все. Постные бутерброды, иконки с ликами святых, цепочки и браслеты – если надумаю купить мерседес, непременно обращусь к батюшке. Вот и тогда (то есть уже во Владивостоке) я заглянул в первую попавшуюся церковь.
   -Двадцать рублей на алтарь. Двадцать в корзину для пожертвований,- сунув мне под нос туристическую карту, буркнул поп, на кулаке которого тюремной иглой был выбит герб СССР и четыре буквы – «Коля».
   Он вынул из кармана пробирку. Высыпал в рот белый порошок и проглотил.
   -Спасибо, Коля,- улыбнулся я.
   Понятия не имею, сколько часов мои кроссовки бесцельно шаркали по городу. Я видел местный ГУМ. Шикарный магазин, фасад навевает мысли о готических соборах. Следующим на очереди стоял Военно-исторический музей. Бывшая морская крепость под открытым небом. Турелей и пушки как в магазине «Все, чтобы пережить атаку Годзиллы».
   К вечеру, уставшие и недовольные, мы с картой заблудились. Именно «мы», ведь лично я строго отмерял шаги, следил за названиями проспектов. Слева точно бесцветное одеяло, из-под которого свисали лапы грязного пара, началась унылая промзона. Справа лежали тени хрущевок, возвышались дворовые турники с бельем. Черт, я не удержался. Украл свежевыстиранную межсезонную куртку. Переодевшись, справил нужду у подъезда. После чего расплавил табло домофона и прокрался на крышу.
   -Что за дерьмо, я в Ленинском районе или в Первореченском?
   «Мне-то откуда знать?».
   -Ты карта или кто?
   «Отстань, красноглазый».
   Я отстал. Скомкал ее и бросил вниз с высоты пятиэтажного дома. Кажется, угодил по макушке типу, юркнувшему в подъезд. За ним гналась девушка. Зуб даю, разъяренная любовница с положительным тестом на беременность.
   Расчистив от снега площадку возле башни с лифтом, я присел. Разулся, начал растирать вспотевшие ноги. Зима уходила, оставляя после себя пустоту. Странный отрезок мертвого времени. Уже не февраль, еще не июнь, а весна только-только скребется за дверью. От массажа стопы покалывало, в голове вызревало чувство безысходности. Морально я смирился с фактом, что ночевать придется под звездами.
   Внезапно ушей коснулся вопль.
   -Помогите! Убивают!
   -Да, конечно,- стрельнуло в мозгу,- дай только влезть обратно в кроссовки и выпить чашечку кофе.
   -На помощь!
   Новые друзья мне были не нужны. Приключение началось само собой, я будто зашел в бар погреться и не заметил, как выслушиваю историю жизненных неурядиц местного забулдыги.
   -Кто-нибудь!
   Мимо пронесся запыхавшийся мужчина. Как пятью минутами раньше и пятью этажами ниже, в затылок ему дышала Смерть.
   За последние девять месяцев, проведенных сначала в обществе Сирены, а потом среди громил Ската, мое мироощущение круто изменилось. Паства Антуана, наемники из Мату-Гросу, Сид и Большой Ленни – эти разношерстные ублюдки стали мне вроде учителей. Нет, я не слушал лекций, не писал конспектов. Но с усердием впитывал их гной, учился читать ауру. Представьте лицо с произвольной иконы и сосредоточьтесь на украшающем его нимбе. Существует и другой нимб, каким не могут похвастаться святые. Я называю его «аурой Смерти». Каждый день вижу над головами разных людей. Они носят пиджаки, порой галстуки, иногда стоптанные туфли. Они мелькают в толпе метро, ужинают за соседним столиком в ресторане, вместе с вами ждут очереди в химчистку. И только я один знаю, откуда эти твари родом. Однажды, наверное, ужасно давно, они покинули центр Настоящего Мира. Разбежались по песку, омытому кровью. Кровь стекает в океан, делает из пены сукровицу. А на берегу стоит луна-парк ужасов. Там играет музыка, крутится карусель. Там блестит гирляндами радужный купол. И ржут лошадки с розовой гривой, обреченные до конца времен мчаться по замкнутому кругу. Душегубы со слащавой улыбкой, демоны в алмазных масках, даже мой приятель мистер Первый и сучка Сирена – все они родом оттуда. Неприкрытая жажда убийства – их билет на карусель в ад, их аура.
   Я сидел, массируя стопы. Рядом орал благим матом тридцатидвухлетний русский японец. С лестницы поднялась девушка. Ее аура обжигала так яростно, что пришлось назвать ее Смертью.
   -Кто-нибудь!- рухнул наземь мужчина.
   -Блоггер Хонго Морозов,- обратилась к нему Смерть,- убегать бесполезно,- и с точность снайпера метнула из рукава сюрикэн.
   Есть поступки, которые можно оправдать только сиюминутной вспышкой глупости. Как раз такой совершила моя правая конечность, бросилась вперед и поймала вращающуюся звездочку. Сюрикэн оказался острым. Иначе не застрял бы в кисти, пробив татуировку с уроборосами насквозь.
   -Не помогайте мне, случайный свидетель,- вдруг ощетинился Хонго, забыв о том, кого тут надо спасать,- лучше бегите!
   Три новых сюрикэна появились ровно через секунду. Первый приковал меня к стене за капюшон межсезонки. Второй лишил Морозова двух пальцев. Третий… Не знаю, куда он угодил. Свободной рукой я достал шарнхорст. Выстрелил рефлекторно, целясь наугад. Пуля прошла мимо. Оставила лишь пустую гильзу в одной из шести емкостей барабана.
   Надо мной нависло лицо Смерти. Она была японкой. Типичной японской школьницей в мини-юбке и с криво изогнутыми губами.
   -Что за...
   Вдруг ее щеки подернулись тленом, а спина неестественно выгнулась. Уши отвалились. Нос, в мгновение ока изъеденный пугающей инфекцией, превратился в слизь. Волосы исчезли. Груди обмякли как протекший силикон.
   -Странно,- пробубнил Хонго. Ловко, будто по привычке, он собирал отрезанные пальцы,- Я думал, ее семьдесят два часа истекут нескоро.
   Глазами, округлившимися подстать блюдцам с красной каемочкой, я таращился на труп. Да и трупа-то не осталось. Лишь одежда, валявшаяся в зеленоватой луже. Весна, снег, крыша, плюс гадкая лужа и крошащийся скелет. Не самый милый пейзаж.
   Я снова прокрутил события того вечера. Дал фору внутренней машине времени и очутился в кровати, наслаждаясь сигаретой.
   Меня окружают стены квартиры Хонго. Я общаюсь с солнечным зайчиком, дымлю первой. За дверью слышен запах еды и стук ножа. Мой нюх чувствует васаби. Это название одной комедии с Жаном Рено, а еще горчица из трав семейства капустных. Я как-то раз пробовал ее с пельменями.
   В спальню заходит мужчина, высокий, ладно скроенный. Каштановые волосы образуют плетеную косичку между его лопаток. По виду сисадмин из Улан-Удэ, однако не прыщавый толстяк. Его отец – советский капитан дальнего плаванья по фамилии Морозов. Мать – репортерша с Окинавы.
   -Утрецо добренькое, сэнсэй,- беззаботно рапортует хозяин жилья,- я смастерил вареных овощей с васаби с салом. Вы любите сало?
   -Хонго, я младше тебя, я не сэнсэй,- упрекаю я его, отправляя сигарету в пепельницу,- и хорош говорить уменьшительно-ласкательными. Ты всю ночь сидел за компом, нарыл чего-нибудь?
   -Лаборатория на острове.
   -Надеюсь, остров не Куба.
   Мы идем завтракать. Трапеза проходит на маленькой кухне с обоями в цветочек. Посуда – русская гжель. Столовые приборы – палочки.
   -Я специально достал их, сэнсэй,- умиляется Хонго,- они сделаны из ребер прабабушки.
   Содержимое моего набитого рта тотчас отправляется в пакет для мусора. Я откладываю фамильный раритет. Делаю это с чувством уважения к прабабке. Прежде всего, с тошнотой.
   -Слушай, Хонго,- ворчу я сквозь кулак, прикрывая губы с налипшим рисом,- не мог бы ты чуть больше рассказать об этих квазихромосомных клонах?
   -Без базарчика,- твердит сын капитана дальнего плавания, воспитанный в японских традициях бескрайнего уважения к своему спасителю,- квазихромосомные клоны были придуманы доктором Огайо Ашира. Двадцать лет назад Огайо дал крупную взятку русскому правительству, заручился поддержкой японских баронов и основал близ Владивостока фармацевтическую компанию «Хелсиман Индастриз». Он посчитал, что после перестройки новая продукция рекой хлынет на постсоветский рынок. Ашира уверял своих меценатов, что в девяносто пятом году в вашей стране начнется гражданская война, поэтому изобрел технологию клонирования семидесяти двух часов. Каждый клон это универсальный солдат, выращенный из пробирки с ДНК самураев. Каждый клон – двуногая смерть, впитавшая гены Хатамори Райзен.
   Я молчу. Перевариваю порцию свежей информации и изучаю кухню. Не подавая вида, вспоминаю книгу, прочитанную в детстве. Сюжет был антиутопией, а главный герой работал замом в фирме по вывозу мусора. Цивилизация утопала в отходах, ютилась на островках из поломанных стиральных машин и бумажных стаканчиков. Главный герой понял, что его начальство в сговоре с плохими парнями, решившими сделать из сине-голубого шарика грязно-коричневый. Не в силах одолеть систему, он сошел с ума. Начал собирать пакеты и бутылки у себя дома. Похоже, нечто подобное случилось с Хонго. Две трети кухонного пола, и без того не хвастающегося лишними квадратными метрами, усеяны вещами, потерявшими товарную ценность и вид. То ли последствие землетрясения, то ли эхо Чернобыля. Ножку стола подпирает ленточный магнитофон. У балкона лежит и гниет растоптанная одежда, на которую уронили горшок с фиалками. Перевернутое блюдо с виноградом. Дырка в кафеле у плиты, заткнутая ватой. Множество алюминиевых банок. Такой беспорядок и хлам уже ничего не родит. Скелеты и плоть разлагаются в удобрение. Джунгли – в уголь, но прежде в начинку для болот. А вот микроволновка с выбитой дверцей не способна никому и ничему дать новую жизнь. Круг не замыкается.
   -Чьи-чьи гены?
   -О, Хатамори Райзен считалась сильнейшей из баронесс. Превращала твердую материю в раскаленную биоплазму. Хорошо, что такую опасную женщину убили.
   -Но клоны не получили ни крупицы ее таланта, верно? Много же ты разнюхал о Канцелярии.
   -Напротив, мало. «Хелсиман Индастриз» только вершина айсберга.
   Здесь надо поставить точку. Так сказать, сделать сверку итогов. Мой русско-японский друг прав – фармацевтические компании мечтают о гражданской войне не только в России. Поэтому и создают нестандартное биологическое оружие вроде суперсолдат (ядовитый газ или моровые вирусы давно не в моде). Им нужен рынок, чтобы продавать плоды своих исследований.
   Если вы до сих пор ни черта не поняли, то я начну издалека.
   Хонго Морозов не родился революционером или борцом за Правду. Но его жизнь похожа на мою. Мы оба сражаемся с Канцелярией поневоле. Я – желтоклювый цыпленок в портянках. Он – фронтовой генерал на броневике. Мать Хонго была репортером. Когда сыну стукнуло восемь, она получила Пулитцеровскую премию за освещение вооруженного конфликта в какой-то тихоокеанской стране. В результате конгресс США послал туда тысячу спецагентов и десантников. Столь резкое изменение баланса сил многим пришлось не по вкусу. Грянул гром, завертелся маховик репрессий, топот стальных молотков превратился в марш – называйте, как хотите, но первым исчез старший брат матери. Вышел на улицу за пивом и не вернулся. Узнав об этом горе, Морозов-старший, закаленный советский морской волк, обратился к знакомому из КГБ. Ну, в самом деле, куда ему еще идти, не в бюро находок, верно? Через неделю его крейсер затонул вместе с экипажем. Мать не поверила в историю о «случайно всплывшей со дна мине» и начала собственное расследование.
   -Хонго, давно ты этим занимаешься?
   -Время не имеет значения, сэнсэй. Когда вы потеряете столько же, сколько потерял я, ничто не будет иметь для вас значения.
   Пять лет обращений в ООН не принесли бедной семье счастья. Хотя, определенный результат все-таки был достигнут. За дерзкие слова, произнесенные с центрального токийского радио, вдову капитана лишили гражданства. Разумеется, квартиры, счета в банке, и работы. А потом к ней пришел человек. Он носил коричневый галстук под цвет таких же коричневых глаз.
   -Иногда я вспоминаю тот блеск… Я, сэнсэй, японец лишь наполовину, но немного смыслю в катанах. Блеск того меча…
   -Выходит, одним ударом? Извини, если обидел.
   -Не-ет, обижусь я, когда вы с вашей монеткой пойдете служить галстукам.
   Два дня маленький Хонго сидел возле набережной. Разговаривал с мамой. Точнее, с ее отсеченной головой. Самурай сделал дело и ушел. Но пожалел ребенка.
   -Чем ты занимался потом?
   -Учился, работал. Искал Правду среди танцующих теней.
   «Танцующие тени» – вам нравится такое словосочетание? Мне очень. Тени, «танцующие» под дудку серых кардиналов и бессмертных лицедеев, преследуют Хонго, словно Шерлок Холмс профессора Мориарти. Глупо утверждать, что здесь нет его вины. Он все-таки поставил себе цель развенчать мировой заговор.
   -Почему ты так уверен, что Огайо и тот самурай работают заодно?
   -Мне не нужны доказательства. Я просто знаю. Иначе меня не преследовали бы квазихромосомные клоны.
   Клоны преследуют его днем и ночью, в сумерках и при лучах рассвета. Поэтому на кухне такой кавардак. Неделю назад сюда наведывалась очередная японка, пылающая «аурой Смерти». Слава богу, Хонго не оказалось дома. Что, кстати, не помешало ей разнести кухню, прежде чем оплавиться в зеленую биомассу.
   -Ты решил пойти по стопам матери и записался в вольные репортеры?
   -Я блоггер.
   В возрасте двадцати шести лет Хонго создал страницу на домене популярной сети знакомств. Потенциальным подругам он рассылал не фотки своего торса или бицепсов, а данные и файлы, обличающие тайное мировое правительство, называемое Организацией. Хонго знает о бессмертных многим больше, чем я. Профессиональный революционер должен знать врага в лицо.
   -Давай-ка, дружок, поставим вопрос ребром. Какое место в твоих планах занимаю я?
   -Вы прикуриваете от пальца, ваши раны затягиваются как борщ.
   -Борщ? Ты понял, что сказал?
   Когда я, положив в карман два отрезанных пальца, тащил Морозова к ветеринару (в больнице пришлось бы разговаривать не только с хирургом, но и с полицией) он сквозь боль умилялся моим красным глазам. Видеть красоту в уродстве тоже часть японского характера. Дверь клиники отворил грудастый амбал с буквами «Коля» на кулаке. Грудь у него растет не потому, что он плохой поп, ухаживающий за Мурзиками и Дружками. На зоне будущий священник пристрастился к химическим наркотикам, в результате эстроген зашкалил и превратил его волосатые бугры в вымя Памелы Андерсон. Эту психологическую травму мне еще предстоит пережить – Коля встретил нас в одних штанах на босы сиськи.
   -Так он сразу признал во мне монетоносца? Вот штука, чувствую себя героем провального романа.
   -Вы же купили у него карту. И были без очков или линз.
   -Спасибо за напоминание, линзы все-таки куплю.
   -Непременно берите у Коли, сэнсэй, у Николаюшки они лучшие в городе.
   Тут стоит взять паузу. Обратиться в слух и выяснить, от чего стол гуляет по кухне. В квартиру ломится новый клон. Судя по грохоту из прихожей, сегодня за Хонго прислали не тощую школьницу, а гладиаторшу сумо. Моя догадка о ее физической силе подтверждается – входная дверь, ухая филином, падает с петель.
   На кухонную свалку вваливается рослая туша. Подошвами сапогов вминает алюминиевые банки из-под пива в линолеум. Может, в керамическую плитку – многовато грязи, не поймешь, что там у нас под ногами. Этот «второй Огр» волочит за собой мешок. Неужели сорок килограмм картошки? В любом случае, можно не сомневаться, каждый клубень омыли святой водой.
   Гость извлекает из рясы флягу, дополненную тремя серебряными стопками. Кагор струится как ручеек.
   -Христос воскресе!- он залпом осушает все стопки.
   Наливает по второму кругу. Жестом предлагает не щелкать клювами и пить.
   -Привет, Николаюшка.
   -Слышь, красноглазик, тебя тоже донимают его уменьшительно-ласкательные? 
   Сомневаюсь, что «донимают» это православное слово, но все-таки прикладываюсь к церковному напитку.
   Поп вынимает из мешка связанную девку с кляпом во рту.
   -Изыди бес,- осеняет ее крестным ударом и тащит в ванную комнату,- вот визгливая попалась. Бог знает, чего у нее в мозгах, но надо было набраться наглости завалиться в храм без спросу. Хонго, кто из нас мнит себя Че Геварой, ты или я?
   -Ты не обязан мне помогать.
   -Эй, коль эти дьяволицы уже и за мной гоняются, купил бы новое кадило! Старым я ее, кстати, знатно отшлепал. Буду краток, задница лучше Марфиной.
   Не хочу думать, кто такая Марфа, и какую роль она тут играет. Лучше расскажу, почему Коля, тряся выменем, идет за ножовкой.
   -Пилу я нашел, где кислота?
   Трупы он научился разделывать в бытность заключенным. Советский Союз мог посадить и за национальность. Шеф тюрьмы, где мотал срок Коля, обожал юных цыган, в излишке поставляемых ревнивыми следователями. Побеги были делом обыденным. Только все беглецы, имея вместо полосатого костюмчика изувеченный анус, растворялись в ваннах с кислотой.
   -Я хотел получить условно-досрочное. Я делал то, за что мне обещали свободу.
   -Тебя никто об этом не спрашивает,- жмурюсь я от недостатка сахара в кислом кагоре,- как ты вычислил, что я спасу Хонго? Как ты вообще узнал, что он в беде?
   Хонго Морозов и священник Николай – парочка забавнее нас с Титаном. Однажды утром Коля вытирал пыль со святого Леонида. Сетовал ему, дескать, в «Sister-Dolly» не завезли бюстгальтеры больших размеров. Маленькие-то бедняге даже на щеку не налазят. В церкви было спокойно, тихо как в склепе с мощами. А вот на улице орали во всю глотку и умоляли о помощи. Чувствуете иронию? Хонго не умеет знакомиться и заводить друзей как нормальные люди. У него комплекс, а-ля – «спасите меня, тогда я стану вашим приятелем, а потом будем вместе бороться с Канцелярией».
   -Сколько часов прошло? Пожалуйста, не испорть мне трубы.
   -Бес его знает, сколько. Пульс у нее быстрый, если не растворить сейчас, еще сутки будет нам надоедать. Я сегодня переночую у тебя, Марфа опять из хаты выставила.
   Четыре года назад поп с выменем защитил русско-японского революционера от двух убийц. Первую огрел канделябром так, что искры из глаз посыпались. Вторую связал и допросил в подвале. Когда речь заходит о силовых акциях, ну, о банальном рукоприкладстве, тут отец Николай действует не по принципу «подставь другую щеку». В такие моменты он забывает о всепрощении и использует методы Джаггернаута Шивы.
   -Я думаю так – если верить в парня, который и по воде ходил, и больных исцелял, то почему бы не поверить в хитрых бесов, нашедших путь из могилы? Эй, красноглазый, ты первый монетоносец, с которым я пью. Признавайся, умирать-то, небось, страшно было? Ад видал?
   Сложно объяснить такому человеку, что ад это моя жизнь. Ад – это то, что дышит мне в затылок. То, что греет мне пятки во время глубокого сна в мотелях, где под простыни суют картон или целлофан, чтобы очередной постоялец, отбросивший коньки от передоза, не испортил предсмертным испражнением матрас.
   -У ада есть имя, Коля,- сбрасываю я сигаретный пепел в пустую стопку,- мой личный ад зовут Сиреной.

***


   «Завтра не придет никогда» – повторяю я снова и снова.
   Сегодня уже «послезавтра». Четвертый день, проведенный мной в обществе блоггера, грезящего о революции через Интернет, и его товарища из РПЦ. За окнами пятиэтажки звенит весна. Снег нехотя сдает позиции, освобождает землю, на который проступают следы прошлой осени. Экскременты от Барбосов, Шариков, и Дружков. Терриконы сугробов обтачиваются ручьями талой воды, та стекает к решеткам на асфальте, чтобы вернуться в океан и через год снова стать хрусталем на ресницах Снежной Королевы. Мир творит свой круговорот. Ему плевать на подпольные фармацевтические анклавы. Он не обращает внимания на микроволновку с выбитой дверцей. Квазихромосомные клоны – не его забота.
   Смена сезонов во Владивостоке происходит внезапно. Тепло долгие месяцы копится в атмосферных абиссалях. Затем, прорвав плотину тучных облаков, устремляется вниз. Природа рисует странные картины вроде поспешно набухших почек, еще укутанных изморозью. Тут и там видны первые зеленеющие травы, которым суждено погибнуть от заморозков. Призрачный зародыш лета будто обманывает город и его обитателей. Заставляет снимать теплые носки, а сам украдкой пожимает руку студеным северным ветрам. Дышится в апрельском Владивостоке совершенно по-особому, зыбко и неуверенно. Кислород наполнен влагой. Она просачивается сквозь бетон и стены, оставаясь росой на кроссовках, спрятанных в дальнем углу комода. От запаха мокрой обуви не спасает даже нафталин.
   Я пью кофе на балконе. В меру своей паранойи любуюсь предложенным пейзажем. Океана отсюда не видать. Не особо-то он меня интересует – плеск соленых барашков напоминал бы египетский Шератон и златоглазую самоубийцу, бросившуюся с седьмого этажа навстречу рифам. Она сейчас далеко, где-то в южных широтах. Интересно, а «завтра» или «послезавтра» для нее тоже наступило?
   У одетой в стекловату теплотрассы, которая извивается вдоль детской площадки будто змея, играет костерок. Вооружившись стальными прутьями с кусочками мяса, бездомные рады солнышку. Жарят колбасу. Возможно, Мухтара, законсервированного дальневосточными морозами. Они улыбаются. Еще бы – у них нет ни татуировок со змеями, ни красных, дрожащих от переизбытка никотина, глаз. На перила балкона садится голубь. Я отгоняю его. Голуби живут на свалках и руинах. Они знают о Канцелярии больше, чем все репортеры с Окинавы и их дети. Канцелярия создала тот мир, о смерти которого умоляет Хонго. Я мог бы выпятить грудь и сказать, мол, тоже сражаюсь с этим миром. Обязательно скажу, как только этот мир уберет нож от моего горла.
   -Доброе утрецо,- не изменяя уменьшительно-ласкательным, присоединяется ко мне Хонго,- как спалось сэнсэю?
   -Мне снилось то, чего не может быть. То, что существует во мне…
   -Луна-парк ужасов и лошадочки, о которых вы рассказывали?
   -Да не лошадочки, а ЛОШАДИ. Кобылы с карусели преисподней.
   -Под куполом грива блестит одиноко – Сон лжет глазам – Крутится не спящая смерть.
   -Хм… Хокку?
   -Правильно говорить, хайку. Традиционное японское искусство рифмы.
   -И то правда, если не умеешь сделать из пары мыслей поэму, то Канцелярия от тебя рожек не оставит.
   -Рожечек, сэнсэй?
   -Нет, Хонго, РОЖЕК.

***


   «Завтра не придет никогда» – на улице ночь, а у меня ни сил, ни желания, чтобы повторять эту фразу.
   Я оставляю пепельницу наедине с потушенной сигаретой. Дверь в кабинет Хонго распахнута. На ковре, изредка подрагивая, лежит пятно света. Либо неисправна настольная лампа, либо барахлит удлинитель, воткнутый в розетку. Что касается розеток, то и в московских, и в дальневосточных хрущевках они располагаются одинаково неудобно. Иногда прямо внутри гардероба. Порой у самого плинтуса.
   Рабочее место Хонго напоминает стройку, замороженную из-за неуплаты долгов. Горизонтальное пространство стола сокрыто под томами книг, медицинскими журналами, и справочниками по военному саботажу. Машинописные тексты перемешаны с японскими газетами. Лишь кое-где уступают пару сантиметров, если надо отложить ручку или бессильно стукнуть кулаком, воскликнув – «Как много дел и как мало времени!».
   Хозяин квартиры дергает занавеску. Теребит ее. Сражается с зевотой, уставившись в стекло темного окна. За глубиной ночного оникса шепчутся Луна и розовые огни маяков.
   -Пойду проветрюсь,- киваю я головой вместо приветствия.
   Хватаю с подоконника телефонный справочник и ухожу.
   Застегнув межсезонку, опускаюсь на лавочку. Подъезд за моей спиной оборудован пандусами для инвалидов. У него второй номер, а рядом с четвертым лакает пиво группа шкетов. Прибавить им лет десять, заставить окончить ВУЗ, и получится группа типичных, потрепанных жизнью, параноиков. Только без красных глаз.
   Местный «Васек» приканчивает бутылку хмельного. Рыгает и достает из запазухи револьвер с пистонами.
   -Юлька, я кого хошь за тебя грохну,- предъявляет улыбку с зубами, половину которых выбили в детской комнате милиции,- ну, че стоит разок засветить буфера?
   -Проспись, козлина,- отталкивает его восьмиклассница,- дай мне пятисотку, потом уж лапай. Ишь, шалаву нашел.
   -Вымирающая страна,- думаю я, целясь им в спину указательным пальцем,- ни равенства и братства, ни свободы слова и демократии. Часть суши, окруженная со всех сторон цивилизацией. Мы застряли где-то между гражданином и рабом… Я вырвался. И чем стал? Что я такое…
   Ветер листает телефонный справочник. В свете уличного фонаря обложка чуть-чуть блестит. Желтая, она сообщает адрес районной управы. Синий форзац рекомендует, где, почем, и когда брать шевроле с дизельным движком. Дальше – страницы формата А-4, выплюнутые принтером интернет-кафе и скрепленные леской. Морозов (видимо, из-за фамилии) любит зимнюю рыбалку. Дома у него нет скрепок или ниток, зато лесок добрый километр. Текст, который я читаю, это компромат на «Хелсиман Индастриз». Много тысяч печатных знаков. Заумная абракадабра.
   -Нет, ребята, я не получал высшего медицинского образования,- сверлю взглядом буквы,- в бакенбардах Титана больше смысла, чем в эдаком опусе. Кваламолекулярные исследования аминокислот… Синхрозис чего-чего? Тут такие слова, в падежах запутаешься.
   Недавно Сирена обозвала меня Высшим монетоносцем.
   Прикрепила мне ярлык – «Оружие массового уничтожения».
   Никто, кроме Сирены на знает о бессмертных больше, чем Хонго.
   Поэтому я листаю его распечатки. Скольжу красными глазами по терминам и формулам, в которых заплутал бы сам Сфинкс.
   Хелсиман исследовали не только редкие болезни или технологию клонирования.
   Они искали ключ к бессмертию.
   Ради встречи с Грико Торресом я неделю колесил по Мексике, где встретил хмурого проповедника со шрамом. Мистера Первого. Мы рассекали кактусовые долины на красном форде. Я сказал тогда – «Смерть ведь не то, от чего нельзя убежать». Уму непостижимо, как яростно бывшие школьные ботаники, получившие кресла в фармацевтическом анклаве, сражаются с генетикой за правоту моих слов. Увы, сам я этим словам не верю. Во что, ответьте мне, должен верить человек, когда он понятия не имеет, чем, черт подери, стал? Высший монетосец – не попахивает ли расизмом? Воображение само рисует Четвертый рейх, все блондины и недостойные брюнеты сидят за колючей проволокой, пока избранной расой Высших командует… Да, именно мистер Первый. Я помню странный свет, окружавший его. Ауру, что сильнее миллиарда атомных взрывов. Сделаешь из такой ауры перочинный ножик, кольца Сатурна порежешь на салат.
   -Надо запастись логикой Сфинкса,- примеряю я роль умника-коротышки и начинаю размышлять в его манере,- ты, Ифрит, есть монетоносец стихии Огня. Надо предполагать, в мире существуют другие тебе подобные. Платон, немало написавший о государственном устройстве Атлантиды, выделял четыре базовых элемента мироздания. Огонь, вода, земля, воздух. Но некоторые из гордых умов спорили с ним, завершая список пятым элементом. Специально для Титана сообщаю, это не Мила Йовович. Это – свет.
   Ребята у четвертого подъезда наконец обратили на меня внимание. Зашушукались. Представив себе талант агента Канцелярии, обладающего монетой стихии Света, я рассмеялся громко и заливисто. Увы, это был смех отчаяния. Смех сквозь леденящий пот. Точно также смеется одна знакомая мне рыжая сучка.
   Итак, мистер Первый, Вы способны семь раз за секунду обогнуть Землю?
   Вы можете одной левой устроить атомный апокалипсис, не запачкав ботинок?
   И, разумеется, носите в себе такой заряд радиации, что если, не дай Вам бог простудиться, чихнете, то сотрете в порошок все живое, кроме тараканов?
   Что-что? Ах, тараканы тоже вымрут?
   Ну, мистер Первый, извините, что думаю о Вас, не стоя на коленях.
   Нет-нет, лопату и гроб я сам найду. Где копать? Да-да, вон под той клумбой я как раз умещаюсь.
   Мило и грустно. Комично до пессимизма. Завтра надо будет проверить, смогу ли я без дрожи в ногах посмотреть на солнце.
   Эй, делайте ставки!
   Ставлю сотню к одному против себя.

***


   Ночь вот-вот сменится заревом рассвета. Я болтаю с Хонго, устроившись на тумбочке в его кабинете. Стены вокруг поклеены розоватыми обоями с цветочками пастельных тонов. В русских семьях такие комнаты обычно зовутся гостиными. Много места, паркетный пол… Можно поставить стол для уютной домашней свадьбы, приткнуть в угол раскладушку. Дать выспаться первому, кто заснул мордой в салате. Меблировка оставляет желать лучшего. Шкаф и сервант явно родом из СССР. Вслед за юрким дымком плывет запах сакуры. Опадая в серый пепел на деревянную подставку, тлеет ароматизирующая палочка. Я поджигаю и ставлю еще одну.
   Русский японец шевелит губами, протяжно выговаривает слова. Его мимика и выражение лица равнодушно скучающие. Как у клерка, поднимающегося в лифте, заполненном некрасивыми барышнями с кричащим парфюмом.
   -Простите, сэнсэй, но Высшенькие та еще загадка. В девяностых доктор Ашира просил администраторов Канцелярии прислать специалиста по двуполярному нематериальному геному. Некоторые монеты выкованы таким образом, что меняют физиологические процессы в организме носителя. Эта область как теория суперструн, изучающая не порядок взаимодействия частиц, а химический обмен веществ внутри отдельных органов. Чтобы убить человека-манту, вам пришлось стать огненным скелетом. Но как вернули себе плоть, вы не помните?
   -Угу,- киваю я точно робот, в котором дала сбой какая-то ужасно важная программа.
   Перевожу взгляд то на шторы, то в раскрытый телефонный справочник. Я не смог его осилить. Секретные науки, где смешаны теоремы из физики и хитрости медицины, определенно, не мой конек. Чем больше читаю, тем безнадежнее запутываюсь.
   -Ладно, давай забудем о Высших. Я обещал вернуться к друзьям через неделю. Торчать здесь до мая не получится. У меня есть коды к дверям лаборатории, Сирена нарисовала грубый план здания, но сам-то ты знаешь, что мы ищем и как это заполучить?
   -О, я знаю не только это,- хлопает в ладоши блоггер. Два пальца его руки пока не двигаются и перебинтованы,- Наша цель – хранилище. Там стоит главная ЭВМ. Мы возьмем их жесткий диск, скопируем его, после чего разделимся. Вы передадите базу данных своим товарищам. Мы с Николаюшкой опубликуем это дело в Интернете. Чем больше людей узнают об экспериментах Ашира, тем лучше. Чтобы зажечь пламя революции, надо рассказать людям правду! Так утверждал Ленин с броневика.
   Сомневаюсь, что Ленин лично знал Хонго Морозова. Еще меньше верю, что Хонго понимает всю природу братоубийственного кошмара, случившегося в России после Первой мировой. Но я – вне политики. На моей адской карусели нет ни Троцкого, ни Сталина. Демоны прошлого пусть останутся за вехами истории. Сейчас я – Ифрит. Злой дух из арабских сказок, ожидающий конкретной информации или команды к конкретному действию.
   -Хелсиман были первой фармацевтической компанией, догадавшейся правой рукой производить лекарства и медикаменты, а левой контролировать рынок сбыта. Им нужна война, сэнсэй, затяжная и кровопролитная.
   -О'Кей, тут вопросов нет. Между кем и кем планируется эта война?
   -Не между странами или народами,- печально, но с интригующей ноткой сообщает блоггер.
   Он облизывается. Смотрит на меня, выжидая. Страшная правда, которую не под силу рассказать даже другу, часто скрывается в таком положении губ.
   -Ветеранам, прошедшим Афганистан и Чечню, эта война покажется марш-броском по девятому кругу ада.
   -Постой, не хочешь ли ты сказать…
   -Хелсиман работают над созданием армии клонов, по своей мощи превосходящей легионы монетоносцев Канцелярии. Так они и скопили полную базу по физиологии бессмертных.
   -Либо ты псих,- отряхнувшись от шока, вставляю я сигарету в зубы,- либо перехитрил сам себя. Представим, что ты выложил информацию о монетоносцах в Интернет. Кто поверит сумасбродной теории заговора?
   -Нет-нет,- распаляется тридцатидвухлетний революционер,- я опубликую только вирусофические исследования и счета! Экоактивисты поймут, что Хелсиман разрабатывали биологическое оружие, и начнут протестовать. Налоговые службы, разобравшись в сметах и ведомостях, предъявят анклаву иски. Замучают судами. Ашира не перенесет такого удара по его честолюбию, сделает себе харакири.
   Сейчас мне реально не хватает Титана. Мне нужен друг-придурок, который состроил бы огромные глаза как у школьницы из аниме и рассмеялся – «Святые дьяволы, в таком дерьме мы еще не плавали».
   Прижавшись горячим лбом к окну, я чувствую себя желтоклювым цыпленком. Рыжая Сирена… Высшие монетоносцы… Заговор «Хелсиман Индастриз» под покровом заговора Канцелярии… Наивный блоггер с пришитыми пальцами… «Завтра не придет никогда»… Похоже, в этом отвратительном «никогда» мне суждено просыпаться каждый день.
   Рассвет наступил. Палочка с ароматом сакуры дотлела. Я курю, массируя опухшие виски двумя руками. Мой пульс – рысь, бегущая от урагана полной безысходности.
   Эй, можете не делать ставок!
   Ей не убежать.

***


   Растирая красные глаза, которые не сумел сомкнуть минувшей ночью, я таращусь в подзорную трубу. Масляные линзы очерчивают синюю гладь.
   -Сэнсэй,- уважительно спрашивает меня Хонго,- вы видите?
   -Я вижу волны и катер.
   За катер я принял сухогруз, болтающийся у острия горизонта. Судно можно считать пиратским. Беглецы из Северной Кореи, русская мафия, ловкие китайцы – в конце перестройки Владивосток стал для них торговой зоной, где сплелись узлом пути следования различной контрабанды. И тогда, и сейчас мелкие вооруженные группировки за даром покупали списанные теплоходы в Калькутте. Гнали их на север, чтобы использовать для перевозки нелегальных грузов. В свободное время занимались отловом рыбы и акул с невероятно вкусными плавниками. Грязные деньги, добытые их промыслом, оседали в прибрежных городах. Облегчали жизнь мелкому бизнесу. Для процветающего капитализма нужно две вещи – много наличности в свободном обращении и еще больше людей, желающих эту наличность тратить. Жители Приморского края умеют зарабатывать, но и тратить любят. Чем больше я смотрю на Владивосток, тем уютнее он кажется. Здесь даже имеется европейский квартал с крышами из красной черепицы. Всех его жителей, привыкших использовать пиратский жаргон и язык взяток, впору величать Тичами и Морганами.
   Передавая друг другу подзорную трубу, мы оставляем на песке две цепочки следов. Морозов то обгоняет меня, чтобы дать комментарий, то отстает, пытаясь угадать погоду по облакам. В душе он дружелюбный мечтатель. Человеку, привыкшему драться с «танцующими тенями», свойственно заводить воображаемых друзей. Облака, перистые глыбы, впитавшие формы разрушенных замков и силу богов воздуха – его единственные непостоянные собеседники. С ними приятно болтать о жаре или осадках.
   -В детстве я хотел стать гидрологом,- вновь опережает меня спутник,- а вы, сэнсэй?
   -Ну, я родился на территории подмосковного военного городка.
   -Потомственный военный?
   -Нет,- фыркаю я,- если честно, то мне хотелось стать кем-то вроде школьного директора.
   -Почему?
   -У директора моей школы в кабинете стоял огромный телевизор и два видеомагнитофона. В девяностые за такие сокровища любой пятиклассник готов был в лепешку расшибиться.
   -Забавно, вы любите кино?
   -Причем тут кино?
   Солнце, почти идеально круглое, прячется за тучей. Та все больше распухает, предвещая ливень. Впереди видна дорога, окаймляющая край набережной. Башмаки шаркают по плотине, надмосток которой покрыт слоем экскрементов. Дело в собаках, они облюбовали это место. Через ночь устраивают свадьбы и баталии, после которых среди грязи остаются трупы щенков, осмелившихся бросить вызов вожаку.
   Гнетущую тишину вдруг нарушает лай. Его подхватывают другие дворняги. Они находились на пустыре за деревянным забором. Почуяв наш запах, решили показать клыки.
   Как пуля из пистолета вылетает стая. Надвигается дугой, отрезая нам путь к спасению. Нас окружает море воды напротив моря брехливых псов. Агрессивность и свирепость вместо ошейников и намордников. Голод и шерсть, вставшая дыбом, вместо виляющих хвостов. Мы – в ловушке. Самые дерзкие кобели подбираются ближе. Озлобленная гончая (какой сумасшедший выкинул ее на помойку?) делает пару ложных выпадов. Намекает товарищам, дескать, мы беззащитнее колбасы.
   -Бегите по команде, сэнсэй,- шепчет Морозов, снимая с плеч рюкзак, где мы храним подзорную трубу вместе с бутербродами,- собачек я отвлеку, успеем до ближайшего магазинчика. Они туда не сунутся.
   Бах!
   Бах!
   Звук выстрелов катится по мерзлому гравию. Не будь мой пистолет револьвером, гильзы катились бы следом. Блеск оружия, о котором он не подозревал, ободряет русского японца. Блоггер швыряет в визжащую толпу рюкзак. Злая братия начинает драку за снедь и чехол от подзорки. Но добычи им мало. На очереди вкусные сверкающие пятки.
   -Разве я не подстрелил двоих?!
   -Их здесь все сорок, сэнсэй!
   Человек не может убежать от собаки – вот и мы очутились в тупике, образованном углом плотины и забора. Коричневый чертяга без уха (главный задира и вожак) бросился вперед. Обманный маневр – только я собрался врезать ему коленом, как упал, поскользнувшись на льду. Я слышал, что в экстремальных ситуациях человек теряет дар речи и не может пошевелиться. Особенно, если ситуация новая. Еще не переваренная, не пережитая на горьком опыте. Глаза вожака налились кровью при виде беспомощности его обеда. То есть меня.
   Скок…
   -Что я такое,- щелкает в мозгу, пока с моей руки сдирают татуировку вместе с кожей,- я не человек, на мертвеца тоже не похож. Не гнию в могиле и боль чувствую.
   Скок…
   -Сэнсэй!- вопит Хонго, зажавшись в угол и отбиваясь от двух пятнистых волкодавов. 
   Скок...
   -Интересно,- спрашиваю я себя, чувствуя, как гончая усиленно жует мою ногу,- если бы знал, что я такое, научился бы ездить на лошади с розовой гривой?
   Скок…
   Лошадь прямо возле меня. Маловероятно, что собаки или блоггер ее видят. Она невозмутимо ржет, вышибает копытцем искру. И говорит, словно отвечая на вопрос, который я устал себе задавать.
   -Поехали, Огненный Ужас.
   СКОК-СКОК-СКОК-СКОК-СКОК-СКОК!!!
   В прошлый раз, когда смерть грозила мне в лице босса лондонской мафии, окунувшего меня на дно осетрового нерестилища, все было точно так же. Меня спасла розовая лошадка, соскочившая с карусели, что вечно крутится в центре Настоящего Мира. Поверьте, мне не нравится гореть огненным скелетом, испускающим из глазниц вулканический спрей. Я надеялся, это никогда больше не повторится. Ох, слава богу, что все-таки не повторилось…
   -Нельзя!- огрел меня палкой Хонго за секунду до того, как я должен был спалить плотину вместе с дворнягами.
   Шок от неожиданного удара спугнул розовую лошадь, как если бы били ее. Кажется, парнокопытное засомневалось, стоит ли превращать меня в факел. Фыркнуло и исчезло.
   Лежа под гурьбой лающих псов, я слышу рев мотора. Машина не гибрид, явно не малолитражка. Шофер включает фары и давит клаксон. Оглушающий звук вкупе с яркими волнами света пугает стаю. Канитель визга – четыре десятка собак разбегаются как при встрече с голодным оборотнем. Но это не оборотень, а красная волга.
   Она врывается на бордюр плотины точно фура, за рулем которой уснул дальнобойщик. Хорошо, что я лежу у воды, иначе меня бы переехали. Морозов, потомок славянских богатырей и узкоглазых самураев, бешено крутится, нанося оплеухи собакам налево и направо. Движения ловки, экономичны, однако он не щадит себя. Уже не самурай, настоящий берсерк. Раздробив череп овчарке, Хонго лупит ее труп как подушку. Вместо перьев разлетаются кровавые брызги. Смывают слезы с его щек. Пытаясь занять вертикальное положение, я понимаю, сколько злобы и отчаяния вселила в его дружелюбное сердце война с Канцелярией. Человек, потерявший семью и лишившийся поддержки близких, неизбежно превращается в монстра. Наверное, поэтому Сирена ведет себя как чокнутая сучка.
   -Сэнсэй Ифрит,- впервые произносит мое имя блоггер,- вы живы?
   -Не-а. Я умер прошлым летом. А еще вижу галимых розовых пони. Но ты не переживай, для тебя я скорее жив, чем мертв. Эй, кто за рулем этой машины?

***


   Любая машина, копейка или американский джип, может немало сказать о характере ее владельца. Лимузин Ската, например, пах сандаловым деревом – признак острого криминального ума, влюбленного в роскошь. Красная волга, внутри которой я зализываю раны, пропитана ладаном и стойким спиртовым амбре. Этот запах заставляет вспомнить моего друга, от Титана всегда несет алкоголем.
   -Простите Христа ради!
   Святой отец дергает рычаг коробки передач. Вынимает из кармана пробирку. Высыпает на язык белый порошок.
   -Я до двенадцати утра исповедовал блондинку с золотым пирсингом, жену бывшего прокурора. Если Канцелярия повинна в половине ее грехов, то вариться всем галстукам в котле. Мать Тереза не найдет в себе такой запас всепрощения.
   Хонго Морозов умывается святой водой из бутылки. Делает полный глоток и смеется.
   -Рад тебя видеть, Николаюшка. Ты появился в нужный момент.
   Бывший зек, нашедший покой под сенью церковных куполов, не перестает удивлять меня. Я стараюсь не углубляться в его внутренний мир. Сейчас он интересен мне как физический объект из крови и плоти. Так и тянет перефразировать – из крови и сисек. Роба замечательно скрывает убожество его фигуры. Обманывает глаз, словно подзорная труба, под прицелом которой объекты теряют истинные размеры. Возможно, Коле стоит заняться фабричным пошивом таких роб. В них даже разжиревшие певички или звезды телесериалов будут выглядеть как люди на морковной диете. Святой отец не кажется мне толстяком. Руль машины не достает его пуза. Ноги свободно жмут педали. С расовой точки зрения наш шофер монголоид. Черты лица мелковаты, нос имеет форму вогнутого моста. Здесь есть что-то эскимосское. Но его борода настолько же русская, насколько бурелом в медвежьей чащи.
   -Николаюшка, сосредоточься, ты должен ехать справа,- ласково учит его Хонго, когда мы тормозим у съезда на шоссе.
   Прочитав в зеркале заднего вида мое недоуменье, оборачивается.
   -Николаюшка не очень умелый автолюбитель. Путает право и лево.
   -Сдается,- провожу я рукой по волосам,- только в Японии и Австралии машины ездят по левой стороне дороги.
   -Еще в ЮАРе и на Кипре,- берет слово сисястый поп, меняя тему,- Кипр, в частности и целом, блаженный остров! Лето круглый год. Эх, если бы не турки, эти продавцы дешевых шуб и ликеров оккупировали несколько северных мысов. Половину столицы себе оттяпали и сидят там за колючей проволокой.
   -И чего он зубы заговаривает,- в тишине потрошу я сигарету,- хотя, такому здоровому лосю трудно признать, что водит он как блондинка.
   Отец Николай везет нас на смотровую площадку. Оттуда и вид лучше, и народу в этот час немного. Туристы во Владивостоке редкость, а сами городские давным-давно пресытились морскими пейзажами.
   -Ну, сэнсэй, видите?
   -Дай монетку опустить.
   Я роюсь в карманах куртки, стоя возле телебинокля – массивный прибор с ручками и впадиной, напоминающей оборотную сторону посмертной гипсовой маски. Вместо глазных отверстий линзы из защитного стекла. Они сберегут зрение, если кому-то вздумается навести эту штуку на солнце. Пять минут общения с телебиноклем стоят десять рублей.
   -Не озирайтесь,- торопит Хонго,- повернитесь на сорок градусов и присядьте.
   -Пусть освоится,- улыбается нам в спины священник,- гнать лошадей некуда.
   -А… Что это такое, Хонго?
   -Ура, наконец-то увидели!
   В этом «наконец-то увидели» целая бочка счастья, которого я не разделяю. В дымке тумана, за завесой начавшегося дождя, прослеживаются очертания бетонных коробок, громоздящихся между волнами. Кажется, что на мели затонул сухогруз. А прямоугольные контейнеры, обшитые асканитом, никто не думает спасать. Они словно брошены на палубе, ушедшей под воду. Зрелище странное. Тут не хватает логической обстоятельности. У корабля, похоже, имелась высокая мачта. Она напоминает мне трубу.
   -Вы обещали показать лабораторию,- настраиваю я резкость,- что делает посреди залива эта непонятная конструкция?
   -Очень даже понятная,- отстраняет меня сын репортерши с Окинавы,- перед нами главный корпус «Хелсиман Индастриз» во всей красе.
   После такой новости мне вспоминается голливудский фильм о нахальных пиратах, на который я однажды ходил с Мираж. Тогда Мираж не была брюнеткой. Тогда ее звали Дашей Соколковой.
   -Прямо как в кино. Ашира нашел севший на рифы крейсер и переделал его в медицинское предприятие? Пушки, типа, служат оборонительной артиллерией?
   -Никто ничего не находил,- хрипло глумится Коля, заглатывая порошок из пробирки,- пушек, не считая автоматов у охраны, там нет. Раньше это был крохотный островок, на котором откопали самородок серебра размером с кошку. Кто-то из бизнесменов построил там шахту и контору. Семь лет они рыли землю. Но выкопали только полтонны ракушек.
   -О, дальше я сам. Предприятие по добычи серебра прогорело, и доктор Огайо Ашира купил островок для личных нужд?
   -Умничка-умницой,- хлопает в ладоши блоггер,- моему сэнсэю подсказок давать не надо, сам обо всем догадался.

***
 

   «Завтра не придет никогда» – привык повторять я поутру.
   Но для «завтра» пока рано. Настенные часы с кукушкой и железными гирями (единственная дорогая вещица в квартире сына репортерши) бьют полночь. Закупив васаби к пельменям и пива, мы вернулись домой на красной волге. Наш брифинг в самом разгаре. Об этом можно судить по пустым бутылкам в углу. Нет, мы не общаемся с репортерами, планируя грядущую спецоперацию. Не считая кукушки, высовывающей клюв из окошка над циферблатом, нас трое. Я, Хонго Морозов, и отец Николай. Мы – будущие революционеры. Или никому не известные борцы с режимом – тут уж как запишет История.
   Хонго строит из себя Чапаева. Разложил на карте картошку. Карта – громадная, из четырех листов, распечатка океанографической схемы залива с указаниями глубин.
   -Как сказал бы один мой зеленоглазый друг, это самый безбашенный план, какой можно придумать.
   С пепельницей в руках я иду к подоконнику. Зажигаю сигарету от пальца и продолжаю мысль.
   -Как выразился бы другой мой друг с фиолетовыми глазами, это есть самоубийство. Вы двое, о чем вы думаете?
   Хонго думает так громко, что я почти слышу, как в его голове умирают и не восстанавливаются нервные клетки. Бедный парень, для него это кульминационный момент. Он всем сердцем надеется, что я соглашусь.
   -Сэнсэй, я прошу о многом…
   -О многом меня просят, когда требуют бросить курить и начать бегать по утрам,- перебиваю я занудную речь,- ты же просишь меня сделать невозможное. Два с половиной километра ползти по сточной трубе, блин, я не Низший, моя монета не крот или червяк.
   На карте лежит большая вареная картофелина. Ее дислокация это точка, в которой канализационная труба серебряного прииска пролегает по дну, имея газоотводный выход. Если верить Хонго, он будет на поверхности завтра в восемь утра. Отлив унесет сине-голубую массу к океаническим впадинам и обнажит подводные дюны. Тогда-то мне и придется стать кротом. Залезть в узкое пространство, смердящее тухлой рыбой.
   -Сточные сливы Огайо не трогал,- заверяет меня блоггер,- труба должна вести в центральное Хранилище. Вы, сэнсэй, окажетесь под фундаментом лаборатории. Используете монетку разок-другой и доберетесь до помещения с компьютерами. У вас ведь есть коды?
   -Мои коды – пароли для главных ворот,- достаю я флешку, полученную из рук Сирены,- зачем играть в «Побег из Шоушенка»? Можно просто загримироваться, купить поддельные удостоверения у Коли и пройти на территорию как нормальные люди.
   Здесь я, конечно, лукавлю. Может, дело в том, что картофелина посреди карты смотрится очень комично. Да, мы в состоянии проникнуть на фабрику, не наделав шума. Да, мне по силам обеспечить Морозову несколько минут наедине с центральной базой данных. Но я пообещал рыжей не устраивать в Хелсиман кровавую баню. Я не должен пользоваться монетой. Как мы вынесем из лаборатории файлы, представляющие очевидную ценность для Канцелярии? Месяц назад я с трудом одолел человека-ската, тогда мы оба дрались только за собственные жизни. Что если там, в бетонных коробках, мне уже готовят западню и любовно расставляют волчьи капканы?
   -Я знаю, что тебя гложет, красноглазик.
   Священник кладет мне ладонь на плечо. Когда он говорит или смеется, грудь чуть-чуть приподнимается, выделяясь в округлые дыни.
   -Там будет самурай, сделавший нашего доброго правдолюба сиротой. Ты встретишься с ним, я гарантирую это.
   -О-о-очень обнадеживающее предсказание. Только есть обратная сторона. Если я сдохну, вас обоих разрежут на органы и продадут по частям. Православная церковь считает это за мученическую смерть? По-моему, нет.
   -Пути Господни, как и пути самураев, неисповедимы. Завтра каждый получит то, что заслужил.
   К концу последнего пива мы все-таки находим общий язык. План готов. Сложнее будет привести его в исполнение. С первыми лучами зари Хонго отвезет меня к оголившейся сточной трубе. Мы возьмем автоген и вскроем ржавый люк. Затем мне надо будет ползти по узкому темному туннелю, пока тот не закончится во внутренней канализации острова. Я перережу электрические провода и войду в генераторную. Отключу ток, это позволит ненадолго занять охранников внутреннего периметра. Бригад на внешнем отвлекут поп и блоггер. Как? Понятия не имею. Лишь бы сумели потом присоединиться ко мне.
   -Ну и задачка,- бурчу я сквозь докуренную сигарету,- был у меня один знакомый лондонский мафиози, нам его четвертым, мигом бы все разрулил. Он знал толк в штурме хорошо охраняемых объектов.
   -Так вы же, сэнсэй, отправили его к праотцам?
   -Убивать людей, с которых хочется брать пример, всегда неприятно...
   Стрелки циферблата под кукушкой показывают три часа ночи. Время привидений. Призраки восстают из могил, чтобы наведаться к живым. Уткнувшись в простыню, я борюсь с ночными кошмарами. Розовые лошадки решили прикончить мой рассудок. Их ржанье сотрясает стены точно землетрясение. Я чувствую себя вибратором в киске жены прокурора, исповедовавшейся у отца Николая. Клетки тела дрожат, пульсируют так, что кровь вот-вот разорвет сердце и, струйками ринувшись из ушей, испачкает мир красными разводами.
   Стук в дверь. Этого гостя я не ждал.
   -Не спишь?- подходит ко мне супер-негр.
   -Сплю,- впиваюсь я клыками в одеяло.
   -На улице не холодно. Пройдемся?
   -Что, в гробу не лежится?
   -Эх, от меня даже праха не осталось. Морские Дьяволы установили надгробный камень в чистом поле.
   -Ты любил своих подчиненных?
   -Я любил жизнь.
   -Извини, что грохнул тебя, босс.
   -No problem. Just business.
   За компанию с призраком, который носит мушкетерскую бородку и хохочет как Санта Клаус, я присаживаюсь на скамейку возле подъезда. Воздух зыбкий. Норовит прокрасться в легкие, чтобы наполнить их студеной апрельской влагой. Но это ерунда. Все кажется ерундой, если общаешься со всамделишным духом.
   -Как поживает карусель?
   -О, лошадки до сих пор бегут по кругу. Они будут бежать, даже когда на Земле не останется ни монетоносцев, ни людей.
   -Так мои сны не бред, а видение ада?
   -Ты Огненный Ужас, Ифрит. Ад придумали потому, что ТЫ его придумал. Ты придумал ад, когда Светлые Демиурги разорвал тьму Ме-а на тринадцать осколков. Кстати, рыжую принцессу ты ненавидишь именно потому, что она старший осколок. Второй по старшинству.
   -Мы как будто сидим в кино,- улыбаюсь я, обнажив зубы,- ни хрена не понятно, но ты, похоже, этот фильм уже видел?
   -Я порожден твоим воображением. Я не знаю, что случится завтра, зато вижу, как все обернется, когда ты будешь писать свою сотую записку.
   -Ого, все-таки доживу до такого?
   -А то,- подмигивает мне супер-негритянский призрак,- ты даже переживешь смерть пары своих друзей. Жаль, новых у тебя не появится.
   -Не надо,- отмахиваюсь я,- мне нравится жить без «завтра». Жить, понятия не имея, чем кончится моя жизнь.
   -Настоящая паранойя это шрам, заставляющий оглядываться на то, чего нет. Много у тебя таких шрамов?
   -Ну, битва с вами, мистер Скат, один прибавила.
   -Скоро прибавится новый.
   -От самурая, убившего семью Хонго?
   -Уж точно не от неумелого обращения с бритвой. Кстати, что стало с твоей рожей? Пока работал на меня, регулярно брился. Россия не Британия, но это не значит, что ты можешь разгуливать как оборванец из Хакней. Побрейся.
   -Неужели со щетиной я не по вкусу Бренди Порше?
   -Два дня назад Бренди скончалась от передоза. Ее баклажановые губы больше никого не поцелуют.
   -Мои соболезнования, босс.
   -Thanks, мой лучший наемник.
   -Можно просить вас об одолжении?
   -Тебе – все что угодно.
   -Остановите меня… Когда я слечу с катушек и засуну дуло своего шарнхорста в рот, стукните меня как следует по башке… И напомните, кем я был, прежде чем стал Огненным Ужасом.
   -Sure, my friend, no problem and sure.

***


   Я не Сфинкс. Не гениальный умник, сведущий в природе человеческого страха. Я не умею бояться (даже привидений), ведь каждый мой страх мигом превращается в паранойю. А паранойя это уже не страх. Это фобия, уничтожающая разум. Накрывающая его одеялом умалишенного тумана, за которым – Пугливость, Саморазрушение, и Вина. Мне есть, за что винить себя. Первое – я считаю Хонго Морозова типичным неудачником. Второе – не верю в чистоту помыслов отца Николая. Третье – конкретно сейчас стою у трубы, разрезанной автогеном, не находя сил залезть в эту тухлую клоаку.
   Ногами еще в надувной лодке, я, как бы свесившись, направляю вниз свет могучего фонаря, подобные которому используют спелеологи. Проделанное отверстие кажется бездонее и холоднее, чем пасть черной дыры. Если зажечь миллион факелов, если заставить пылать все окна хрущевок Владивостока и Москвы, если включить каждый маяк на каждом мысе, а потом вызволить мрак из этого отверстия, то его хватит, чтобы мир окутала Полная и Беспросветная ночь. Будет так темно, что разряд молнии мелькнет лишь хилым огоньком спички.
   -Хонго, ты хочешь заслать меня в Тартар.
   Ощупывая трубу желтым пятном света, я вижу лестницу. Перекладины сочатся ржавчиной, кое-где плесенью. Разве плесень может существовать в полном отсутствии бактерий и без фотосинтеза?
   -Это не канализационная труба, а лаз.
   -Угу,- соглашается русский японец, пытаясь удержать лодку,- сточный канал прииска будет в самом низу. Здесь всего-то четыре метра. Сэнсэюшка не боится темноты?
   -Ты меня подбадриваешь?
   -Не-а.
   -Вот гад. Лучше бы подбодрил.
   Хонго сидит на веслах, посвистывает какую-то мелодию. Одет он точь-в-точь рыбак. Коричневая шляпа, сапоги до пояса, камуфляжная жилетка, плюс рыболовная снасть в мешке через спину. Даже прикрепил к нагрудному карману пару блесен. Вылитый генерал всех карасей и лягушек. Так и хочется отдать честь.
   -Кстати,- оборачиваюсь я с хитрым прищуром,- где наш славный пастырь? Почему он исчез в семь утра?
   -Колюшке надо расквитаться с парой дел, потом он присоединится к нам. Подгонит красную волгу к причалу – когда выберемся из лаборатории, нам понадобятся колеса.
   Смрад от дыры такой, что никакого химического оружия не надо. Если все человечество вдруг решит поселиться в моем носе, вымрет после первого вдоха. Города утонут во мху. Небоскребы станут удобрением. Шесть континентов захватят первобытные ящеры и дикие единороги. Но для продолжения рода им не обойтись без противогазов.
   -Боже,- невольно, словно заразившись от Коли, осеняю я себя крестным знаменьем,- даже раскопанное кладбище с перевернутыми гробами пахнет лучше. Неужели это запах дохлых крыс?
   -Крысы не любят водичку. Наверное, морские ондатры.
   Хочется потянуть резину, однако времени в обрез. Надо забыть о паранойе. Стиснув зубы, лезть в клоаку, на невидимом дне которой пролегает канализация бывшего серебряного прииска. Это – часть плана.
   -Пожелай мне удачи, блоггер.
   -Не надо волноваться. Только вам, бессмертному, под силу такое.
   Лодочка отчаливает. Скрывается в дымке апрельского пара. Погода нынче туманная, и это весьма кстати. Мы ведь не хотим, чтобы нас засекли. Берега или лаборатории отсюда не увидишь. Волны мешают сохранять равновесие, поэтому я затягиваю пояс, свесив ноги навстречу темной глубине. И прыгаю.
   Здесь, в трубе, я понимаю, каково быть настоящим мертвецом. Я давно мертв во всех смыслах этого слова, однако с таким ощущением раньше не сталкивался. Есть люди, которым нравится испытывать свою натуру на прочность. Они нарочно ввязываются в уличные драки. Кто-то гоняет по встречной полосе со скоростью двести километров в час. А есть и такие, кому охота добровольно закопать себя в могилу на пару часов – мощнейшее упражнение, кардинальным образом бьющее по всем страхам. Наверное, в психотерапии оно называют техникой «второго шанса» или «оздоровлением через некромантию». Упражнение с самозакапыванием разрушает чрезмерно раздутое эго. В замкнутом пространстве нет ни королей, ни президентов, ни дураков. Наедине с собственным телом, особенно, когда лежишь так, что невозможно почесать пятку, все равны. Приходит ясность. Пропадает интрига. Забываешь о возрасте и болячках – из гроба не вызвать скорую, окончательный диагноз как будто уже поставлен. Лаз, внутри которого я ползу, достаточно просторный. Можно выпрямиться в треть роста. Но ходить по-собачьи я не умею, лучше буду ползти. Каждое движение отдается эхом. Дыхание приобретает необычный звук, словно водолаз хватает воздух через трубку. Ох, как же напрягает мерный стук копыт за спиной…
   -Зря ты сюда полез.
   -Да, все молодцы. Кто-то сильный, кто-то нравится женщинам. Только я один дурак дураком. Довольна?
   -Кто сказал, что я женского пола?
   -Все лошади со всех каруселей – кобылы. Или поспоришь со мной, глядя в глаза?
   -Как же я гляну, если ты впереди?
   -Вот и захлопни варежку.
   Бьюсь об заклад, ни один псих, закопавший себя в землю, не был психом настолько, чтобы, разговаривать с розовым пони. У меня есть воображаемый друг с гривой, меня навещает призрак лондонского мафиози – наверное, без техники «второго шанса» я бы еще дня не протянул. Этот тренинг должен очищать разум от мирской шелухи и давать стимул к новой жизни. Черта с два! Мои штаны – единственное, от чего я «очистился». Они нагло сползли, зацепившись за край заклепки.
   Чем дольше я ползу, тем больше гадких мыслей терзают меня. Очень непривычно совершать какое-либо действие, не видя родного тела. В мире на поверхности человек живет среди вездесущей иллюзии отражений. То мелькнет в зеркале, то опустится к водной глади, желая напиться, то натолкнется на собственную фотографию. Человек постоянно видит свои руки, ноги, машинально трогает лицо. Так создается внутреннее чувство пространства-реальности, в котором каждое «Я» подобно центру вселенной. Но в гробах нет вселенной. Ее забыли поместить туда. В царстве теней все наизнанку. Есть лишь бесконечный тоннель, по которому скользит желтое, будто неподвластное мне пятно фонаря.
   Униженный и разозленный (без штанов кто угодно почувствует себя так), я пускаю огненный шар пяткой. Крутящееся пламя летит в обратную сторону трубы. Это помогает понять, сколько я уже прополз.
   -Зря ты сюда полез,- издевается воображаемая кобылка.
   Уха-ухо-ухо-хо…
   -Тебе смешно?
   Уха-ухо-хо…
   -Эй, откуда этот смех?
   Никто не отвечает. Согнувшись в три погибели и шаря фонарем наугад, я лихорадочно вспоминаю ВУЗовский учебник физики. Что-то про воздух в замкнутом пространстве… Про направленное пламя, распространяющееся в… Огонь последовательно поглощает доступный кислород…
   -Хм?- мычу я, таращась на ладонь.
   Пальцы липнут друг к другу. Отказываются разжиматься из-за темно-синего пудинга.
   Уха-ухо…
   Мазут. Моя межсезонка пропитана им как бикфордов шнур. Дай искру, и грянет взрыв.
   Уха…
   -Лучше беги,- долетает до меня прощальный звон копытц.
   Я много общался с Титаном и в результате заразился его беспечной тупостью. Даже не задал Морозову вопрос, только ли сточную воду качали по этой трубе? Для работы дробильных установок и отопления рабочих помещений шахтеры, обычно, используют не газ, а теплоотдающие жидкости. Речь о принципе бойлера, наполненного маслом. Или мазутом.
   Уха…
   Поддавшись панике, я вскакиваю. Мигом зарабатываю синяк – здесь мало места. 
   -Лошадь, вытащи меня отсюда!
   Уха-ухо…
   Я пока не чувствую жара, но капли пота стремительно испаряются с лица. Некоторые шипят, обжигают кожу. Шар огня долетел до конечной точки. Взорвался где-то в пустых канализационных емкостях под пляжем. Теперь вулканический выхлоп, спровоцированный моей попыткой стряхнуть штаны, рвется обратно, чтобы испепелить на своем пути содержимое зловонного тоннеля. Зловонный он потому, что покрыт слоем пудинга – липкой низкооктановой дряни по имени мазут. Возвращаясь, пламя пожирает спертый воздух с горючими парами. Избыток застоялого кислорода создает умопомрачительное давление.
   -Вот же тебя угораздило, Ифрит,- иронией проносится в голове.
   Уха-ухо-хо…
   -Не надо!
   Уха-ухо-ухо-хо…
   -НЕ ТАК БЫСТРО!!!
   Смех, рожденный акустической иллюзией под действием сжигаемого воздуха, обрушивается на перепонки. Я как пробка в бутылке шампанского, которой выстреливают в люстру. Поток огня настолько мощный, что подхватывает меня и несет к выходу. К концу тоннеля-трубы, обрывающегося в трех метрах над… Ох, черт не разберет, над чем.

***
 

   Я не знаю, как долго лежу.
   Без фонаря, который расплавился и погас, меня окружает зыбкая мгла. Странная концентрация черного и синего, при которой пространство искрит едва угадывающейся рябью. Как экран монитора за секунду до выключения. Хочется разлепить веки и увидеть что-нибудь живое. Что-нибудь такое, чему нет места в склепах или гробах. Например, небо с сахарными звездами, может, проблеск огней мчащегося самолета. Где-то, за пределами вотчины Семи подземных королей, офисные сотрудники едут в маршрутках. Школьные хулиганы обрывают карманы курток в гардеробе. Домохозяйки жарят яичницу.
   Я все еще лежу. Облизываю губы. Во рту преобладает горький вкус не то пепла, не то рвоты. Обычно курильщики вроде меня отгоняют дурные послевкусия сигаретой. Но если не можешь взглянуть на выдыхаемый дым, то и в сигарете не нуждаешься. Вот почему те, кто заводят собаку-повадыря, никогда не курят.
   Настигнутый раскаленной волной в трубе прииска, я было испугался сгореть заживо. Глупая мысль. Высший монетоносец стихии Огня не способен получать ожоги. Однако есть разумные исключения. В первую очередь – одежда. От межсезонки мало что осталось. Теперь из этой скукожившейся тряпки даже набедренную повязку не сошьешь. Трудно заниматься рукоделием, если материал напоминает зимнюю варежку, пять минут пролежавшую в горячих углях.
   -Согласен, тут впору злорадствовать,- ухмыляюсь я.
   Разговаривать вслух здесь не с кем... Интересно, «здесь», это где именно?
   Ученые давно приметили любопытный феномен человеческой психики. Где бы ни очутился произвольный homo sapiens с завязанными глазами, он интуитивно угадывает форму помещения, в котором заперт. Схожим и более развитым даром обладают дельфины. Сонарное око подсказывает им геометрию рифовых долин.
   -Квадрат,- шепчу я,- здоровенная комната с мягким полом и глухими стенами. До потолка десять метров.
   В правом кулаке разгорается комочек пламени. Я ослабляю хватку, чуток разжимаю пальцы. Такой вот самодельный фонарик.
   -Где я?
   Чтобы получить ответ, нужно сперва подняться с земли.
   Пол здесь грунтовый, покрыт гашеной известью. Встречаются камешки, горстки сомнительной пыли с фрагментами костей. На моем пути валяется стоптанный ботинок без каблука. Зуб даю, его хозяина, решившего полечиться техникой «оздоровления через некромантию» в столь загадочном месте, уже не откопают.
   Дойдя до ближайшей стены, становится ясно – комната отлита из бетона. Слово «отлита» тут прекрасно подходит. Все поверхности гладкие и не шершавые. Иной скульптор восхитится.
   Аккурат под трубой, откуда меня выплюнуло, стоят каталки. Обыкновенные больничные. В большинстве пустые и чистые. На одной лежит тело, с головой прикрытое простыней. Я поднимаю ткань и осматриваю труп. Судя по бледно-синей коже и первым признакам разложения, этот парень отдал концы четыре дня назад. Чем-то напоминает меня – те же несуразные родинки-веснушки и патлы, за которыми не разглядишь ушей. Но в главном мы отличаемся – у мертвеца есть одежда. Уличные штаны с вшитыми наколенниками и кожаная куртка. Люблю такие вещи, в них можно с чистой совестью пойти в магазин, да и в метро спуститься удобно. Порой так одеваются байкеры.
   Трудно определить, сколько минут я потратил, но все-таки сумел спихнуть труп с каталки и раздеть его. Странное чувство, будто меняешь наряд холодному манекену, брошенному в подвале универмага. Только брезгливости больше.
   -Какой у него номер?- раздается вдруг голос.
   -Хирург говорит, он там один остался,- отвечают ему.
   -Отвезем в четвертую?
   -Сразу в двенадцатую. Там сегодня будут практиковаться новенькие.
   Уже слышен скрип отворяемой двери, а я стою посреди комнаты как статуя. Прямо бельмо на глазу. Выбора нет, приходится лечь и изобразить из себя материал для вскрытия.
   Двое санитаров, на которых униформой немецкой СС сидят черные халаты, не обнаружили подмены. Покатили меня (только успел вытянуть ноги и закрыть красные глаза) в коридор.
   Колесики весело трещат. Едут по кафелю.
   -Почему у него на ноге не было бирки с номером?
   -Замотделения их не считает. Материал пришел из районного морга. Проблем не будет.
   -Петька, ты давно здесь работаешь?
   -Ну, после института меня привел тот священник. Ох, имя у него, по-моему, на «К» начинается… Климентий или Константин – все забываю.
   -Ты знаком с этим жутким типом?
   -Следи за языком.
   -Хочешь сказать, не боишься его?
   -Другие не боятся. Мне-то чего.
   -Так все же Климентий или Константин?
   -Фиг знает, Кирилл что ли…
   Была раньше такая телеигра, где участники отгадывали разные слова по первой букве. Заветное словечко с призом в миллион я таки отгадал. Двое парней в черных халатах никак не могут вспомнить имя священника. Им невдомек, что моя паранойя знает правильный ответ. Так и хочется сбросить простыню, воскликнув – «Знаю, его зовут Коля! Отец Николай!».
 
***


   Летом прошлого года, в египетском Шератоне, рыжая Сирена устроила нам диковинное шоу в стиле исповеди с угрозами. Она стучала кулаком в грудь. Проклинала Канцелярию. В данный момент я, лежа на каталке, вспоминаю ту беседу.
   Атлантида существовала?
   Да без проблем.
   Миром правит сумасшедший людоед, Первый Канцлер?
   Уговорили, не стану спорить.
   Организация – паутина, в которой запутались все живые люди?
   Блин, сто пудов.
   Отец Николай – двуличный подонок, который заманит тебя, Ифрита, в ловушку?
   Нет, уж извините, о таком речь не шла.
   Печальней всего даже не то, что я чувствую себя обманутым дураком. Дураки учатся на своих ошибках, мудрые благополучники на чужих. А вот параноики тем и проигрывают, что не умеют учиться. Я впиваюсь глазами в прохожих на улице, ищу под их застегнутым пальто или шубой галстук. Гуляя по парку, напряженно фокусирую зрение. Правильный ли цвет волос у садовника с граблями, нет ли рядом укромного куста, в котором затаился шпион-соглядатай? Стойкие психические расстройства быстро разрушают личность. Видишь подвох и угрозу во всем. Но не будешь готов, не заметишь, когда друг вонзит тебе нож в спину.
   Главный корпус «Хелсиман Индастриз» – здание приличного размера. С берега оно кажется нагромождением автомобильных контейнеров посреди моря, на деле является многоярусным лабиринтом. Аналогия с ульем, где лазы пчел имеют кластеры, переходящие один в другой, здесь уместна. Меня везут как минимум полчаса. Перекатывают из лифта в лифт. Оставляют в каморке с морозильником. Снова вспоминают о «трупе байкера» и заносят в операционную. Небрежно сбрасывают на твердый как гранит стол. То, что это не лазарет или больничная палата, я догадался сразу. Трупам не делают перевязки, не ставят градусник.
   -Госпа-а-ади,- тянет певучим голоском с японским акцентом какая-то женщина,- если он сгорел заживо, то почему нет ожогов?
   -Так он и не сгорел. Заснул, катаясь на мотоцикле. Разбился.
   -От него разит костром. Жженой плотью.
   -Такие вопросы не к нам. Правда, Петька?
   Слышен звук удаляющихся шагов. Санитары затворяют дверь.
   Глаз я не открываю – прислушиваюсь к тонкостям своих ощущений.
   Чужие пальчики скользят по волосам, мимолетно касаются груди. Берут мою руку, выбирая, где бы сделать отверстие, чтобы слить кровь.
   Думаю, история этой медсестры выглядит примерно так…
   В двадцать два года закончила мединститут. Устала работать поломойщицей в сельском морге, поэтому пошла в аспирантуру. Жизнь в общежитии и учеба по двенадцать часов в сутки довели ее до отчаяния. Сама не заметила, как устроилась в гаражную лабораторию на окраине промышленного района – вместе с азиатами (вот, откуда акцент!) варила из кетамина и рекалина зелье для наркоманов. Или лепила высококачественный пластит для кавказских террористов. Потом ее, естественно, взяли за жабры. Скрутив наручниками, окунули лицом в лужу прямо у гаража. Она пошла на сделку со следствием. Должна была отсидеть три года, а в обезьянник вдруг взял и зашел какой-то брюнет. Брюнеты, особенно если носят пиджаки с опрятными галстуками, нравятся женщинам. Ей сделали предложение, от которого не отказываются. Так она, медсестра, прощупывающая мои вены, очутилась в банде врачей «Хелсиман Индастриз».
   Не пожалев ее психики (любой человек тронется умом при виде восставшего зомби), я выгибаю спину.
   -Извините, девушка,- сообщаю с полной серьезностью,- но вам надо бежать.
   -УМРИ!
   Выпад руки, схватившей скальпель, наносит удар по моей нижней губе. Она целилась в кадык – немного не рассчитала высоту. Лезвие застревает в коже, пробивает десну до кончика языка. Ни минуты, чтобы насладиться болью. Все происходит чересчур быстро.
   Мой нежданный противник – японская школьница. Не хватает лишь матроски и голубой юбки из токийской гимназии. Черты ее лица ужасно знакомы... Не она ли пыталась лишить жизни Хонго Морозова, догнав революционера на крыше хрущевки?
   Схватка длится пять секунд. Уворачиваясь от потрошительницы, я кувыркаюсь и, присев, выхватываю револьвер.
   Кисть обнимает «рукоять».
   Палец жмет спусковой «крючок».
   Я готов услышать «выстрел».
   «Рукоять», «крючок», «выстрел» – эти слова я нарочно обозначил кавычками. Сделал так потому, что никакого револьвера у меня, увы, не оказалось. В лоб японке прицелился ноготь указательного пальца. Мой верный шарнхорст, мой бронебойный огнестрел, способный разнести башку буйвола и починенный внучкой Грико Торреса, пропал. Остался валяться в трубе серебряного прииска, из которой огненный прилив вынес мое тело в подвал. Это не банальное невезенье, не следствие хронической паранойи. Это – Дамоклов меч. Выражаясь тривиальным языком, дурная карма.
   Сегодня карма решила поиграть со мной как с котенком. Усатые питомцы обожают носиться за клубком ниток, который сами отбрасывают лапой. Нечто подобное происходит со мной. Квазихромосомная копия Хатамори Райзен видит во мне легкую добычу. Не дает по-человечески встать. Каждый раз царапает воздух иглой шприца и острием нового скальпеля именно там, где мелькает мое лицо. Мы по уши в осколках. Разбиваем склянки и колбы со спиртом, крутясь на полу.
   Сделав отвлекающий выпад, я впиваюсь этой суке в горло. Худенькая шея шкварчит точно свиная отбивная. Продолжая усилие, заданное конечностью, ало-оранжевый жар обретает остроту меча и устремляется вперед. Сносит буйный череп зарвавшейся медсестры.
   Я победил.
   Убил ее.
   Мой торжественный салют – искры, пачкающие кафель черными точками.

***

   
   Раньше бывать в операционной мне не случалось. Над входной дверью с круглым стеклянным окошком висит табличка. Число двенадцать римскими цифрами. Под крестиком и двумя палочками что-то написано по-японски. Красивая изящная каллиграфия, в которой я черта лысого не смыслю. Еще меньше я смыслю в хитроумных медицинских приборах – их вокруг как грампластинок на музыкальной ретро-выставке. Хочется достать фотоаппарат. Сделать пару снимков для Сфинкса. Этот любитель скальпелей приколол бы фотографии к изголовью кровати, чтобы ночью смотреть сны о том, как визжащих пациентов без наркоза расчленяют бензопилой.
   Бензопилы здесь, правда, нет.
   Но на алюминиевом подносе лежит дисковое лезвие с электрическим приводом. Им разрезают грудную клетку, когда делают коронарное шунтирование. Операция мудреная и дорогая. Вряд ли обезглавленная квазихромосомная сестра могла ее провести.
   -Та, которая умерла на крыше, не была похожа на врачиху,- оглядываясь по сторонам, я чешу небритый подборок,- неужели этих тварей обучают не только за живыми охотиться, но еще помогать докторам в экспериментах? И чего Ашира решил развязать какую-то там войну из-за лекарств? Продавать лекарства – детский бизнес по сравнению с продажей рабов, выращенных из пробирки.
   Сядьте у телевизора. Не включая экран, постарайтесь представить…
   Под горячим солнцем трудятся надсмотрщики.
   Устав лупить плетками, гнут спины.
   Белоусый Полковник мечется между хлопковым полем и палисадником с виноградом.
   -Я же черный, мы теперь свободные люди, работать больше не буду,- лыбится в камеру типичный афроамериканец,- эй, Полковник, мне нужен перерыв до обеда.
   Осунувшийся Полковник трагично хватается за голову.
   И тут, словно по мановению волшебной палочки, является Джинн.
   -Служащие не выполняют поставленных задач? Ваш бизнес под угрозой? Вы устали от низкоквалифицированных кадров?
   -Да, Джинн, очень устал,- рыдает Полковник.
   -Забудьте о ваших проблемах,- с жемчужной улыбкой Титана сообщает дух лампы,- мы придумали решение. Наш новый продукт – клоны от компании Хелсиман!
   Камера разворачивается, снова показывает плантацию. Но теперь негры беззаботно дрыгаются под «Candy Shop», а надсмотрщики прыгают через кнут как через скакалку. И только сотня японских школьниц (узкоглазые гимназистки сверкают труселями из-под аппетитных мини-юбок) несут корзины с урожаем к сараю.
   Телевизионная реклама с Полковником, диснеевским Джинном, с неграми-не-рабами, и квазихромосомными школьницами – если это кажется вам расистским бредом, смело списывайте на мою паранойю. Лично мне плевать. Лично я давно съехал с катушек.
   У края тумбочки с весами для органов я нахожу приметный конверт. Он розового цвета, запечатан аккуратно. Какой-то любезный человек оставил рядом ножик для бумаги. На долю секунды я поверил, что внутри лежат деньги.
   -Христос Воскресе, красноглазик,- в уменьшительно-ласковой манере, свойственной Хонго Морозову, а порой батюшке Николаю, обращается ко мне вложенная записка,- раз читаешь это, значит, добрался до лаборатории. Уже понял, в какую игру я с тобой играю? Тебе нужна информационная база по проектам Ашира. Мне нужен неглупый бессмертный, готовый стать другом и помощником,- дальнейший шрифт идет ОГРОМНЫМИ буквами,- ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К НАМ, ИФРИТ, ВСТУПАЙ В КАНЦЕЛЯРИЮ.
   Либо я разучился читать, либо брежу.
   Весь минувший год мы (пять идиотов, погибших в экспрессе Москва-Киев) занимались тем, что убегали от Канцелярии. Мы спали в говеных мотелях. Ели из одноразовой посуды. Пили кофе с привкусом воды из сливного бачка. Полировали желудки мусором из фастфуда. И смирились играть роль планктона, отданного на съедение зубастым акулам в галстуках. Будущего у нас не было по определению. Мы уже лежали в гробу, только не давали забить последний гвоздь в крышку.
   За спиной ухахатывается Санта Клауса.
   -Я бы не согласился. Второй раз точно.
   -Серьезно?
   -Да. Говорю тебе это как бригадир Морских Дьяволов.
   -Почему нет, вашему брату и платят недурно, и многого не требуют.
   -Знаешь, когда я возненавидел гольф? Когда у меня не осталось на него времени. Организация даст тебе вечную жизнь, а потом отправит прямиком в концлагерь. Посадит в клетку для избранных. Прутья – позолота на золоте. Под потолком – купидоны и изгибы антикварных люстр. Вместо тюремной баланды – персики и фуа-гра. Поживешь так лет пятьдесят, вроде бы чувствуешь себя хорошо, но начинаешь искать ключ. Кричишь тюремщику, чтобы тебя выпустили хоть на часок. А тюремщика нет. И тюремщик и ключ изначально не предусмотрены. Ты уже сделал выбор, поздно рыдать в сиськи Бренди. Помнишь мой кабинет, почему я никогда из него не вылезал? В тех четырех стенах скрывался последний уголок моей свободы. Не свободы трахать кого попало или обмахиваться веерами банкнот, а свободы быть самим собой. Вечная жизнь это проклятье, Ифрит.
   Я плюхаюсь на стул возле компьютера и думаю. Где-то в ушах скрипят шестеренки мозга. Трудно соображать, если напротив тебя стоит привидение. Крупный физически здоровый призрак с бакенбардами, переходящими в мушкетерскую бородку. Пиджак у него по-прежнему отличный. Только кожа потеряла угольную черноту, глаза не такие ясные как в Лондоне. Он полупрозрачный, синий в контурах. Вы его тоже видите?
   -Парню, который ворочал миллионами и не скопил на могилку, не стоит учить своего убийцу,- шутливо хохочет супер-негр.
   -Выпрашиваешь памятник?
   -Нет.
   -Так что мне делать?
   -Столько народу положил, а зеленее газона перед домиком принца Уэльского,- закатывает глаза Скат.
   Молчит он с минуту. Постукивает зубами, словно сердится на меня. Сейчас будет какая-то мудрость. Чувствую, вот-вот прозвучит фраза, которая изменит мою жизнь. Зажжет свет в конце тоннеля. Распутает клубок сомнений.
   -Ну?- шепчу я в надежде.
   -Ты помог мне тогда, в Южном Хакней. Я не полисмен, всегда держу слово и отдаю долги. Вот тебе дружеский совет прямиком из загробного мира. Бери пример со своего напарника, мастера анекдотов. Спроси себя, как бы поступил Титан?
   Последний вопрос, как его ни мусоль, чертовски глуп. Я с усмешкой рву записку. Избавляюсь от билета, неожиданно пообещавшего мне отдельное купе в поезде под названием Канцелярия.

***


   Жаль, отец Николай не приложил к письму карты. Плана здания «Хелсиман Индастриз».
   Немного повозившись, я нашел в шкафу чистый халат. Обычная врачебная одежда, только черного цвета. Ткань синтетическая, водоотталкивающая – не испортится и не промокнет, даже если вымочишь в физрастворе. Да и размер аккурат на мою фигуру. Замаскировавшись под типичного санитара, я спрятал мертвого клона между вешалками и каким-то баллоном. Медсестра разлагалась с пугающей скоростью, ее отсеченная голова быстро потеряла товарный вид. Дикий пигмей-людоед не повесил бы эту гнилую черепушку перед любимой хижиной. Покончив с делами, я сунул кулак с татуировкой в карман. Перевел дух и вышел из операционной.
   Рабочий день в Хелсиман представлялся мне чем угодно, только не вакханалией бессмысленной суеты. В коридорах больше людей, чем перед дверью лазарета во время вспышки брюшного тифа. Мимо несется группа девушек, проходящих практику для коллективной диссертации на тему наркотических анальгетиков. Бурча под нос, топает лысый детина, вместе с другом спорящий о новейших открытиях в гомеопатии. Грубо толкнув меня и не извинившись, из кабинета в кабинет спешит толстая дама с дощечкой-планшетом, к которому прикреплены листы бумаги. Я успеваю разглядеть первую строчку. Что-то о «нарушениях кровообращения, выявленных после курса химиотерапии в предпоследней стадии рака».
   Я – сплошное ухо. Каждой мембранкой слухового органа впитываю, о чем здесь говорят. Иду, не привлекая лишнего внимания.
   «Повторное деление стволовых клеток».
   «Синтез минеральных витаминов».
   «Использование кремневых субтканей».
   Термины и выражения, употребляемые местными фармацевтами и лекарствоведами, не оставляют мне шанса. Китайская грамота. Но что-то подсказывает – Хонго Морозов направил усилия своей Интернет революции в ложное русло. Русский японец мечтает разрушить царство корпораций. Предотвратить бактериологическую войну, где никчемный микроб страшнее атомной бомбы. Похоже, люди вокруг не грезят завоевать планету, распространив неизлечимую чуму или генно-модифицированную проказу. Врачи убийцы – это не про них. Карьеристы – пожалуй. Гении нейролептики – скорее всего. Мастера варить пенициллин – в той или иной степени. Негодяи, зарабатывающие продажей смертельно опасных пилюль – нет, исключено!
   Что весьма приятно, я не вижу никого в форме охраны. Пирс, центральные ворота, и проходную Хелсиман стерегут наемники с пулеметами, чья армия разбавлена тремя десятками профессиональных секьюрити. Им платят отнюдь не за разгадывание кроссвордов или игры в домино. Хонго говорил, на внешнем периметре действует лазерные барьеры. Сирена уверяла, без кодов доступа меня пристрелят в метре от парадной двери. Фабрика, охраняемая столь тщательным образом, не нуждается в дополнительной службе безопасности. Чтобы проникнуть внутрь, надо быть либо тараканом, либо бесплотным духом.
   Вырвавшись из толпы, мне удается проникнуть в цех. Воздух здесь до непривычки чист, запахи отсутствуют. В любом обжитом помещении всегда чем-нибудь пахнет. Следы ароматов продуктов, человеческий пот, наконец банальная пыль. Скрывать ненужные запахи можно по-разному. В больницах, например, запах фекалий прячут, распыляя лимонный аэрозоль. На автозаправке тяжелый дух бензина ликвидируют средствами с экстрактом хвои и полевой травы. Химчистка, если вы никогда не замечали, будит в обонятельных рецепторах воспоминания о зиме – там предпочитают освежитель «Морозное утро». Доверяя носу, я начинаю подозревать, что здесь распыляют кислород из средних слоев атмосферы. Примерно так пахнет вершина Эвереста, куда не дотягиваются лапы автомобильных газов. Нынешние стандарты разработки лекарств требуют стерильности. Как кислород из баллонов, подаваемый в легкие пациентам реанимации.
   Я двигаюсь по навесному железному мосту, отгороженному от потолка трубами. Внизу шумят машины, работают конвейеры. Чешуйчатые змеи, отсюда они выглядит именно так. Змеи – потому, что узкие и длинные. Чешуйчатые – потому, что на их спинках видны блестящие пятнышки. Таблетки и пилюли в неисчислимых количествах. Каждая гранула препарата (этот процесс происходит в горячем котле) заворачивается и запаивается в тонкую прозрачную оболочку. Раньше для таких целей использовали полимер. Синтетическое дерьмо, разъедающее микрофлору пищеварительной системы. А однажды умные немцы придумали делать оболочку метаболикам и геркулярам из стенок овечьей кишки. Тот же ужас с сосисками. Когда в следующий раз надумаете съесть хот-дог, сперва вспомните, что за тонкая пленка придает ему форму мужского пениса.
   Присмотревшись к станкам внизу, я понимаю, что машины и автоматические лапы, изогнутые на манер иероглифов, покрыты слоем блестящей полироли. Словно каждый винтик умыли сиропом. Но это не хром, в высшей степени любимый Грико Торресом. Это – восстановленная древесная смола. Вещество, лучше любой смазки предохраняющее железо от ржавчины и коррозии. Трудно содержать в чистоте помещение, находящееся ниже уровня моря. Бетонные коробы фабрики утопают в соленой воде, следовательно, должны разрушаться. Соль проникает сквозь бетон, жрет арматуру. Влага сочится из трещин, оседает каплями на оборудовании. Поэтому – сироп. Вот поэтому – восстановленная смола.
   «Присоединяйся к нам, Ифрит, вступай в Канцелярию!».
   Прокручивая в уме соблазнительное предложение, я выделяю особым акцентом слово «нам». «Присоединяйся к НАМ»... И каким же чудом бывший зек, уверовавший во Христа, снискал лавры зваться частью Канцелярии? Его вымя, его роба, его нехристианские манеры – что, черт его дери, выдает в нем бессмертного агента?
   -Ровным счетом ничего, Ифрит,- вслух обращаюсь я к себе,- мужик, купивший красную волгу, не может быть ровней Сирене. Рыжая зарабатывает как сынок Ротшильда. Ее коллеги должны распахивать целину хайвейев на порше и ламборгини.
   Ох, я безнадежно заболтался. Лихой тропой вышел в округлую комнату. Три ряда восходящих пандусов и мониторов. Стеклянный купол. Целая свалка из приборов, каждый из которых явно не предназначен для фармацевтических экспериментов. В центре – эдакий осевой телескоп. Конструкция точь-в-точь из фильма «Чужой». Сигурни Уивер нашла в похожем кресле окаменевший труп инопланетянина с разорванной грудной клеткой.
   -Обожди чуток.
   -Коля?!
   -Тут температура как на улице. Говорю, не ори, иначе глотку посадишь.
   В кресле, опутанный шлангами и датчиками с присосками точно щупальцами гигантского кальмара, развалился знакомый мне святой отец. Успел сменить прикид. Его новый костюм – голая кожа, отсутствие нижнего белья, джунгли в подмышках, и розовое коровье вымя с вулканами набухших сосков.

***


   Клешня крана увенчана шестью сверхострыми иглами. Она выползает из-под стеклянного купола. Извернувшись змеей, впивается в рыхлую плоть живота. В сиськи, налитые молочным жиром. Иглы с поршнями, движущимися в обратном направлении, откачивают биомассу. Эта операция напоминает мгновенную липосакцию, о которой грезят звезды Голливуда, фанатично пожирающие гамбургеры с тройным содержанием трансгенов.
   Двадцать секунд – объем вымени сокращается вдвое.
   Сорок секунд – соски почти человечьи.
   Две с четвертью минуты – на костях Коли остаются мускулы, словно выдолбленные тренировками с гантелями.
   -Что, не узнаешь, красноглазик?
   Четвертая минута подходит к концу – я стою с упавшей челюстью.
   Настоящее тело попа Николая это шедевр, достойный скульптуры в Третьяковской галереи. Но не Парис или Геракл. Другое произведение искусства, созданное руками, однажды высекшими терракотовую армию для почившего китайского императора. У физически тренированных людей, в чьих жилах есть примесь азиатской крови, кожа более натянута. Представьте себе мастера каратэ в расцвете сил. Или чемпиона тайского бокса. Добавьте кубики пресса. То, что вы нарисуете в воображении, и будет настоящим телом Коли. Его единственным правильным обликом. Лицо как у обожженного глиняного идола с налетом розовой и желтой краски.
   Убрав присоски, он спускается на белый кафель. Ежится, пританцовывая от обжигающего холода в ступнях. Температура и правда уличная. Затем марширует к вешалке с черным пиджаком и коричневым галстуком.
   -Простишь, если я возьму еще минуту и оденусь?
   -Валяй,- скрежещу я зубами,- только мне ничего не стоит выстрелить тебе в спину.
   -Молодец. Вовремя напомнил.
   Под мои ноги летит какой-то предмет. Падает в сантиметре от ботинка. Вот он – так глупо потерянный и так нежданно вновь обретенный револьвер. Мой шарнхорст, о котором я забыл, бросив его в сточной трубе прииска. Люди, возвращающие тебе оружие, когда сами рискуют стать мишенью, заслуживают уважения. Решено, в спину стрелять не стану.
   -Ну, и каков он? На твое, разумеется, мнение.
   -Первоклассный ствол. Весит как бутерброд, стреляет как гаубица.
   Из-под полотенца, вытирая голову, на меня смотрят как на унылого клоуна. Очень обидно, тем более, непонятно почему.
   -Ты с ним встречался. Не отнекивайся, ты им пахнешь. Этот потрясающий запах – въедается в кожу всякого, с кем он хотя бы раз скрещивал мечи. У него все те же клейморы из осветленного метеоритного победита?
   Я выкатываю глаза. Упавшую челюсть возвращать на место рано.
   Поп натирается куском мыла. Окатывает себя из ведра. Жидковатая пена облизывает его совершенную наготу. Комьями свисает со скульптурного полового члена. Катится вниз и исчезает в напольной решетке. Он снова берет полотенце, чтобы досуха высушить подмышки.
   -Ты здесь потому, что я этого захотел. Ты зашел так далеко, но понятия не имеешь, в чем соль? У меня мало друзей, Ифрит. Наверное, я плохой друг. Всех своих друзей рано или поздно убиваю. Иногда задаюсь вопросом, так ли нужна мне была смерть доктора Ашира…
   Что-то новенькое. Сделайте поправку на паранойу, но, выходит, главный злодей моей двадцать первой записки мертв?
   -Так это правда, Огайо Ашира хочет… Хотел завоевать мир?
   -Завоевать мир и контролировать его – разные вещи. С помощью дешевых наркотиков, замаскированных под активированный уголь, можно стать миллиардером. Жаль, деньги ничего не решают. Суть власти не в объеме твоего кошелька, а в том, хорошо ли ты умеешь договариваться с вышестоящей инстанцией. Покойный доктор не понимал этой истины. Ашира сгубила мания величия, жажда обойти вертикаль власти Организации, чтобы стать не простым японским бароном, а бессмертным идолом. Он проводил эксперименты с Низшими монетоносцами. Кое-кому вырезал органы и имплантировал их себе. Имел мускулы от человека-ящера, дыхательную систему от монетоносца-шмеля. Отродье, в которое он себя переделал, могло сойти за зверя с паучьими лапами и крыльями колибри. А я-то православный, я против таких изуверств… Наверное, поэтому отправил его к Иисусу. Да, кажется, именно так я убил его в позапрошлом декабре.
   Лишь теперь, отбросив изумление, я замечаю, что у святого отца больше нет бороды. Выбрит он гладко. Достает из кармана пиджака пробирку. Не запивая, но кряхтя, глотает содержащийся в ней порошок.
   -Я не бурят и не монгол. Родился в Японии, вырос в сельской глуши. Даже историки мало пишут о тех временах. Это еще до Первой китайской оккупации. А кто жил на Хонсю до китайцев?
   -Люди с головами собак?- шучу я.
   -На Хонсю жили айны. Они пришли с южной Камчатки, с Курил. Айны – родственники эскимосов и островитян из эры, предшествующей последнему ледниковому периоду. Мои узковатые глаза и вдавленный нос, я айн, возможно, последний из чистокровных.
   Где-то тикают часы. Судя по солнечным лучам, огибающим дьявольскую машину для липосакции и струящимся сквозь купол, утро миновало. Сменилось апрельским полднем. Из наших глоток струится пар. Надо бы включить отопление.
   -Нельзя,- вертит головой поп,- некоторые приборы не переносят тепла. Лично со мной наоборот. Все, что ниже +16-и, для меня уссурийская зима. Змеи, скажу тебе, вообще теплолюбивые создания.
   Свет с потолка такой неумолимый и яркий, что хочется надеть солнцезащитные очки или закрыться локтем. Наша беседа, текущая в дружелюбном и размеренном тоне, не думает подходить к концу. Даже с Титаном я не болтаю столь откровенно. С Титаном я веду себя как задница. С отцом Николаем я общаюсь на равных. Он – агент Канцелярии.
   Много лет назад, когда трава была зеленее пилюль с зеленым опиумом, он был сыном женщины, вместе с мужем ловившей рыбу у северного побережья Японского моря. Население Страны восходящего солнца еще не знало о кознях Византии, о римском Колизее, о диких галлах, и сокровищах семьи Августов. Мир тогда был простым. Диким в своем незатейливом очаровании. Следуя за Моисеем, евреи бороздили пески Аравии. Викинги осваивали технику разведения огня в очаге на деревянной лодке – мечтали опередить Колумба и открыть Америку.
   -Христиане верят в утерянный рай,- расширяет мой кругозор любитель Мурзиков и Дружков,- но их рай перестал существовать в тот день, когда первый человек изготовил первый медный кинжал и зарезал им брата. Вот поэтому ты нравишься мне, Ифрит. Ты пахнешь кровью, пролитой в раю. Точно также пахнет мечник, с которым тебе довелось встретиться. Такие встречи меняют судьбу.
   -Не слишком ли много разговоров про запахи? Я не парфюмер.
   -Так и я не настоящий поп. Я носил робу потому, что мне нравилось играть роль жертвы. Люди заходят в исповедальню, надеясь получить прощенье. Они думают, что разоткровенничавшись с невидимым парнем за решетчатым окошком, встанут на верный путь. Но этот парень – их жертва. Их корм. Их Спаситель. Ну, чем не фармацевтика? Человек глотает пилюлю, чтобы забыть о боли в кишках или поносе. Пилюля – одноразовое Избавленье. Билет в рай за полцены. Когда ты покупаешь билет, часто ли думаешь о том, кто его продал? Священники, не зависимо от храма, всегда жертвы. Они товар одноразового потребления, как любая религия. В поликлинику ты идешь, если болит мозоль. В церковь, если ноет душа.
   -У меня нет души,- потираю я руки от холода,- а ног целых две. Мозолей еще больше.
   -Мозоли и ноги,- восклицает не-настоящий-поп,- решено, будем говорить только о них! В сорок лет я вступил в дружину, преданную одному сюзерену. Людей моей профессии называли самураями. Я неплохо управлялся с катаной – получал ежемесячное жалование. Проливал кровь – снова ждал конца месяца, стоя перед входом в замок. Имя Николай, это неприметное русское «Коля», я взял значительно позже. После того, как научился разрубать ласточек налету. Истоптал ногами в мозолях половину суши, однако не думал, что найдется человек, способный победить меня в бою на мечах.
   -Тот, кем я пахну?
   -Ага,- точно довольная змея шипит Коля,- чтобы выяснить отношения, нам понадобилась минута.
   Самурай Коля (оцените несуразность этого словосочетания) и одноглазый владелец двух клейморов сошлись на левом берегу Дуная. Не битва заклятых врагов, скорее, спарринг. Колина катана называлась «Маленькая осень». Катану эту он нашел в разоренной гробнице. Искушенно вынул из ножен. У мечей мистера Первого имен не было. Схватка длилась пятьдесят восемь секунд.
   -Я разрезал летящих ласточек. Мой соперник со шрамом разрезал солнечные лучи. Ни самурай, ни рыцарь в латах не может быть быстрее скорости света. А он был. Не используя таланта своей монеты, двигался как отблеск в зеркале, как осадок ветра, который чувствуешь лишь спустя минуту после удара. Хм, скажи мне, Ифрит, как ты раздвигаешь ноги?
   -Что?- переспрашиваю я.
   -Мозоли и ноги.
   -Не понимаю.
   -У тебя, Ифрит, наблюдается исправленное плоскостопие. Чтобы ходить как нормальные люди, ты чем-то занимался. Каким-то боевым искусством. Видно по тому, как ставишь мысок. Еще ты умеешь держать холодное оружие, иначе зачем бы судьбе посылать тебе мистера Первого.
   Не питая любви к спорту, я все же ходил в секцию фехтования. Люди, кому за пятьдесят, часто называет то время отрочеством. Тренер испытывал ко мне смешанные чувства, называл «талантливым крысенышем». После трех банок пива гонялся за мной с саблей по вечернему футбольному полю. Так исправили мое плоскостопие. Я научился бегать, превозмогая боль и неудобную форму стопы. В некоторых единоборствах ноги могут спасти жизнь. Спасут и в фехтовании, если, конечно, ты держишь клинок лучше мухобойки. Вспомните, как впервые держали китайские палочки. Я чувствую то же самое, когда мне дают палаш, рапиру или турецкий ятаган.
   -Не стыдись, что одноглазый утер тебе нос,- вроде утешают, но будто посмеиваются надо мной,- он мастер другого уровня. Все фехтовальщики, берсерки, и мечники принадлежат к этому миру. Мистер Первый не принадлежит. Он не человек или бессмертный. Он – тот самый нож, которым Каин зарезал Авеля.
   -Ладно,- моя рука решительно рассекает воздух, давая понять, что надо закругляться,- я лез сюда по клоаке не ради душевной беседы. Я обещал Хонго устроить революцию. Меня ждут друзья, котором ночью не спится без диска с информацией по проектам Ашира. Я не уйду отсюда с пустыми руками.
   -Осмотри свой халат.
   В черном нагрудном кармане, к которому до того ни разу не прикасался, я нахожу флешку. Для предотвращения контакта с водой она запаяна в пластиковый мешочек. На вид непростая. Такую вряд ли купишь в ларьке радиорынка. Я достаю ее и сжимаю в кулаке – слишком большой вес. Если прицельно швырнуть в лицо, наверное, глаз можно выбить. Например, узкий глаз с коричневой радужкой. Как у самурая Коли.
   -Хелсиман это не просто завод, расположенный в бухте Владивостока. Это десятки маленьких и крупных исследовательских центров, объединенных электронной паутиной. В Австралии есть фирма, промышляющая операциями с применением эмбриональных тканей. В двухэтажном офисе на Аляске изобретают технику вживления сверхлегких протезных костей. Где-то в Швеции крутится еще одна шестеренка этого анклава, на-гора выдающая леденцы с арбузным вкусом, прерывающие нежелательную беременность.
   -Какой своевременный подарок,- не слушая, изучаю я флешку.
   -Подарок моему другу,- повязав коричневый галстук, шипит Коля,- припишешь все открытия себе и станешь лауреатом Нобелевской премии. О, тебе дадут академика.
   -А бессмертные? А данные по физиологии?
   -Там записана папка красного цвета. Вместо обычного ярлыка – змеи, кусающие друг друга.
   Кстати о змеях...
   Пока я вертел подарок, не-настоящий-поп вынул из ящика под монитором бутылочку с растворителем. Открыл и прижал горлышко к губке для мытья посуды. А потом, чуток выжав ее (губку), стал обтирать левую кисть. Герб СССР исчез. Остались только шесть уроборосов. Верный признак Низшего монетоносца.
   -В той лапше, которую я вешал тебе на уши, есть доля правды. В тюряге я не сидел, но коровье вымя действительно растет у меня из-за пристрастия к наркотикам. Вещество из моих пробирок является нуклеотидовым экстрактом корня бетелевой пальмы. Этот возбудитель нервов варил Ашира, чтобы лучше держать скальпель во время операций. Бетеловое зелье отгоняет сон и концентрирует внимание на любых блестящих или движущихся объектах. Гляжу, ты порвал мое письмо… Выходит, не быть нам друзьями?
   -Друзья это хорошо,- как бы рассуждаю я,- но ты убил мать Хонго. Зачем?
   -Говорю же,- начинает злиться самурай,- человек обязан убивать то, что ему нравится. Мистер Первый думает также.
   -То есть?
   -Почему Каин убил брата? Не из-за зависти, а из-за любви. Дети ломают игрушки, и игрушки эти становятся их самыми светлыми, самыми теплыми воспоминаниями. Мертвый человек навсегда остается молодым. Неудачный брак, грубые слова, лесть или бессмысленные походы по магазинам – мертвецы полностью от этого свободны. Они не совершают ошибок. Я хотел, чтобы мать Хонго навсегда осталась молодой и красивой. Высшая форма бытия это не бессмертие, а смерть. Иисус спал со своими апостолами и жил как попрошайка. Но взгляни, чем стал после смерти! Гибель на кресте превратила его в объект всеобщего поклонения. Он совершенен и безгрешен, так как мертв.
   -Извините, отче, но тут можно поспорить,- смеюсь я,- бетеловый порошочек вам, похоже, мозги расплавил.
   Белая взвесь, которую так любит мой собеседник, явно опасная штука. У него даже зрачки расширились. Заметны капли пота. И язык – он все время его высовывает, будто хочет достать до кончика носа. Странно, разве язык у человека раздваивается на конце? Почему он такой длинный и тонкий?

***


   Наркотики это абсолютное зло. Тем более, если производятся полулегальной фирмой. Дело не в зависимости или ломке. Ломка, выражаясь языком врачей, абстинентный синдром, может наступать по разным причинам. В период неприменения препарата наркоманы испытывают жажду. Она сопровождается галлюцинациями и ментальными расстройствами. Но порой случается так, что избыточное употребление наркотика приводит не к смерти, а к временному состоянию сверхэйфории. Человек перестает различать цвета, всюду видит сплошную радугу. Мечется как после шести банок энергетика, выпитых с паленой водкой.
   У не-настоящего-попа Коли глаза блестят так, что сразу видно – он закоренелый наркоман. Он двигается как вихрь. Разрезает все на своем пути. Я не успел заживить рану на губе от скальпеля квазихромосомной медсестры, а мне уже хотят отрезать обе руки. Рожки да ножки – вот, что останется от меня, если не использую монету.
   Увернувшись от свистящего лезвия, я приседаю на согнутых ногах и, сосредоточившись, выбрасываю вперед ладони. Две жар-птицы срываются с пальцев. Летят, испепеляя мониторы и обугливая напольную керамику. Красивая и бестолковая атака. Человека-змею такой не прикончишь.
   Как-то раз, собравшись на камбузе танкера, мы играли в слова. Каждый задумывал какое-нибудь животное и называл три любые буквы из его названия. Сирена тогда думала особенно долго. Сказала, типа, в ее слове есть целых три «А». В победителях оказался Сфинкс. Он деловито откашлялся и почему-то спросил, с какой тварью рыжая ни за что не решилась бы встретиться. Химера решила, это медведь. Титан почему-то назвал улитку. Я напомнил им про три буквы «А». Сирена отсмеялась, улыбнулась Сфинксу и сказала – «Самый страшный зверь на свете это А-н-А-к-о-н-д-А». Увы, она не понимала, что говорит. Понятия не имела, что анаконда с катаной в сто раз страшнее просто анаконды.
   Возьмите семиметровую тропическую змею. Вместо шеи пририсуйте человечье тело в пиджаке с коричневым галстуком. У тела – две руки. В левой – катана «Маленькая осень». Черт, трудно же отбиваться от такой гадины!
   -Всех друзей я убиваю из-за любви, а тебя, красноглазик, убью в первую очередь,- вращая катаной как лопастью вертолета, орет анаконда,- ты будешь жить вечно! Навсегда молодой, навечно красивый!
   Из всех возможных типов людей меньше всего мне нравятся наркоманы. Диалог с ними никогда не складывается. Драка с буйствующим торчком это худшая из возможных затей. Я вспоминаю своего тренера по фехтованию. Размахивая саблей, он велел мне, крысенышу, бежать. Ценный совет, однажды выручивший меня в битве с мистером Скатом. Решено, им и воспользуюсь.
   Жар-птицы были пустой тратой сил. Я сжег дотла дорогое оборудование, расплавил установку для мгновенной липосакции, но не наградил ни единым ожогом монстра, решившего сделать из меня нарезку с кровью.
   Тренер говорил, некоторые гении фехтования умеют разрезать пули. Дерьмовая ложь – настоящие асы меча даже стальные трубы режут как масло, даже бетонированные коридоры. Серая крошка сыпется мне на плечи. Пыль от арматуры, уничтоженной в пух и прах, не дает дышать. Бессмертная змея лижет спину раздвоенным языком. Злобно шипит.
   Я не знаю японского имени самурая Коли, но уверен, что он Золотой клинок. В международном сленге людей, владеющих холодным оружием, есть такое понятие. «Золотой клинок» – парень, которого не сумели победить ни на одном турнире. «Серебряный клинок» – его вечный соперник и тень. Мой тренер шутил, дескать, есть еще последний Алмазный клинок. А последний, это Первый. То есть мистер Первый. Тот, который в Начале и в Конце. Единственный демон, победивший чистокровного айна, разрезающего ласточек. Вот только есть проблема – я не мистер Первый. В нынешней схватке я не равноценный дуэлянт, а бегущая жертва с трясущимися поджилками.
   Чудом мне удается скрыться в подсобной комнате. Опрокинутое пустое ведро издает страшный грохот. Локтем я задеваю навесную полку с моющими средствами. Разноцветные пузырьки и бутылочки катятся на пол. В затылке стреляет сумасшедшая мысль, как мне использовать это добро, чтобы выжить. Отвинтив крышки, я нещадно поливаю себя очистителями и жидким мылом. То, чем вы натираете ободок унитаза, то, чем моете посуду, то, чем выводите с линолеума пятна застарелого жира – все на мне. Я напоминаю существо, чуть более чем полностью сделанное из пены. Такой скользкий, едва на ногах держусь. Каждый мой шаг – сценка из мультфильма, где главный герой наступает на банановую кожуру.
   Дождавшись, пока стихнут звуки, я приоткрываю дверку подсобки. Куда ни посмотри, в проходе нет ни души. Путь к спасению преграждает многочисленный хлам. Несколько минут назад это были стулья и пожарный щит, которые Коля разрубил в порыве страсти к разрушению. Но кое-что все-таки уцелело. Речь о толстом силовом проводе, дугой свисающем из дырок в потолке с антресольным чердаком. Там, в темноте, над лампами и пониже каменного свода, проходят электрические коммуникации, крепятся воздуховодные трубы. Но кабель, на который я натыкаюсь, все равно слишком большой. Напоминает лозу тропического растения.
   Я хочу перепрыгнуть его. Провод сжимается, словно угадывая мое намеренье. Руками такое препятствие не отодвинешь. Придется рубить. Я хватаю топор, выпавший из пожарного щитка. Замахиваюсь от всей души.
   -Что за… Да какого?!
   Это вопрос я задал не потому, что мне захотелось проверить, насколько громко я могу удивляться, а потому, что кабель исчез. Наверное, пропал. Или уполз…
   -…уполз, чтобы очутиться у меня за спиной!- сверлит внутри запоздалая догадка.
   Вовремя занесенный, топор спасет голову от вертикального удара. Так называемый «варяжский остойчивый взмах», идущий сверху вниз. В деревне так колют дрова. Но, похоже, не только варяги применяли эту технику для расправы над особо сучкастыми поленьями.
   Мой череп стал бы черепом-из-двух-половинок, если бы лезвие «Маленькой осени» не шлепнулось о стальное красное рубило. Все свои инструменты пожарные красят в красный цвет. Кто-то тянет меч в обратном направлении. Зацепившись за дугу лезвия топора, катана заставляет меня перевернуться и сделать кувырок. Мы снова лицом к лицу.
   -Крашнош-ш-лазик, ш-шочешь навешно ош-штаться молодым?- то ли гневно шипит, то ли уговаривает змеиный самурай.
   На танкере, отгадав слово Сирены, Сфинкс решил в очередной раз поумничать. Спросил, чем анаконда отличается от гадюки или аризонского аспида. Химера промямлила что-то о любви пресмыкающихся к молоку. Титан разрыдался откровением, мол, падает в обморок при виде улитки. Лично я вспомнил про отстегивающиеся челюсти. Африканские анаконды тем и страшны, что не используют яд, не душат жертву. Предпочитаю заглатывать ее целиком. За скулами имеют жилку, помогающую отделять верхнюю черепную коробку от мандибулы. То есть открывают рот до размеров пасти зевающего бегемота.
   Я – сплошная мыльная пена.
   На меня опускается кожистая башка с отстегнувшейся нижней челюстью.
   Я – человек из пены, легко и добровольно скользнувший в пищевод бессмертной анаконды.
   Православный наркоман заглотил меня минимум на три метра.
   Я – обед внутри его желудка.

***


   Внутренние органы змеи – самая уязвимая часть ее тела.
   Очутившись в темно-розовом пространстве, где бурлят пищеварительные соки, я слышу звон.
   Это не колокола.
   Это – стук сахарных копытц.
   Кобылица спрыгивает с карусели в луна-парке ужасов.
   Ее грива бьет меня по лицу искрами.
   Потусторонняя лошадка улыбается.
   Хочет сделать из меня факел.
   И ржет, будто шутя.
   И лыбится как ненормальная.
   И задает риторический вопрос.
   -Поехали, Огненный Ужас?
   -Поехали, тварь,- просто отвечаю я ей.

***


   В схватке с обыкновенным мечником мой план не имел бы шанса на успех. Только монетоносец, одурманенный экстрактом бетела, мог решить не резать меня на куски, а проглотить. Что было дальше, я не помню. Но песок под моим голым животом не пахнет жженым пеплом. Апрельское солнышко лениво пригревает спину. Я все еще жив. И даже не спалил весь мир дотла. Только, похоже, умом тронулся. Окончательно…
   Теперь этих придурков уже двое. Один тыкает меня палкой, проверяет, не зашевелюсь ли.
   -Что, прямо насмерть?
   -Угу, Ифрит не робкий малый. Сжигает на своем пути все. И чем ему регалии Канцелярии не приглянулись.
   -У него мозги наемника. Не сидится ему в теплом офисе.
   -А с тобой он давно расправился?
   -Ну, сколько-то времени уже прошло. Умер я на дне рыбной фермы.
   -Ты же негр. Вы умираете только в своих фиолетовых кадиллаках с сиденьями из шкуры зебры – только от передозировки крэком.
   -Я не рэпер, я был мафиози.
   -О! Тогда на небо, бог даст, попадешь.
   Перевернувшись и сев, я поджимаю ноги от холода. Трудно не дрожать, когда на улице слабый плюс, а ты без трусов. Моя одежда сгорела. Уставшие красные глаза с мольбой обращаются к спевшейся парочке. Взгляда, который кричит – «Уйдите от меня, призраки, сейчас день, а не ночь!», они не понимают. У них полупрозрачные тела с синими контурами. Протянешь вперед руку, и ладонь увязнет в студеной эктоплазме. Или в загробной материи. Или в том, из чего лепят этих загробных фантомов.
   -Сделаешь ему прощальный подарок?- хохочет амбал с мушкетерской бородкой.
   -Он заслужил свой приз,- соглашается айн.
   Я чувствую себя новорожденным Иисусом, которому волхвы преподносят дары. Призрак отца Николая кладет возле меня три предмета. На вид они твердые и вполне материальные. Иначе говоря, настоящие. Ничего общего с вещами, которые можно получить в наследство от галлюцинации. Хотел бы я знать, как бесплотный дух самурая умудрился сохранить их в целости и сохранности.
   -Дорогие воображаемые друзья,- учтиво сообщаю я,- то, что крыша моя съехала и куда-то убежала, это меня не тревожит. Но вот эти дары, они останутся, когда я протрезвею? Когда приду в норму?
   -Ты, Ифрит, никогда не придешь в норму,- улыбается львиным оскалом супер-негр,- передавай привет мастеру анекдотов! Эй, самурай, слушай анекдот – что сказала кочегару немецкая печка, когда выплюнула дрова?
   -Не знаю,- удивляется Коля.
   -Она сказала, надо больше евреев,- подмигивает ему Скат.
   Призраки дружно гогочут. Болтая о своих загробных мелочах, удаляются к морю. В воде их ноги не издают шлепков. Следы от ботинок на песке тоже отсутствуют. Они уходят, оставляя после себя пустоту.
   Проходит минута.
   Я меланхолично вздыхаю. Все-таки бред воображения, иллюзия. Все-таки я слишком устал и много курю. Поэтому вижу то, чего нет и категорически быть не может.
   В следующий миг вой автомобильного клаксона сбивает меня с толку. Красная волга мчится по  размороженной апрельской земле. Бампером целует холмик у песочной насыпи и замирает как вкопанная. Распахивается передняя дверца.
   -Сэнсэй, такси на голенький пляж заказывали?- весело спрашивает шофер.

***


   -Нет, нигде в России так не говорят.
   -Сэнсэй уверен?
   -Никто не говорит «голенький пляж». Нудистский, а не «голенький», Хонго.
   Прижав к небритой щеке чашку с горячим кофе, я согреваюсь в кресле. Трусов на мне нет, зато блоггер одолжил домашнее кимоно. Уютный халат небесного цвета с бантом. В нем тепло и сонно – ни шанса простуде. Из оконца над циферблатом высовывает нос любопытная кукушка. Между делом сообщает, что уже три часа дня. Снова исчезает в убежище. Натуральный программист и гик, Морозов не отлипает от компьютера. Настраивает трансляцию с местного гостелеканала через спутник. Кликом мышки расширяет окно до размеров монитора. Видны лишь помехи.
   -Просто чудесненько,- ликует вечно позитивный блоггер,- просто волшебненько! Мы с вами, сэнсэй, перевернули мир. Канцелярия будет рыдать у наших ног. Мы с вами похоронили Хелсиман.
   Не понимаю я, чем он так восхищен. До главной ЭВМ с данными по проектам доктора Ашира я не добрался. Лишился человеческого облика и стал вулканическим факелом где-то в служебном коридоре. Час спустя, растеряв осколки воспоминаний, нагишом очнулся посреди холодного пляжа.
   -Взгляните,- протягивают мне толстенную папку бумаг,- это только по проекту «Сикура». Трансплантологический проект «Фервим» и проект генной инженерии Низших монетоносцев «Аква-Цетта», их распечатки я даже поднять не могу. Там полторы тысячи листов. Сэнсэюшка, вы мой герой!
   Быть героем определенно не по моей части. Закурив сигарету, я сбрасываю белые хлопья табака в хрустальную пепельницу.
   -Стоп,- надменно попиваю кофе из кружки,- откуда у тебя эта информация?
   -Так вы сами дали мне флешку.
   -Какую такую флешку?
   Я – всамделишный Иисус, который принял дары волхвов. Только я этого не помню. Мне НЕЛЬЗЯ помнить. Нельзя вспоминать о привидениях, существующих только в моем воображении. Кладбищенские фантомы и их наследство – часть загробного мира, с которым я, увольте, не желаю соприкасаться.
   Помехи на мониторе исчезают. Опрятная девушка в шарфике держит микрофон. Убирает прядь волос с лица и отходит в сторону. Там, позади нее, в дыму, бегут по волнам красные корабли. Красный – любимый цвет пожарных. Люди в балахонах и с брандспойтами заливают пеной огонь, колонной вздымающийся над бетонными коробками. Девушка поясняет, что в здании заброшенного серебряного прииска утром произошло самовозгорание. Искра от трухлявой проводки упала в бочку с мазутом. Пострадавших нет. Но я-то знаю, что это неправда. Я – пострадавший. И мне очень нужен добрый дядя психолог вроде тех, которые работают с жертвами землетрясений или техногенных катастроф. Мне нужен человек, который дал бы горстку антидепрессантов и сказал – «Конечно же всего этого не было. Ты не общался с призраками, психически ты, Ифрит, абсолютно здоров».
   -Флешка настоящая?- горбясь, я таращусь на кофейную гущу.
   -Естественно.
   Голова болит. Хочет взорваться.
   -Что еще, кроме меня и флешки ты привез с пляжа, Хонго?
   Русский японец достает монокль. Вставляет его в глаз и охает. Бережно, со знанием дела изучает какую-то длинную черную палку.
   Голова сейчас лопнет. Сквозь кожу и волосы проступает испарина.
   -Я бы сказал, сэнсэй,- завершает осмотр блоггер,- за такую вещицу на черном рынке заплатят полным чемоданом валюты. В мечах я понимаю на уровне любителя, но в Государственном японском каталоге вторую такую катану не найти. Ей много сотен лет.
   Губы горят, будто я смочил их спиртом. Или ромом, которым не устает нажираться Титан.
   -Маленькая осень…- проклятьем срывается с моих уст.
   Видно невооруженным взглядом, этот меч не из магазина восточных сувениров. Дело, прежде всего, в ножевом футляре. Простые ножны изготавливаются из двух половинок. Упругую ветвь магнолии разрезают на две части. Вываривают в китовом отваре, после чего придают ей желаемую форму. Затем две половинки перевязывают бечевой и укрепляют железными накладками. Если нужно какое-либо украшение, используют лак, порой инкрустирование из меди. В итоге получается добротное изделие для музея или выставки холодного оружия. Но ножны «Маленькой осени» – другой разговор.
   Другая вселенная.
   Я никак не могу понять, из какой породы дерева их сделали. Не удивлюсь, если узнаю, что их создатель нашел где-нибудь в Океании последний древовидный папоротник из юрского периода и срубил его только ради вот этих ножен. Материал гибкий наощупь. Такой твердый, что одним ударом можно оставить трещину в пуленепробиваемом стекле. По всему корпусу стелется темный узор, вырезанный вручную – изгибающиеся деревья растут на скалистых утесах, а сверху капает робкая сентябрьская морось. Не знаю, в чем магия, однако прикосновение к каждой впадинке оставляет нежное тактильное воспоминание. Точно гладишь бархатную кожу младенца. Рукоять лишена гарды. Предыдущий хозяин мастерски управлялся с «Маленькой осенью». Любые выступы под лезвием ему только мешали. Хвотовик по-своему интересен. В десять рядов обтянут нитью, которая должна впитывать влагу с ладони. Такое оружие даже из мокрой перчатки не выскользнет.
   Движением, привычным для сабельщика, я хочу вынуть меч из ножен. Ничего не выходит. «Маленькая осень» не слушается меня. Не доверяет чужой руке, словно понимает – она досталась дилетанту.
   Отложив меч, я поворачиваюсь к Хонго.
   -Мне оставили три дара. Флешка и катана, получается два. Где третий?
   Русский японец достает из мешка револьвер. Выстрел из этого огнестрела сносит голову буйвола. Фашистская империя «Мехатроника Интерпрайзес» производила такие стволы для элитных телохранителей и безбашенных мясников.
   Здравствуй снова, мой верный шарнхорст.

***


   Разглядывая дары волхвов-из-могилы, я три дня просидел в кресле. Даже в уборную не ходил. Машинально скурил около килограмма сигарет. Бедный русский японец замучился бегать в табачный ларек и выносить пепельницу. На четвертый день, смирившись с мыслью, что отныне владею катаной из загробного мира, я все-таки вышел погулять. Купил штаны, новую джинсовку. Вставил в сотовый телефон SIM-карту, записанную на имя Сирены. Она обещала скинуть мне сообщение. Послать эсэмэску с новыми координатами «Вестляндера». На танкере я отсутствовал почти две недели – за это время судно успело бы доплыть до Игольного мыса. До южных скал Африки.
   Русский японец сделал доброе дело. Взял мне продуктов в дорогу и приобрел билет на самолет. Если верить эсэмэске с пятью смайликами, которую явно набирала Мираж, а не Сирена, то следующая точка моего маршрута – остров Шри-Ланка. На каком же бешеном ходу наш корабль успел доплыть до Индийского океана?
   Теперь, когда я могу нормально говорить, надо рассказать Хонго, что случилось в лаборатории. Но чесать языком, вспоминая бессмертную анаконду, не кажется мне хорошей идеей.
   -Да, все кончилось довольно стремительно. Доктор Ашира умер от старости несколько лет назад. Его делами заправлял самурай с коричневыми глазами. Я отомстил за твою мать.
   -Так вы сжигали квазихромосомных клонов как головки от спичек?- требуя кровавых подробностей, любопытничает Морозов.
   -Ты, наверное, заметил, что японки оставили тебя в покое. Можешь не париться, больше они не придут.
   Отец Николай был сложным человеком. За свою жизнь он навидался всякого. Думаю, клоны в мини-юбках служили ему развлечением. Отдушиной для выпуска пара. Сначала узкоглазые близняшки гонялись за сыном репортерши с Окинавы. В один прекрасный день самурай, которого Ашира посвящал в свои темные дела, понял – если не начнет вести двойную жизнь, просто рехнется от однообразного благополучия. Он начал уничтожать в себе внутреннего раба, так сказать, бороться с чувством пресыщенности. Устроился святым отцом в храм и спасал молодого революционера от убийц, выращенных из пробирки. Наверное, он любил Хонго. Как друга или младшего брата, за которым нужен глаз да глаз. Теперь все это – в прошлом. Ни в одной подворотне Владивостока уже не появится квазихромосомная бестия с сюрикэнами в рукаве. Лишь пальцы, пришитые в клинике для Мурзиков и Дружков, будут напоминать Хонго о событиях этого апреля.
   -Этот месяц я запомню на всю жизнь. Месяц, когда вы, сэнсэй, сражались ради меня.
   -Я тоже запомню его. Месяц, когда я стал принимать подарки от галлюцинаций.
   Мы сидим на кожаной софе внутри терминала аэропорта.
   Здание маленькое. Возле радарной вышки, обустроенной за пожарным выходом, убегают вдаль серые дорожки взлетных полос. Три винтовых самолета стоят под крышей ангара. Их видно сквозь прямоугольные окна. Скоро я пристегнусь ремнем безопасности. Чуть позже получу континентальный завтрак. И буду лететь. Наблюдая стальные крылья в иллюминаторе, мчаться к пляжам и щедрым апельсиновым кущам Шри-Ланки.
   Буквы и цифры на плоскоэкранном табло загораются зеленым светом. Мне нужно идти. Меня ждут у трапа, чтобы дать пилотам добро на взлет. Вот такой простой конец у этой глупой, безбашенной двадцать первой записки.
   -Эй, блоггер,- протягиваю я ему ладонь,- не повторяй моих ошибок. Иди к любой цели, какую выберешь, но постарайся не сойти с ума на пути.
   -Я не забуду ваши мудрые слова, сэнсэй Ифрит,- вместо ответного рукопожатия кланяется Хонго Морозов,- здесь наши дороги расходятся. Распутье это не конец, это начало чего-то нового.
   -Нового ночного кошмара?
   -Завтра все-таки наступит, придет обязательно.
   Стукнув его кулаком по плечу, я смеюсь. Впервые за долгое время улыбаюсь не через силу. Апрель уходит из Владивостока, не оставляя следов. Я следую его примеру.


Рецензии