Аналитическая философия

Большинство вопросов и утверждений философии объясняется тем, что мы не понимаем логику нашего языка.
Л. Витгенштейн

Результатом философии являются не «философские утверждения», но прояснение утверждений.
Л. Витгенштейн

Аналитическую философию лучше всего характеризует провозглашенный Джорджем Эдвардом Муром аналитический стиль мышления. Собственно, аналитическая философия не столько новое направление в философии, сколько новый стиль философствования, отдающий приоритет языку как объекту исследования и логике как средству исследования.
Главным тезисом аналитического стиля мышления явялется следующий: неправильная структура языка может стать основой для неправильного представления о мире, или злоупотребление языком порождает неверные философские взгляды. Если это так, то анализ языка, устраняющий такие злоупотребления, является средством избавления от ошибочной философии.
Аналитический стиль мышления подразумевает строгость, точность используемой терминологии, осторожное отношение к широким философским обобщениям и спекулятивным рассуждениям. Аргументы и логика важнее, чем полученный результат. Например, Бертран Рассел под анализом понимал открытие реальной логической формы вещей или придание формы фактам, которая делает истинными наши утверждения.
Приверженцы аналитической философии полагали, что уточнение понятий будет способствовать дальнейшему развитию знания, а сама философия, пользуясь строгими методами логики, синтаксиса и семантики, позволит обрести понимание, сравнимое со знанием, добываемым наукой.
По мысли Р. Карнапа и Г. Рейхенбаха, доаналитическая история философии носила эмоционально-провиденциальный характер, присущий мифологии или искусству. Собственно аналитическая философия должна начинаться с логического анализа языка науки и категориальных проблем времени и пространства, необходимости и случайности, детерминизма и свободы и т. п. Цель логического анализа — отыскание «объективных методов, в которых нет ничего от темперамента философа, кроме стремления понять» (Б. Рассел). На начальных этапах своего развития аналитики верили в существование простых способов удостоверения истины или опровержения заблуждений, позволяющих разделять истину и заблуждение, науку и не-науку. При этом подразумевалось, что основой, на которую опирается анализ, являются эмпирические данные науки и что в процессе анализа все предложения должны быть так или иначе переведены на язык этих эмпирических данных.
Исходя из постулата о влиянии языка на формирование философских убеждений, аналитики ставили перед собой задачу ликвидации лингвистических злоупотреблений как источника философских заблуждений. Задача анализа языка — устранение подобных ошибок. Ибо неправильные формы языка прямым путем ведут к неверным заключениям о структуре мира. Доктрина влияния языка на мышление, таким образом, зиждется на теории строгого соответствия языка миру и слов — объектам.
Первоначально речь шла об исключении онтологических вопросов из сферы аналитики и отнесении их к числу проблем, разрешение которых должно предшествовать логическому анализу. Требовалось также устранить из науки бездоказательные, внеэмпирические и необнаруживающие себя в следствиях положения и принципы. Наконец, необходимо было признание гносеологической значимости логического утверждения или отрицания.
Иными словами, речь шла об отождествлении существования предмета и его данности сознанию логика, об отождествлении существования и наблюдаемости факта; об отождествлении данности и истинности предложения. Можно говорить о логическом соотношении предмета, факта и предложения.
Целью работ оксфордской школы аналитической философии было не решение онтологических задач уяснения структуры реальности, но исключительно устранение неправильностей в построении языка, неясностей и абсурдных утверждений (теорий).
Если выражения употребляются сознательно, то собеседники должны хорошо знать их значение и не нуждаться в помощи философов для того, чтобы понять, о чем они говорят. Кажется, что если выражения могут быть понятными, то тем самым подразумевается, что известны их значения. Таким образом, нет никакой неясности в настоящем и нет никакой нужды в пояснении.
«Лингвистический поворот» в философии Нового времени обусловлен многими причинами: своеобразным «огораживанием» (отделением особого лингвистически-философского пространства, обособленного и от философии и от естественных наук); заменой «трансцендентальной установки» Канта «значением», «смыслом», «структурой языка» и т. п.; надеждой превратить философию в «логического» гаранта истины, знания («логика есть несравненная сущность языка»); страстным желанием свести метафизику к логике, раз и навсегда покончив с «болтовней».
Аналитический стиль философствования означал замену философских «идей», «образов», «понятий», «категорий» анализом слов, их значений и способов использования. Место «мыслей» и «взглядов» должны были занять истинные предложения, на смену психологическому «новому методу идей» Локка должен был прийти «новый метод слов». На языке первопроходцев аналитического стиля философствования, речь шла о решении философских проблем с помощью выявления значений слов, то есть об использовании особой логической техники, не связанной ни с какой определенной философской концепцией. Еще — об использовании точных, в том числе логических, методов в гуманитарной области, особенно в анализе естественных языков.
Аналитическая философия связана не с отказом от «метафизических положений», но с попыткой их строгого обоснования. Неявные философские установки так или иначе присутствуют у любого аналитика. Что такое «автономия грамматики» или «принцип непротиворечивости» как не признаки априорности? Даже если удается очистить критическую аргументацию от метафизических посылок, невозможно избежать использования последних в качестве заключений такой аргументации. Априоризм в любом случае был неизбежен.
«Лингвистический акцент» означал замену «вечных тем» философии философией языка с ее центральной проблемой значения слов, детерминирующей и формализующей содержательную часть философской деятельности. Фактически речь шла о философствовании как беспредпосылочной деятельности, не нуждающейся в мнениях или утверждениях, но всецело основанной на логическом анализе языка. Философу надлежало отказаться от интуиций, трансцендирования, экзистирования, даже обобщения или осмысливания всего того, что находилось за пределами логики и значения. Целью столь суровой программы было точное, ясное, несомненно эксплицированное знание, извлекаемое исключительно из логического анализа языковых значений.
Практически все школы аналитической философии исповедовали веру в возможность решения (или устранения) философских проблем с помощью анализа искусственного или естественного языка.
Под анализом языка понималось совокупное учение о логическом синтаксисе (отношениях внутри логики языка), семантике (отношениях языковых средств к обозначаемым ими предметам) и прагматике языка (отношениях языковых средств к субъекту).
...было выдвинуто три основные программы. Аналитическая философия понималась как (1) формальный анализ искусственного языка (Р. Карнап, У. Куайн), (2) неформальный анализ обыденного языка (поздний Л. Витгенштейн, Дж. Остин, Дж. Райл) и (3) формальный анализ обыденного языка (С. Хэмпшайр, П. Стросон, М. Даммит).
Задача аналитической философии понимается как создание универсальной грамматики, общей теории человеческого языка, универсальной теории значения, выявления глубинной или формальной базисной структуры неформального обыденного языка. П. Стросон и С. Хэмпшайр, Н. Хомский и М. Даммит удивительно похоже формулируют эту цель; все они уверены в том, что в основания грамматики входит онтология и поэтому необходимо создать особый онтологический словарь. Глубинная универсальная грамматика нужна как средство анализа той информации о реальном мире, которая закреплена в базисных языковых структурах; единственный путь к внеязыковой реальности лежит через анализ языка.
«Лингвистический поворот» философии, обычно связываемый с именами Дж. Мура, Г. Фреге, Л. Витгенштейна и Б. Рассела, преследовал цель очистить традиционную философию от мифологии и субъективизма с помощью аппарата логики (логической техники) и отыскания строгих формально-лингвистических средств философских исследований. По словам М. Блэка, аналитическая философия — это восходящий к Декарту поиск ясных и четких путей логически доказательного мышления в философии.
Р. Декарт подчеркивал важность нахождения стандартных методов философских исследований, а Э. Кондильяк требовал развития регулярных искусственных языков, которые одновременно могли бы обеспечить исчисление и запись результатов, как это имеет место в алгебре или математическом анализе. Фактически речь шла о своеобразной математизации философии — построении ее как строгой логической науки.
Аналитический стиль мышления — отнюдь не современное изобретение. Можно сказать, что это сократовский стиль, возникший вместе с понятийным мышлением. Индукция Сократа, семантические идеи софистов, номинализм, логико-семантические идеи Д. Скота и У. Оккама, средневековая схоластика, «энциклопедическая интеграция» знания, о которой мечтал Лейбниц, — всё это вехи пути...
Ф. Бэкон нападал на «идолов рынка» — беспорядочность речевой коммуникации людей толпы, не обращающих внимания на различный смысл употребляемых слов и их сочетаний. Англоязычная философия (Гоббс, Локк, Беркли, Юм, Милль) всегда акцентировала внимание на языковой стороне философской деятельности. Упомяну классификацию знаков Т. Гоббса и «простые идеи» Д. Локка.
Германские предпосылки аналитической философии — логическая теория отношений Лейбница и трансцендентная аналитика Канта. Хотя влияние Лейбница как логика на философский климат своего времени было незначительно, Луи Кутюра, опубликовав Л о г и к у  Л е й б н и ц а, стимулировал интерес аналитиков к логизации философии.
Возвышение логики внутри философии пережило три гигантских всплеска: Античность, христианское Средневековье, наше время. Причины и сущность этих трех «логических поворотов» имели между собой мало общего. Древняя логика возникла из интереса к языку, современная — из необходимости обоснования основ математики, сделавшего философов математики философами языка. Последний «поворот» явно был «поворотом к семантике» в самой логике.
Современная аналитическая философия также возникла на прочном фундаменте: к ней вел позитивизм, прагматизм Ч. С. Пирса и У. Джемса, философия математики Г. Фреге, «преобразованный реализм» Г. Спенсера, эмпириокритицизм Авенариуса и Маха, голландская школа сигнифики, «текстология» А. А. Богданова, бурный прогресс математической и неклассических логик, физикализм *.
На развитие аналитики, особенно на противоборство внутри аналитической философии сильно влияла кантовская проблематика:
У. Куайн и сторонники «натурализированной эпистемологии» противостоят Л. Витгенштейну или П. Стросону примерно так же, как Локк с его «физиологией познания» противостоит Канту. Первые не хотят или не могут проводить никакого различия между априорным и апостериорным знанием и поэтому ставят философию на один уровень с эмпирическими науками, вторые, сохраняя это различие, сохраняют качественное различие между философией и внефилософским знанием. Примером этого противостояния является полемика Куайна со Стросоном. Первый полагает, что любое суждение в принципе может рассматриваться как ложное, если соответственно перераспределить истинностные значения каких-то других суждений данной системы, и что поэтому нет оснований признавать какие-либо суждения в качестве незыблемых, то есть истинных априорно. Стросон в характерно кантовском стиле спрашивает, не требуется ли такое перераспределение именно для того, чтобы сохранить незыблемым — истинным априорно — принцип непротиворечивости. Иначе говоря, Стросон приводит трансцендентальный аргумент в пользу определенного принципа, полагая последний в качестве конститутивного условия осмысленной связи наших суждений.
Разумеется, этот пример показывает не столько то, что аналитическая философия безусловно является наследницей кантианской критической философии, сколько то, что это наследие в ней живо и что оно борется с противоположными установками внутри того течения, которое огульно именуется аналитическим.
По Расселу, прежняя философия существовала за счет нерешенных наукой проблем, поэтому ее проблематика всегда находилась на «периферии» познания.
Б. Рассел:
Каждая философская проблема, подвергнутая необходимому анализу и очищению, обнаруживает либо то, что она на самом деле вовсе не является философской, либо то, что она является... логической.
Будучи крупным философом, Б. Рассел не ставил позитивистскую задачу элиминировать философию (хотя направление получило не вполне удачное название «логический позитивизм»). Сциентистский пафос эпохи вселял веру в возможность мудрости включиться в «уверенный ход науки». По словам фон Вригта, это была крайняя позиция, унаследованная от позитивистской и сенсуалисткой философии и изжитая в собственном кругу. «В результате узкая концепция философии как логики науки постепенно уступила место концепции философии как логического анализа всех форм дискурса».
Психологизму аристотелевской логики, изучающей формы мышления, Бертран Рассел и Курт Витгенштейн противопоставили логическое исчисление, правилам рассуждений — аналитический подход.
За исключением самых начальных этапов своего развития, аналитическая философия не имела позитивистской ориентации: она не отказывалась от метафизической онтологии, а лишь пыталась соединить ее с аналитическим подходом. Уже в 50-е гг. Уисдом, Стросон, Куайн, Фейгль, Гудмен видели в аналитике лишь метод уточнения философских понятий или введения «базисных понятий», проясняющих онтологические предпосылки.
В отличие от позитивизма, элиминирующего философию, в рамках аналитической философии Г. Рейхенбах сформулировал «принцип терпимости»: «Представитель научной философии в основе своей терпим и позволяет каждому думать, что он хочет». Свободомыслие, однако, не эквивалентно равноправию идей. Каждый имеет право выдвигать свои собственные императивы, но их верифицируемостью призвана заниматься аналитическая философия. Плюрализм, но аналитический контроль.
Карнап разделял конвенциализм А. Пуанкаре: «Наше дело не выдвигать запрещения, но — достигать соглашения... В логике нет морали. Каждый свободен строить свою собственную логику, то есть свою собственную форму языка, какую он желает». Так или иначе признавалось, что истина производна от культурного уровня, менталитета или психологии исследователей.
К. Айдукевич распространил конвенциализм из области логики и математики на все исходные принципы и понятия науки и выдвинул на первый план понимание конвенций как условных языковых дефиниций. В отличие от взглядов Пуанкаре, понимавшего определения как простые номинальные дефиниции, Айдукевич стал рассматривать их в качестве производных от условно принятых семантических правил. «Итак, в науке нет предложений, которые имели бы характер конвенций. Конвенциально, произвольно нечто иное. Конвенциален смысл, придаваемый в науке терминам».
Можно сказать, что аналитическая философия отказалась от понятия истины, заменив его частичной подтверждаемостью.
Считая язык автономным феноменом сознания, Г. Фреге полагал, что с помощью анализа языка можно формализовать мышление и что математическая логика — универсальное средство решения не только научных, но и философских проблем, позволяющее элиминировать сомнительные сущности. Для него понятия так же объективны, как и числа. Три основополагающие идеи Фреге: категории математики суть изначальные категории реальности; исходные категории мышления являются математическими по своей природе; язык обладает структурой, предполагающей логические функции и аргументы.
В работе О  с м ы с л е  и  з н а ч е н и и   Г. Фреге резко разграничил отношение слова к обозначаемому им предмету наименованием, номинантумом (значением, Bedeutung, denotation, reference) и способом, через который объект получает свое выражение в языке (смыслом, Sinn, connotation, sense). Указанное разграничение Фреге применил к высказываниям и предложениям, снова-таки разграничив смысл предложения как выраженное в нем суждение и значение (номинантум) предложения как его логическую значимость (истинность, ложность, сомнительность и т. п.). Смысл, таким образом, приобрел субъективную окраску, а значимость — объективно-логическую. Значения и смыслы предложения совпадают, если они истинны в логическом отношении (при одинаковых логических условиях). Истина и ложь стали логическими объектами, положив начало строгой теории значений *.
М. Даммит:
Только после Г. Фреге был твердо установлен предмет философии, а именно, что: во-первых, целью философии является анализ структуры мысли; во-вторых, изучение мысли следует четко отличать от изучения психологического процесса мышления; и, наконец, самый правильный метод для анализа мысли заключается в анализе языка.
Г. Фреге, разрабатывая философию математики, впервые предложил использовать формальный язык для анализа философских проблем. В аналитической философии эта идея получила развитие в ранних трудах Рассела и Витгенштейна, развивавших представление о возможности создания прочного фундамента незыблемого знания и возможности отделить истинное знание от предрассудков. Отметим, что аналогичная программа, ранее сформулированная Гильбертом в отношении создания несокрушимого фундамента математики, потерпела полное фиаско.
Из У л ь м с к о й  н о ч и  Марка Алданова:
Арнольд Реймон пришел теперь к тому, что есть шестнадцать возможных функций (скорее видов) научной истины. Не только Аристотелю, но и Джону Стюарту Миллю показался бы диким самый язык современных (последовавших за Фреге) логиков, с их vrai possible, vrai probabilitaire, vrai demontrй, vrai non encore demontrй, vrai categorique, vrai relatif («правда возможная», «правда вероятная», «правда доказанная», «правда еще не доказанная», «правда категорическая», «правда относительная»). А закон причинности? Сам Мизес уже говорит об «ограниченной причинности» («beschrдnkte Causalitдt»). Шредингер предложил исключить понятие причинности. Другие знаменитые физики теперь сочетают причинность с «комплементарностью». Нильс Бор даже так доволен этим сочетанием, что предлагает его перенести в биологию и в социологию.
Следующий этап развития аналитической философии, связанный с деятельностью Карнапа и Венского кружка, проникнут пафосом удаления мнимого знания. Философия — не обретение знаний о мире и человеке, но очистительная деятельность, терапия, анализ языковых и логических выражений, которые вводят в заблуждение, мифологизируют знание, приводят к бессмыслице. Логический анализ призван не столько дать новое знание, сколько устранить мнимое, ликвидировать псевдопроблемы.
Р. Карнап считал лишенными научного смысла все предложения, принципиально не поддающиеся эмпирической проверке (верификации). Причину засорения философии псевдословами и псевдоидеями он видел в нарушении правил логической дедукции. Аналитическая философия призвана научить мыслителей конструировать высказывания таким образом, чтобы не впадать в философские «ошибки». Необходимо строго различать возникающие в процессе познания вопросы на три группы: факты (эмпирические основы специальных наук); «язык» науки (логические правила употребления слов); псевдовопросы (всё лежащее вне эмпирики и логики). На место не поддающегося распутыванию комплекса метафизических проблем, который называют философией, должна стать логика науки, то есть теория исследования логической структуры терминов и предложений, связей между ними:
Наука ищет истины, а философия их только анализирует. Наука стремится дать решение проблем, а философия не идет дальше того, чтобы учить, как ставить проблемы. Иначе говоря, науку интересует истинность утверждений, а философию их логический смысл. Другими словами, наука утверждает истины, а философия учит, как их выражать.
Полагая, что философия должна стать синтаксисом языка науки, Роберт Карнап саму логику рассматривал как часть синтаксиса и соответственно логический анализ — как часть синтаксического анализа. Синтаксис Р. Карнап определял следующим образом:
Под логическим синтаксисом того или иного языка мы понимаем формальную теорию элементов языка, теорию, которая включает установление формальных правил, пригодных для данного языка, и выведение из них соответствующих результатов. Формальной называется та или иная теория, те или иные правила и т. д., если они не принимают во внимание значение знаков (например, слов) и выражений (например, предложений) и занимаются исключительно видами знаков и их последовательностью.
В таком понимании синтаксис, по Р. Карнапу, включает в себя логику: наличия синтаксических правил вполне достаточно для установления логических свойств предложений, а также для установления отношений между предложениями (противоположность предложений, следование одного из другого и т. д.). По мнению Карнапа, такой подход дает основание рассматривать логику как часть синтаксиса, а философию логического анализа определять синтаксисом языка науки. «Все имеющие значение философские проблемы относятся к синтаксису».
На ранней стадии развития аналитической философии семантической стороне языка уделялось недостаточное внимание. Р. Карнап утверждал, что многие философские вопросы, якобы касающиеся природы объектов, на самом деле являются плохо сформулированными логическими, то есть синтаксическими вопросами, касающимися взаимоотношения слов или предложений, а не природы реальных объектов. Дабы вскрыть настоящую природу, их необходимо переформулировать и перевести из содержательного оборота речи в формальный. При содержательном обороте речи предложение обращено на неязыковые объекты, при формальном — на элементы языка и их взаимосвязь.
Впоследствии Р. Карнап убедился, что синтаксический анализ языка неполон и недостаточен и уделил большое внимание семантической стороне языка, то есть изучению значения языковых выражений. Построение синтаксических систем невозможно в отрыве от их определенной семантической интерпретации.
Эти интерпретации влияют на наше практическое решение при выборе структуры [синтаксического] исчисления.
Хотя правила исчисления ничего не говорят об интерпретации, практически они выбираются всегда так, чтобы ограничить возможность интерпретации.
Теперь философия уже не определяется как синтаксис языка науки: «Задача философии — семиотический анализ», объединяющий синтаксическое и семантическое исследование языка. Изучение семантики дает больше, чем установление отношений между выражениями и их значениями. Оно дает возможность по-новому понять проблему истинности и логического вывода.
Само развитие аналитической философии привело ее к выводу, что отнюдь не все философские проблемы сводимы к проблемам языка. Логический анализ не должен исключать «первую философию», менее теоретически определенную, но выражающую глубинные интуиции и чувства мыслящего. Сам Карнап высоко ценил философию жизни Дильтея и Ницше, считая этих мыслителей выдающимися представителями философии чувств.
Плюральные элементы в философии Рассела и Карнапа нашли свое выражение в «иерархии наших инстинктивных убеждений», которую должна вскрыть философия (Рассел), и в принципе терпимости (Карнап), требующем лишь достаточных обоснований взглядам мыслителя (систем аксиом, правильного употребления языковых форм, правил синтаксиса и т. д.).
Важнейшим элементом аналитической философии стал восходящий к Д. Беркли и Д. Юму принцип верификации — проверки научной осмысленности предложений или высказываний, или, другими словами, их истинности либо ложности *. Верификация включала в себя возможность опытной проверки или сравнения с «непосредственными данными», логическую непогрешимость, совокупность операций проверки и т. п. Если сопоставление анализируемого предложения с опытными данными непосредственно неосуществимо, то при помощи средств логической дедукции необходимо разложение высказывания на «атомарные» утверждения, поддающиеся опытной проверке. Если непосредственная или опосредованная проверка высказывания невозможны, то оно квалифицировалось как неосмысленное, т. е. лишенное научного смысла. Естественно, при таком подходе бульшая часть философских высказываний определялась именно таким образом.
По мнению Р. Рорти, ментальная онтология, язык Данте и Шекспира, столь же архаичны, как вся онтология средневекового человека, объяснявшего болезнь злокозненностью духов и наитие — божественным откровением. Подобно тому как «язык ведьм» был заменен современной медициной, язык алхимии — химией и астрологии — астрономией, менталистский язык будет заменен языком науки. Всякое сущее может быть выражено лингвистически, а, следовательно, должно стать объектом научного исследования, объяснения и проверки; понятие сознания лингвистически невыразимо, поэтому его нельзя считать сущим.
Философы, употреблявшие вслед за Декартом понятие сознания, считает Ричард Рорти, в действительности имели в виду нечто мистическое, некий «первичный факт», к которому индивид имеет прямой и «привилегированный» доступ и существование чего дано ему непосредственно и самоочевидно. Хотя некоторые из них говорили о саморефлексии, в действительности они имели в виду нечто интуитивное и невыразимое, что дано до всякого лингвистического оформления. Даже натуралисты, стремившиеся снять ореол божественности с человека, тяготели к сохранению понятия сознания, видя в нем основание морального опыта и суверенную по отношению к науке сферу философской деятельности. Именно постулат о внелингвистическом сознании явился источником многочисленных дуализмов — духа и тела, человека и природы, субъективного и объективного, морального и внеморального. Если же попытаться с помощью языковых средств выделить содержание понятия сознания, фигурировавшего в этих спорах, то оно оказывается столь туманным, неясным и противоречивым, что напрашивается мысль о том, не является ли оно «излишним ингредиентом» в нашей картине мира, «добавкой», лишенной какого-либо онтологического статуса. «Понятие сознания, — делает вывод Р. Рорти, — есть неопределенность, в которую западные интеллектуалы оказались вовлеченными после того, как они, наконец, отказались от неопределенности, каким было теологическое понятие бога. Невыразимость сознания выполняет в культуре ту же самую функцию, какую выполняет невыразимость божественного, — оно подспудно предполагает, что наука не имеет последнего слова». По Рорти, оно подлежит такой же элиминации, как и понятие бога.
Одна из главных задач аналитической философии — разрешение парадоксов, антиномий, дилемм, провоцируемых механическим действием языка, согласование разных точек зрения на проблему. По словам Л. Витгенштейна, «цель философии — показать мухе выход из мухоловки». Философские проблемы согласно этой доктрине возникают не сами по себе, но там, где человек «зашел в тупик». Цель философии — показать «затерявшимся», какие понятия и в каких границах имеют смысл и какие его лишены.
Джон Уиздом считал философские проблемы парадоксальными на том основании, что противоположные их решения равноценны. Каждый из противоположных ответов нечто разъясняет и нечто затемняет. Цель аналитика — установить, каким образом один ответ запутывает то, что другой освещает и наоборот. Разрешение парадокса возможно путем устранения неточностей (двусмысленностей) в употреблении выражений при анализе конкретной проблемы — иными словами, путем использования «новой логики», нового употребления выражений *.
Как выяснил Г. Райл, дилеммы, апории, парадоксы, несовместимые мнения часто возникают в результате смешения разных планов рассуждений, например, логического (умозрительного) и реального (существующего вне человека). Уже Кант указывал на необходимость различения логики и причинной связи, хода событий и хода рассуждений. О необходимости различения планов свидетельствуют и многие афоризмы Людвига Витгенштейна:
Из существования какой-то одной ситуации никак нельзя заключить о существовании другой, совершенно отличной от нее ситуации.
Выводить события будущего из событий прошлого невозможно.
Поступки, которые будут совершены впоследствии, не могут быть познаны сейчас.
Дилеммы, апории, парадоксы — концептуальные трудности, связанные с нарушением контекстов и смешением понятий, с переносом одного категориального аппарата на несовместимый с ним другой. Почти всегда они возникают на стыке разных подходов, даже в науке ученый не может полностью освободиться от естественного языка, усвоенного с детства. Это тоже одна из причин ошибок и парадоксов подмены понятий, ведущая к «тупикам стыков».
Наиболее распространенным видом разнопланового подхода является совмещение формальной логики с действительными событиями. Хотя логика позволяет решать философские проблемы, философия шире логики, тем более — жизнь. Скажем, дуальность частица-волна, наличие точек бифуркации в эволюции, сосуществование судьбы и свободы воли — все это примеры неподчинения «жизни» законам формальной логики.
Разные системы мышления не обязательно несовместимы — они могут быть взаимодополняющими или нуждаются в стыковке языков. Необходимо разрабатывать средства сближения идиоматик. Конкуренция — не только среда борьбы за существование, но и полезный инструмент выявления «истины», помогающий развить аргументы в пользу наиболее плодотворной точки зрения.
Аналитическая философия изначально не представляла собой единой доктрины, являясь, по словам М. Даммита, «группой школ, разделяющих определенные базисные предпосылки и отличающихся друг от друга во всем остальном».
Не претендуя на полноту, перечислю лишь наиболее известные направления аналитической философии: логический атомизм, логический позитивизм, феноменалистический анализ, логический эмпиризм, физикалистский анализ, анализ обыденного языка, различные комбинации логического и лингвистического анализа: «Если мы посмотрим на панораму современных семантических исследований языка, которые проводятся в русле аналитической философии, то сразу отметим, что имеем дело не менее чем с десятком методологически различных подходов к анализу языка и смысла. Причем эти подходы чаще всего базируются на несоизмеримых интуициях о том, что такое язык и что такое смысл, то есть в этом нет никакого консенсуса».
Условие абсолютной осмысленности философских утверждений обрекает попытку «онаучивания» метафизики на статус утопии, вынуждая выбрасывать за борт самое главное — невыразимое, животрепещущее, многозначительное, несказанное. Мастер знает, как гениально писать картину или музыку, хотя ни одному гению не удалось строго выразить, что же он знает, или передать умение другому. Невыразимое знание выходит за пределы логического или иного контроля. Ограждая себя исключительно проблемами логики и языка, аналитическая философия, добившись выдающихся результатов в специальных областях знания, не решила генеральную задачу «просветления» самой философии, создания «абсолютного» словаря. На определенном этапе своего развития она представляла собой смесь разочарований и споров между разными школами.
Подобно тому как потерпела фиаско попытка Давида Гильберта создать «абсолютные» основы математики и попытка А. Эйнштейна — единую теорию поля, оказалась невозможной и философия, не зависящая от историко-культурного контекста. Когда философы начинают гордиться автономией своей дисциплины, иронизировал Р. Рорти, опасность схоластики возобновляется.
Интересно, что Альберт Эйнштейн, комментируя в 1932 году фразу Р. К. Толмена: «Философия есть систематическая путаница терминов, специально придуманных для этой цели», писал:
Философия подобна матери, которая родила и поставила на ноги все остальные науки. Поэтому не следует презирать ее в наготе и бедности; будем надеяться, что ее дон-кихотский идеал хотя бы отчасти сохранится в потомстве, дабы оно не впало в мещанское самодовольство.
Притязания философов-аналитиков на единственный способ отыскания (выражения) истины оказались неосновательными не только в философии — даже в науке такого способа не существует. Каждый великий философ — это новый способ поиска и новый результат. И нет метода, специфического только для философа.
Безосновательно и противопоставление осмысленного бессмысленному. В конце концов рушатся самые продуманные системы, а самые парадоксальные вдруг оказываются доминирующими...
Сам факт множественности концепций, плюральности методов, различия представлений о задаче и предмете аналитической философии свидетельствует о невозможности получения точного, ясного и несомненно эксплицированного знания.
С самого начала своего существования аналитическая философия не представляла собой целостной концепции. Она включала в себя различные представления о задаче, предмете и методах философии, и этот факт вызывал трудности в ее определении. В дальнейшем эти трудности возросли еще больше. Они связаны с тем, что в аналитической философии менялись представления как об анализе языка, так и о самом языке и его роли в философствовании; менялось отношение к метафизическим, эпистемологическим и другим традиционно философским проблемам. И сейчас не существует единого представления об этих проблемах и единого для всех аналитиков подхода к их решению.
Современная аналитическая философия — не просто множество различных школ, но радикально отличающиеся парадигмы, часто несовместимые позиции относительно решения кардинальных философских проблем: реалисты, инструменталисты, формалисты, антиформалисты, парадоксальные виды симбиозов, таких как «аналитическая феноменология», «аналитический прагматизм», «аналитическая теология», даже «аналитический марксизм».
Холодным душем для «героической эпохи» аналитики стало открытие Куртом Гёделем теоремы неполноты формализованных исчислений, а также семантическая теория истины Тарского. Теорема Гёделя ограничивала претензии на формализацию всей рациональной мысли в виде синтаксических структур, теория Альфреда Тарского, открыв семантическое измерение в логике, означала выход за пределы синтаксического подхода к языку.
Как выяснил Куайн, антиномии обернулись более серьезным камнем преткновения, чем это представлялось Б. Расселу, и потребовали множественного обоснования базиса математики, разрушив исходные оптимистические устремления первопроходцев аналитической философии.
Г. Х. фон Вригт:
Изменение климата в логике после 30-х я бы охарактеризовал как «разочарование» (Entzauberung), в духе Макса Вебера. Когда величественные мечтания и грезы формалистской, интуиционистской и логицистской школ потеряли свою философскую привлекательность, то, что от них осталось и выросло из них, оказалось трезвой, серьезной наукой. Дисциплина, которая была матерью новой логики, а именно математика вернула отпрыска в свой собственный надежный дом.
Это возвращение не преминуло вызвать подозрения среди постоянных членов семейства. В начале столетия Пуанкаре возражал логицистам, говоря, что они претендуют на то, что дали «крылья» (ailes) математике, в то время как в действительности снабдили ее лишь поручениями (lisiere), да и то не очень надежными. Во время моей первой встречи с Тарским несколько лет спустя после войны, Тарский рассказал мне о трудностях и разочарованиях, которые он пережил, пытаясь на математическом факультете в Беркли отстоять права математической логики на уважение. Я припоминаю нечто похожее в математических учреждениях моей страны, где жаловались, что наиболее многообещающие студенты оставили предмет и обратились к философии. Теперь, сорок или более лет спустя, такая установка уже не является превалирующей в математической среде, за исключением, может быть, каких-то уголков мира, еще не затронутых современным развитием.
Надо отдать должное самим аналитикам — они не сдались в плен вербальной «реальности», вовремя осознали кризисную ситуацию и сами же нашли пути ее преодоления, соединив программы радикальной перестройки с либеральным синтезом с традиционными направлениями. Я не согласен с утверждением, будто философия вернулась на свой круг, как и с тем, что на смену рациональным позитивистским программам пришла трансцендентальная философия. Прежде всего, ничего никуда не уходило — Венский кружок не сокрушил Хайдеггера или Ясперса, а Шестов — Фреге. Впрочем, никто никого и не сокрушал — это плод «совкового» сознания. Аналитическая философия не обеднила традиционную, а придала ей своеобразный «букет», высветлила ее наиболее темные углы и дала новые стимулы к развитию.
Эволюция аналитической философии как «нормальной науки» — это постоянные коррективы, пересмотры, повороты: отказ от концепции физикализма и от тезиса о неосмысленности неверифицируемых предложений, различение условий истинности и проверяемости (на стадии логической семантики), включение принципа верификации в рамки вероятностного анализа, идея единства синтаксиса, семантики и прагматики, синтез языка с поведением, возврат к онтологии.
Развитие самой аналитической философии ярко продемонстрировало, что философию нельзя заменить логическим анализом предложений науки, что сам анализ есть только инструмент философии, а не она сама. И Витгенштейн, и Карнап прекрасно осознавали, что многие традиционно философские проблемы невозможно решить при помощи анализа языка.
Начав с исключения субъекта и субъективности из философии, аналитики возвратились к человеку на новом уровне знания, выйдя через язык, через анализ смысловой проблематики в совершенно иное — духовное — пространство. «Вот почему сегодня нас уже не шокирует аналитик Дж. Сёрл, когда он перенимает феноменологическую, гуссерлианскую концепцию интенциональности и актов сознания и заключает, что не интенциональность является производной от языка, а, наоборот, язык является логически производным от интенциональности».
Любопытно, что далекий от аналитической философии «анархист» М. Фуко, анализируя толщи человеческого сознания, считал необходимым уподоблять свой дискурс совокупности истинных предложений Витгенштейна, фактам логического пространства — каждый слой сознания отличается от других слоев своими особенными знаками или языками, аналогичными общности текстов определенной исторической эпохи. Сознание и язык структурированы как история.
Р. И. Павилёнис расценивал как предвзятость противопоставление аналитической философии (как сциентистской) — феноменологическому движению (как антисциентистскому).
В процессе эволюции аналитической философии произошло ее разделение на две ветви: выходящую за пределы философии научную и возвращающую аналитику к изначальной философской проблематике. Выяснилось, что абсолютное решение философских проблем невозможно, что никакой «очисткой» языка нельзя избавиться от субъективности и что философия «обречена» на вечный возврат к старым проблемам под новыми углами зрения.
Начав с претензии революционного обновления (пересмотра) классической философии, ее «очистки» от псевдопроблематики, аналитическая философия кончает синтезом с метафизикой, соединением значений и убеждений. У позднего Витгенштейна «логико-лингвистические» идеи вполне сочетались с экзистенциальным видением мира — учением о «невыразимом» или признанием абсолютных ценностей мира. Налицо синтез аналитической философии с феноменологией (М. Фарбер), герменевтикой и проблемой понимания (П. Уинч), прагматизмом (К. И. Льюис, У. Куайн, Н. Гудмен, П. Рикёр).
Б. Страуд:
Нынешние «аналитические» философы ищут такую общую теорию языка, которая наилучшим образом объяснит понимание всего, что мы говорим и думаем о мире в науке и везде.
Именно аналитическая философия позволила осознать, что четкой границы между наукой и вненаучными формами духовной деятельности не существует. Между истиной и верой нет непреодолимого барьера, а наука не в меньшей степени, чем иные формы постижения мира — религия, философия, искусство, — включает в свой инструментарий верования, ценности, цели, интересы, иные ментальные предпосылки, и, кроме того, определяется историческим и культурным контекстом.
Эволюция аналитической философии имела своим результатом не только выработку новых техник анализа значений, создание новых дисциплин и формальных языков, но и вскрытие тонких механизмов деятельности языка в связи с восприятием, памятью, психологией в целом. «И это не случайно, поскольку естественный язык является неотъемлемой частью нашей естественной истории и личной жизни». Анализ языка стал сочетаться с анализом ментальных структур и психологических механизмов. Р. Монтегю включил в сферу семантических исследований психолого-познавательные способности человека, феноменологию восприятия и коммуникации.
Анализ естественных языков строгими методами — передний край науки, в разработке этой проблемы тесно сотрудничают лингвисты, логики и специалисты в области компьютерной науки.
Конструирование формальных языков и строгий анализ языков естественных — необходимая предпосылка дальнейшей компьютеризации. Логические и другие точные методы позволяют реконструировать теоретико-познавательные системы, выявить скрытые предпосылки.
Некогда один из учеников Дж. Э. Мура, приехав в Кембридж изучать философию, жаловался, что все, что ему удалось узнать, — это устройство английского языка. В этой шутке мало шутки. Профессионализм в философии шире академизма или голого сциентизма. Философия всегда была учительницей жизни, наставницей в добродетели — не будем же ее превращать в формальную грамматику или теорию языка...
Я уже писал об «отпочковывании» от философии конкретных наук в процессе эволюции философского знания. Аналитическая философия привела не только к синтезу метафизической проблематики с аналитическим подходом, но — к многочисленным выходам в «науку», к узкой, но высокой профессионализации, главным образом, в нефилософской сфере деятельности. Техника анализа значений, символическая логика, создание различных классов формальных языков, образная теория языка, теоретико-игровой подход, принцип изоморфизма структуры предложения и структуры факта, теория смысла и референции — все это выходы за пределы философии в когнитивную науку, computer science, теорию языка, универсальную и трансформационно-генеративную грамматику, лингвистическую семантику, математическую лингвистику, семиотику, сигнифику, праксеологию, синтаксический анализ и т. д.
Философы-аналитики получили впечатляющие результаты в областях, весьма далеких от логики, в том числе в области «философии сердца», религии, истории, политологии. Еще Витгенштейн считал, что скептицизм в религиозных вопросах должен быть отклонен как бессмысленный, «ибо никакое решение религиозных проблем, как и сами эти проблемы, в терминах науки, строго говоря, невыразимо».
Б. Рассел:
Поскольку религия состоит в способе чувствования, а не в совокупности верований, наука не может затронуть ее... В области эмоций я не отрицаю ценность опыта, который породил религию.
Логической почвы для антагонизма между религией и естествознанием не может быть потому, что аналитическая философия никогда не отрицала надэмпирического существования вненаучных сущностей. Карнап признавал «свободу использования любых форм выражения, которые кажутся полезными».
Закончу красноречивым признанием человека, внесшего большой вклад в логику и философию нашего времени:
Философия, хочу я сказать, процветает в сумерках неясности, путаницы и кризиса в областях, которые в своем «нормальном» состоянии не смущают тех, кто ими занимается, и не вызывают волнения в их интеллектуальном окружении. Однако время от времени философские бури будут случаться даже в, казалось бы, самых спокойных водах. Мы можем быть уверены, что всегда будут оставаться темные уголки и в логике, сохраняя в ней постоянное место для философской озабоченности. Я вполне могу себе представить, что индивидуальные мыслители всегда найдут в логике сырой материал для смелых метафизических построений. В качестве примера можно взять гёделевский концептуальный реализм, который перекликается с Платоном и Лейбницем. Но мне кажется маловероятным, что логика будет продолжать играть ту решающую роль в целостной философской картине эпохи, которую она играла в нашем столетии, сейчас приближающемся к концу. Частично это будет благодаря ее успеху в интеграции в соседние вышеупомянутые науки. Но также и благодаря появлению на философском горизонте новых облаков, привлекающих внимание философов и требующих своего прояснения.
Крупные сдвиги в сердцевине философии говорят об изменениях в общей культурной атмосфере, которые, в свою очередь, отражают изменения политических, экономических и социальных условий. Оптимистический настрой и вера в прогресс, питаемые научными и технологическими успехами, унаследованными нами от эпохи Просвещения, уступают место мрачному настроению самокритичного копания в достижениях и основаниях нашей цивилизации. Ни одна попытка целостного обзора ситуации в современной философии не преминула отметить этот факт и поразмышлять над его значительностью.
Я не буду пытаться предсказывать, какие направления будут ведущими в философии первого века III тысячелетия. Но думаю, что они будут заметно отличаться от тех, что были в нашем столетии, и что логики среди них не будет. Если я прав, то` XX в. будет еще ярче, чем сейчас, выделяться как Золотой век Логики в истории тех изменчивых форм человеческой духовности, которые мы называем Философией.

Глава из 3-го тома 10-томника И.И.Гарина "Мудрость веков".
Цитирования и ссылки даны в тексте книги.


Рецензии
Верно, уважаемый Игорь, "неправильная структура языка может стать основой для неправильного представления о мире". Гениальная статья, единственная в своем роде о взглядах на аналитическую философию, что собой представляет эта наука, какие возможности имеет в построении общества и структур властей. Грамотный аргументированный язык - скорый путь убеждения масс в правильности какой-либо теории. Далее за простым - убеждение, ставшее общепринятым возрением, обеспечивает мирное принятие конкретной доктрины. Язык всегда был оружием и орудием труда - механизмом разрушения или построения чего-либо. Все проблема многих недостижений - в неумелом пользовании языка.

Даная Дан   24.01.2014 13:06     Заявить о нарушении
Дорогая Даная, если бы только язык... Язык, конечно, важен, но самое страшное - "генетическая прополка", выведение новой породы нелюдей, грандиозные деформации и завихрения человеческого ума. Я сегодня с огромной болью наблюдаю это в своей стране, на улицах Киева, где подтверждаются идеи Альбера Камю и Эриха Фромма о спящей чуме и нацизме в душах, только ждущих своего часа...

Игорь Гарин   24.01.2014 12:41   Заявить о нарушении
Это несложно - использовать язык для кодирования сознаний.
В приципе, слова - есть звуки, волновые вибрации, с помощью которых можно как угодно воздействовать на сознание. Правильно подобранная частота, повторение одних и тех же слов - звуков, и сознание начинает работать в нужном ключе. У некоторых есть врожденная способность влиять на мнение общества. Сами того не осознавая, утверждают в сознании масс угодные им идеи. Безусловно, к этой способности необходима грамотная речь, иначе народ не внемлет словам оратора. Человек инстинктно тянется ко всему недоступному. Правильное построение грамматических форм - одна из недоступностей большинства. Человек может на словах отвергать недоступное - злословить, словесно поносить обладателей совершенных качеств, но в душе не может не признавать чье-либо в чем-либо превосходство.
Я недаром, в одной из рецензий вам, уважаемый Игорь, писала, что ваши ораторские способности позитивно влияют на сознания людей - заставляют думать, а это не самое ли главное - задуматься над свои действиями. Да, действия - вторичны, первична мысль, но по деяниям судят о человеке. И если человек сам в себе пробудил желание думать, то прежде чем совершить какое-либо дейсвие подумает о его нужности и последствиях собственного деяния.

Даная Дан   24.01.2014 13:39   Заявить о нарушении
Спасибо, дорогая Даная. Будем вместе надеяться на то, что это так...
Ваш друг

Игорь Гарин   24.01.2014 14:54   Заявить о нарушении