Соединяя звенья...

Самый русский… француз… Так во Франции отзываются о Николае Егоровиче Дронникове - живописце, графике, скульпторе, издателе авторских книг.
Николай Егорович родился 2 августа 1930 года в деревеньке Будки Тульской области. В прошлом деревня Будки имела сложное название: «Жеребей села Мишина Поляна», что означало: земля села Мишина Поляна. Она располагалась в верховье оврага Железницкого, у трех прудов. В 1630–1632 годах на месте Будок был пустырь. Принадлежал этот участок земли помещику Осипу Петровичу Челюскину. С 1833 года деревня Будки состояла во владении капитана Николая Николаевича Офросимова. К 1915 население Будок составляло двести два человека, дворов в деревне было двадцать семь.
В автобиографическом повествовании Николай Дронников так вспоминает о своём детстве: «Родился в 1930 году, в Тульской области, в поле, возле деревни Будки, когда родители косили рожь на своей земле… С тех пор пейзажист. Хозяйство отца, Дронникова-Коновалова, середняцкое. В колхоз родители не вступали. С 1932 отец истопник Первого московского крематория, в 1942 году умирает от голода. Я рыл траншеи и дежурил в осажденной Москве, доставал продукты. Сестра Зина, с 1912 года, так и не дождалась сытой жизни. В 1943 году на Курской дуге гибнет мой брат, в 1944 году в освобожденной деревне с голоду умирает мой дед. В 1942-44 после смерти отца работал на Донском кладбище».
Искусством Николай Дронников занялся рано, ещё в довоенной Москве в изостудии Дома пионеров на Полянке. Начинал как скульптор. Его скульптура «Весна» – гипсовый мальчик, пускающий кораблик в ручье – была показана в июне 1941 года на общегородской выставке Дома пионеров столицы, за неделю до войны. «Представляете, впервые выставился до Второй мировой войны», — в шутку говорил об этом Николай Егорович в беседе с главным редактором парижской газеты «Русская мысль» Еленой Якуниной. Именно эту «Весну» Дронников считает «началом всех своих начал». От неё ведет свой календарь как художник.
В 1947-м Николай Дронников поступил в московское Художественное училище имени 1905 года. Дипломную работу сделать не успел – пришла повестка армию. В одной из своих книг Дронников вспоминает: «С четвертого курса художественного училища угнали в Красноярск, в армию. Мать прислала этюдник, уходил на Енисей. Уходил на чердак и делал этюды к диплому. Вся рота мне позировала, набор был московский…»
Там же, в армии, зимой 1951-1952 годов, с группой друзей создал рукописный литературно-художественный журнал «Морж». Именно к этому периоду Николай Егорович относит своё творческое «диссиденство».
Демобилизовавшись и вернувшись в Москву, окончил училище, стал студентом института Сурикова на Таганке.
Своими наставниками в суриковском институте Дронников считает: в технологии живописи – профессора Алексея Рыбникова, в портрете – профессора-антрополога Михаила Герасимова и профессора Михаила Курилку-старшего. В области теории искусств академика Алпатова и профессора Чегодаева. Сильное влияние испытал при знакомстве с японской и китайской художественными системами, а также «сквозь призму» Бурлюка, Маяковского и, частично, Ремизова. Вопрос об учительстве – один из важнейших для понимания творчества любого художника. Самым первым учителем художник считает брата, буквально вложившего в его руку карандаш. В 1943-м брат прямо из художественного училища ушёл на Курскую дугу и не вернулся.

В самом начале учебы в институте, в 1957 году, Дронников вошёл в подпольную группу сокурсников «Классики», в которой за пристрастие к портретам получил кличку Репин. Группа просуществовала три года. Проводили на частных квартирах семинары по «неофициальному» искусству, устраивали собственные квартирные вернисажи. В ту пору КГБ основательно «прочищало» музыкальные и художественные институты. Из-за «Классиков» погорел знаменитый мастер Александр Дейнека, который вёл в институте мастерскую. И кто знает, как долго это продолжалось бы, какие формы приняло, если бы не неожиданное вмешательство КГБ.
Как напишет потом Дронников: «…группа «Классики», 15 членов, с ежемесячными членскими взносами. Расправа жестокая. Больше в группировки не входил нигде».
В январе 1961 года Николай знакомится со своей будущей женой Аньес. Она, студентка парижского Института восточных языков, приехала в Москву учить русский. Молодые люди хотели пожениться, но сколько ни обивали пороги, не могли получить разрешения на брак. «Отчаявшись, я написал письма Хрущеву и главному редактору «Известий» Аджубею, – вспоминает Николай Егорович. – Вскоре пригласили в «Известия», где меня тепло принял аджубеевский помощник. Все устроилось как по мановению волшебной палочки. В январе 1963-го мы расписались в ЗАГСе, где в нашу честь поставили пластинку с «Очами чёрными». На дворе была хрущевская оттепель, и наш союз был одним из первых смешанных браков».
В том же, 1963-м, Дронников окончил институт.
Аньес к тому времени уже работала в агентстве Франс Пресс, первой брала интервью у Александра Гинзбурга по делу Синявского и Даниэля. Дронников себя в диссидентах не числил, он был художником.
В это время Николай Дронников знакомится со многими из тех, с кем потом встретится в Париже.
Вот как, например, художник вспоминает о знакомстве с Владимиром Высоцким: «Высоцкий приезжал к нам, к моим друзьям. Давид Карапетян его вытаскивал, оберегал, спас его. Потом они разошлись. Наши с Карапетяном жёны были француженки. То есть, для него это был пример, не жить, как все. Высоцкий же в те времена был совершенно без денег, он приезжал к Карапетяну покушать, спал у него, потому что негде было спать. Спал он на диване, а над ним висели две моих картины, которые я подарил Карапетяну. Одна из этих картин – «Купола». Он писал свою песню «Купола российские», глядя на эту картину».
В 1968 году Дронников впервые попал за границу. Он приехал в дом Марка Шагала в Сен-Поль де Ванс на юге Франции, чтобы встретиться с мастером, которого считал «праздником для всех русских художников». Шагал высказал Дронникову умозаключение, очевидно, повлиявшее на решение о переезде в Париж. В своей книге «У Шагала» Николая Дронников так воспоминает этот разговор: «Задаю вопрос, за ответом на который ехал сюда: «Может ли советское подпольное искусство развиваться, и есть ли у него перспективы?» Ответ мэтра ХХ века: «Я не знаю в истории живописи подпольной живописи. Подпольная литература была. И литература может так — и в подполье, и вне. Но живопись может развиваться только в условиях свободы».
Думается, переезд во Францию состоялся потому, что художнику необходима свобода эксперимента, и в Париже Дронников смог найти у других авторов не ответы, – но сходные вопросы. Встреча с Марком Шагалом, безусловно, повлияла на решение покинуть СССР.
В повести Игоря Потоцкого «О, Париж!» есть такие строки о том времени в Советском Союзе и о Николае Дронникове: «…каждый шаг фиксировался в разных отчетах, потом из них составляли дела с грифом «особенно секретно», но он всех переиграл, хоть был близок к самоубийству, но все обошлось…. художник почти вычеркнул из своей жизни 1972 год, когда страх был на пределе, а потом его сжёг вместе со своими картинами и рисунками, …он отгородился от них, подняв воротник своего невзрачного пальто, став внезапно сильней тоталитарного государства…. Москва была дыбой, а потом стала дымом, горьким на вкус…. да и в Париже его жизнь далеко не сразу вошла в спокойное русло….».

С Францией Дронников связал судьбу в августе 1972 года, не вернувшись на родину из частной поездки.
«Предложили побыстрее уехать, – вспоминает художник, – правда, не упустив случая сказать, что пару лет назад, а было это году в 60-м, даже не стали бы разговаривать, а упекли бы в лагерь…»
Понимая, что вывезти свои работы, архивы будет невозможно, – начал постепенно уничтожать их. Отправляясь как бы на этюды на окраину столицы, в Медведково, предавал огню холсты, рисунки...
«В овраге Медведкова и поныне могут быть следы костра, горели зимние этюды с обилием свинцовых и цинковых белил. По-другому было нельзя, - говорил художник в одном из своих интервью. –….Стоило гэбэшникам хотя бы чуть-чуть пронюхать о том, что художник, собирающийся временно поехать на Запад, раздаривает свои картины, они бы, заподозрив неладное, никогда бы не дали мне визы. Чем бы все могло кончиться, можно только представить!»
«Они прекрасно горели, и дым их был горьким - дым прощания», - напишет он позднее.
Из Москвы Дронников уезжал с почти пустыми руками: сжег свои картины – словно хотел начать жизнь с чистого листа. Ничего, кроме языка, не увез с собой русский художник. Он увез своё искусство в себе самом.
Во Франции Николай поселился у жены в Иври-сюр-Сен, предместье Парижа, где до сих пор стоит стадион имени Владимира Ильича, автомобили бегут по улице Сталинградской, и есть колледж, названный в честь пролетарского педагога Макаренко. «…Этот русский островок на галльщине, – так назвал дом Николая Дронникова поэт Дмитрий Дарин, однажды побывавший у художника в гостях.
«В глубине улицы сразу за чертой города оригинальный четырехэтажный дом, красив по-эстетски, все сделано хозяином – художник же, – так вспоминает один из гостей Николая Дронникова, писатель и литературовед Чингиз Гусейнов, посетивший однажды его дом вместе с искусствоведом Атнером Хузангаем.
«Да уж, жить по-русски в эмиграции не каждому дано».
«И земля тут, между прочим, русская», — говорит Дронников. – … привез с родины землицы и посыпал ею дворик».
Виталий Амурский в статье «Светотени «Улицы Розье». Наедине с книгой Игоря Потоцкого» так пишет о Николае Дронникове: «…Из современных русских художников, живущих и работающих по четверти с лишним века во Франции, из тех, кого я знаю, может быть, больше других, сохраняют в сюжетах, в трактовках образов и предметов, если позволено будет так выразиться, ярую русскость, не квасную, а глубокую, слившуюся с западной, с мировой культурой, - Николай Дронников…и Оскар Рабин»
Сам художник так напишет об этом периоде своей жизни: «Была весна 1972 года, самое начало массового бегства, и Запад не был готов к такому наплыву. У меня была жена француженка, сын родился в Париже. Первые два года и для меня были очень сложными: пейзаж не тот - серый, однообразный, без времен года; писать нечего - все написано; краски не те - не натуральные, слишком яркие; холста и картона нет - стоят в 10 раз дороже. Да и какая работа без языка! А за поисками французских художников уже не угнаться».
«…Приехал закончить образование, – пишет Дронников. – как А. Иванов и И. Репин по совету Шагала... Нонконформисты загнали живопись в тупик и здесь, и там... Музеи живописи заняты шестидесятниками. Я к ним не принадлежал по своей воле...»
В Париже художник словно законсервировал искусство в себе, в своем парижском доме, превращённом им в мастерскую-музей.
На воротах привинтил большого двуглавого орла. Всюду его картины, рисунки, скульптуры и даже некое подобие часовенки, которую он сотворил из крошечной комнатки. В кабинете – превосходная русская библиотека с дореволюционными фолиантами, собранная во Франции.
Дронников, не входивший никогда ни в какие партии и группировки (ни в СССР, ни во Франции), – «В комсомоле не был, в партии не состоял», – говорит художник, – общался в Париже с представителями всех волн эмиграции, участвовал в деятельности парижского «Общества охраны русских культурных ценностей», литературного «Солёного кружка», Первой Ассоциации русских художников и скульпторов, живущих во Франции (М. Ларионов, Н. Гончарова, В. Кандинский), выступал с лекциями. Стал одним из главных хранителей памяти Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова, первым издал стихи футуристов-художников. Едва ли не единственный из россиян, он навещает могилы наших художников Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова на кладбище в Иври-сюр-Сен.
«Меня пригласила в «Солёный» кружок, наследник «Зелёной лампы», Евгения Николаевна Берг, на квартире которой происходили чтения с чаем. Это был 1979 год. Евгения Берг свела меня с Иловайской и в результате этой встречи была напечатана моя статья об Афганистане в «Русской Мысли». Кружку поэтов тогда исполнилось 30 лет. Стихи читали И. Одоевцева, К. Померанцев, Т. Флавицкая. Т. Логинова читала переписку с И. Буниным. Флавицкая жаловалась мне, что её здесь чураются. Возраст всех пожилой, Е. Рубисова участвовала ещё в выставке «Мира искусств». В конце 1980 года мои рисунки вызвали подозрение у Жабы, члена кружка. Огонь подлила Маша Синявская. Евгения Берг закрыла передо мной дверь».
Художник решил для себя «разобраться» в русской истории начала прошлого столетия, создав летопись-иконостас русских эмигрантов.
Жизнь русской эмиграции в Париже, судьбы стольких значимых фигур русской истории и культуры проплывают перед глазами. Портреты Н. Струве, Максимова, Эткинда, Синявского, Кишилова, переплетаются с воспоминаниями о Веронике Шильц, подруге, опекавшей Бродского и после его кончины. Дронникову довелось общаться с Аркадием Столыпиным, сыном Петра Столыпина, Львом Савинковым, сыном Савинкова, с Петром Данзасом, получившем в лагере кличку «Секундант» (из тех самых Данзасов...), с художником-самоучкой Саша Симоном, правнучатым племенником писателя Ивана Гончарова и многими другими.
Проще перечислить тех, кого не писал художник:
«Галич, когда приехал, первые концерты давал тут: «Было время за синий цвет получали пятнадцать лет…» Позировал часто. А эти рисунки я делал на концертах и Рихтера, и Ростроповича, и Высоцкого, мы с ним еще в Москве познакомились, — поясняет художник. И продолжает:
–…на первый взгляд, как просто, несколько линий, рука крупно, профиль, а характер – перед вами. Как на ладони. И без всякой подписи скажешь, кто изображен на рисунке».
«Летописец Нестор» — так окрестила художника Зинаида Шаховская, легендарный редактор «Русской мысли».
Вся жизнь Дронникова связана с искусством и его созидателями. В начале 1980-х годов Дронников начал издавать серию «Портреты современников. 9 альбомов. 1980-1999». В них наряду с репродукциями картин, портретов, зарисовок публикуются факсимиле писем, воспоминания, стихотворения, отрывки из книг и пр. Среди героев – Александр Солженицын, Булат Окуджава, Святослав Рихтер, Мстислав Ростропович и многие другие. Дронников принципиально против позирования. «Мои портреты – это всегда рисунок с натуры, - рассказывает художник. – Причем никто не позирует. Человек читает стихи, играет на рояле, с кем-то беседует, идет по улице…»
Его рисунки предстают перед нами будто бы кадрами из неснятого фильма. «Рисованные мягким карандашом, иногда лишь несколькими выразительными штрихами, портреты поражают схваченностью не только внешнего сходства, но и внутренней сути персонажа. Иногда художник создает портрет из сочетаний светлых и темных пятен, создающих эффект буквально осязаемой объемности изображения, – по словам журналистки Елены Колтуновой. – когда смотришь на портреты, рисованные Николаем Дронниковым, когда всматриваешься в них, возникает ощущение нарастающего узнавания».
Кого только не рисовал Дронников из эмигрантского окружения, и заезжающих в Париж гостей успевал написать — исключительно «с натуры».
Портрет В. Высоцкого маслом сейчас висит в музее барда в Москве.
В доме Николая Егоровича собирались Максимов, Синявский и Розанова, Спасский, Галич и Гинзбург.
А портрет Андрея Тарковского Николай делал во время последнего интервью режиссера.
Бродского Николай увидел и услышал впервые еще в СССР,
В парижском зале «Плейель» Мстислав Ростропович неоднократно дирижировал концертным исполнением оперы «Война и мир», а вокальные партии исполняла Г. Вишневская. В стремительных зарисовках Дронникова, сделанных с первых рядов, видна полная картина вечера. Их около 40, при последовательном соединении получился бы фильм. Теперь забавно смотреть, как маэстро жестами «успокаивал» супругу – оперную диву. Дескать, «Тише, Галя, спокойнее».
Галич, вещавший под гитару в мае 1975 года парижскому залу шутливо-печальные истории про Клима Петровича Коломийцева, … был иной, чем когда пел перед тем же микрофоном «Облака»... И такой – разный – Галич у Дронникова есть.
«Посмотрите на Андрея Синявского, – говорит Дронников . – Видите, какая у него борода?! Не говоря о том, что он гений. Такой человек всегда обратит на себя внимание. А вот круглые лица с лысой головой мне не интересны».

Дронников – мастер не только живописных и графических, но и литературных портретов. Дабы запечатлеть всё, что он увидел для потомков, художник занялся книгопечатанием. Книги – удачный синтез слова и рисунка, звуков и цвета. Там Дронников – философ, спорщик, борец с мирискусниками, поклонник Рихтера и Шагала, фанат Пушкина и Солженицына, пропагандист стихов поэта Геннадия Айги…
Поначалу «Издательство Дронникова» было скромной личной мастерской в подвале собственного дома со списанным типографским оборудованием и набором разрозненных шрифтов.
Интересна история старинной типографии, которую подарила Дронникову Муся Роменская, личный переводчик Жака Ширака. Она происходит из семьи русских эмигрантов, и у них сохранился станочек со шрифтами, на котором печатал ещё Герцен.
А штат сотрудников — жена Аньес, помощник А. Корляков, сын Гриша. Поэтому и экземпляры книг всегда были и есть штучными, хотя сейчас уже создаются с помощью компьютера. Тираж их редко превышает 200, обычно это 25–100 экземпляров, каждый пронумерован самим издателем, порой даже раскрашен лично. Поистине каждая книга рукотворна, сразу же становятся библиографической редкостью. То же можно сказать и обо всех рисунках Н. Дронникова в его книгах, которые всегда больше, чем иллюстрации, но это уже область исследования искусствоведов.
Николай Егорович раздаривает их друзьям и знакомым, рассылает в музеи. Многие дронниковские раритеты можно найти в частных коллекциях всего мира, и лишь несколько экземпляров поступают в элитные книжные магазины.
Замечательно написал филолог Атнер Хузангай: «Парижская квартира в Иври как скрипторий. Сумерки. Тишина. …Рукописи и печатный станок. Рисунки, гравюры. Скрипторий – мастерская рукописной книги. В средние века существовали в монастырях и при дворах владетельных особ. Николай Дронников – владетель, Мастер…»
Ни в одной своей книге Дронников не повторяется: ищет и находит всё новые выразительные средства в графике, даёт рисунки-перевёртыши к стихам, выстраивает из рисунков-набросков цепь ассоциаций, родственную стихам Г. Айги или экспериментальной прозе С. Боброва. Сама дронниковская книга — метафора постоянного обновления, эксперимент, который никогда не кончается, связь судьбы и творчества, судьбы и окружающего мира. И пейзажи в этих книгах равнозначны пронзительной строфе Ивана Елагина: «Наотмашь бьёт по векам ветер меткий. Рассвет ушел в сугробы с головой. Со скрежетом обледенелой веткой размахивает тополь угловой».
Свою первую рукотворную книгу Николай Дронников создал ещё в 1980 году в типографии «Синтаксиса». Это был альбом «Русский в Париже» с двадцатью семью портретами русских эмигрантов третьей волны: Андрея Синявского, Владимира Максимова, Натальи Горбаневской, Оскара Рабина, Леонида Плюща, Виктора Некрасова, Александра Галича, представителей старой эмиграции – Сергея Лифаря и Ирины Одоевцевой, русских поэтов, наведывавшихся в Париж – Владимира Высоцкого, Булата Окуджавы, Беллы Ахмадулиной.
С 1982 по 1986 Дронников составил и опубликовал шесть номеров сборника «Статистика России. 1907-1917 годы», где представил интереснейшие данные, замалчивавшиеся тогда в СССР. Царская Россия была не только тюрьмой народов, убеждён Дронников, но по многим позициям не уступала Западу, а от Столыпина до революции вообще шла вперед семимильными шагами. Чтобы доказать это, Дронников стал составлять и издавать сборники «Статистика России. 1907-1917», доказывая тогдашнюю мощь Отечества.
Про эту часть своего творчества, издательскую, Дронников рассказал журналистам газеты «Русская мысль»: «Было время, когда издательская деятельность нашей эмиграции бросила антисоветскую критику и перешла на антирусскую. Даже готовилась газета, которая должна была заменить «Русскую мысль». Особую ненависть вызывал Солженицын. Кстати, он написал о моей книге «Статистика России 1907-1917»: «Я желаю вам успехов в отстаивании истины о нашей заплеванной родине».
Игорь Померанцев так отозвался о той же книге в «Русской мысли»: «Солженицын вяжет узлы, а Дронников СОЕДИНЯЕТ ЗВЕНЬЯ».
Дронников уехал в Париж из-за эстетических разногласий с режимом. Вся его жизнь — парадоксальное состояние противостояния. Вырвавшись из лап советской власти, чтобы свободно творить, увидеть мир по ту сторону железного занавеса, он сталкивается с бездуховным Западом в лице его ярчайших представителей, у которых «вместо ценности — нумерация», и — уходит в себя, замыкается, превращаясь постепенно в Отшельника из Иври, как его стали называть в последние годы.
«Я — отшельник, – говорит художник о себе. – Мой идеал — художник Возрождения. Отсюда скульптуры, живопись фигуративная и абстрактная, книги по искусству и истории России, портретная галерея. Я изображаю движение и дух творчества».
А еще Николай Дронников – блестящий пейзажист. Париж, присыпанный снегом или затопленный водами Сены, силуэты клошаров и богемных персонажей, схваченные нервной быстрой линией...
У художника множество картин, посвящённых нерукотворным пейзажам Парижа. Николай Дронников часто изображал вид на Монмартр, Сен-Поль-де-Ванс и другие…..
Виталий Амурский: «Люблю его (Дронникова) рисунки - за свободу и за сдержанность, за то, что в каждом из них есть свой полюс, свой нерв, своя болевая точка. В графической сюите… очень свои Франция и Россия (продолженная в отдельных портретах «Русские в Париже»), где художник прекрасно сохраняет независимую роль».
Его рисунок - тоже поэзия, полная тайны и недосказанности.
Поэт, переводчик и филолог Леон Робель так написал о Дронникове: «Во Франции небо Парижа и свет реки Луары, тонкие и живые цвета покоряют его. Он хотел жить и работать во Франции не столько по политическим, сколько по эстетическим причинам — свободно дышать и путешествовать… Дронников — самый русский из французских и самый французский из русских художников».
«… Не творить руками, не делать вещи – смерти подобно…» – говорит русский мастер в Париже.
Вторая родина, Франция, не давала о себе забыть. Были выставки не только во Франции, но и в Италии, Швейцарии, Германии. Работы Николая Дронникова попадали в галереи Довиля, Обонна, Варанжевиля, Марселя, Ниццы, выставлялись и в музее Пикассо, и в Центре Ж. Помпиду (Бобуре).
Одна из лучших его выставок называлась «Подмостовье». Пожалуй, никто из русских живописцев не посвятил столько работ городу на Сене, его мостам.
За годы эмиграции Николай Егорович поездил по многим странам Европы, побывал в Африке, в Соединенных Штатах. Любая поездка по миру обогащает. Для него в каждой из них самым важным было знакомиться с лучшими музеями мира, видеть шедевры в оригиналах. Его работы также выставлялись в престижных залах на персональных и групповых выставках во Франции, Италии, Западной Германии, Швейцарии...
«Нервная, вьющаяся линия дронниковского карандаша …рисует знаменитый Экс-ан-Прованс Сезанна, ван-гоговский Сан-Реми или дом Моцарта в Вене», - пишет А. Хузангай.
Продолжает Дронников писать и Россию, куда ездит каждый год, – её деревни, монастыри и церкви. На своей исторической родине он много выставляется и щедро дарит свои работы. Музею Высоцкого он преподнес портреты Окуджавы, Галича и Высоцкого, выполненные им с натуры.
В начале XXI века – после 30-летнего перерыва – вспомнила о Дронникове и Россия...
Постсоветский период ознаменовался для него, прежде всего тем, что отдельные его работы, в первую очередь из серии «Портреты современников», стали появляться в России в книгах и журналах парижских, московских, чувашских, питерских («Литератор», «Сумерки», «Всемирное слово») и некоторых других изданиях.
В 2000 году осенью он, впервые после более чем четверти века жизни на Западе, побывал на родине – немного в Москве и  на родине Айги,  в Чувашии.
В последние годы дронниковские персональные выставки живописи, графики, авторских книг с успехом прошли в Чебоксарах, Ульяновске, Москве, Санкт-Петербурге.
У Николая Дронникова свой взгляд на всё.
«Он культурный герой (демиург), а в данном случае выступает как медиатор между «далями российских осколков» и парижской квартирой…», – пишет искусствовед Атнер Хузангай.
Для чего он там, во Франции? Вот  признание художника, записанное осенью 2003 года в доме художника в Иври: «...Чтобы увидеть и увязать эти французские черты с портретами русской культуры и культуры вообще. Тогда каждый набросок по-другому звучит. Для чего я во Франции? - вот для этого. Мой портрет русской культуры на фоне мировой культуры».
Живя в Париже, Дронников посвятил свою жизнь творчеству и сохранению русской культуры, снискав себе славу «летописца русской эмиграции».
По словам искусствоведа Арсена Мирзаева: «Естественно, всего этого не достаточно. Широкая известность и подлинное признание художника – дело будущего, возможно, довольно близкого...»


Иллюстрация: Николай Дронников. Париж. Мост Мари. Большая вода. 1984 г.
холст, масло, 46 х 60. Сайт Чувашского государственного художественного Музея
Материал для очерка взят из книг и интервью художника разных лет.


Рецензии
Почти никогда не читаю публицистику на "Прозе", а тут вот прочитал - и с удовольствием. Как в соседнюю квартиру за солью сходил: понюхал чужие запахи, подсмотрел частички чужого быта - и вышел. Но уже с солью.
А тут еще теория "палео...", как его, черта?)) Но соль, оказывается, какая-то совсем другая... Как соль с острова Рэ (?), продающаяся в дорогих моск. супермаркетах. Ешь с нею - а она отдельно, а еда отдельно))
Вы жили в Париже? Или сейчас живете там?

Станислав Радкевич   11.07.2014 13:41     Заявить о нарушении
Спасибо, что заглянули! Хлеб, соль:)
В Париже не только не жила, но и никогда не бывала.
А вот Дронниковым удалось соприкоснуться на его выставке в Москве в прошлом году. Очень интересный человек и художник. Какие портреты! А пейзажи! Очень понравился именно его Париж.
Почитала о Николае Егоровиче, решила поделиться...

Евдокия Филиппова   11.07.2014 15:32   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.