О доблестях, о подвигах

                Пасть за идею - что ж, идея превосходна,
                Но я едва не пал, когда не думал так.
                Поскольку те, кто знал, как это благородно,
                Грозили смертью мне, предприняв ряд атак.
                И, с этим аргументом согласившись все же,
                Моя шальная муза с ними стала в ряд,
                Но припевает тихо, вечно невпопад:
                "Пасть за идею - я лишь "за"! Но лучше позже,
                Я - "за"! Но лучше позже."
                Жорж Брассенс (перевод Я. Старцева)


Проверка электронной почты всегда была занятием неприятным. Кто ж, в самом деле, может сказать, какая куча дерьма там не спряталась, чтобы нагло выплыть и потребовать от Шаева, хозяина почтового адреса, соприкоснуться с ней. Шаев нервно сглотнул и даже слегка задержал дыхание, как это делают ныряльщики. Просмотр почты – постоянный источник дискомфорта. «Читать этикеты на бутылках» куда приятнее. Классик прав в этом случае, а о других случаях подумаем, когда припрет. На сей раз оказалось письмо коллеги. Тема сразу же произвела тревожно-тошнотворный эффект. Далее выяснилось, что речь идет о сборе подписей под посланием к кому-то из руководства холдинга, недавно образованного из трех автономно существовавших доселе ВУЗов. Недовольства чем-то там, да еще советы в непристойно предписательной форме. Сперва Шаев, вспомнив классический эпизод из фильма с отказом Преображенского от покупки благотворительных журналов, хотел было отправить послание прямиком в корзину, но решил ознакомиться внимательнее, поскольку нужно быть в курсе безумных деяний некоторых господ ради интереса собственного, а не их. А тут его прям извещают об очередном акте, скорее всего, акте идиотизма.

Так и оказалось. Письмо было написано в пошлом псевдоклассическом стиле (трагическая маска на здании провинциального театра, изваяна местным скульптором в 1966 году), оно призывало, приводило ходульные демагогические резоны и так далее. Как обычно. Это то, что сын-школьник его знакомых, к которым Шаев периодически ходит пить коньяк, называет емким словом «высер» (сам знакомый позаимствовал у сына это словцо, очень подходящее ко многим вещам, которые люди творят). Прочтя, Шаев ощутил раздражение и брезгливость. Во-первых, если дикие требования будут удовлетворены, это повлечет последствия, дурные для самих же писавших. «Аналитики, блемабль, умники – зло думал Шаев, пяти шагов простейших просчитать не могут! Идиоты!». И это уж несмотря на то, разумеется, что послание могло просто рассердить институтское начальство, а последствия этого могли сказаться на всех, а не только на кретинах, наставивших подписей. «Интересно, какой дурак писал-то? Или они компанией сочиняли? Я вам писю! Кретины!». Когда автор сочинял, у него, несомненно, должны были быть горячечно-мутные глаза.
Сперва Шаев и не собирался что-либо отвечать «провокатору», но что-то его толкнуло под руку , и он написал краткое и энергичное письмо, всячески сдерживаясь (его считали человеком крайне резким и ядовитым, даже его обычные высказывании и характеристики считались резкостями, так что нужно было не переусердствовать). Ответ все равно вышел резковатым, резкость проступала через текст, как кинжал через чехол. Как ни странно, вскоре пришел ответ, выдержанный в наиболее презираемой Шаевым манере – придурочно-пафосной. С Шаевым спорили, доказывая, что из двух благ, жизни и доблести, главным является второе. Прочтя это, Шаев ощутил привычное брезгливое презрение. Еще одно слово, которое непонятно что означает. Слово бесформенное и безразмерное, как мешок из-под картофеля, еще одна риторическая цацка для не желающих видеть дальше кухонной стенки.

«Нет, либо со мной что-то не так, либо мне понятны охрененно сложные вещи. Прям эзотерическое знание, блемабль». Когда-то, до смешного молодым студентом, Шаев, очарованный дивной наукой физиологией, читал подряд толстые тома «Павловских сред». Полностью и подряд это мало кто читал, разве только фанатичные обожатели Великого Учителя русских бихевиористов. Но именно в этих текстах, зафиксированных кем-то из ассистентов-обожателей вплоть до паузы между словами и какого-нибудь «До свидания» попадались удивительные мысли, брошенные Великим Магистром Физиологического ордена походя. Мол, ваше, кто поймал, того и счастье. Именно тогда ему открылась столь очевидная и ясная, «органичная» истина о том, что одни люди биологически детерминированы к ориентации на реальность, а другие – к ориентации на всякие знаки, включая и слова, из которых они и творят собственную реальность, определяющую их поведение. Сам Шаев был ориентирован на жизнь, а ориентация многих, в том числе и блажных подписантов присланного письма начальству (А подтерлось бы оно этим посланием! Не читая, лучше всего. И не в переносном. А в самом прямом смысле! Где у них там туалет, куда они бегают? Вот и прихватили бы. А потом водой в трубу) была на неясный, искусственно выстроенный и искусственно же усложненный мир условностей, включая и некую доблесть. Странно, тогда это показалось Шаеву простым и ясным, а теперь выясняется, что многие так и не доперли. Дивные дела! Может ли такое быть-то? Но при всем этом Шаев на самом деле жизнь не любил. И засекреченный ото всего мира эпизод из того же юношества был не случайной юношеской дуростью, а первой серьезной попыткой Шаева сказать жизни свое «нет!». А очухавшись (родные вовремя спохватились, откачали и никуда не сообщили, вообще похоронив инцидент среди тех вещей, о которых не говорят, а в крайнем случае пугливо вспоминают про себя), спустя некоторое время Шаев  понял, что для продолжения жизни необходимо поддерживать определенный уровень ее качества. Не запредельный, но вполне определенный. Например, с регулярными заседаниями по распитию алкоголя с приятелями по работе. А это тоже требует, в свою очередь, ряда усилий и продуманных жизненных ходов. Чтобы, упаси Бог, вдруг не встал вопрос о повторении…. А эти придурки лихо говорят о жизни! Так пусть продемонстрируют, как они предпочитают жизни доблесть. Пусть не пишут хрень, а повесятся. Так нет! Они ж цепляются за жизнь, присосались как пиявки. Позеры , лицемеры, говнюки! Шаев не жалел бранных слов – его раздражал не только напыщенный идиотизм писавших, но и их преступное пренебрежение окружающими, на которых тоже мог пролиться выжигающий живое яд начальственного недовольства, если оно эту писульку поганую примет всерьез. Нормальным людям нужен покой и лад, а этим – торжество справедливости, кровь, удары гильотин, головы. Интересно, почему в итоге  они-то живут, а вешаются как раз другие? Сволочи! Именно что сволочи! И дубы при этом, дураки!

Шаеву припомнилось, как он вырабатывал необходимую для выживания привычку плевать на суждения окружающих. Не делать вид, а внутри переживать, а именно плевать. Не ко всякому слову прислушиваться еще Библия рекомендует. Припомнился и первый в жизни отказ подписаться под коллективным письмом, с которым к нему, аспиранту, лез  очередной самозваный «мэтр». Письмо было безобидное, мэтр – непроходимо туп и пошл, но чувство брезгливости от того, что тобой пытаются играть, было очень сильным. Отказать же «мэтру» было опасно. Отказал в итоге. Тот же совершенно по-бабски психанул и, выкрикнув оскорбление, быстро удалился. «Да хоть горшком назови» подумал тогда Шаев, отметив к тому же, что окружающие, наблюдавшие эту сцену, были скорее склонны смеяться не над Шаевым, а над напыщенным павлином, автором писанины. Зато вскоре он нашел универсальную фразу «Чужие письма не подписываю из принципа. Никогда. Извините». Даже ребенок мгновенно понимает, что горячий чайник трогать не надо. А этих жизнь или не учит, или учит чему-то другому. По иной программе.

Шаев никогда не признал бы себя релятивистом или конформистом (а продолжи он переписку с правдокачателем, этого обвинения не избежать), да и не был таковым, если не оговаривать, что конформизм бывает позорный, а бывает разумный и это совершенно разные вещи; принцип вынужденной адаптации  на основе разумных компромиссов казался ему таким же ясным, как таблица умножения, а потому те, кому это ясным не было вызывали и недоумение, и раздражение. Выбор между жизнью и доблестью (или чем-то похожим) не однозначен, но зато зависит от ситуации и умения его комплексно оценить. Реалистическая картина жизни достаточна грустна, а эти еще и усложняют все своими выдуманными фантомами. Прежде чем делать, отойди в сторонку и подумай. Особенно внимательно – о том, что тебя вдруг побудило к действиям. Нет, не понимают, а точнее, не желают понять. И других грузят. Есть вещи, на которые Шаев не пойдет никогда. Это касается предательства близких, родных, тех, кому серьезно обязан. Некоторые же вещи Шаев не стал бы делать по соображениям, скорее, эстетического рода. Когда –то одно старое чудило, слегка поднявшееся иерархически, усиленно давало понять, что хотело бы видеть Шаева в числе льстивых шестерок, которыми чудило себя обставляло, словно частоколом, и что от этого у Шаева будет шанс, обломится ему чего хорошего. Но чудило получило недвусмысленный отказ. Одно дело – бросить дежурный льстивый комплимент, от которого мутит, как от дешевой конфетной начинки. Это Шаев мог делать относительно легко, а при желании такую похвалу даже и превратить в повод позубоскалить можно. Но систематически утруждать себя тем, что утомительно и  отвратно эстетически – нет и нет. Чудило тогда утерло плешивое рыло и затаило злобу.

А так, прав, прав был мудрый и потому грустный Гроссман, когда заставил своего Штрума пойти на компромисс. Хорошо или плохо это – иной вопрос, но зато правдиво хотя бы. Без соколов и пингвинов, без ходульной риторики, без этих фантомов второй сигнальной системы. А тут и так понятно, сами предложения-то нелепые. Они там что, разум пропили коллективно, что ли? А, они ж не пьют, блюдут себя.

«Да, классиков надо перечитывать, классиков. И Павлова, в частности. А с этими вот что делать? А кто бы знал, что с ними делать. Но свои напыщенные словеса-фантомы они могут засунуть себе во вполне определенное место. Вот, сколько времени потратил на остолопов! Пишут всякие, а ты волнуйся из-за этого»

Еще раз подумав, Шаев не стал отвечать пафосному чисторизному адресату, уничтожил письмо с драматически орущим прикрепленным файлом и пошел в коридор искать оставленный там вечером портфель – надо было выходить на работу, сегодня лекция и скучный семинар. Но та часть оплаты, которая на них приходится, приблизительно дает ту сумму, на которую можно периодически покупать коньяк. Закуска – забота коллеги.


Рецензии
"Есть вещи, на которые Шаев не пойдет никогда. Это касается предательства близких, родных, тех, кому серьезно обязан."- по моему разумению - это главное в Вашем герое. Во всём остальном чувствуется весьма скорбное одиночество...Очень интересно и умно пишете!

Екатерина Хабаровская   09.07.2016 14:36     Заявить о нарушении
Ну, если не поймет, то и спрос с него меньше будет.)))

Михаил Федорович   09.07.2016 22:07   Заявить о нарушении