Звездный Свет

И  странной близостью
закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И  вижу берег
очарованный
И  очарованную даль.
(А. Блок)

      
Андрей Сергеевич Мурзин, талантливый журналист одной крупной политической газеты, сегодня появился на работе позже обычного. Вид у него был совершенно растерянный: не то убитый, не то подавленный каким - то из ряда вон выходящим  происшествием, последствия которого теперь отчетливо читались на его побледневшем лице.
Все это выглядело так странно и  не похоже на самого Мурзина: человек открытый и  общительный, теперь производил впечатление углубившегося в себя мудреца. Его необычайное состояние, в которое он пришел под влиянием неизвестных нам обстоятельств, вызвало у всех присутствующих не праздное любопытство, а основания для серьезных опасений.
Не успел Мурзин расположиться на своем рабочем месте и приступить             к служебным обязанностям, как коллеги окружили его непроходимой стеной: 
- У нас «летучка» через сорок минут. У тебя есть какие- то соображения?
 Только Мурзина, казалось, ничего не могло занимать. Зрачки его карих глаз оставались неподвижными, безучастными ко всему происходящему.  Он смотрел, и не видел того, что совершалось перед ним, точно из реального течения времени перенесся в иное пространственное измерение.
- Что - то не так? - с участием спросил кто - то, осторожно тронув его за плечо.
- Я женатый человек, - вырвалось у него вместо ответа.
- У  тебя такой вид, дружище, как будто ты пережил потрясение.
Может быть, все - таки поделишься? Что стряслось?- переглядываясь между собой, сотрудники пытались прояснить ситуацию.
- Я попробую. Только это мало поддается описанию, еще меньше анализу.
   Андрей шумно вздохнул. Мысли путались в голове, наслаивались одна на другую. Волнение переполняло его, говорить было трудно. Собравшись с духом, он, наконец, начал свое многострадальное повествование.
- Встретил я сегодня удивительную женщину! Все дело в том, что мне довелось стать свидетелем одной трогательной сцены. Значит,
время шесть часов. Собираюсь, как обычно, в редакцию. Утром, сами знаете, в автобусе ли, в маршрутке  не протолкнешься! Повсюду давка, толкотня, ругань  сыплется с тротуаров! И посреди всей этой будничной суеты, представляете ли, вдруг случилось нечто, выходящее за пределы земного, то, чему нет логического объяснения, то, что можно назвать поистине чудом! Как обычно, собрался я ехать. Рассчитывал выйти пораньше, известно же, какие задержки происходят с транспортом. Поэтому бегу, тороплюсь. Опоздать - то не хочется. Но я опоздал. Стою на остановке, мерзну. Месяц ноябрь - предвестник суровой зимы - реальности. Подошел, наконец, трамвай. Все бросились к дверям.                Я тогда мысленно сравнил трамвай с этаким железным монстром на маленьких ножках, убивающим драгоценное время, которое невосполнимо. И как это глупо - зависеть от расписания хождения по рельсам бездумной машинки!                Я протиснулся сквозь толпу и занял  свободное место.
 Отвернулся  к  окну, стал смотреть сквозь замерзшее стекло. Белыми хлопьями на мокрый асфальт падал снег и покрывал воздушной пеленою, словно саваном, все видимое пространство, весь еще не проснувшийся город. Незримая тоска, охватившая меня внутренним беззвучным плачем, разлилась по сердцу. Я внезапно почувствовал себя безоглядно потерянным, растворенным в толпе социального абсурда. Человеческая жизнь иногда может казаться бессмысленным путешествием, у которого нет ни направления, ни цели.
Город, еще погруженный в темноту, спал. И я, казалось, - тоже.               Не слышал ни трамвайного шума, ни раздражающего голоса сердитого
кондуктора.  Наверное, юношеская тоска по  чему- то несбывшемуся еще жила во мне, несмотря на приближающийся сорокалетний юбилей. Что делает с человеком время? Оно беспощадно. И прежде всего к тем, кто умеет мечтать.
На небе еще сияли звезды - яркие, мерцающие огни, окутанные покрывалом расступающегося мрака. Они манили меня неземным загадочным светом, далеким и близким одновременно.
Мерно покачиваясь на мягком сидении, я постепенно стал обращаться в полудремотное состояние: ритмичный стук колес убаюкивал.
На одной из остановок  в вагон поднялась женщина. Я  никак не ожидал увидеть посреди этого серо - белого, едва наступившего утра, такое очарование, насквозь поразившее мое воображение! Спадающие на плечи пряди черных, как смоль, кудрявых волос (это в ноябре- то месяце!), такие же черные, жгучие, задумчиво- нежные, живые глаза.
Она  увидела кого - то в толпе, приветливо махнула рукой, окинула непримиримым  взглядом окружающих (я один заметил его -  взгляд раненой птицы, сливающийся с непроходимым отчаянием). Царственно - легкой, пружинистой походкой она прошествовала мимо меня, наполнив воздух ароматом опьяняющих духов и той неповторимой пленительной свежести, от которых могла у нас в юности кружиться голова. Остановилась совсем близко, в двух шагах. С кем- то поздоровалась.
 - Я сегодня совершенно не выспалась,- послышался ее голос.
- Почему?- в свою очередь осведомилась другая женщина, очевидно, подруга.
Какой уж тут сон? Я не дышал, все мое внутреннее существо трепетало.        Я был, как в дурмане, забыл обо всем на свете. Душа замерла в немом неописуемом восторге: я не смел обернуться, не смел взглянуть в глаза прекрасной  незнакомке!
«Должно быть, ее зовут Елена!» - с наслаждением подумал я. Сейчас же вспомнилась мне гомеровская красавица - та, что свела весь мир с ума. Невольно всплыли в памяти шекспировские строки, благоухающие ароматом свежих ягод и состоянием счастливой безмятежности:

 Не в Гермию, в Елену я влюблен!
Одна голубка краше всех ворон.
Людская воля разуму подвластна,
А разум говорит, что ты прекрасна...
 
 ...Елена, нимфа, божество, алмаз!
 О, с чем сравню сияние этих глаз!?
 Хрусталь нечист.  О, как влечет, как пышен
 Цвет этих губ целующихся вишен!
 
 ....Моя любовь- та, кем сияет ночь,
 Прекрасная Елена, чья краса,
 Как пламень звезд, затмила небеса...

Женщины разговорились.
Ни с чем не сравнимое чувство настолько меня взволновало, что я стал жадно вслушиваться в их беседу.
- Да Вовочка мне вчера устроил счастливую жизнь! И помолчав немного, продолжала:
- Ну что ты будешь думать, когда время двенадцать часов - ребенка нет дома! Я до одиннадцати еще не волновалась - отец ему разрешил с условием, чтоб в двадцать три часа, как штык, вернулся. Потом звоню на мобильный. «Где, - говорю, - потерялся? Я вся изволновалась».  А он: «Мы с ребятами тут, значит, гуляем...»   «Быстро,- говорю,- домой!»-  »Это не от меня зависит,- отвечает. Ведь я не один» Звоню через полчаса. «Возле общаги,- говорит, - стоим»  Время идет. Его нет. Я все глаза проглядела, собиралась идти искать. Пол - первого является. Я напустилась на него. Кричу и слезами обливаюсь. Легла, спать не могу - все думаю. Слезы не прекращаются. Так он же на меня еще и обижается! Утром высказал, сыночек. Заявил: «Ты, - говорит,- не имеешь права в мою личную жизнь вмешиваться! Мне шестнадцать лет, я взрослый человек!» Это даже звучит смешно. Шестнадцать лет, а ума нет!
- А Костя что? Папа- то?
- А что Костя? Костя ничего. Видит, что я чуть ли не в истерике. Решил не подливать масла в огонь.
Вполне отчетливо послышались всхлипывания.
      
У  меня оборвалось сердце. Оно вдруг исполнилось такой теплотой, такой
проникновенной невыразимой нежностью, что я не выдержал, соскочил со своего места и, взглянув в ее глаза, разом меня покорившие, со страстной горячностью в голосе воскликнул:
- Садитесь, пожалуйста!
И совершенно неожиданно для самого себя добавил:
- Вы так...переживаете!
Она посмотрела на меня с удивлением, и эти глаза, наполненные светлой  горечью, улыбнулись мне. Мне одному. Из- под черных ресниц  на меня смотрела  нежность. Мне даже показалось в тот миг, что я на секунду приблизился к разгадке смысла человеческого бытия. Такой открытый, целостный, обворожительный взгляд!
Не знаю, что со мной произошло в следующую минуту, но я  внезапно сделался счастливым. Это вырывалось  у  меня  из  груди  роковое признание.
Я  выскочил из вагона на три остановки раньше. Припустился во весь дух по улице. Душа, окрыленная чем - то возвышенным, пела у меня в груди. Шел и улыбался, как безумный, растворяясь в толпе встречных прохожих,- и не видел никого. Что-то неведомое, поистине прекрасное вселилось в меня, что-то, чего я никогда не понимал; необъяснимое, обжигающее чувство защемило тут,                у самого сердца!
Спустя несколько мгновений, опомнился, попытался собрать воедино мысли, оценить то положение, в котором оказался.  Ах, в том-то и заключалась моя драма, что рациональным путем эту задачу нельзя было решить!
Возможно ли полюбить вот  так, в один момент, не успев ничего понять, в
такой мрачной, будничной атмосфере? Полюбить со всей страстностью, всей душой, воспламенившейся от сияния этих глаз, манящих своею красотой!
Тогда же пришло ко мне понимание, что романтические мечтания юности не умирают в нас с течением времени. Мы просто пытаемся заглушить их голос в себе, скрыть от всех, потому, что сами перестали верить и в нас давно не верят. Вся моя жизнь была беспокойным, тревожным сном, в котором я постоянно предчувствовал и искал кого- то и, страшно подумать, мог дожить до старости и умереть, так и не проснувшись, не изведав!
Общество никогда не прощает человеку желание мыслить и чувствовать по - другому,  любить вне установленных рамок и семейного положения.
Так прошел я пешком несколько кварталов. Провожал глазами встречные
трамваи. Сердцем думал о Ней. А потом меня захлестнула непереносимая горечь утраты. Шел по улице, как потерянный, с тоской вглядываясь в равнодушные серые лица. По  городу блуждали  социальные маски - одинокие, безмолвные...подобия людей. Еще час назад я сам был таким.
Могло ли у нас с ней что - нибудь получиться? Что я знаю о ней? А она
обо мне? Мы обменялись с ней одним взглядом, и он, я верю, был не случайным, этот взгляд!  О, тот, кто однажды любил, непременно поймет меня!
Кто виноват в том, что эта величественная женщина страдает, будучи не    в силах понять собственного сына? Чья вина в том, что этим осенним, ничем не примечательным утром я повстречал мою единственную, ту, которую всегда искал, и…потерял?
- Я сам позволил ей уйти.  Вернее, сам вышел из трамвая, - чуть не со слезами резюмировал Мурзин. Восторженная речь сжимала ему горло. Сотрудники слушали его, затаив дыхание.
- Мне показалось, что я не имею права - у меня жена, дочка уже подрастает.  Вот  те цепи, которыми я связал себя много лет назад. Но знаю наверняка: эти глаза не скоро позабуду. Если только вообще возможно, познав великую силу Красоты, насильно убрать ее из своей памяти, как маловероятно и то, что человек, прозрев, снова захочет ослепнуть, или станет притворяться слепым.
Андрей Сергеевич глубоко вздохнул и замолчал. Коллеги были растроганы до глубины души.
На самом деле, кто гарантирует нам непременную встречу с человеком, которого мы только и ждем в нашей жизни? Вернее, кто может поручиться за то, что сумеем осознать это раньше, чем выйдем «из трамвая»?
 Неужели возможно, чтобы, встретившись, мы, очарованные, прошли мимо? Возможно ли то, что и нас не заметили, и мы проглядели?
- Что - ж теперь делать- то?- спросил Михаил Пеплов, с искренним участием поглядывая   в сторону рассказчика.
- Что делать? - многозначительно, одними губами прошептал Мурзин. – Жить. И я должен отыскать эту Женщину.
Скоро началась «летучка», на которой обсуждались темы и проблемы следующего номера.
 Андрей Мурзин, вполуха слушая речь о митингах, и еще менее в нее вникая, как бы, между прочим, взглянул  в окно. Небо прояснилось. Светало.  Звездный  свет  таял, но память о пережитом жгла и тревожила душу.
« Я не знаю, кто Ты… Должно быть, Маргарита, потерявшая крылья. Пусть я не видел никогда  твоего  лица. Я узнаю Тебя по глазам…»


Рецензии