Могла поступить иначе

                Могла поступить иначе.


               


Этот случай произошел в сибирской тайге в одном из глухих отдаленных поселков, приютившихся на реке Вах. А подвигло меня написать об этом, просмотренный по телевизору сюжет, в котором распалась молодая семья. И все это, произошло только потому, что один из членов семьи, супруг, попал в лапы медведя, который оставил его живым, но изуродовал до неузнаваемости. Его лицо потеряло человеческий облик, к тому же он ослеп. После этого трагического случая, и то, что случилось с ним, каким он стал, жена оставила его, попросту, бросила. А, ведь, до этого рокового случая он был нормальным, симпатичным молодым человеком. Да и в тайгу он пошел ради семьи, за грибами, подвергая себя опасности, подставив себя под удары медвежьих лап, тем самым спас своего товарища. С которым, они были в тот роковой день, вместе, в тайге. Все бы ничего, но самым страшным и обидным, для него было то, что жена запретила ему встречаться с сыном. Таким образом, лишив его возможности прикоснуться к своей кровиночке, погладить его по голове, приласкать, почувствовать свою плоть, сказать ему что ни будь ласковое.
Связи с этим, я расскажу об одном аналогичном случае, который произошел с профессиональным охотником, на одном из притоков реки Вах, ближе к водоразделу рек: Оби и Енисея. Но все, как говорят в таких случаях, по порядку. С человеком, о ком пойдет речь. Я  встретился совершенно случайно, в аэропорту города Нижневартовска, в котором я находился по своим неотложным делам. Стояла сере¬дина октября. В этот период, почти во всех аэропортах и речных вокзалах севера Сибири скапливается множество народа. Одни возвращаются с юга, с отпусков, другие же толь¬ко-только стремятся попасть на юга. И с билетами в этот период, естественно, «напряженка», точнее, их просто нет. Кругом, куда ни глянь, везде толчея народа, суета как в муравейнике. Кому приходилось бывать в этот период времени на севере, знают, что это такое это, испытание нервов. Кроме рядовых пассажиров, истых северян, связавших свою судьбу с этим суровым краем, табором, на полу, на лавках, разлеглись, расселись со своими узлами, как они сами называют свои узлы, дипломатами, вездесущие цыгане. Уж, казалось бы, им то, цыганам, что нужно на этом, таком холодном, неуютном, севере. В летнее время утопающем в тучах гнуса: мошки и комаров, этих безжалостных кровососов, зимой же здесь, свирепствуют лютые морозы. Так, нет же, и тут без них, не обходится. Цыгане, как и евреи, уж так  исторически сложилось, не имеют своих территорий, вот и кочуют, после распада СССР, по необъятным просторам, теперь уже, Великой России. Они, словно корабли-призраки в прошлом, появляются неожиданно, в самых разных уголках земного шара. И, нагадав нам всех благ, которые уже «есть» у нас и которые, еще грядут. Таким образом, выбрав содержимое наших карманов, исчезают. Ну да бог с ними, с цыганами. И так, увлекшись, ушел от главного. Как я уже сказал, в Нижневартовске находился по своим неотложным делам. Стоя в сторонке, разглядывая снующих мимо меня пассажиров, в надежде, среди них, увидеть кого-нибудь из своих знакомых, скоротать время. И тут, мое внимание привлек один мужчина, голова и лицо которого были почти полностью забинтованы. Не забинтованными оставались лишь узкие щелки, оставленные для глаз и рта. Рядом с этим мужчиной стояла молодая, красивая, с приятной внешностью, девушка. Они, как мне показалось, о чем-то разговаривали. Точнее говорила девушка. Близко наклоняя голову к его лицу, если можно было это назвать лицом. Он же, в знак согласия с ней, только кивал забинтованной головой. Иногда, он тоже что-то говорил ей. Стоявшей рядом с мужчиной девушке можно было дать этак, лет двадцать пять, чуть больше, чуть меньше. Тогда как, о возрасте мужчины, ввиду его «камуфляжа» на лице, что-то определенное сказать было просто сложно.
Не знаю почему, но эти двое молодых людей меня чем-то привлекли, заинтересовали. Особое внимание, я обратил на девушку, это была вполне сформировавшаяся женщина. И, как говорят мужчины в таких случаях, все было при ней. И я, теперь уже, все больше, внимательней, стал присматриваться к мужчине, к его манере держаться. При этом, почувствовал в его поведении что-то от тайги. И то, что с ним произошло, почему-то решил, сделал вывод, раны на его лице, не были получены в пьяных разборках, или из-за другого, какого-то неблаговидно¬го поступка. Продолжая изучать, присматриваться к этой паре, и тут, неожиданно для себя понял, нутром почувствовал, что этого человека, где-то, уже видел,  встречался с ним. Когда же, стоявшая рядом с ним девушка, наклонившись к нему, сказав что-то, направилась к билетным кассам, растворившись в толпе пассажиров, мужчина поднял голову, стал рассматривать толпящихся снующих вокруг него людей. На какое-то время, как мне показа¬лось, он задержал свой взгляд на мне. Для меня этого, его такого, мимолетного взгляда было достаточно. И тут, я понял, нутром почувствовал, кто этот человек, с наглухо забинтованным лицом.
Здесь, нужно сказать, человек, долгое время посвятивший свою жизнь тайге, ее одиночеству, (а, к таким я отношу себя) у него развивается особое, не свойственное другим людям чувство, когда ему хватает одного мимолетного взгляда, чтобы узнать другого по одной походке, иногда, просто по одному харак¬терному для этого человека движению, жесту. Но, что особенно присуще для этой категории людей. Они, подобно детектору лжи чувствуют, когда человек говорит правду, а, когда, при этом, нагло лжет. И, еще, что немало важно, для этой категории людей. Так человек (охотник), заведомо, не видя слетевшей с кроны дерева птицы, по шуму, отзвуку, ее крыльев, может безошибочно определить, к какому виду эта птица принадлежит.
Я действительно не ошибся, это был Гришаев, Борис Гришаев, одного из отдаленного,  глухого посел¬ка, затерявшегося среди тайги, приютившегося на берегу таежной реки Вах. Я решил подойти к нему, и он тоже, сразу, узнал меня. Хотя и редко, но наши дороги пересекались. Мы оба, на тот период, были профессиональными охотниками, связавшими свою жизнь на долгие годы с тайгой. И тогда, в то время, другой жизни не мыслили. Разговорившись, он поведал мне про тот трагический случай, который произошел с ним. Где, как он признался, если, кто и был виноват, то только он сам. Слушая его рас¬сказ, я не мог не заметить, сколько потаенной грусти, тоски, было в его голосе. И даже не потому, что произошло с ним, не о своем увечье, нет. А о том, что он, уже никогда не сможет взять в руки ружье, толкнув дверь таежной избушки, выйти ранним утром, послав своих собак в поиск.
Было начало октября, до захода в тайгу, на промысел, оставалось немногим меньше месяца. Он со своим товарищем по участку, тоже кадровым охотником, решили съездить на мотолодке на свои участки, что бы заготовить дров на долгую, промысловую зиму. Побыть там пару-тройку дней, которых, как они посчитали, им вполне хватит. Проплыв около половины пути, решили сделать остановку, почаевать. Пока его напарник готовил костер, кипятил чай, Борис решил пройтись по тайге, добыть глухаря или рябчика, чтобы по приезду в избушку сварить чего-нибудь горячего. Собак с собой они не взяли, чтобы те, увлекшись зверем, своим лаем не отвлекали их от работы. Углубившись в тайгу и не выгнав ни одной птицы, решил дойти до большого клюквенного болота. Выйдя на болото, поросшее с краю густой, высокой осокой и багульником, он остановился на хорошо набитой зверовой тропе. Всмотревшись в тропу, увидел вмятины, оставленные лосиными ногами и там, где было сыро, увидел следы, которые не были похожи на лосиные. Приглядевшись внимательней, в них разглядел четкие отпечатки свежих медвежьих лап. Следы были в обе стороны, это говорило о том, что зверь часто пользовался этой тропой. Возможно, он приходил на болото кормиться к этому времени налитой, бордовой поспевшей  клюквой, а может, в кромке болота убил лося и теперь, когда падали вечерние сумерки, приходил к убитому им лосю, пожировать, готовя себя на длительный зимний период. Вернувшись к своему товарищу, Борис сообщил об увиденных медвежьих следах. Обговорив, решили поставить на тропе петлю, благо, трос у них был, правда, короткий, но это их не остановило. Сняв трос с лодки, которым они крепили ее на берегу, на остановках, нарастив, связали оба троса, чего вполне хватило. Установили на тропе петлю. Решили, что проверят петлю по возвращению домой, что и сделали. Наготовив дров, на третий день, ближе к вечеру, остановились на том же самом месте установки петли. Проверять петлю пошел один Борис, при этом, не взяв с собой ружье. Решив, что, если зверь попал, то, побившись, задавится, а если не попал, то снимет петлю. И это, с его стороны было грубейшей, трагической, для него ошибкой, хотя, как говорил после сам Борис, вспоминая, как развивались события, ружье вряд ли помогло.
До болота, где была установлена петля, оставалось совсем немного. И ему, нужно было бы быть поосторожней, поосмотрительней. Но он был настолько уверен в себе, в том, что он делает, что не придал всему этому никакого значения. Расплата не заставила себя ждать. Медведь действительно попал в петлю и попал, буквально, перед самым их приездом. А, услышав шум мотора приближающейся лодки, рванул с такой силой, что трос, там, где он был состыкован, разошелся. И, хотя один конец петли-удавки остался у него на шее, все же, зверь был на свободе. Когда же учуял приближающегося к нему человека, затаился. Здесь нужно отметить, что, как бы ни был медведь огромен, но он может затаиться так, что человек обнаружит его в самый последний момент, когда уже бывает поздно. Так произошло и с Борисом. Нечто похожее, как автору, описываемых событий, подобное этому, пришлось испытать на себе. Но, об этом, как нибудь, в другой раз. Здесь, должен сказать, отметить, не надо думать, рассматривая зверя в зоопарке, в зарешеченной металлической клетке, что он такой увалень. Это мнение обманчиво, и глубоко ошибочно. В некоторых случаях, просто опасно. На самом деле, на свободе, в природе, этот зверь предельно быстр, стремителен: это, если хотите, сплав костей и мускулов, сгусток силы и ловкости. Это сжатая пружина, которая, при необходимости, расправившись, сметет все на своем пути. Это,  машина смерти. А, уж, если, совсем, сказать больше. Когда видишь, как стремительно, несется, приближается к тебе этот бурый сгусток, пока еще не ковер, «увалень» (пятьдесят на пятьдесят). В этот момент, на какое-то время, ты, не принадлежишь себе, твой мозг, начинает работать в аварийном режиме. Когда, на сколько близко, подпустить его к себе, что бы, нажать на спуск, произвести, возможно, для одного из них, ставшим роковым, выстрел. И, только потом, опять же, если, все обошлось благополучно. Глядя, на поверженного, лежащего у твоих ног зверя. На его, застывшую, оскалившуюся пасть, на его клыки, огромные загнутые внутрь когти, глаза, подернутые матовой пленкой, начинаешь понимать. Что бы было, если бы…. При одном этом, на лбу, выступает холодная испарина, начинает подташнивать, как, накануне, от перепитого, приходит страх, хотя, минутами раньше, его не было. Начинаешь представлять, что бы было, промажь, или, произошла осечка. И, как в твое тело, вонзаются, рвут на части, только что, упомянутые, страшные, клыки и когти. Кто-то, вполне резонно, может сказать, спросить, к чему, ты, все это рассказал, дал инфомацию. Связи с которой, казалось бы, на какое-то время, теряется нить рассказа. Да, все к тому, что, если, кто-то, насмелится, решит, посвятить себя этой древнейшей профессии. Благодаря которой, существует, выжило все человечество земного шара. И которая еще, осталась, сохранилась, в наше время, для этого, что касается пишущей «братии», (журналистов, корреспондентов, особенно сегодняшних). Нет необходимости, убывать в творческие командировки, куда то в джунгли и саваны Африки, или, Никарагуа. Тогда, как суть, истина, где-то рядом. И, что бы увидеть, почувствовать, все это. Для этого, всего-то и нужно, заглянуть, перевалить, через, уральский хребет. А, что касается медведя, это, не безобидная, серийная белка. Зверь, штучный, требующий к себе неукоснительного уважения. А пока, возвратимся к рассказу, к тем событиям, которые произойдут. Зверь, выскочил, появился неожиданно. Бросившись, сбил Бориса с ног, подмял под себя, и как потом говорил сам Борис, он потерял со¬знание, и ничего не помнил. Все было так неожиданно, что ружье в этом случае, действительно, вряд ли бы помогло. Его товарищ, прождав Бориса, какое-то время, видя, что он не возвращается, интуитивно понял, что про¬изошло что-то такое, от чего ему сделалось не по себе. И это тревожное, разом возникшее в нем чувство, подвигло его к действию. Зарядив ружье двенадцатого калибра пулевыми патрона¬ми, он осторожно пошел в сторону болота. Приближаясь все ближе и ближе к месту установки петли, им все больше и больше овладевало чувство беспокойства, что с его товарищем, что-то произошло, не вписывающееся в этот тихий готовящейся ко сну, притаившейся тайги, вечер. Разглядывая, блуждая взглядом по сторонам. И тут, неожиданно, впереди себя увидел довольно внушительных размеров зверя. Медведь, увлекшись, усердно работая передними лапами, подобно разъяренному деревенскому быку, с обрывком веревки на шее, в ярости сгребал все в одну кучу: сучья, мох, землю. Почуяв приближающегося человека, он резко встал на задние лапы, их взгляды встретились. Медлить было нельзя, промедление смерти подобно. Гулко разрезав тишину, готовящуюся притаившуюся ко сну тайгу, раздались два выстрела, слившиеся воедино. Толчок от дуплета ружья двенадцатого калибра был настолько сильным, что стрелявшего покачнуло, он чудом устоял на ногах. После выстрела медведь как-то странно посмотрел на человека, в его маленьких глазках, как рассказал позже товарищ Бориса, был укор. Они как бы говорили, зачем ты это сделал, разве в том, что произошло, виноват только я один? Было отчетливо видно, как его огромное тело зашатало. Сделав один шаг в сторону своего обидчика, зверь, как-то сразу обмяк, медленно приседая, завалился на землю. По его мощному телу пробе¬жала судорога, его передернуло, забившись, в предсмертной агонии он затих. Жизнь оставила его, теперь уже навсегда. Товарищ, быстро подбежав к куче, сооруженной медведем, раскидав ее, увидел, что тело осталось целым, нетронутым. Тогда как лицо и голова представляли что-то ужасное, это было кровавое месиво. Рас¬стегнув куртку и припав к груди, услышал, что сердце подавало слабые признаки жизни, пульс на руке прощупывался. Нужно было спешить. Осторожно взяв Бориса на руки, перенес его в лодку, доставил в поселок, где, в местном мед¬пункте ему оказали первую медицинскую помощь. Вызвали сан задание, вертолетом увезли в Нижневартовск. Там ему сделали сложнейшую операцию. После которой я и встретил его и его девушку в аэропорту Нижневартовска. Они, ожидали своего рейса, отлета, до¬мой. Через какое-то время, к нам подошла девушка, поздоровавшись, она, не стала мешать нам, нашему разговору, чуть отошла в сторонку. Разговаривая с Борисом, я исподволь, украдкой поглядывал на стоявшую недалеко от нас девушку. Мне было интересно, о чем она сейчас думает, глядя на таких одинаковых и в тоже время таких разных молодых парней, (тогда нам, было под тридцать). Забегая вперед, скажу, тот, у которого было забинтовано лицо, будет ее мужем.
Годом позже мне снова довелось встретиться с Борисом. И снова в аэропорту города Нижневартовска. И сейчас, как и тогда, при первой нашей встрече, они стояли на том же самом месте. Рядом с ним стояла та же девушка. Только теперь она была уже его женой. Они так же, как и год спустя, словно они были одни, не замечая никого и ничего вокруг, увлеченно о чем-то разговаривали. Вот только, разве что, в этот раз, его лицо уже не было забинтовано. И хотя на дворе была середина октября, было уже довольно прохладно, и, как это ни покажется странным, не по сезону, на его голове красовалась огромная, широкополая, с чуть припущенными полями, серая шляпа, поля которой закрывали добрую часть его лица. И я, глядя на него, на эту шляпу, в которой, он больше был похож на ковбоя американских прерий, нежели на извечного, (теперь уже в прошлом) бродягу тайги. Грешным делом подумал: где он в такой глуши, в которой он живет, откопал это сооружение, которое красовалось на его голове. Впрочем, в данном случае, абсолютно неважно, где он нашел эту шляпу, важно другое, что поля этой шляпы закрывали добрую часть его лица, разрисованное, покрытое, глубокими шрамами, больше напоминающие микро борозды, плохо вспаханного поля. И эта шляпа, не по сезону красовавшаяся на его голове, и то, как он вел себя, это, его такое убранство, и это, было видно, стесняло его. Действительно, его лицо представляло что-то неимоверно отпугивающее. Кто знает, наверное, больше всего своей внешностью, он боялся скомпрометировать не столько себя, сколько свою жену. Стоя в сторонке, продолжая наблюдать за ними, мне так хотелось подойти к ним, поговорить. И я уже совсем собрался, было это сделать. Но в последний момент меня что-то удержало. Мой внутренний голос сказал мне, стой, не делай этого. И я, вняв его просьбе, остался стоять на месте. Больше того, чуть отойдя в сторонку, спрятался за стоявшими рядом со мной людьми. Что бы, не дай бог, он сам не увидел меня и не подошел первым. Действительно, подумал я, если я подойду к нему, хочу этого или нет, наш разговор неминуемо коснется темы охоты, тайги, да и о чем еще могут говорить люди, жизнь которых прошла и проходит в тайге, на промысле. С одним из них, она обошлась жестоко и несправедливо. Затронув в разговоре эту тему, я вольно или невольно причиню ему боль. Кто он сейчас, каким был и каким стал. В тайгу ему дорога закрыта, закрыта навсегда. Потерять охоту, занятие, которое одновременно для него было увлечением, работой и вообще смыслом всей его жизни. И вот, надо же, случай, всего один лишь случай, который в одночасье перечеркнул судьбу человека. Через какое-то время, я буду в тайге на промысле, тогда как он уже никогда. Кроме проблем с головой у него еще была и частичная потеря зрения. Теперь тайга будет являться ему только, разве что, во сне. И для такого человека, как он, это ужасно. Но, больше всего, честно признаться, меня удерживало подойти к ним, поговорить, не столько сам Борис, хотя….. Сколько, рядом, стоявшая с ним, ставшая еще краше, привлекательней, той, которую, я увидел, при первой нашей встрече. Каково будет ей, когда она увидит двух молодых парней, одинаковых по возрасту и таких разных контрастирующих по внешности. И, кто знает, не возникнет, не шевельнется где-то в глубине ее души червоточина, предательская мысль, сомнение, правильно ли она поступила, выбрав, связах свою судьбу, выйдя замуж за человека с такой ужасающей внешностью, как у ее мужа. Здесь нужно сказать, отметить, что, до того рокового случая, который произошел с ее суженым. Она еще не являлась его женой. Они всего лишь дружили. И у нее был выбор, могла оставить его, отказаться. Здесь, я должен сказать, что мне приходи¬лось бывать в их поселке, и там, были не женатые, свободные, под стать Борису, молодые парни, которые могли  вполне составить ему конкуренцию. Тогда почему, в чем причина ее выбора, почему она остановилась на нем, жестокое слово и все же, калеке? Да и он, щадя ее, ее самолюбие, сам мог отказаться от нее, предоставить ей выбор. Я, продолжая еще какое-то время разглядывать его, его внешность. Его обезображенное лицо, испещренное шрамами, (кстати, иногда, именно мужчины со шрамом, пользуются большим успехом у женского пола, нежели слюнтяи, стоявший у столба «жующие» мороженое, или, с  бутылкой пива). И, вот, пожалуйста, как пример сказанному.  Рядом с ним стоит молодая и не просто молодая, а привлекательная красивая девушка и не просто девушка, а его жена. И не просто красавица своей внешностью. Но еще, судя по тому, по ее поступку, прекрасная, своим внутренним миром, содержанием, называемым душой. Ни один из них не отверг, не оттолкнул, не предал другого, спрашивается, почему?  Кто знает, возможно, она не сделала это, лишь потому, что зверь, изуродовав его внешность, не убил в нем то, что называется стержнем, богатство его внутреннего мира, наконец, его душу. Если это так, связи с этим, иногда, в сознании, возникают, ставшими грустными, мысли. Значит, у людей еще не все потеряно, не все  измеряется кошельком, иногда служебным положением того, или иного человека. Заключением, с некоторых пор, ставших нормой, пресловутых семейных контрактов. Неуверенность в себе, в своем избраннике. А ведь, все это происходит только из-за того, что в случае развода, один из супругов может остаться без крыши над головой, без средств существованию. И тут, невольно, возникает, напрашивается вопрос, о каких чувствах, любви, можно говорить в наш алчный век. И, еще, кто знает, возможно, она, принося в «жертву» себя, не оставила его из жалости, щадя его, его самолюбие. А может потому, что, связав свою жизнь с другим, таким же отшельником, изгоем, скитальцем тайги, каким в недавнем времени был ее муж, не могла быть уверена, что того не постигнет такая же участь, как ее мужа? А то и того хуже.  Трудно, невозможно дать ответ, одни вопросы. Разве что ответ на этот вопрос может дать сама жизнь, а для этого нужно время, порой, много время. И все же, отрадно видеть, осознавать, что сохранились еще у людей чистые чувства, отношения, такие, как любовь. Пусть, даже в глуши, в затерянных, удаленных на сотни верст, километров от цивилизации поселках, как Ларьяк. Сейчас в наше время на смену порядочности, сугубо чистых, человеческих отношений между людьми, пришел холодный, порой жестокий, проявляющийся даже в мелочах расчет. И об этом, говорят многочисленные факты, взять ту же прессу, просмотреть телевидение, где из-за денег или наследства, близкий человек, может лишить жизни, брата, сестру, да, что там, даже того, кто произвел его на свет. Незаметно, под влиянием так неожиданно нахлынувших чувств, мыслей я все свое внимание переключил на стоявшую рядом с Бори¬сом его жену. Глядя на нее, на ее безмятежное, улыбающееся лицо, вряд ли можно сказать, что она смирилась с выпавшей на ее долю судьбой. Судьбой, так неожиданно свалившейся на ее совсем еще юные годы. Казалось, ей было безразлично, какой был ее возлюбленный, и каким стал, главное, что они вместе. Исподволь, продолжая наблюдать за ними, за их мирной беседой. Кто знает, возможно, разговаривая, они строили планы на будущее? Сейчас для них мир, это только они двое и никого больше. И тут, неожиданно для себя поймал себя на мысли: «А ведь, я завидую Борису, нет, нет, не черной завистью, упаси бог». Это чувство не прижилось во мне с детства. Тогда, в военное, и, после военное время. Мы, дети улицы, между собой, были во всем равны. У нас у всех, была одинаковая, тяжелая судьба. Все мы носили, ни чем не отличаясь, друг от друга, всю в дырах и заплатах одежду. Одинаково питались, играли в одни и те же, незамысловатые игры. У нас у всех, была одинаковая, тяжелая жизнь. А ведь, я не должен забывать, что и сам могу, однажды, оказаться на его месте. И что меня могут после выхода из тайги украшать точно такие же шрамы. С той лишь разницей, разве что, рядом со мной, как вот сейчас с Борисом, ни кто не будет стоять. Тогда в чем дело, где те преимущества, которые, я усмотрел в стоявшем недалеко от меня человеке, лицо которого было испещрено, обезображено шрамами. И все же, как бы там ни было, и я это должен признать, его преимущества передо мной были. Да, я скоро буду в тайге, тогда как он, в силу теперь уже своего физического состояния, не попадет туда никогда. Вот только,  из тайги, по окончания промысла, я возвращусь к тому, от чего ушел. Меня снова, как и на протяжении долгих лет, встретит холодная, с промерзшими стена¬ми, нетопленая изба. И я еще долго, растопив печь, приоткрыв дверку, буду с грустью смотреть на огонь, на разгорающиеся, набирающие силу дрова. На плачущие стены, по которым обильно, словно слезы из глаз, под воздействием печного тепла, медленно, капля за каплей, побегут струйки воды. А, ведь, все могло быть иначе, и меня, после долгих скитаний по тайге, могло встретить тепло, домашний уют. И моя память, до сих пор, хранит конверт, с вложенным в него, вырванным тетрадным листком, исписанный до боли знакомым почерком. В одном из последних для меня писем. И слова, запомнившиеся на долгие годы моей жизни, вплоть, до сегодняшних дней. В которых, был приговор, нам, обоим. «А, ты, все дальше на север, все дальше в тайгу, все дальше от людей, ближе к зверям». Вот уж поистине, точно, сказал О. Генри, устами своего героя, в одном из своих рассказов, «Деловые люди». «Виноваты не дороги, которые мы выбираем, а то, что внутри нас заложено». Те строки из последнего для нас обоих письма были написаны моей, теперь уже, бывшей  женой. По истечению не долгих и, все-таки, счастливых семи лет, нашей совместной жизни. Кстати, и это не делает мне чести, она, так и не дала мне развода. Тогда как, я его, на протяжении нескольких лет просил. И, все это, я делал лишь для того, и потому, что бы развязать ей руки, предоставить свободу, свободу выбора, устроить, начать свою личную жизнь заново. Не давая развод, кто знает, возможно, она еще на что-то надеялась. Сохранить то хрупкое. Чем-то, отдаленно, напоминающее, морскую волну. Которая, набежав, ударившись, о прибрежные скалы. Разлетится, превратившись, в мириады брызг. Собрать которые воедино, уже, не представится возможным, тщетно. Правильно, кто-то сказал: «Сердце у человека, орган кровообращения. И бывает плохо тому, у кого оно, иногда, подменяет работу мозга». Идет на поводу внезапно, неожиданно, возникших чувств из ничего. И, как следствие, в ничего и уходящих. Порой оставляя, как шлейф от пролетевшего самолета, горький невосполнимый на долгие годы след.  Совсем как у М.Лермонтова, «Мцыри» «Старик, я слышал сколько раз, что ты меня от смерти спас, а, зря». Сколько глубокого смысла заложено в этих словах и, все же, ребенка. Грустно констатировать, но эти слова можно отнести и к нам, сегодняшним, порой жалким, ни к чемным людишкам. Да простит меня читатель за это определение, высказывание, точность формулировки, если оно, (она) кого-то задела. А может, даже, кого-то заставит задуматься, во время спохватиться, переосмыслить себя, свою жизнь. Так стоит ли винить в том, что у тебя так сложилось, кого-то другого, если свою жизнь, свою жизненную дорогу, ты выбрал сам, по своей воле. Жизнь, которая и длится то, всего лишь, как одно длинное, длинное и все же, мгновение. Мгновение, которое у каждого из нас может оборваться в любую секунду. Мгновение, которое мы не ценим, относимся к нему с пренебрежением. И, как правило, начинаем понимать и ценить, когда бывает слишком поздно, и, безвозвратно утраченным. Странные мы. Для себя я давно сделал неутешительный вывод, и пусть для кого-то, кто знает, возможно, будет поучительным. Но об этом, не могу не сказать. Если, у человека что-то не так, сложилось в жизни, то в этом, прежде  всего, виноват сам человек.
Цепь, моих таких невеселых мыслей, прервал голос из репродуктора, оповестивший пассажиров на посадку, на рейс отлетающего самолета. Рейс, которым должна лететь эта пара, пара, глубоко запавшая в мою душу. И, все-таки, несмотря ни на что, счастливых людей. Людей, заставивших меня, на какое-то время задуматься, хоть чуточку переосмыслить себя, свою жизнь. Гонимый такими невеселыми мыслями, я подошел к окну, и пока эта пара в сопровождении дежурной шли к самолету, с грустью, со щемящей тоской в сердце, еще долго, смотрел им в след. Этим рейсом в их таежный поселок летело, всего двое. Вот они поднялись в салон самолета, закрылась за ними дверь. Самолет медленно покатил, занял исполнительный. Гулко взревел мотор, и самолет, пробежав по полосе, оторвался от земли, взяв курс на восток, к далекому, затерявшемуся среди тайги Ларьяку. Вскоре, превратившись в маленькую, чуть видимую точку, которая, через какое-то время, исчезла за гори¬зонтом. Вот так, наверное, и жизнь каждого из нас, однажды растворится, уйдет за горизонт. И эта такая мимолетная встреча с Борисом и его миловидной женой, в моей жизни, была последней. Теперь, я уже был далеко от тех мест, где однажды повстречал эту пару, которая, хоть чуточку, на какое-то время при-открыла мне глаза на реалии жизни. Но не изменила во мне то, к чему я шел, стремился с юных лет, будучи школьником. С ружьем и топором, расширяя свой кругозор, познавая бескрайние просторы великой России. Сейчас, топтал таежные дебри Эвенкии, Подкаменной Тунгуски.
Путешествуя, меняя места жительства, я никогда не ставил перед собой цель заработать как можно больше денег. Моя жизнь, по тому времени, была подобно альпинисту, который, покорив одну из недоступных горных вершин, терял к ней интерес. И начинал искать на географической карте другую, еще более недоступную а, покорив ее, искал другую. И так, наверное, будет продолжаться еще долго. Пока, наконец-то, не иссякнут мои силы, или не останется на земле непокоренных мною вершин, или случиться что-то такое, что остановит меня. После чего я успокоюсь, храня в памяти свое тернистое прошлое. Нисколько не сожалея о прошлой, вымощенной ухабами  жизнь. И, если бы пришлось начать свою жизнь с начала. Я бы прожил ее также, разве что, чуточку, подкорректировав, отдельные ее моменты. В человеке, все, должно быть прекрасно. В некоторых случаях, не подлежит осуждению, если, однажды, он кого-то, на то, заслуженно, послал, не через дорогу, а намного прямей и дальше На этой, и, все-таки грустной ноте, я и закончу свой рассказ, взятый из жизни. Что все это, когда-то было. А, ведь, было. Правильно говорят, человеческие пути неисповедимы.
               
                Б.Бабкин
               


Рецензии
Да, рассказ интересный. И размышления глубокие. Читая это, я вспомнил рассказ Джека Лондона "Конец сказки." Вообще я очень уважаю Джека Лондона за реализм, психологизм и большой жизненный опыт. У вас тоже это есть, хотя конечно до Лондона всем нам далеко.

Иван Ляпин Павловчанин   10.01.2019 20:29     Заявить о нарушении
Джек Лондон, для меня это все. Такого уже никогда не будет. Что значит его рассказ "Белое Безмолвие" не говоря уже о его других рассказах. Еще, что-то подобное есть рассказ "Охотник", Джеймса Олдриджа", советую прочитать. Всего доброго успехов, здоровья Борис.

Борис Бабкин   10.01.2019 20:58   Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.