Неравнодушные

НЕРАВНОДУШНЫЕ


В небольшом тихом уральском городке, в одном дворе в соседних домах проживали два старичка-пенсионера, по годам доживавшие вторую половину восьмого десятка.

Один – Юрий Тимофеевич Полугаров – высокий ростом старик, ширококостный, худощавый телом и лицом, с жиденькими седыми остатками некогда густых волос на крупной голове. Загорелое лицо его украшал своими выдающимися размерами с небольшой горбинкой нос. Как говорится: нос на троих рос, а достался одному. В серых глазах, кажется, навечно застыло мученическое выражение. Ходил, слегка сутулясь, опираясь на посошок-костыль.

Другой – Новожилов Вячеслав Михайлович – крепкий еще для своего возраста старик, невысокого роста, весь кругленький,  с хорошо сохранившимися седыми волнистыми волосами и круглым, добродушным открытым лицом с носом-пуговкой и пухлыми губами. Из-под низко нависших кустистых белых бровей глядели проницательно-умные серые глаза с прищуром.

Выходя во двор, оба часто уединялись на скамейке под развесистыми липами. Сидели. Молчали. Через какое-то время молчание нарушал Вячеслав Михалыч, рассказывая о каком-нибудь событии. Юрий Тимофеевич изредка поддакивал, кивая головой. Большим говоруном он и в молодости не был, а с годами все более и более тянуло его к уединению. Общество тяготило его. Множество вопросов больших и маленьких роились в голове, наблюдая бурлящую вокруг себя жизнь. Он пытался найти на них ответы, но ответов не получал или, вернее, получал десятки разнообразных ответов, а какой из них верен – кто знает? И от этого мучился.

В отличие от Юрия Тимофеевича Вячеслав Михайлович был большим любителем порассуждать о том, о сем и покритиковать. Особенно покритиковать! Критиковал все: экономику, политику, религию, современное общество…. Круг его интересов и критики был обширен. В лице своего соседа по двору он нашел прекрасного собеседника, который выслушивал его со вниманием,  но сам большей частью молчал, лишь изредка вставлял слово, соглашаясь или не соглашаясь с мнением Вячеслава Михайловича. Часто в его рассуждениях Юрий Тимофеевич находил и ответы на мучившие его думки.

Как ни странно, но именно эта разница в характерах и сблизила их. Они подружились, обращаясь, друг к другу промеж себя только по отчеству: Тимофеич да Михалыч. В дальнейшем и мы их будем так величать. Как выяснилось, оба до пенсии работали на одном оборонном заводе – Юрий Тимофеевич высококлассным токарем, виртуозом своего дела. Вячеслав Михайлович - инженером-технологом. За свой труд награждены государственными наградами. Оба любили побродить по окрестным лесам за грибками, а то и просто так – ради прогулки. Иногда, редко, правда, сидели где-нибудь в укромном местечке местной речушки с удочками в руках. Рыбы в этой речке давно уж не наблюдалось, но в ямках еще водились небольшие чебачки и окуньки, и им иногда удавалось наловить для кошки Михалыча несколько рыбешек. В общем, жили в гармонии с природой, что называется.

*    *    *

Август подходил к своему концу, но жара, установившаяся с середины месяца, зависла, кажется, навсегда. Дождей выпало совсем мало – коротких, реденьких, прибивших только пыль на дорогах. В воздухе сушь и безветрие.

Выйдя за окраину городка, старички вступили в лес. Здесь тоже сухота, но под пологом леса было несколько прохладней, дышалось легче. Знакомой тропкой старички вышли на унылую вырубку – большому полю, усеянному мертвыми, подпаленными, высоко спиленными пеньками и заросшему иван-чаем, пыреем, чертополохом. Пеньки мертвыми головами чернели в бесчисленных количествах на большом пространстве.

«Так, сейчас начнется бурное возмущение», - подумал Михалыч. Каждый раз, когда они проходили по этой вырубки, возмущению Тимофеича не было предела. И он не ошибся.

- Какое дикое варварство! Ты только посмотри, Михалыч, это же… это же черт знает что! – кипятился Тимофеич. – Кто ж так лес валит, оставляя такие высокие пеньки? Что люди делают с лесом…? Уму непостижимо! Так руки бы и оборвал этим пильщикам!

- Согласен, друг, согласен, - как всегда согласился Михалыч. – Форменное безобразие!

- Бесхозяйственность эта полная! Понимаешь? Бес-хо-зяй-ственность и, я бы сказал, браконьерство! Разве в наше время допустили бы это?! – горячо возмущался старик, тряся своей клюкой. Глаза его опять приняли мученическое выражение.

- Ну, успокойся, Тимофеич, не горячись, - улыбаясь, успокаивал его Михалыч. – Чего ж ты хочешь? Бардак во всей нашей сегодняшней стране, бардак во всем! Все воруют, все растаскивают. Власти – не секрет же! – чиновники, депутаты всех мастей хоро-о-шо в этом бардаке греют руки и набивают карманы. А все почему? – воодушевляясь, пустился в рассуждения Михалыч. – Беда в том, что нет твердой руки – настоящего хозяина, радеющего душой за нашу Россию. Нетути! – широко развел он руками. Так что не кипятись и береги нервы.

- Да, да, ты, как всегда прав. Бардак! - сердце Тимофеича защемила ноющая боль. Он любил свою родину какой-то нутряной, не рассуждающей любовью, а тут такое… творится! Как же оставаться равнодушным?

Часто останавливаясь, чтобы перевести дух, старики поднялись на вершину утеса – их любимого места. Они всегда в своих прогулках приходили сюда и любовались представшими глазам красотами природы. Внизу, прижимаясь вплотную к самому утесу, струилась тихими водами, заросшая у берегов травой – «ведьмиными косами» - их неширокая речушка. На другом, крутом ее берегу, вплотную примыкая к вековому сосновому бору, на месте бывшего подсобного хозяйства, раскинулся, выросший за последние годы, коттеджный поселок местной элиты. Пестрели разного цвета и архитектуры, соперничая друг с другом в оригинальности, дворцы новоявленных предпринимателей. За поселком в прозрачной дымке синели далекие горы Уральского хребта. Густо пахло смолой и подвядшими травами.

- Смотри, смотри, Михалыч! Что это там? Никак лес горит? – Тимофеич с тревогой в голосе указал клюкой на поднимающиеся над синеющим у горизонта лесом, темные столбы дыма, гигантскими колоннами, уходящие ввысь.
 
- Да, ты прав, лес горит, - посмотрев в ту сторону, куда указывал Тимофеич, сказал Михалыч. – Хотя, что тут удивительного? Жара, сушь несусветная…. Каждое лето этак-то. Привычная картина. Время такое – грибное, ягодное. Народ в леса подался…. А люди, известное дело, всякие. Кто-то, не подумавши, окурок бросит, кто-то поленится костер затушить или та же ребятня озорует, или… или специально кто такое творит, чтобы потом по дешевке скупить лес на выгоревшем месте для строительства своих хором. Всякое бывает, друг мой…. Да что тебе говорить – сам знаешь!

- Знаю, но душа никак не приемлет этого. Нешто такое возможно?! Как же так? Жечь свое же добро! Не понимаю…, - в глазах Тимофеича растерянность и мука.

- У нас сейчас все возможно, старина. Пора уяснить это, - Михалыч вообще относился ко всему происходящему в последние годы с легкой иронией, философски. По крайней мере, внешне создавалось такое впечатление. Но внешнее впечатление, как известно, порой обманчиво. В душе он глубоко переживал происходящие в стране безобразия.

Юрий Тимофеевич испытывал глухое, бессильное отчаяние от сознания вопиющей бесхозяйственности, хищнического сжигания леса, обкрадывания себя, своих детей и будущее родины. И эта, намозолившая ему глаза, вырубка и пожары, как утверждает Михалыч, нарочно устроенные «крутыми» парнями, именующих себя деловыми людьми, и высыхающие болотца и речка, и оккупированные берега озера слились сейчас в его голове в одно целое, и он ужаснулся. Ужаснулся, понимая ясно, что такая картина не только здесь, на Урале, с которым он сросся корнями, но и по всей России-матушке, по всем необъятным просторам ее. То и дело слышишь о горящих таежных лесах на Дальнем Востоке и в Сибири, о незаконных вырубках его и вывоз составами за рубеж. Россия вдруг предстала ему темной, сама себя сжигающей, разворовывающей, озлобленной мачехой для своего народа. Он всегда считал себя патриотом своей родины, верил и мечтал о светлом будущем страны, всю сознательную жизнь работал на благо ее, но сейчас ему казалось, что он ненавидит ее – не ту, которой уже нет, о которой постоянно ноет сердце, а вот эту – новую Россию. Мутно и тяжело стало у него на душе. Он стоял, тяжело дыша, опершись обеими руками на свой костыль.

- Тимофеич, дорогой, тебе что, плохо? – участливо спросил Михалыч, заметив состояние друга.

- Нет, нет, ничего. Не беспокойся, друг. Все нормально.

- Что-то я ничего нормального на твоем лице не наблюдаю, - усомнился тот. – Давай-ка присядем.

- И не говори, Михалыч! – махнул рукой Тимофеич, усаживаясь с приятелем на обрубок дерева,  положенный чьей-то заботливой рукой, на котором они частенько посиживали, приходя сюда. – Веришь ли, вся душа изболелась, глядючи на все то, что творится вокруг.

- Хо! Ты думаешь, у меня не болит?! Ты уясни себе, дружище, что сейчас другое время, другая страна и в этой стране наши правители выстроили какую-то извращенную, уродливую систему управления государством. Не пойми что! Сами, наверное, не понимают, что они сотворили. Как подумаешь – жуть берет! А что с людьми делается…? – садясь на своего любимого конька, все более и более воодушевляясь, начал рассуждать Михалыч. – В народе утеряны всякие нравственные и моральные устои. Он уже ни во что не верит, потому что вокруг ложь. Никакой веры ни у кого и ни во что. Врут все! И на местах, и на верху, и чиновники всех мастей, и депутаты. А Москва так вообще превратилась в огромный рассадник лжи, воровства и распутства. Оно и понятно – рыба всегда начинает гнить с головы. А коррупция – эта ржа общества? Так она, вообще, расцвела пышным, махровым цветом! Волосы дыбом…! – Михалыч прервал свои мысли, закурил, помолчал и продолжил. – Ты только, Тимофеич,  подумай, какие суммы разворовываются из кармана государства – миллиарды! А ведь это народные деньги-то, наши с тобой тоже.

- С пенсий-то налогов не берут, Михалыч, насколько я знаю, - поправил его Тимофеич.

- Ну, да. Ты прав, это я уж так, лишку хватил…, - Михалыч выпустил  густую струю дыма. – Но, ведь, народные! Согласись, воровство приняло государственные масштабы.  Наверху воруют гигантские суммы, а наказания, по существу, никакого нет. Ну, в лучшем случае переместят на другое место и все. Яркий пример тому – бывший министр обороны, которого шутники прозвали «мистер табуреткин».

- Я бы таких «деятелей» притянул к ответу, да так, чтобы и другим неповадно было – с конфискацией всего и вся и в тюрьму надолго, - зло вставил  Тимофеич. -  Мало того, что за свое безделье зарплату огромную получают, так еще безнаказанно воруют, взятки берут – нет, такого допускать дальше невозможно, иначе страна из этого болота никогда не вылезет.

- Вот-вот, опять ты прав. Все так…, - поддержал Михалыч. – А тем временем народные деньги и умные мозги широким потоком утекают за границу. Обидно, знаешь, становится за Россию, за народ. И мне, откровенно говоря, дружище, дорогой, временами становится страшно. Все ведь до поры, поверь, и когда-нибудь нарыв этот прорвет. Ну, а если народ с петель сорвется?! Тогда…, тогда это будет куда страшней, чем было век назад.

- А вот этого не на-а-до бы, - нахмурившись, сказал Тимофеич.

- Да, уж…. Однако, все идет к тому, дорогой. Все к тому…. Умные люди, кои еще остались, говорят об этом открыто, пытаются предостеречь общество и власть, но их никто не слышит или не хотят слышать. Мало того, их же еще и обвиняют  в не патриотизме, государственной измене, объявляют «врагами», отправляют под суд. Вот вам и демократия, и свобода слова! Не знаю, когда беда грянет, но грянет обязательно, если, конечно, ничего не изменится, - затянувшись сигаретой последний раз, Михалыч поплевал на окурок и втоптал его в землю. – Власти сами не ведают, что творят.

- Я тоже об этом думал, и полностью с тобой согласен, - кивнул головой Тимофеич.

- Ну да! Понимаешь, люди потеряли свой завтрашний день. Никакой уверенности в будущее свое и своих детей ни у кого нет. Потеря работы нависла дамокловым мечом над всеми. Вот и живем сегодняшним только днем, кто как может. По известному принципу – после нас хоть потоп. Хорошо живут сегодня те, кто понаглее, понахрапистей, кто совесть свою потерял или оставил где-то до поры. А у кого она еще сохранилась, вертятся, крутятся, чтоб прокормить семью. О будущем-то и подумать некогда. Э-э-э…, да что об этом говорить! – махнул рукой Михалыч.

В их разговоре возникла долгая пауза. Старички ушли в свои думы. Тимофеич с грустью и досадой наблюдал за, растекавшимся по склону горы, пожаром. Пожар разрастался быстро. Столбы дыма грозно поднимались над синеющим лесом, постепенно сливаясь друг с другом на фоне нежной лазури с перламутровыми облаками.

- Ведь это же черт знает, что такое, мать их…!  – не утерпев, выругался он. – Известно же – упустишь огонь, не потушишь! А тут, похоже, никто и не торопится тушить. Пожар-то вон уж как разросся! Неужели не видят…?

- Видят, конечно. Да просто никому  никакого дела до этого нет! – сказал Михалыч. – Все пущено на самотек. Ведь,  как думают? Погорит, погорит  и, авось, сам собой заглохнет. Весь лес не сгорит.

- Ага. Похоже на Бога надеются, - мрачно заметил Тимофеич.

При упоминании о Боге, Михалыч даже привскочил с бревешка. Это была его любимая тема. Он по какой-то непонятной причине ненавидел и презирал церковь, попов и, вообще, всех кто ей служил. Тимофеич знал об этой его слабости и невольно пожалел, что упомянул Бога. «Сейчас начнет растекаться мыслями. Угораздило же!…», - подумал.

- Помилуй, какой Бог?! – воскликнул он. – Вот еще одна напасть в нашей России! Я не могу без возмущения смотреть, как бывшие коммунисты, олигархи и всевозможные дельцы, тоже, кстати, бывшие комсомольцы, в свое время ярые атеисты, все поголовно стали вдруг верующими. Жгут в церквях свечи, крестятся и падают ниц перед ликом святых на потемневших иконах и тут же нарушают все заповеди своего Христа: воруют, убивают, прелюбодействуют. Чушь это! Не верю! Это чистой воды фарисейство, не более. Мода…. Да, да – мода! Поветрие прямо какое-то…. Мне становится и смешно и стыдно за них, поверь. Церковники же год от года все более наглеют, жиреют и обогащаются, - помолчав немного, продолжил. – Я вот атеист, как был, так и остался, как и ты же, но если откровенно сказать, то мне как-то ближе к сердцу, более по душе что ли, славянские языческие божества – Ярило, Перун, Даждь-бог, Велес, Лада и другие – их было много. Как говорится, на все случаи жизни. А ближе эти «священные» боги славян потому, что сущность их происходит от природы, они были неразрывно связаны с ней. Потому и человек, тоже дитя природы, ценил  и оберегал всячески ее, жил в гармонии с ней. Боялся прогневить своих богов. Природа была его кормилицей и поилицей. Не грабил ее хищнически, не  разорял, как сейчас грабят и разоряют новоиспеченные «христиане». А их Бог, этот Христос, все им прощает, только пожертвуй ему на процветание его института – церкви. Чем больше дашь, тем больше и грехов с них снимет. Убил, своровал, покаялся, сунул в лапу попу чек или пачку денег, и все – ты безгрешен. Вот, ведь, как, друг мой! А?

- Да, если так посмотреть, то действительно христианство чуждая славянам-русичам религия ушедшей в лету Византии, - согласился Тимофеич. – К тому же насильственно навязанная  Владимиром Красное Солнышко. Помнишь, ведь, из истории, Михалыч, как насильно загоняли людей в воды рек для крещения? Люди со слезами заходили в реки, в которых в бесчисленных количествах плыли их «священные» боги. И слезы людей смешивались с водами рек. Так было, чего уж….

- Но самое иезуитское то, Тимофеич, что они сейчас пытаются делать, да и делают уже – это калечат миллионы детских душ бессмысленным набором мертвых слов катехизиса Филарета, лживыми сказками из библии. Теперь они с позволения властей и наших «думцев» вводят в школы, и даже ВУЗы свое религиозное учение. Надо же! Астрономию, как предмет, убрали из школьных программ, зато заменили изучением «закона Божия». И это в двадцать первом-то веке! Не пойму я, что это – возврат в средневековье, в мракобесие или прямое вредительство? Космическая держава и – на тебе! – болтовня о каком-то Боге….

- Церковь, Михалыч, всегда служила власть имущим. Я глубоко уверен, что и сами попы не верят в то, что они проповедуют. Примеров тому множество.

- Хе-хе-хе…, - задребезжал тенорком Михалыч. – Точно, точно! О пьянстве и разврате толстопузых попов много анекдотов и историй гуляет в народе. Вот жил в начале прошлого века иеромонах Илиодор, в миру Сергей Труфанов. Так вот он, повертевшись в Синодальных кругах, пришел к выводу, что никакого бога нет, и написал прошение в Синод об отречении его от церкви. Дословно, конечно не помню, но примерно так: «Вся ваша жизнь – сплошное удовольствие, - пишет он в своем прошении. – услаждаетесь вкусными обедами, пьете дорогие вина, копите деньги. Под своими мантиями скрываете всякую нечистоту и неправду. Ослепляете всех своей пышностью и пышностью храмов и церквей. И проклятиями, и пеплом, и огнем вечным заставляете бедных малодушных людей поклоняться вам и питать ваши ненасытные чрева. Вы надменны, горды, злы и мстительны. Поэтому, - пишет он дальше, - я презираю всей душой вас и вашу веру». По-моему, лучше и не скажешь, а?

Тимофеич согласно кивнул.

- Я вот о чем иногда думаю, - помолчав немного, продолжил Михалыч. – Отменить бы эту привезенную из Иудеи веру и возродить, тесно связанную с нашей землей языческую, истинно славянскую. И зачем только наши славные предки задушили радости земли черными мантиями монахов и золотыми одеждами служителей культа Христа? Непонятно…. А старенькие храмы и выстроенные в последнее время превратить в музеи истории христианства на Руси. Объявить их историческими памятниками своеобразной архитектуры. Пусть бы люди ходили, смотрели, изучали.

- А я так считаю, - высказал свое мнение Тимофеич. – Не стоит ничего и никому навязывать. Веришь в этого Христа – верь, веришь в языческих богов – верь, а вовсе ни во что не веришь – не верь. Сколько умов, столько и богов. Бога всяк себе сам создает. Я, например, вот так думаю – не Бог меня создал, а я создал себе своего Бога. И Бог этот – моя совесть. Вот этому самому Богу я и поклоняюсь всю жизнь. Стараюсь с ним быть в ладу.

- А ты, старина, пожалуй и прав, - после некоторого раздумья согласился Михалыч. – Оно так. Пусть всяк по себе живет и верит. И так будет справедливее.

Молчали долго. Снизу, от речки потянуло легким ветерком.

- Не знаю, Михалыч, - с грустью признался Тимофеич. – Наблюдаю я нонешние времена и порядки, и веришь ли, на меня временами находит такая апатия ко всему, ко всей этой жизни, что…, - он безнадежно махнул рукой. – Понимаешь, наваливается на душу непонятная тяжесть. Маняша моя с тревогой спрашивает, что, мол, с тобой, дед? А я и не знаю, что ей ответить, отмахиваюсь только, что все, мол, нормально, не обращай внимания. Устал, верно, я от жизни-то….

- Ну, это ты брось, дружище.  Хандра человека не красит. Запомни! Да и какие наши годы, старина! Еще и восьмидесяти нет. Поживем еще, брат! – хлопая друга по спине, ершился Михалыч.

- Поживем, конечно…, - вяло ответил Тимофеич.

Михалыч вновь вынул из пачки сигарету, помял ее в пальцах, прикурил.

- Я вот в одном каком-то журнале, не помню в каком, вычитал, - Михалыч выпустил струйку дыма, повернул разговор на другую тему, -  что белая раса, как это ни печально для нас, вымирает. Да-да! Вымирает. Так и писано было.

- Тоже мне – открытие. Оно и так, по всему видно, что она, как шагреневая кожа съеживается. И не только у нас, а и в Европе, и по всему миру.

- Вот-вот! – обрадованный тем, что зацепил своего друга новой темой, продолжил развивать ее Михалыч. - Как показывает весь ход истории, центры человеческой цивилизации со временем перемещаются. С уходом господства белой расы, я думаю, что современный центр цивилизации лет этак через 50-100 переместится из Европы в Азию. Белую расу заменит желтая – Китай, Япония, Корея, Вьетнам…. Заметь, как они плодятся! Как кролики. А какими быстрыми темпами развиваются их экономики?!

- Да уж…

- А через века, быть может, через тысячелетия в результате жестоких войн – как же без этого? – ее сменит черная раса, и тогда центр переместится в Африку.

- Кстати, он там уже был, - заметил Тимофеич.

- Кто?

- Ну, центр этот.

- А-а-а…. Ну да. Вот тогда колесо истории замкнется и начнется следующий виток цивилизации.

- Эк ты, Михалыч, куда хватил! Тысячелетия…. Я думаю намного раньше, - оживился Тимофеич. – Хошь, скажу?

- Давай. Рад послушать.

- Мне кажется, что человеческую цивилизацию заменит андроидная или машинная, по-другому, и не через тысячелетия, а быть может через десятки, ну, максимум, сотню лет. Сейчас вовсю ведутся работы над созданием интеллектуальных роботов, и надо признать, весьма успешно, - старик помолчал, как бы собираясь с мыслями, и продолжил. – Но это в том случае, если не случится какой-либо Вселенской катастрофы. Сам знаешь, что все чаще и чаще мимо нашей маленькой планеты Земля проносятся в критической близости от нее разной величины астероиды. И, спрашивается, где гарантия, что какой-нибудь из них не воткнется в Землю? Никто такой гарантии не дает и не даст. А ты говоришь -  тысячелетия….

- Согласен, - не стал возражать Михалыч. – Есть истина в твоих словах. Тут ведь кроме этого, и сама матушка-Земля кажет себя весьма неспокойно в последнее время: активизировались вулканы, участились землетрясения и это глобальное – то ли потепление, то ли похолодание – единого мнения на этот счет ни у кого нет пока…. Природное равновесие человеком порушено, вот она и капризничает, мстит. И не известно еще, какие последствия могут быть для человечества.

- Да-а-а…, - задумчиво протянул Тимофеич и с сожалением заключил. – Все это очень интересно, но… но нам с тобой ничего этого не увидеть. Жаль, конечно!

- Ну и прекрасно! И не надо! Нам, Тимофеич, это и ни к чему вовсе, - Михалыч затушил сигарету и втоптал в землю.

Солнце уже перевалило вершину своей горы и катилось по другому ее склону – вниз, к синеющему горизонту. Над местом, где бушевал пожар, висело большое облако темно-серого дыма.

- Что-то, Тимофеич, мой желудок возроптал, есть запросил, - поглаживая свой кругленький животик, сказал Михалыч. – Не пора ли нам подаваться ближе к дому, а?

- Да пора уж! Сидим тут, черт знает сколько! Лялякаем, а меня Маняша уже верно заждалась. Беспокоится, поди, - с готовностью поддержал его Тимофеич. – Пошли.

Бросив тревожный взгляд на разрастающийся пожар, он тяжело вздохнул, пробурчал про себя неопределенно  кому: «Эх, хозяева, язви вас всех…!» и, опираясь на клюку, зашагал по тропке в сторону городка. Михалыч засеменил вслед за ним.

- Эх-хе-хе-хе…, - довольно засмеялся дребезжащим старческим  тенорком Михалыч. – Нет, что ни говори, Тимофеич, а все-таки, несмотря ни на что, жить на свете хорошо! А когда тебя окружают понимающие, умные люди, так и вовсе… жить и не помирать. Да! Вот говорят: старость – не радость. Чепуха это все! Я вот с тех пор, как ушел на пенсию, живу, не нарадуюсь. Всю сознательную жизнь проработал честно на благо Родины, верой и правдой, как говорят. И Родина, надо сказать, заметила и отметила мой труд. Дети выросли, встали на ноги, внуки подрастают, радуют нас с бабушкой. Что еще надо? Кусок хлеба на старость заработал. Живи, да радуйся!

- Ну да! А как же? Кусок хлеба, как ты говоришь, мы с тобой заработали. Это уж… да. А на кусок-то есть что положить? Ну, там маслица, кружок колбаски или икорочки, а? Хе-хе-хе…, - скептически хохотнул Тимофеич. – Вот, говоришь, Родина отметила…. Верно, отметила. А как? Кроме наград бросила нам с тобой за весь наш труд на дожитие жалкие гроши. Сам же говоришь: половина пенсии – на ЖКХ, вторая половина -  чтоб как-то дотянуть до следующей. Вот и живи. Радуйся!

- Так я ж не о том!

- Не о том…. А о чем?

- Родина здесь не при чем. Не ерничай. Родина и власть – понятия разные. Соображать надо! – рассерженно возразил Михалыч. – Все негодное, пакостное идет от властей. Это же банальная истина. Ну, так что? То, что власть оценила наш труд такими жалкими пенсиями, пусть останется на ее совести. Это уже другой вопрос. Я ж тебе о состоянии души толкую. Души, понимаешь, старик? А душа, вопреки всему, радуется!

- Ну, конечно, душа-то она есть-пить не просит, - согласился Тимофеич. – А вот желудок твой, как ты изволил выразиться, возроптал. Стало быть, есть запросил. Как это?

- Да ладно тебе! Вот занудил. Зануда..., заладил, - осерчал Михалыч. – Будет тебе, Тимофеич, плакаться! Иди, давай….

И всю дорогу до городка они не проронили больше ни слова.



Геннадий Сотников, апрель 2014г.


Рецензии
Читая Ваш рассказ, Геннадий, вспомнил своего дедушку - также в начале 1960-х годов он гулял со своими друзьями-старичками, а я увивался за ними. Они вели неспешные беседы, отмечали изменения, критиковали новые порядки и нравы. Разница в поколениях составляет примерно 25 лет. В нынешнее стремительное время с огромным нравственным перекосом мироощущения людей разных поколений практически не имеют общих точек соприкосновения и существуют словно параллельные миры. Согласен с отмеченной Вами псевдорелигиозностью. Не раз наблюдал, что так называемые верующие весьма горазды на нечистоплотные поступки. И это объясняется тем, что батюшка в церкви легко отпустит грехи, а раз так - значит, грешить дозволено.
С уважением и пожеланием успехов:

Алекс Мильштейн   29.04.2014 18:30     Заявить о нарушении
Спасибо, Алекс! Приятно отметить, что наши взгляды на многие вещи и события совпадают или ощутимо близки. Вы совершенно правильно отметили, что люди разных поколений в современном обществе имеют очень немногие точки соприкосновения или совсем не имеют. И это очень прискорбно - теряется связь поколений. С уважением,

Геннадий Сотников   30.04.2014 07:04   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.