Дед

Когда зазвонил телефон, я покупала в магазине сосиски. Продавщица взвешивала килограмм. 
- Алло! Бабушка? – на экране высветилось «Ба»
- Это дед, -  сказала трубка, и у меня похолодело в груди. Его голос, дыхание. Что-то было не так.
- Дедуль, привет! Как дела?
- Плохо, внученька. Пожалуйста. Позвони. Гене. Пусть. Завтра. Приедет. Надо. Сдать. Кровь,  – он делал паузы между словами.
- Какую кровь? Дед, ты чего?
- Я в больнице. Операция. Послезавтра. Позвони отцу. Не могу, - телефонные гудки.
-Чуть больше кило. Оставить? – спросила продавщица
- А? – я посмотрела на полное женское лицо. - Что?
- Я говорю, кило сто! Оставить?
- Да, да, конечно, – я набирала номер отца.
- Алло!
- Пап, здравствуй.
- Здравствуй, доченька.
- Мне сейчас дед звонил. Он в больнице. Сказал, кровь надо сдавать. Операцию какую-то делать. Ты что-нибудь знаешь об этом? 
- Мы ж его только привезли. В областную больницу его положили. Я десять минут, как домой зашел. Собирался звонить врачу, - папа отчитывался, будто был виноват в чем-то.
- Дед в Туле?
- Да, его перевели. 
- Он сказал, надо утром сдать кровь, что операция послезавтра.   
- Сейчас доктору позвоню.

Я положила телефон в сумку. Отец разговаривал как пьяный, который старается, чтобы не заметили: медленно и старательно. 
- С вас сто девяносто рублей, - продавщица терпеливо ждала окончания разговора.
- Спасибо, - я протянула двести и пошла.
- Девушка, а сосиски?
- А? Да. Извините. Спасибо. 

Подробности пришлось узнавать у мамы. После приступа дед двое суток лежал в городской поликлинике, потом лечащий врач сказал, что надо делать операцию, но нужного оборудования у них нет, а вы же понимаете, человек старый, может и умереть. Его перевели в Тулу, и там сразу решили оперировать. 

Почему дед позвонил мне? Может, он догадался, что я ничего не знаю? Из-за беременности меня старались не волновать. И дед хотел, чтобы я навестила его перед операцией, которую он мог не пережить. Ведь я его любимая внучка, первая, со мной он нянчился больше, чем с другими. Каждое лето я проводила с дедом и бабушкой на даче, помогала на пасеке,  красила ульи, дымила в дымовуху, кормила поросят комбикормом и мелкой вареной картошкой, которую иногда ела и сама, а еще объедалась клубникой с молоком и окрошкой с бабушкиным домашним квасом.
 
Я догадалась, почему дед позвонил мне, когда автобус неторопливо съезжал на Каширку со МКАДа. Мое имя было первым в списке контактов их общего с бабушкой мобильного телефона, потому что Алена на букву «А». У него не было сил листать. 


Через четыре часа я сидела в его палате № 13, для ветеранов ВОВ. 
-Дед, помнишь, ты говорил, что от меня одни глаза остались. Сейчас от тебя остались одни глаза. А я, посмотри, какая толстая, - мне хочется развеселить его. 
Он лежит, я сижу на краю его кровати и стараюсь не выдать страх.
- Дни мои сочтены, внученька.
- Дедуль, ну зачем ты так говоришь? Я правнука тебе вот-вот рожу, а ты умирать собрался. Подожди немного, дед. Понянчишь чуть-чуть, а потом уж… - я замолкаю, чувствую что-то жгучее и томительное в переносице и горле.
- У меня вот отсюда, - он показывает под ребра, – как щебенка все равно сыпется. Доктора говорят, без операции долго не проживу. И от операции, говорят, умру. Все, каюк мне. Пусть он вместо меня живет, – дед показывает на мой живот. 
Я молчу. «Пожалуйста, пожалуйста,  пусть он еще поживет, пусть еще поживет, ну пожалуйста!» - шепчу я, и до слез обидно, что не умею молиться.
- Как же ты бабушку одну оставишь?  
- Аленушка, скажи ей, пусть собаку отвяжет, нечего теперь охранять. Пусть теперь сама она, на свободе. 
- Дед, не нравится мне твой настрой. Поживи еще, а, дед? 
- Эх, внученька. Мне знаешь, как еще пожить хочется. А что поделаешь? – он смотрит мимо меня,  в его глазах боль.
- Дедуль, а ты веришь в бога?
- Нет, внученька, не верю. 
- Думаешь, после смерти нет ничего? Как свет выключили?
- Не знаю. Наверно. Живешь, живешь, а потом все. Ничего больше не остается. 
- А я в перерождение верю. Живешь, потом еще раз, еще раз и еще, пока не научишься не умирать вовсе. Поэтому ты не бойся. 
- Не знаю, внученька. Не верю я в это. Есть тело - есть жизнь, а умерло, так и жизнь кончилась. 
В палату вошел отец. 
- Отменили операцию. 
- Почему?
- Может и нет разрыва, только воспаление, - отец смотрит в сторону. – Операция, говорят, опасная. А так еще поживешь, если курить и выпивать не будешь. 

Я осматриваю палату. Три старика лежат на кроватях без движения, четвертого привезли на каталке, накрытого простыней. Медсестры начали перекладывать его на кровать, голого, высохшего как скелет. Я отвернулась. 

Едем в машине с родителями назад. Голые деревья, пепельные от первого заморозка поля и холодное, лишенное лучей солнце. Какая же это тоска - жизнь. Она вдруг вывернулась для меня изнанкой, оголила нервы и цеплялась ими за бесцветные лесопосадки, за похожие на ребра фонарные столбы,  за изломанную линию горизонта. Вот они, мои внутренности и кожа, сухожилия и вены - все это живое, и ему нужно родиться, жить, терпеть боль и потом умереть. Зачем? Зачем я беременна этой жизнью?

На следующий день мы с бабулей опять навещали деда. Мы сидели на диванчике в холле больницы, дед расспрашивал бабушку про трубы, старую нужно было выбросить, новую заварить, про вагонетку – перед зимой обязательно воду слить и почистить, чтоб не забыл Гена,  про калитку кованную, которую сделали прошлым месяцем, а установить не успели, теперь вот выпишется и поставит.
- Какая тебе калитка? Дед! Сиди уже дома! - улыбаясь мокрым лицом, говорит бабушка.
- Если дед спрашивает про калитки и трубы, значит на поправку пошел! – радуется отец.

Через неделю деда выписали. Родители отвезли его домой, и старики опять зажили тихо и незаметно для нас, внуков. Надо съездить к ним, думала я, уже три недели не навещала. Но разве вырвешься из Московской новогодней суеты, и в квартире еще ничего не готово к новорожденному, и времени мало. 

В начале февраля у меня родилась дочь. Я приезжала показывать ее деду, но он был уже совсем плох: худой, серый. Лицо его сильно изменилось, сморщилось, стало плаксивым. Он посмотрел на запелёнатого младенца мутными, бессмысленными глазами и отвернулся. Его уже не интересовала жизнь, он был поглощен надвигающейся на него смертью. Я заплакала. 
- Иди отсюда. Иди, - подталкивала меня бабушка. – Не надо тебе этого видеть,  еще молоко пропадет. 

Я вышла из комнаты, прошла на кухню и долго сидела там, растерянно качая на руках дочку. Даже год назад дед был еще красивый. Его кудри, когда-то льняные, а потом серебряные, которые не передались никому из нас, были гордостью деда. Да еще его руки, которыми он мог смастерить резной буфет или поднять вагонетку. А теперь что? Большой, обтянутый желтой кожей череп, костлявый остов туловища и ничего знакомого, близкого в нем.

Пришла бабушка. Ей было тяжело и неловко от запаха и беспорядка в квартире. Все это так не шло к свежему личику и кружевным пеленкам младенца. Бабушка не гнала, но выпроваживала  нас. Я поняла это, и мы с отцом уехали. 
Через три дня дед умер.


Рецензии
Хороший рассказ, только конец Вы напрасно своими подробностями испортили:Он был уже совсем плох: худой, серый и глаза бессмысленные, таращатся куда-то вверх. Он мутно посмотрел на запелёнатого младенца и отвернулся". И так понятно, что беда только рака украшает.Как-то я спросил еврейского раввина, почему они хоронят своих единоверцев в саване. Он ответил: чтобы оставшиеся на земле помнили его таким, каким он был в жизни, а не с печатью смерти на лице.

Петр Чванов   26.06.2018 11:08     Заявить о нарушении
Не соглашусь с Вами. Мы привыкли отворачивать от смерти глаза, прятать подробности. Но она такая же правда жизни как и все остальное.

Меня эти подробности не отвращают, а только показывают как есть. Но, я видимо, мене изнеженна :)

Спасибо)

Мария Косовская   26.06.2018 12:44   Заявить о нарушении
Может быть, Вы и правы,но выставлять все язвы жизни на показ, на мой взгляд, неправильно. В своё время излишнее увлечение показом негативных сторон в литературе называли натурализмом и он не поощрялся. И я, лично это поддерживаю.

Петр Чванов   26.06.2018 17:54   Заявить о нарушении
да, я грешу натурализмом )

Мария Косовская   03.07.2018 11:51   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.