Из жизни пишущей провинциалки

 
На полях первой страницы пухлой, растрёпанной тетради в клетку красной учительской ручкой записано: «Если случится издать эти мои дневниковые записи (за год, изо дня в день, не пропуская ни одного), то в качестве  эпиграфа возьму строчки из Леркиного стихотворения – строчки, которые я  с некоторых пор упорно твержу и про себя, и вслух: «Нельзя изменить, можно только смириться. Я просто такое явленье природы». 29. 11.06».
 
Нельзя изменить,
можно только смириться.
Я просто такое
явленье природы.
       Валерия Анисарова 

24 ноября 2006 г., пятница, пос. Сынтул Касимовского района Рязанской области, турбаза «Динамо».
Всегда любила собственный день рождения. Всегда. И люблю. И любить буду, сколько бы лет мне ни исполнилось. Так, во всяком случае,  думаю я сейчас, в день своего 45-летия.
Среди моих подруг и приятельниц есть несколько симпатичных и  занимательных экземплярш, каждая из которых ни в коем случае не позволяет напоминать, что жизнь накинула ей ещё один год, всё дальше уводящий из молодости и ведущий в старость. И никаких звонков по этому траурному поводу!
А я вот никогда не сомневалась, что мой день рождения – большой всенародный праздник. Люблю шумиху вокруг себя. Люблю собирать гостей. Люблю слушать, какая я замечательная. И готовить люблю, хотя и устаю смертельно, как вообще устаю от быта, отдавая ему много времени, души и сил (наверное, это мало кому заметно, потому что в квартире давно нужен хороший ремонт, но, увы…  поэтому я беру чистотой, хотя опять-таки, кажется, недостаточной).
Так как же могло случиться, что своё сорокапятилетие я  провожу (хотела написать «отмечаю», но какое же это отмечанье?) совершенно одна, сбежав ото всех буквально куда глаза глядят?
Вообще-то меня последнее время здорово ломало, или ещё точнее, колбасило, как говорят мои одиннадцатиклассники. Объяснить это и трудно, и просто. Конфликт между   п и с а т е л ь н и ц е й, коей я себя некоторое время назад возомнила, и  ж е н щ и н о й (хозяйкой, клушей, хлопотуньей – с одной стороны, и особью женского пола, желающей нравиться себе и окружающим, – с другой). Мне хочется везде поспеть, мне хочется быть  в с е м. Это ужасно.  И даже, я бы сказала, противно.
Мне по душе: готовить (в удовольствие, что-нибудь вкусное, необычное), наводить порядок в квартире (устаю сразу же, едва начав), бродить по магазинам, придумывать себе какие-нибудь наряды, рисовать бесконечные фасоны (хотя до воплощения их в жизнь с помощью прекрасной портнихи Люды К. дело доходит далеко не всегда), читать (разумеется, читать! и быть в курсе). Влюбляться мне тоже нравится (сколько же это отнимает времени!).
При всём при этом – свои (припрятанные подальше, но вываливающиеся при первом удобном случае, как косметика из дамской сумочки, и всё равно затаённые и никому не объяснимые) отношения с Богом. «Услышь меня, недостойную и грешную рабу твою», – слова, которые я обращаю к Нему по многу раз в день. И молюсь, конечно, за Леру…
Есть такая материнская молитва за чадо своё… Повторяю её про себя несколько раз в день, как только выпадает возможность, – и обязательно на ночь, с ней и засыпаю.
Господи, в милости твоей власти чадо моё, раба Божья Валерия, помилуй и спаси её имени твоего ради… наставь её на истинный путь заповедей твоих и вразуми её и просвети светом Твоим Христовым… Господи, дай ей своё благословение на благочестивую семейную жизнь и на благочестивое деторождение.
Ну вот, сейчас буду реветь! Я так хочу, чтобы она была счастлива, детка моя. Чтобы она никогда-никогда не знала горя. Чтобы ей никогда не пришлось страдать. Отдала бы за это всё, в том числе и свою непутёвую жизнь, но кому ж она нужна…
Самое дорогое, самое, самое, самое – мой удивительный ребёнок (ребёнку 24 года,  живёт и работает в Москве). Когда начинаю о ней слишком много и надрывно думать – сердце заходится. От любви. От тревоги. От боязни, что с ней может что-то случиться или её кто-то может обидеть.
Спокойно… нельзя мне так… известно, чем для меня заканчивается излишнее брожение эмоций – «скорой». А я тут совсем одна. Всё, всё, всё… Я спокойна. Я вполне контролирую себя. Ну, и таблетку под язык.

Когда-то, очень давно, я даже не подозревала, что рядом со мной растёт моя будущая лучшая подруга. Родная, близкая, понимающая, великодушная. Знаю, что такое бывает редко. И знаю (теперь знаю!),  ч е м  я за это заплатила.
Спасибо судьбе, что она распорядилась моей жизнью по-своему, нисколько не считаясь с моими сердечными и телесными чаяниями, всеми слезами, соплями и подыханиями от любви.
Уверена, что нашей нежной дружбы с дочерью никогда бы не сложилось, если бы  восемнадцать лет назад я оторвала её от отца. Их ни в коем случае нельзя было разлучать. Я и тогда это знала. И всё равно готова была всё рушить, понимая, что совершаю преступление, и страдая оттого, что я это слишком хорошо понимаю. Страдая оттого, что рушу и ещё одну семью, –  я всё равно шла напролом.
Жизнь показала, что да… тот, далёкий, действительно единственный, действительно «половинка» (рассказ «Всё там же, на Севере?», со   множеством придуманных деталей, но не придуманный в главном, в отличие от других рассказов). Не доставшаяся мне «половинка»…
А Вася, мой не менее замечательный муж, которого нужно ежегодно награждать медалью за жизнь (самоотверженную жизнь!) со мной… Что ж, это уже не любовь, как говорил Довлатов, это судьба. Судьба, которую я не устаю благодарить.
Я, пожалуй,  с ч а с т л и в а я   ж е н щ и н а.  Вот ведь что удивительно.
Ну так во-о-т. То, что я  женщина (уже не молодая, конечно, – хотя я этого не чувствую совершенно! далеко не красавица, но мужским вниманием при этом  не обделена, грех жаловаться) ужасно мешает мне быть писательницей, которой мне всё-таки почему-то быть хочется.
Часто ловлю себя на мысли: как замечательно жилось бы мне, не будь никакого незаконченного романа и недописанных рассказов, чтобы не тянули они, проклятые, за душу, чтобы жить не мешали. А они есть. И жить мешают. И за душу тянут.
Вот придумалось  зачем-то несколько лет назад,  что мой путь – книжки писать. Но, в силу своей непоседливости, непостоянства, взбалмошности и т. п., я постоянно сбиваюсь с этого самого пути, отчего  казнюсь-терзаюсь, потому как, взрощенная на русской классике (не прибившаяся, однако, в своё время к тургеневским девушкам), натура я есть  рефлексирующая.
Так легко выпрыгиваю из колеи, в которой пишется, и отдаюсь всему подряд…
И так тяжело вернуться в тот же «кубинский» роман, который я мучаю уже два года. Мы мучим друг друга, изводим. Мне давно уже хочется писать что-нибудь другое, а он держит. Там давным-давно работы на несколько дней всего, а я никак не могу за него сесть.
Мне пишется где-нибудь там, где нет моего собственного быта и где нет людей, с которыми надо общаться.
Легко быть писателем, когда ты мизантроп. Хотя, стоп… Может, в процессе-то и становишься мизантропом? Читала Веллера – и ох как всё понимала! «Моё дело» называется. «Я стал нелюдим».
Когда меня в августе этого года отправили после больницы на долечивание в санаторий «Сосновый бор», мне было там необыкновенно комфортно именно оттого, что я почти ни с кем не разговаривала. Общения за столом («доброе утро»,  «приятного аппетита») было более чем достаточно. Никаких ненужных бесед, обсуждений, никакого «проговаривания жизни» (кажется, это токаревское выражение, в смысле, принадлежащее Виктории Токаревой) –  они отнимают столько сил, столько слов, столько времени, а главное, энергии. Посещала всяческие процедуры, гуляла, читала. И сочиняла помаленьку.
Припоминаю, что практически всё, что я понаписала, придумывалось мне  где угодно, только не дома, а именно: 1) в санатории «Старица» в 2002 году (я была там восемь дней, именно на столько мы с Васей наскребли тогда  денег); 2) в квартире богатых друзей Ежовых в Питере в их отсутствие, где я не раз жила в «няньках» у таксы Рэты (Рэта в совершенно неотредактированном виде попала в роман «Вы способны улыбнуться незнакомой собаке?»); кстати, я бесконечно  благодарна и Ежовым, и их собаченции, дай ей Бог здоровья; 3) в кардиологическом отделении б-цы № 5, где, к сожалению, оказываюсь раза два в год; 4) в санатории «Сосновый бор» этим летом.
Знаю, что за душой у меня много всего – хорошего. Есть что сказать. И читатели есть. Конечно, не те ироничные интеллектуалы, которые имеются, к примеру, у умнейших, талантливейших Улицкой, Веллера, Рубиной или Гришковца, –  мои попроще, но я их люблю, они мне дороги. Когда в очередной раз вдруг узнаёшь, что тебя кто-то понимает и принимает, – о-о-о, это ни с чем не сравнимо! Вот тут-то и не хочется быть женщиной – только писательницей!
Пишу, пишу – а о том, что я передумала за последнее время, почему отменила  праздник в честь себя, любимой, – ни слова. И уже устала. Значит, завтра.

Думала, что поставила на сегодня точку. Но не могу не сказать, как заканчивается день моего рождения (хотя ни строчки пока не написала о том, как он прошёл).
Сейчас, поздно вечером, получила несколько очень хороших «эсэмэсок», в том числе – издалека. Но главные из них – от мужа и от дочери. Они оба, разумеется, уже звонили (и не по одному разу), а вот теперь желают спокойной ночи. Лера написала: «Хороших снов самой лучшей на свете маме». Я разулыбалась самой себе: вот оно,  с ч а с т ь е!
Мы с Леркой сегодня на одной волне – волне любви друг к другу. Впрочем, как всё последнее время. Она становится мягче и ласковее, и это очень заметно. Раньше была другой: сдержанной, холодноватой. Я кипятилась: «анисаровская порода!», имея в виду при этом и свою свекровь, и свекровь свекрови, которые прожили всю жизнь под одной крышей с затаённой взаимной  неприязнью, не располагающей распахивать душу и заставляющей жить с оглядкой.
А теперь моя дочь становится похожей на меня, и мне её ужасно жалко: тонкокожесть ни к чему хорошему не приводит. «Дай Вам Бог чуть потолще кожу», – написала мне когда-то давно журналистка из Владимира Татьяна Тимоха, прочитав мою первую книжку «Знакомство по объявлению».               
Но при том, что Лера становится всё больше «моей», они со своим папой здорово от меня отличаются. Разумеется, в лучшую сторону. В них нет безалаберности, разбросанности, всеядности, чрезмерной и чаще всего неоправданной открытости – всего того, чего я так не люблю в себе. Не люблю?..  Да чёрта с два! Люблю. И ещё как люблю! Но  опять же страдаю… Страдаю, да. И это чистая правда.
Наша с Васей дочь невероятно цельный человек. Я не просто обожаю – я очень её уважаю. И ещё – испытываю  непередаваемое чувство блаженной гордости: именно мною произведено на свет это умное, симпатичное, светлое, гармоничное и грациозное существо!

25 ноября, суббота (что, собственно, не имеет никакого значения), турбаза «Динамо».
Ну что ж… Ни дня без строчки – с сегодняшнего дня!
Прочитала написанное вчера. Оказалось совсем не то, что бесприютно бродило в моей бестолковой голове и больно ворочалось в душе всё последнее время…
Приблизительно месяца за полтора до дня рожденья решила: отмечать буду широко и шумно лишь в том случае, если успею не только закончить роман про Кубу, но и пристроить его в какое-нибудь издательство (и это казалось абсолютно реальным), а если задуманное не осуществится – сбегу. Сбегу куда глаза глядят. Они, то есть глаза, почему-то давно уже смотрели (или косили?) в сторону старинного русского города Касимова, где мне  пока не пришлось побывать.
Месяц пролетел – только его и видели! «А, ладно! – сказала я себе. – Всё равно хочу веселья!» И заказала Люде К. платье – длинное, открытое, непонятного красивого окраса (серебристо-серо-чёрного). Первая примерка показала: будет очень даже… До дня рожденья оставалась ровно неделя. Я была уже вся в заботах: кого пригласить, что приготовить и т.д  и т.п.
Какой роман?! Какая Куба?! Вот отвеселюсь – тогда и вернусь к делам и заботам. Душа ширилась и рвалась ввысь: настойчиво требовала праздника. На подъёме и в энтузиазме я начала приглашать гостей: 24-го, в 15.00.

Поздним вечером 17 ноября, расписав меню, продумав всякие мелочи и немелочи, взяла зачем-то с полки «Дневники» Нагибина…
К утру я знала: никакого дня рождения не будет! Не хочу. Не желаю. Праздновать нечего!
Слава Богу, друзья – близкие, любимые – знают, что от меня можно ждать чего угодно, а уж про свою семью я и не говорю. Поэтому – никаких обид. «Простите великодушно меня, ненормальную», – сказала я всем. И они простили.
Но главным было не просто отменить гостей, а уехать всё равно куда и побыть одной именно в этот день, прихватив ещё несколько денёчков, чтобы «добить» роман и подумать о жизни.

Оказывается, в Касимове нет нормальной гостиницы, и приезжающих устраивают или в санатории «Приока», или здесь, на турбазе «Динамо» на берегу Сынтульского озера (мне в этом помогла однокурсница Галя Калинкина, спасибо ей большое).

Конец ноября – а на улице весенняя слякоть. Все звонившие в один голос сочувствовали: с погодой не повезло. Напрасны их сочувствия. Повезло!  Очень даже повезло.
Мне симпатична (и, вероятно, сродни) эта нахальная и ветреная весна-авантюристка, пришлёпавшая, когда её никто не ждал.
Мне  нравится падающий в мокрый снег дождь.
Нравится густая, тяжёлая сырость чистого воздуха, которым хочется насытиться надолго, впрок.
А вчера вечером очень нравилось незамёрзшее озеро, на  уставшей тёмной глади которого покачивались, расплываясь, огни стоящих на противоположном берегу поселковых домов.
Здесь, в Сынтуле, живёт известный писатель Борис Шишаев. Когда-то, cтаршеклассницей, взахлёб читала и учила наизусть его стихи, позже восхищалась  прозой (покупала и дарила всем знакомым его повесть «Последний побег»). Желала попасться ему на глаза, строила красивые диалоги. Когда издали мою первую книжку, экземпляр, разумеется, передала ему, мэтру. Хотелось поехать в Сынтул за советом. Хотелось обрести наставника.
И вот нежданно-негаданно оказалась я именно в Сынтуле. Телефон узнать легко. Позвонить (без звонка, ясное дело, нельзя), напроситься в гости… Да нет. Остановись, моя дорогая (это я сама с собой). Вспомни, он ведь не откликнулся ни разу  ни на переданные книги, ни на письмишко твоё, однажды всё-таки посланное. Не жалует, значит. А посему…
А посему  надо постараться забыть о том, что где-то здесь, совсем рядом, живёт известный писатель Борис Шишаев…

И днём (невзирая на дождь), и поздним вечером (когда он уже закончился) я отрешённо слонялась по берегу озера. Со стороны – сумасшедшая. Не со стороны – тем более.
Гуляла. Получала энергию из Космоса, как велела Люба.
Люба – добрая, мудрая. Она всё знает. И я её слушаюсь.
Сколько же рядом со мной прекрасных, милых, любимых людей… Говорят, друзей не должно быть много. Может, и не должно. А у меня вот есть. И если я назову только самых-самых, всё равно это не два, не три, не пять и даже не десять замечательно-удивительных индивидуумов. И каждый по-своему дорог и близок. Конечно, случается разочаровываться. И я разочаровываю. Знаю. Мне кажется, это бывает тогда, когда отношения возникли не очень давно и, возможно, были лишними – а я в силу своей эмоциональности, восторженности, несдержанности не сумела им противиться.
Убедилась, что самые крепкие и нежные узы связывают с теми, кого  тебе когда-то послала судьба по её собственному усмотрению (друзей, как родину и родителей, не выбирают), кого ты  любишь не за сходство взглядов, привычек, характеров и т.д., а абсолютно беспричинно. Ты принимаешь человека таким, каков он есть, – и тебя принимают так же, со всеми потрохами, не копаясь в тебе, не раскладывая тебя на составляющие. Эти люди с тобой в горе и радости. С ними не надо проговаривать свою жизнь: она им и так понятна. Они просто есть у тебя. А ты – у них.
Привезёновы, Аленины, Шабловы, Змичеревские,  Геновы, Ежовы… Кто в Рязани, кто в Питере, кто совсем далеко (Шабловы, например, то в Европе, то в Африке, а скоро должны отправиться в Индию). Всех люблю. А есть ещё Люся, Шура, Наташа, Валя, Люба, Людка…И точку ставить никак нельзя.
Люся моя сараевская. Мы дружим с шести лет. Она моя полная тёзка – Людмила Анатольевна.
А Сараи – довольно отдалённый районный центр Рязанской области, где, начиная с младенчества, я вместе со своим старшим братом Игорем проводила каждое лето. Земля обетованная, которая с момента осознания себя и мира постоянно являлась мне в детских зимних снах, маня  к себе и  пророча скорую  встречу со всем, что любилось затаённо и нежно.
Деревянный дом с бело-голубыми резными наличниками…
Маленькая терраска, в которой всегда пахло солнцем, керосинкой и вкусной едой, на этой самой керосинке приготовленной…
Утреннее заполошное кудахтанье кур…
Душный луг за огородом…
Тропинка, ведущая к речке…
Тридцать лет нет на свете нашей Мамоли (мамы Оли, маминой мамы), чуть меньше прошло со смерти  прабабушки, которую мы звали Бабанькой. Дом с резными наличниками, где нас всегда ждали, был продан. И вот уже тридцать лет он продолжает мне сниться. И тридцать лет я не могу собраться съездить в родные Сараи, где по-прежнему живёт моя подружка Люся Никифорова, ставшая давно уже Кулешовой и вырастившая вместе с мужем Витей замечательных дочку и сына.
Люська – жутко известная личность. Она тренер детской спортивной школы. Всегда занималась лыжами, окончила спортфак нашего рязанского пединститута, и вдруг несколько лет назад увлеклась пауэрлифтингом (это, собственно, подъём штанги), выполнила мастера спорта международного класса, потом поехала в Прагу на чемпионат Европы по этому самому пауэрлифтингу среди ветеранов (нам всё-таки уже за сорок) и завоевала золото.
 Поскольку в Чехии слыхом не слыхивали про рязанскую глубинку под названием Сараи, то корреспонденты, не разобравшись, пытались написать, что чемпионка Людмила Кулешова родом из Югославии. А на чемпионате мира в Индии в 2004 году Люська стала серебряным призёром. Со своими медалями и регалиями она продолжает  жить и работать  в Сараях.
Она часто бывает у меня; наверное, поэтому я совсем не чувствую, что утрачена связь с самым желанным местом на земле, я продолжаю его любить, оно есть у меня, и кажется, что это так  просто – взять и поехать туда. Всего-то три часа на автобусе. Взять и поехать…
Нина моя Привезёнова. С ней я встретилась в первом классе Дубровической восьмилетней школы.
Дубровичи – село в 18 км. от Рязани, куда мы приехали в 1967 году из города Пальдиски, где служил папа.
Папа мой был офицером-подводником, они с мамой и маленьким Игорем немало поскитались по военным базам Балтики (Ленинград, Ломоносов, Либава, Кронштадт).
В Кронштадте Игорь пошёл в школу, и там же тогда же (в 61-ом) родилась я.
«Там же тогда же»… Так назывался потрясающий спектакль, который шёл в Москве в начале девяностых (чуднО, но это было в прошлом веке). Мы с Людкой (это уже другая моя подруга –  Людка Червакова) ездили на него специально, билеты покупали за бешеные деньги. Ничего лучше не видела! В ролях только двое – Татьяна Васильева и Константин Райкин. Вечная история незаконной любви (…но нельзя рябине, увы, к дубу перебраться… а главное, ни к чему это). 
Папа был в море, и встречали нас с мамой из роддома Игорь и тётя Вера, мамина сестра. Не имея своих детей, стала она для нас – сначала для Игоря и меня, а потом и для младшего брата Андрюшки – второй мамой, близкой и любимой. 
Когда мне было два месяца отроду, папу перевели в Пальдиски. Лет с трёх и по сей день нежно помню этот эстонский маленький двухэтажный городишко.
Помню дом, улицу.
Помню, как любила заученно-звонко  выкрикивать свой адрес: «Улица Садома, дом одиннадцать, квартира восемь!».
Помню серое неприветливое море со скалистым берегом, куда брала меня с собой мама, отправляясь в воскресенье на прогулку со своим классом.
Помню её учеников. Она всегда любила их больше собственных детей и могла рассказывать о них бесконечно. Когда мы уезжали из Пальдиски навсегда, её восьмиклассники, провожая нас у электрички, громко и безутешно рыдали. Их было много, они висли на маме и плакали: и девочки, и мальчики. И хулиган Женька Порохняч, которого я, шестилетняя, считала самым красивым хулиганом на свете и при виде которого всегда обморочно замирала, тоже плакал!
Кстати, о скалистых берегах. В Пальдиски снимали «Гамлета». И  многочисленные моряки гарнизона (в их числе и мой папа) изображали войско Фортинбраса. А ещё почему-то именно там и именно на скалистом берегу  был похоронен башкирский поэт Салават Юлаев, сподвижник Пугачёва.   
Папа, из-за болезни демобилизовавшись рано, капитан-лейтенантом, приехал в Рязань, устроился работать на нефтезавод. Положенную ему квартиру пришлось ждать пять лет, и именно поэтому эти пять лет мы провели в Дубровичах. Здесь для мамы нашлась работа в школе, а с ней и жильё – две комнаты с печкой в бревенчатом учительском доме, в котором жили директор школы Клавдисергевна, учительница географии Марьпална, семья завуча Константина Николаевича («Кыськалаича») и старенькая интеллигентная пенсионерка Анна Иванна, уже немножко выжившая из ума.
Это был списанный дом, считалось, что жить в нём уже невозможно. Но мы жили. И жили легко и радостно, хотя постоянно не хватало денег и до папиной или маминой получки нам неизменно приходилось всё-таки не «жить», а «дотягивать».
Мама как-то заняла у Клавдисергевны десятку… Это мама  потом всем рассказывала… она очень любила рассказывать – многоцветно, ярко, артистически... «Заняла у Клавдии Сергеевны десятку на капусту…»
Итак, деньги были заняты (кстати, как учительница, замечу: «занять» значит «взять взаймы», а не дать, как многие, к сожалению, думают) для того, чтобы купить много-много капусты и засолить на зиму (это всегда было событием: папа резал капусту и тёр морковку, мама частями всё перемешивала-перетирала с солью и складывала, утрамбовывая, в огромный эмалированный зелёный бак, а я вертелась рядом в ожидании очередной кочерыжки).
Злополучная десятка (десять рублей – немалые по тем временам деньги) попала в карман маминого халата, и о ней на время забыли. А потом…
Топилась печка, и туда по привычке были брошены накопившиеся в кармане фантики, обрывки бумаг…
Мама, ссутулившись, сидела на табуретке рядом с  ненавистной печкой и плакала о сгоревших деньгах – громко и горько, как ребёнок. И вытирала слёзы кухонным полотенцем. А я, сидя перед ней на корточках, беспомощно тыкалась в круглые белые колени, успокаивая…
Это уж когда папа вернулся с работы, всё превратилось в шутку – и сразу был найден выход:  снова занять у Клавдии Сергеевны денег на капусту, да и дело с концом!
 
Поскольку семь мне должно было исполниться только в конце ноября, отдавать в школу меня никто не собирался. «Глупа-а-я ещё», – приговаривала Бабанька в своих Сараях. Хотя я уже вполне прилично читала.
Детского сада в селе не было: мне полагалось сидеть дома одной. Дома я не сидела, а каждый день неприкаянно бродила вокруг школы, прижимая к щеке любимую куклу Олю. Вместе с ней Клавдисергевна и взяла меня, сжалившись, в первый класс.
В школу я отправилась в конце сентября, и радости моей, казалось, не будет конца. Но неприятности начались сразу же. Посадили меня за одну парту с Васей Авериным, и он мне совсем-совсем не понравился, впрочем, как и все мальчики в классе. Во-первых, никто из них даже отдалённо не напоминал взрослого и красивого Женьку Порохняча. Во-вторых, они все были ужасно подстрижены: вся голова – налысо, а впереди – маленький ровненький чубчик. У нас в Пальдиски такого безобразия не было! И даже в Сараях мальчиков с такими ужасными чубчиками не водилось.
В общем, я была такая городская фифа с куклой – и тоже никому не понравилась, сразу получив немудрёное и обидное прозвище Кнопка за свой малый рост. Вася Аверин на следующий же день побил меня своей кепкой, а я оцарапала ему нос. А Нина Привезёнова наябедничала на меня Алексанпалне.
Ну а дальше… В Васю я была трепетно и безответно влюблена с третьего по пятый класс. А Нина – моя лучшая подруга по сей день. В ней столько доброты и тепла, что и того, и другого хватает и для родных и близких, и для  друзей и коллег, и для всех, кто попадает в поле её зрения. Очень люблю. Не устаю восхищаться её душевной стойкостью. Ей многое пришлось испытать в этой жизни – и ни малейшего роптания. Смирение, мудрость, великодушие. А ещё – ум, красота, деликатность.

У меня было два детства: сараевское и дубровическое. И дубровическое отзывается в памяти не меньшей нежностью. Сейчас я понимаю его особенность. Именно в это время я получила возможность видеть своих родителей вместе. До этого ведь папа пропадал на службе, и моим воспитанием… Стоп, а кто же занимался моим воспитанием? Ну, уж не мама, точно. У неё всегда была Школа. И эта священная корова по имени Школа отобрала у меня маму. Не знаю, что уж думали по этому поводу Игорь с Андрюшкой, а я-то всю жизнь потом не могла простить… Об Андрюшке. Его отдали в ясли в год и восемь месяцев. Господи, как же он рыдал каждое утро! Весь день стоял у окна в группе, ждал маму и  причитал: «Я у вас есть не буду, я у вас спать не буду, я у вас пИсать не буду». Но была нянечка тётя Валя. Поэтому он, в конце концов,  соглашался и поесть, и поспать и сделать всё остальное. Уже будучи взрослым, в очередном пьяном откровении, признался, что ненавидел детский сад, а вот нянечку помнит, руки её ласковые помнит…   
Для меня же не было лучше места на земле, чем детский сад в Пальдиски. Отводила меня туда всё-таки мама, а забирал всегда Игорь. После садика он часто спихивал меня круглолицей соседке тёте Тане Быстровой (мама наша  появлялась дома обычно поздно, потому что – кружок, факультатив, педсовет; я хорошо знала все эти слова, имея своё представление об их значении, точнее они жили в моём сознании размытыми, но определённо враждебными образами). Помню тёти Таниного сына Вадика, моего ровесника, всегда активно  гремящего соплями (я-то болела редко, а может, и вообще не болела). Вадика в сад не водили, потому что тётя Таня, как, вообще-то и положено офицерской жене, не работала. Ещё помню слово «карантин», оно мне нравилось, потому что этот самый карантин я, хоть и любила детский сад, с удовольствием проживала в школьной бухгалтерии, где работали две пожилые эстонки. Когда мама приводила меня к ним на весь день, они улыбались и одна из них обязательно произносила нараспев: «Э-э-тта  на-а-ша де-э-вочка». Видимо, им нравилась моя блондинистость, с одной стороны, и моя непомерная общительность, так им самим  несвойственная, с другой. Я с удовольствием перенимала эстонские словечки, и приветствовала их только «по-ихнему»: «Тэрэ!»   
Но я хотела сказать про своих родителей. Они очень любили друг друга, мои мама с папой. С девятого класса и до конца жизни. Любовь их не была безоблачной. В её истории было много чёрных дней из-за того, что папа… сказать, что любил выпить, слишком слабо… сказать, что был алкоголиком – слишком резко, хотя это будет чистой правдой. Но он был алкоголиком с железной силой воли. И в тот период, когда мы жили в Дубровичах, для всех он был непьющим и, соответственно, уникальным человеком. А для меня – предметом особой гордости. «Мой папа вообще не пьёт», – говорила я одноклассницам. Да, это обсуждалось. У подруг-односельчанок отцы не просто пили, а ещё и били, били – и жён, и детей. Хотя, может, сильно побить и не успевали, потому что привыкшие вовремя убегать дети – убегали и, ничуть не таясь, говорили на следующий день: «Нас отец вчера гонял». Я поначалу и не понимала, как это – «гонял», потому что знала: гоняет коров дядя Гриша, сосед наш сараевский. И, признаться, не слишком жалела своих подруг, с упоением рассказывая: «А вот мой папа…» Получалось, кроме того, что непьющий, самый умный, самый честный, самый эрудированный, самый принципиальный (да, такие слова я вполне уверенно употребляла классе во втором-третьем). Понимала, что мне завидуют: «У Люськи отец не пьёт!» В Дубровичах все дети, я помню это очень хорошо, никогда не говорили «папа», всегда – «отец». «Папа», видимо, считалось словом городским и слюнтяйским, и его можно было только от меня и услышать. Так вот то, что мой «отец» не пьёт, было главнее, чем слова «честность» и «принципиальность», которые пропускались мимо ушей, что меня и удивляло, и расстраивало. Ещё бОльшим открытием для подруг было: «Люськин отец сам варит обед!» А мать? Да она же учительница, ей некогда, она тетрадки проверяет…    
          
Когда я училась в шестом классе, наша семья переехала в Рязань. И в новой школе у меня появилась новая подруга – Шурка, Шурочка, Шурик. И тоже, как оказалось, на всю жизнь. Я была маленькая, шустрая, конопатая, импульсивная, жуткая активистка. Шура – большая, спокойная, красивая, рассудительная, но тоже активистка.
Людка Червакова возникла в моей жизни тоже классе в шестом-седьмом, но была тогда ещё не очень близко. А близко – уже после школы, когда мы были обе замужем, с детьми. Я жила на Севере, но это не мешало нам дружить.
Есть ещё о ком рассказать, но как-нибудь потом.
И опять – почти ничего о своём глубоком душевном кризисе. О грандиозном внутреннем раздрае. Об уме, который с сердцем не в ладу. И о сердце, не желающем прислушиваться к голосу разума.

26 ноября, воскресенье, турбаза «Динамо».
Третий день моего пребывания вдали от дома, от друзей и знакомых. Прочитала, редактируя в очередной раз, свой роман «Куба, любовь моя…» (очень небольшой по объёму, но именно роман). Дописываю недостающие куски. Осталось совсем чуть-чуть.
Поняла, что я очень правильно сделала, что уехала. Очень правильно. Надо периодически так сваливать куда-нибудь. Не к родственникам, не к друзьям, а именно вот так, в гостиницу, в казённую обстановку, где не с кем слова молвить – и это здорово. Разговоров по моб. тел. с близкими вполне достаточно. Абсолютная свобода. Поработала – пошла погуляла. Снова поработала. Поспала. Есть, правда, всё время хочется. Я купила кое-какой еды, но от неё что-то тошно. Здесь имеется кафе, но и вчера, в субботу, и сегодня, в воскресенье, оно «закрыто на спецобслуживание» (табличка такая висит).
В пятницу здесь, на турбазе, ещё кто-то, кроме меня, обитал. Например, стоял микроавтобус, на котором было написано английскими почему-то буквами: «Ryazankoncert», и некто женского пола распевался в конце коридора оперным голосом. А вчера и сегодня вечером светилось, как я обнаружила, гуляя вокруг корпуса, только одно моё окно (я забыла выключить свет) на втором этаже и окно администратора – на первом.
Кафе стоит чуть-чуть в стороне – там дым коромыслом: свадьба. Широкая, многолюдная, пьяная свадьба с мерседесами и фейерверками – два дня подряд. Местные богатеи гуляют.
Утром смотрела (или, скорее, слушала) чёрно-белый телевизор, который берёт только две программы и показывает очень плохо, с рябью, туманом и полосами. Но я всё равно его включаю, пока пью чай, например, или лицо рисую (ведь я не только брожу по берегу озера, но также в посёлок и обратно – а там люди. Правда, их почему-то очень мало. Не знаю, почему).
Так вот. Смотрела «Непутёвые заметки» Дмитрия Крылова (Господи, до чего же  умён и хорош!) про Финляндию. И поняла, что хочу туда.  Решила, что следующий свой день рождения я, пожалуй, отмечу в Финляндии. У меня целый год для того, чтобы стать писательницей, которая может позволить себе спутешествовать немного подальше, чем я сделала это сейчас, и совсем за другие, т.е. достаточно большие, деньги. Значит, они, т.е. деньги, должны откуда-то взяться, а точнее, я должна их, наконец, заработать.

Воодушевлённо чавкая  раскисшим снегом, я бодро шагала в магазин (не близко он от турбазы, прямо скажем) и так же бодро мечтала, как очень скоро, закончив этот учебный год, я уволюсь из лицея, откажусь от репетиторства – и буду принадлежать только себе. Буду писать. Буду писать хорошо. И много. И зарабатывать именно этим, а не преподаванием русского языка и литературы, которое отнимает у меня слишком много времени и сил,  нужных мне именно что для писательства.
Хочу сочинять книжки! У меня множество планов и идей, а я всё занимаюсь непонятно чем. Вот, собственно, причина и суть моего душевного кризиса.
Интересно, смогу ли я записать 24 ноября 2007 года: «Я в Финляндии!»? Так много хочется успеть в этот предстоящий новый год моей жизни. Очень много времени потеряно. Хотя… По большому счёту, я ни о чём в своей жизни не жалею. Значит, надо было дурака повалять, чтобы сейчас так зверски хотелось работать.
Посмотрела  на себя (около двенадцати ночи) в зеркало: глаза сумасшедшие, под глазами – синие круги. Да-а-а…
Как бы остаться вменяемой, став при этом настоящей (то есть востребованной) писательницей? Вопрос далеко не праздный. После 2-3 часов работы (особенно удачной, если ты сдвинулась с какой-то мёртвой точки) – гулкое ощущение неустроенности в этом мире и заторможенное осознание несовместимости себя с действительностью.
И нужно обязательно пойти побродить, пусть даже и в толпу, но непременно одной.
И будет стыть на ветру опустошённая, разбитая на мелкие осколки душа, рассыпаясь под ноги озабоченных жизнью прохожих.
И буду знать одно, что ни видеть кого бы то ни было, ни слышать – не могу.
И ещё раз. И снова. Хочу принадлежать только себе и своей семье. Ни лицея. Ни репетиторства. Хотя я всё это очень люблю, потому что – умею. Но сколько можно разбрасываться?
11-ый класс дотяну до выпуска, сейчас, конечно, не уйду. На кого же я этих зайцев безграмотных брошу? Домашние ученики (это я о репетиторстве) тоже уже есть, тоже не бросишь. Главное, остальным, кто будет проситься (а их ближе к весне будет немало), сказать н е т. И вообще надо почаще говорить н е т. Я уже начала. Обижаются, конечно. Но по-настоящему близкие и понимающие меня (и принимающие) люди просто не достают (не представляю, чем можно заменить это слово!) меня и не требуют слишком многого. И не задают, позвонив, вопросов «чем занимаешься?» или «пишешь?», зная, что я их, т.е. вопросы эти, терпеть не могу.
Совсем недавно, уже будучи автором сначала одной, потом второй и третьей книжек, я безоглядно, безответственно и даже, можно сказать, неприлично была открыта-распахнута для длинных, обстоятельных телефонных бесед. Тратила на них много души и времени. Сейчас не могу себе этого позволить. Точнее, могу – но не так часто. Один разговор «за жизнь» с утра – и ты уже не способна ни на что, кроме как заниматься всё тем же бытом. Кстати, деловые и конкретные переговоры не выбивают из колеи, не мешают писать, читать, думать, как это делает долгое проговаривание жизни с  близким человеком (да, он тебе дорог и интересен, но времени-то не воротишь!)
В общем, я уехала, чтобы начать новую жизнь. Здесь, далеко, я её начала – именно такую, как хотела. А что будет, когда всё вернётся на круги своя? Когда столько обязанностей, забот, когда нужно всё успеть и всем угодить? Значит, не буду успевать и угождать. Издержки и потери неизбежны. Но если хочешь чего-то добиться, это нужно принять как данность. У Нагибина вычитала: «Художник должен быть жестоким». Это он, конечно, про  н а с т о я щ и х.  Эх…
Кстати, я прилежно переписала всё, что Нагибин об этом думает. И блокнот с этой записью у меня с собой («блохмот» говорила я, когда была маленькой). Сейчас найду. Ага, вот.  Цитирую: «Художник обязан быть жестоким, иначе он перестаёт быть художником. Но, будучи жестоким, он обязан сознавать свою жестокость и мучиться ею, иначе он опять же перестанет быть художником».
Итак, если хочешь чего-нибудь добиться…   
Да… Никогда я себя так жёстко не программировала. Всё шло само собой. Я всегда жила так, как мне хотелось. Впрочем, я и сейчас не делаю ничего против своего желания – наоборот – именно в соответствии с ним! Всё! Ложусь спать.

27 ноября, понедельник, г. Рязань.
Сегодня с утра пораньше покинула турбазу «Динамо», к которой успела странным образом привыкнуть. Выехала на такси в Касимов. Побродила по центру этого милого русско-татарского города, где православные храмы мирно уживаются с мечетью и минаретом.
Зашла в музей. Поняла, что уезжаю рано, что хочу сюда снова. И с чувством недовыполненного чего-то поехала в Рязань.
 
Я дома. И мне хорошо. Смотрю передачу Виталия Вульфа «Серебряный шар» про Марецкую. Нельзя  пропускать ни одной его передачи. Ни одной! Как мало остаётся на телевидении умных и интеллигентных ведущих. Моему сердцу, кроме Крылова и Вульфа, весьма милы  Пушков (он очень похож на моего папу)   с его «Постскриптумом», и  Архангельский («Тем временем» на канале «Культура»)… Немало и хороших документальных фильмов на первом и втором каналах, но все они идут слишком поздно.
Наступление бесконечных развинченных ток-шоу крайне удручает: всё (за исключением «Культурной революции», «Апокрифа») агрессивно, крикливо, надрывно. И свет в окошке – Владимир Соловьёв, который радует чрезвычайной адекватностью всему происходящему, умом, логикой и прекрасным юмором. Его «К барьеру» хочется смотреть, даже если оглашённые приглашённые не вызывают никаких симпатий.
Марецкая в фильме «Сельская учительница». С ним у меня связаны тяжёлые воспоминания.
Это любимый фильм моей мамы. Точнее, не просто любимый, а очень тесно связанный с её судьбой. Он (если я ничего не путаю) вышел на экраны в 1949 году, когда мама заканчивала школу. После «Сельской учительницы» и выпускных экзаменов она поехала из своих Сараев в Рязань поступать в педагогический институт. Экзаменов тогда сдавали много, и по какому-то предмету мама, тогда Валя Баранова, получила тройку. Ей не хватило буквально одного балла для зачисления на факультет русского языка и литературы. Предложили инфак, немецкое отделение. Дело в том, что немецкий был сдан на «отлично», мама знала язык прекрасно, т. к. преподавала его в Сараевской школе Софья Владимировна (фамилии не помню), немка, о строгости которой ходили легенды: я слышала об этом и от мамы, и от папы (они учились в параллельных классах), и от их друзей-одноклассников. Но…  учить немецкому языку, когда твой отец погиб на войне от рук фашистов?! Это было абсолютно невозможно не только для моей мамы, но и для многих выпускников послевоенных лет – на инфаке был постоянный недобор.
Валя Баранова желала преподавать только русский! И русскую литературу, соответственно. И она со своими баллами попадает на нужный факультет, но не педагогического, а учительского института, где в срочном порядке (за два года) готовили сельских учителей (высшее образование мама получала уже много позже, заочно). После учительского института – далёкое село с говорящим названием Дурное в Пронском районе, 40 км. от железнодорожной станции пешком или на попутке (нечасто они тогда случались).
Так вот. Фильм про учительницу в исполнении Марецкой был любимым фильмом моей мамы. Она была во всём похожа на его героиню: такая же целеустремлённая, самоотверженная, бескомпромиссная (жизненный девиз: «есть железное слово надо»). Возможно, именно он, этот фильм, и сделал её такой. И не только её – многих учителей того поколения. Смотрела это кино и я (его часто показывали по телевизору в 70-е годы). Смотрела не как все – а мамиными глазами, воспринимала не как все – а маминой душой. В результате поступила в педагогический, обуреваемая желанием сеять разумное, доброе, вечное.
Года четыре назад «Сельскую учительницу» показали накануне 1-го сентября. Мамы не было на свете уже почти два года, и в тот момент мною  остро и больно переживалось как её отсутствие, так и горькое чувство вины перед нею (мы не всегда ладили, я часто обижала её то невниманием, то категоричностью, да при этом ещё и возмущалась, что она обижается на то, на что, как мне казалось, просто не стоит обращать внимания).
Мамы не было – а по телевизору показывали её фильм. И за каждым кадром, за каждым словом стояла она. И каждый кадр рвал мне сердце. Я была дома одна. И некому было выключить телевизор. И некому было меня остановить. Сама я не смогла взять себя в руки. И 1-го сентября в лицей не попала, потому что ночью «скорая» увезла меня в больницу с сердечным приступом, который разыгрался-распоясался после моих долгих и безутешных покаянных причитаний, потому что я вспомнила всё-всё, в том числе и то, что мне не дали во время похорон толком попрощаться с моей мамой и сказать ей главное, чего я не успела сказать при жизни, –  как много она для меня значила.
Ну вот, хотела вообще-то написать про сегодняшний день, а получилось совсем про другое…
Мои первоначальные намерения почему-то всегда кардинально меняются в процессе деятельности. Как с этим бороться,  я не знаю.

28 ноября, вторник, г. Рязань.
Проснувшись дома, я сразу угромоздилась (это у Веллера мне страшно понравилось: «И я угромоздился писать свой первый рассказ»), как планировала пару дней назад, за письменный стол? Нет, нет (господи, почему я не мужчина?!) и нет! Я затеяла стирку, будь она неладна. Думая: ну ничего, ничего, сейчас я только замочу бельё… Увы, у нас с Васей до сих пор нет приличной стиральной машины, а неприличная «Сибирь» давно сломалась и была отправлена на помойку – живём, как неандертальцы, без «Канди» или «Занусси», или какие там ещё бывают, стыдно людям в глаза смотреть; ну не складывается, не хватает на стиральную машину, как и на много чего ещё…
Так вот. Сейчас замочу бельё, думала я, потом разберу дорожную сумку, схожу в магазин (еды дома никакой нет, Васечка прекрасно управился со всем, что я приготовила ему на четыре дня) – и вот тогда уж, тогда уж попробую угромоздиться, кстати, не за письменный стол (моего письменного стола, опять же, пока не существует – есть стол для учеников, за которым мне почему-то не пишется), а на диван, пристроив на коленях  папку, которая и заменяет этот самый стол.
Вот такая я отсталая писательница. Работаю не за компьютером, как все нормальные люди, а извожу бумагу и меняю стержни в дешёвой шариковой ручке. Листы белой нелинованной бумаги я исписываю вдоль и поперёк, и по диагонали, и вокруг, по полям. Самые важные слова почему-то обычно нельзя перенести на новый лист, и они, удивляясь, свисают головой вниз с верхнего поля листа.
В общем, разобраться в своих черновиках могу только я сама. И диктую написанное «личному секретарю», т.е. Васе. Он, кстати, периодически  возмущается создавшимся положением, требует достойной оплаты с учётом вредности – и всё равно обречённо стучит по клавиатуре компьютера (с которым очень, в отличие от меня, дружит), подстраиваясь под мою нервическую  диктовку с разного рода отступлениями. Иногда он норовит прибавить что-нибудь и от себя. Хорошо, что я вовремя это обнаруживаю.
Так вот. После стирки я собиралась посидеть за своими бумагами и за компьютером (кое-что я всё-таки умею: например, редактировать уже набранный текст). И совсем забыла, что к двум часам ко мне придет племянник Анатолий (хватит всем нам называть его Толиком!), ученик 5-го класса, у которого неважно обстоят дела  с русским, в смысле со школьной дисциплиной под названием «русский язык», впрочем, не только с дисциплиной, а вообще с родным языком, например, никак не могу приучить его произносить слово «позвонишь» правильно, т.е. с ударением на последнем слоге; это сложно, поскольку все вокруг, в первую очередь, его близкие, за исключением отца, моего  младшего брата, говорят неправильно. Уф!
Так во-о-т… Я немного помучу Анатолия русским, а потом появится учительница английского языка (с английским у него тоже проблемы). Репетитора по английскому я наняла ему по собственной инициативе, не спросив ни маму, ни папу (его родители давно разведены, у моего брата другая семья, но отец с сыном, слава Богу, видятся часто), ни бабушку с дедушкой (в основном, Толик обитает у них). Я это, собственно, к чему: нас «семь нянек» на одного бедного Толика, в смысле, Анатолия…
А после урока английского, проводив племянника  и «англичанку» Ольгу, я буду встречать одиннадцатиклассницу Лилю, которая придёт ко мне на полуторачасовое занятие. И хотя Лиля очень умненькая и способная девочка, после занятия я буду как выжатый лимон. Объяснять отстраненно-равнодушно я не умею. Стульев, конечно, не ломаю, но энергии отдаю очень много, и за долгие годы репетиторства регулировать энергоотдачу почему-то не научилась.
Возвращаясь к стирке. Недавно была поражена в самое сердце телефонным вопросом своей давней подруги: «Люсенька, ну какой у тебя быт? Вы же вдвоем!»
«Какой у тебя, Люся, быт?» – приговариваю я теперь всё время, стирая, моя, готовя. Господи, сколько же на это уходит … не столько времени, между прочим,  сколько вдохновения. Вот в чём беда!

С Толей позанималась, с Лилей – тоже. Заканчивается день. Я ничего не сделала полезного. Тоска. Вася на работе, придёт поздно, поскольку трудится по 12 часов, плюс дорога. Два дня через два.   Правда, этот график выдерживается далеко не всегда, и на три рабочих дня приходится, чаще всего, один выходной. Капитализм, что тут поделаешь…

Позвонил мой замечательный друг N. Третий раз за сегодняшний день. Его звонки, кстати, не выбивают меня из колеи. (Выбивают из колеи незвонки, когда он вдруг – что бывает, впрочем, крайне редко – куда-то девается и не объявляется с утра по телефону). Короткий разговор ни о чём – а так нужен!   Доза, приняв которую можно жить дальше.
 Друг N. провожал меня в мою экзотическую поездку в рязанскую глубинку и встречал оттуда, потому что Вася в эти дни работал.
Все четыре дня моего отсутствия N. звонил раз по нескольку. Наверное, проверял, нет ли кого со мной рядом.  А может, просто скучал.
Когда я сказала уже другой подруге, что отменила празднование сорокапятилетия и уезжаю, чтобы побыть одной, она, будто не услышав, спросила:
 –  Куда и с кем?
 –  Я же сказала, одна!
 –  Ну, мне-то не рассказывай.
 « И на фига нужны такие подруги»? – подумала я себе.
 И в очередной раз осознала, как мы все одиноки. Вспомнила, что мысль изречённая есть ложь, что молчи, скрывайся и таи – это единственно правильное поведение для всех и на все времена. Тютчев  (тоже, кажется, Стрелец по гороскопу, экстраверт, увлекающийся всем и вся и от этого написавший гораздо меньше, чем мог бы) знал, что говорил.
Близкий, казалось бы, человек (это я про ту, которая  сказала: «Ну мне-то не рассказывай…»), зная  в общих чертах о моих писательских метаниях и страданиях, сомнениях и проч., видит во мне только то, что ей хочется видеть. А виновата в этом, разумеется, только я сама. Молчи, скрывайся и таи..! Молчи – и о сердечных делах, и о муках творчества. Пора бы научиться к сорока пяти годам! И все же… Есть ведь и другие люди рядом со мной. Спасибо им.  Спасибо им за то, что они никогда не скажут: «мне-то не рассказывай», полагая, что я у них как на ладони и  они видят меня насквозь. Вот за то, что они так не думают, я их и люблю.
Сегодня день рождения у двух моих хороших друзей: у Галки Смышляковой и у Саши Шаблова.
Наши с Галкой дорожки пересеклись в пос. Гремиха Мурманской области много-много лет назад. Она блистала своим неподражаемым, завораживающим цыганскими вибрациями и страстью вокалом на сцене Дома офицеров, где мне довелось работать инструктором по культурно-массовой работе, т.е. сценаристом, режиссёром и организатором всех и всяческих праздников-концертов-мероприятий. Теперь Галка в Москве – и мы редко, но разговариваем по телефону; ещё реже – встречаемся, но всё в радость.
А с Сашей Шабловым мы учились в одной группе в институте. В фольклорной экспедиции после первого курса мелькнула между нами очень коротенькая, дней на несколько, любовь, которой не дал развиться другой однокурсник, звезда факультета, непостижимым образом позавидовавший Саше. Несостоявшийся роман с Шабловым обернулся для нас глубокой привязанностью друг к другу (как искренне и великодушно он утешал меня, брошенную звездой!) и, в дальнейшем, дружбой наших семей.
О внутрисемейной жизни Шабловых  (жена Таня, с истфака) рассказывать практически нечего: все счастливые семьи похожи друг на друга. Хочу только заметить, что в моём окружении это единственная по-настоящему счастливая семья, создавшаяся с первого раза и не переживавшая никаких катаклизмов (пожалуй, можно ещё Змичеревских назвать). И дай Бог Тане с Сашей так же любить друг друга, как они делают это уже двадцать пять лет.                                                
Кстати, обожаю сына Шабловых – Ванечку, будущего дипломата или (в чём я нисколько не сомневаюсь) крупного политического деятеля. Очень люблю эту семью. А Саша – самый мудрый и самый добрый из всех мужчин, которых я знала (мой муж – на втором месте). Сначала написала не «из всех мужчин», а «из всех  людей», а потом подумала и решила, что нужно разделить, потому что люди-мужчины и люди-женщины – это всё-таки очень  р а з н ы е  люди.

29 ноября, среда, г. Рязань.
Первая половина дня. Моё время. Точнее, я хочу, чтобы оно всегда было моим. Чтобы на него никто не покушался. Чтобы в него никто не вклинивался.
Звонит телефон (не мобильный, обычный). Не успела отключить. Но я ни за что не буду брать трубку. Сказала настырному телефону: «Заткнись, пожалуйста!» Грубо, конечно, сказала. Он и заткнулся, но нескоро, усугубляя наши с ним и без  того непростые отношения.
С утра переписала начисто всё, что насочиняла за три дня на турбазе «Динамо»,  т.е. недостающие куски «кубинского» романа. В напечатанном виде получится страниц десять, не больше; но без них не было романа. Кстати, концовку я придумала еще два года назад, до поездки на Кубу.
Я всегда финал придумываю раньше, чем середину. Рассказы мои чаще всего возникают из первой фразы и из последней. Первая берётся вообще непонятно откуда, как стихи. Ни сюжета, ни идеи, а фраза зазвучала – и приходится с этим что-то делать: писать концовку, например. Ну, а уж что там будет в середине – этого я обычно не знаю: сочиняется-придумывается в процессе.
Мне нравится  думать и говорить о себе: «сочинительница». В отличие от стародавних времён, когда  в обращение «господин сочинитель» не вкладывалось ни грамма  насмешки, теперь это звучит иронично и не всерьёз. А разве может относиться к себе, кроме как иронично и не всерьёз, некая пишущая провинциалка? Даже если несколько её книжек совершенно случайно издали в Москве довольно приличным тиражом? Конечно, нет.
                                                
30 ноября, четверг, г. Рязань.
Про мой день рождения не забыли: сегодня поздравляли в лицее. Сначала – дети, то есть одиннадцатый класс. И только после того, как честно написали словарный диктант. Очень благородно с их стороны, ничего не скажешь. Обычно  ноют и слёзно молят перенести экзекуцию, свято веря, что уж к следующему уроку они непременно всё выучат. Я, наивная, иду у них на поводу. Но результаты всегда одинаково плачевны. Орфографическая память практически ни у кого не развита, а про языковое чутьё вообще говорить не приходится. Бедные нечитающие дети, продукт нашего многострадального времени! Но я их всё равно люблю. Кстати сказать, любить учеников в нашем негосударственном учебном заведении  совсем нетрудно. Их мало, вот в чём дело. Например, в 11-ом их у нас сейчас всего семь. И каждый из них очень быстро становится родным.
Коллектив меня тоже поздравил. Сказал тёплые слова и подарок подарил. Всех люблю.

1 декабря, пятница, г. Рязань.
Могу в двенадцать ночи влезть ни с того ни с сего, например, в «Справочник по правописанию и литературной правке» Розенталя и долго блуждать там, радуясь находкам, приговаривая вслух: «Ага! Вот оно как!»
Именно это случилось со мной сегодня, точнее, уже завтра. Просидела до двух.
 Настоящий кейф (да, да, именно это слово, а не «кайф», как мы все говорим)  – жирно подчеркивать ручкой все нужное. «Как это некультурно!» – говорит обычно N. А то без него не знают! Однако поделать с  собой ничего не могу. И пользоваться библиотечными книжками, где ничего нельзя нарисовать, не люблю. И свои, изрисованные, давать кому-либо почитать тоже не люблю: стесняюсь своей некультурной привычки.               
Ох, ну как же вкусно читать Розенталя! А полезно-то как!

2 декабря, суббота, г. Рязань.
Сегодня у нас всё-таки гости. А вчера я готовилась к их приёму.  И позавчера тоже готовилась. Зачем-то связалась с холодцом. Представляла, как все будут есть и нахваливать – и холодец, и хозяйку. Времени ушло – уйма! А вожделенный продукт получился абсолютно скучным. Пресным каким-то он оказался. Гости вежливо ели. Куда ж им было деваться?
А ещё у меня был фирменный суп – «мясная сборная солянка». Дело в том, что я позвала друзей совсем даже не в связи со случившимся неделю назад сорокапятилетием, а вроде как просто на обед. С супом тоже не надо было связываться: обычно он у меня складывается гораздо более интересным.  В общем, из всего, чем потчевала гостей, самой радостной оказалась квашеная капуста с клюквой, купленная на рынке.
В очередной раз стало ясно, что убиваться по поводу стола надо меньше всего, – не главное это вовсе.
Веселье, от которого я пыталась бежать, да так и не сбежала, случилось. Всё было  здорово: приезд Алениных, наших самых близких северных друзей (теперь они живут под Коломной, в замечательном городке, который называется Озёры и откуда они родом); подарки и поздравления, хохот до одурения во время игры в «Зоопарк». Заводилой была, как обычно, Света. Она умеет растормошить кого угодно и создать атмосферу праздника одним своим появлением. Все, включая флегматичного Андрея Змичеревского, стояли на ушах к безмерному удовольствию десятилетней Даши Алениной, которая всегда легко  вписывается в любую взрослую компанию (или это мы, празднуя что-нибудь, неизменно становимся детьми?)
Лера, правда, немножко грустила без своего Светозара (он занят и не смог приехать). Да, вот так красиво и необычно зовут избранника моей дочери. Он высококлассный фотограф, снимает, в частности, конкурсы бальных танцев самого высокого ранга. Ещё он снимает свадьбы, что, как я понимаю, является основным источником его доходов.  При этом основная работа – в научно-исследовательском институте. Умный, интеллигентный москвич. Симпатичный, начитанный, спортивный, разносторонний.
Родители разведены. Он живёт с отцом, а мама 12 лет назад уехала в Англию, вышла там замуж.
 Они познакомились два года назад, когда Лера (окончив к тому времени инфак нашего пединститута и перебравшись в Москву) пришла заниматься в студию клубных танцев. Она у нас давно танцующая, со второго класса.
 Светозару – 29. У них хорошая разница – 5 лет. Они пара. Они любят друг друга. Только вот… Как это всё будет дальше? Больная тема. Как-нибудь потом напишу об этом.
Нина вызвалась перепечатать с моих листков то, что я дописала в Сынтуле для романа «Куба, любовь моя…» (у Васи напряжёнка с выходными).

3 декабря, воскресенье, г. Рязань.
Проводили Алениных.  Как же я люблю их всех троих! И как же нам с Васей их не хватает! Олька – сама доброта, всехняя заботница и такая же плакса, как я. Саша – невозможный юморист, неизменно выдающий все свои перлы с невозмутимо-серьёзным видом. Дашка –  обожаемый всеми нами рыжий уникум. Очень близкие нам люди. У нас с Олькой общая беда –  наши братья (у неё старший, у меня младший), которым отдано нами по полжизни – и всё зря.
Проводили Леру. Её нам тоже, конечно, не хватило. Но что делать, всем надо на работу.
И провалялись мы с Васей остаток дня на диване у  телевизора. Идиллия.

4 декабря, понедельник, г. Рязань.
Продолжаю редактировать «Кубу…» Ничего не понимаю. Хорошо получилось, плохо ли – ничего не понимаю. Надо ещё кое-что добавить, а кое-что придется убрать.

5 декабря, вторник, г. Рязань.
Сегодня мне снилась станция Вёрда и бабушка Нися (Анисия Егоровна), папина мама. Было еще много людей, но я их не очень хорошо помню. Бабушка была главной в моем сне.  Поэтому, когда проснулась, начала думать именно про неё. И вспоминались больше те моменты, когда она, абсолютно слепая, жила недолгое время у нас в Рязани. Ничего не видящая бабушка  ничуть не производила впечатления беспомощного человека. Была бодра в движениях и словах. Очень любила Бога. Разговаривала с ним. Распевала божественные песни. Так жалею, что я их не запомнила и не догадалась записать.  А вот ее постоянная присказка всегда со мной: «Господи, Бо-о-же ты мой, Царица небе-е-сная! Спаси и сохрани!». И непременно – вслух, бодреньким опять же речитативом, с двумя  протяжными и одновременно ударными слогами и двумя важными паузами. И не смущает грамматическая ошибка. Мне кажется, что если фразу исправить, т.е. поставить глаголы во множественное число, потеряется  что-то очень важное и изменение звукового рисунка этого нехитрого заклинания приведёт к ослаблению его энергетики и утрате сакрального смысла.   
Бабушка соблюдала все посты. Варила сама себе (вполне доверяя только своим рукам) постные щи, которые уплетал за обе щеки Андрюшка.
Мой младший брат учился тогда классе в пятом.  Часто читал бабушке по её просьбе «Волшебника изумрудного города». Та с удовольствием слушала, живо реагируя практически на каждый новый эпизод, переспрашивая, уточняя и комментируя.
Я в тот момент жила у родителей с полуторагодовалой Леркой, пока Вася скитался в морских глубинах. Он ведь, как мой папа и старший брат Игорь, офицер-подводник, капитан третьего ранга (теперь уже, ясное дело, в запасе).
Наша бабушка, лишённая зрения на сто процентов, никогда не сидела сложа руки. Она или вязала толстым крючком из лоскутов круглые коврики или что-нибудь штопала-зашивала (ей только нужно было вставить нитку в иголку).
Потом её забрала к себе тётя Аля, папина сестра, которая тогда жила и живет по сей день недалеко от Тулы, в поселке Ленинский.
Когда в 86-ом году папа уже после второго инсульта (первый он перенёс, когда ему было 49 лет, а второй – в 54 года) лежал без движения отпущенные ему до смерти три с половиной месяца, слепую бабушку привезли повидаться с ним. Она-то знала: не повидаться, а попрощаться. И  оплакивала своего сына, любимого сына, – ещё живого и всё понимающего. Он лежал, сосредоточенный и отстранённый, а она причитала (вспоминать это невыносимо, а забыть невозможно),  припадая к его груди, целуя его руки, гладя его лицо, омывая его своими слезами.
– Толя, что ж ты ничего матери не сказал? – спросила мама, когда бабушку увезли.
– Что же я ей скажу? – ответил он.
И снова замолчал, уйдя в себя. А по впалым щекам медленно ползли теперь уже его слёзы.

6 декабря, среда, г. Рязань.
Сегодняшний день я прожила так, как хотела бы жить  всегда. С самого утра и до обеда – работала. Очень сильно. Устала, как собака. К середине дня была опустошённая, тупая, злая – и ужасно собою довольная.  Не растеряла себя ни в каких телефонных разговорах и ни в какой бытовухе.
Дело в том, что Нина уже вчера скинула на e-mail напечатанные ею недостающие куски «Кубы…», Вася под моим чутким руководством вставил это всё в роман – и я занималась редактированием полного текста.
Потом, вся такая нелюдимая (веллеровская фраза «я стал нелюдим» была мне сегодня особенно близка!), отправилась побродить по улицам. Там было хорошо, пустынно. И странно. В троллейбусах, маршрутках и машинах едут люди, а по улице Юбилейной иду только я. Куда все делись – непонятно. Непонятно и хорошо.
Погода для декабря стоит до чрезвычайности аномальная,  по поводу чего  и простые смертные, и синоптики просто с ума сходят. Ну, действительно, трава, хоть и прошлогодняя, но зеленеет, и почки на деревьях набухли – как в «Двенадцати месяцах». А в лесу – грибы! Звонила в Клепики, точнее в деревню Ухино Клепиковского района, где живет с некоторых пор наша любимая тётя Вера. Там главная новость: дядя Вася, муж «тють Веры» (так называла мою тётю маленькая Лерка), насобирал опят. В декабре. «Мысленное ли дело?» – риторически удивилась бы наша Бабанька. Это «мысленное» у нас семье прижилось, как и множество других её словечек и выражений: «колотырка» (так она называла нескольких тёток с «нашего порядка», отличающихся, по её понятиям, суетливостью и легкомыслием), «босомыка», «и-их, глупА-А-я» (это уже в мой адрес). Было что-то ещё и ещё, но сейчас больше ничего не вспоминается.
Итак, прабабушку, как я уже говорила, мы с Игорем называли Бабанька (с ударением на втором слоге). Дело в том, что её внучки, моя мама и её сестра Вера, называли свою бабушку Маманькой (тоже ударение на втором слоге). Поэтому  когда появился Игорь, она стала для него Бабанькой, а потом, соответственно и для меня. А бабушка наша, Бабанькина дочка, была для нас Мамолей («мамой Олей»). А бабушка Нися была просто бабушкой. Бабушка жила на стации Вёрда, а Мамоля с  Бабанькой – в пяти километрах, в районном центре –  посёлке Сараи Рязанской области.
Написалось слово «станция» – и сразу вспомнилось, как наша мама частенько (и в шутку, и в сердцах) обзывала нашего папу «станционной шпаной». Надо сказать, что папа, считаясь «станционной шпаной», учился при этом блестяще. Влюбившись в девятом классе в свою будущую жену, очень правильную и строгую, добился её расположения – и они романтично любили друг друга всю оставшуюся жизнь, хотя этому здорово мешало, как я уже вспоминала,  папино поклонение Бахусу, не поклоняться которому он не мог: уж слишком широко раскинулась его русская душа, которую, как совершенно правильно считал Достоевский со своим героем, не мешало бы сузить (но кто ж её сузит?).
Дед мой по отцовской линии, Яков Ефимович Крючин,  железнодорожник, долгое время работавший начальником станции,  умер рано, когда меня ещё не было и в помине (папа мой, кстати, тоже покинул мир именно в этом возрасте, в 54 года). Второй дед, Максим Михайлович Баранов, погиб в 44-ом, под Ленинградом, у станции Поповка. Он был первым председателем одного из колхозов Сараевского района.
Плохо зная подробности жизни своих дедов, я, тем не менее, хорошо представляю  некоторые особенности их характеров и иногда задумываюсь о том, что женское счастье передалось мне, видимо, по наследству сначала от каждой из бабушек, потом – от мамы. Все они были нежно любимы своими мужьями. Ни на одну из них никто никогда не поднял руку. Когда мы приехали в Дубровичи (я тоже уже об этом писала, но вот просится снова), моему детскому сознанию трудно было вместить будничность явления, о котором простодушные одноклассницы повествовали скорбно, но вполне покорно,  – «папка  мамку избил», «нас вчера отец гонял».
Дед Яков называл жену Нисёна, не принимал без неё никаких решений,  на любой вопрос отвечал: «Как Нисёна скажет». Дед Максим ласково-нежно звал нашу Мамолю Космулей за её длинную, пушистую чёрную косу (я у Васи в лучшие дни нашей семейной жизни была Рыжулей). А мама у папы неизменно была Валюшей – самой замечательной на свете Валюшей: самой красивой, самой умной, «самой ругачей» и т. д. и т. п.
Увы, непозволительно мало знаю я о своих близких. Горько и стыдно. Хотя периодически оживают в памяти фрагменты из рассказов-воспоминаний и Мамоли, и бабушки, и Бабаньки – житейских, на бытовом уровне –  уютных, тёплых, с запахами и звучанием. Когда-нибудь я к этому, конечно, вернусь.   

7 декабря, четверг, г. Рязань.
Сегодня на уроке в11-ом классе читала «Детские письма к Богу». Это Арсен Валентинович (медик, историк, краевед в одном лице, интересный и много чем увлечённый человек),  преподающий в  лицее историю между дежурствами в «скорой помощи» и устанавливающий на свои деньги в нашем городе мемориальные доски знаменитым рязанцам (у администрации ведь никогда не хватает денег на благие дела), подарил мне ксерокопию газетной страницы с отрывками из сочинений, которые были написаны учениками начальных классов в школах Екатеринбурга накануне Дня защиты детей.
Я давно ношу этот листок с собой, но как-то не выдавалось нужного момента, чтобы почитать своим одиннадцатиклассникам. А сегодня, без всяких предисловий, просто взяла и начала читать. Слушали. Девочки мои, припевочки, как же я их люблю,  всплакнули. Мальчишки, по-моему, тоже были потрясены. Хорошо, что не было одного, кто мог бы всё испортить одним только словом или идиотским (Господи, прости, но любое другое определение будет неточным) вопросом. Кстати, про этого одного. Я его тоже по-своему люблю и всерьёз не  могу на него сердиться: он ляпает всё, что приходит в его не самую умную голову. Не всегда понятно, хамство это или, мягко говоря, недомыслие. «А чо я?» – искренне удивляется он, когда, не желая препираться с ним и разрушать создавшуюся в классе или деловую, или эмоциональную атмосферу, я указываю ему на дверь. Кстати, вне урока – вполне симпатичен и мил. Хотя подозреваешь, что ему легко сказать за твоей спиной любую гадость. Да, ладно, что уж я так много о нём? Ни к чему. Вернусь к удивительным, милым, доверчивым строчкам из «писем к Богу»:
 «Как это: на все воля Божия?! И на лето, и на мамину болезнь, и на войну?» (Марат, 2 кл.).
«У Тебя есть ум или Ты весь состоишь из души?» (Женя, 3 кл.).
«Как мне жить, чтоб все на свете были счастливы?» (Лиза, 2 кл.).
«Чужая душа – потемки? Для тебя тоже?» (Яша, 2 кл.).
«Почему, когда кого-то обидишь, настроение портится, а когда кого-то прощаешь, становится радостно?» (Алла, 3 кл.).
«А атеисты у Тебя что-нибудь просят?» (Оля, 3 кл.).
«На каком языке говорят души?» (Рая, 4 кл.).
«Почему жизнь даешь Ты, а отнять ее может любой?» (Роман, 3 кл.).
«Мама сказала, что я во сне плакал. Ты не помнишь, о чём мы с тобой говорили?» (Игорь, 3 кл.).
«Почему в Тебя верить среди природы лучше, чем в городе?» (Андрей, 3 кл.).
«А можно у Тебя хоть что-нибудь выплакать?» (Сёма, 1 кл.).
«Можно, я буду тебе иногда сниться?» (Валера, 2 кл.).
«Сделай, пожалуйста, так, чтобы и после смерти всей нашей семьи мы на том свете были вместе. Маме без нас и в раю будет ад» (Саша, 4 кл.).
«Боженька, пусть буду жить столько, сколько хочет мама» (Вера, 1 кл.).
«Ты создал Землю и сделай так, чтоб люди не уничтожали её» (Родион, 3 кл.).
«Господи, я Тебе благодарна за всё, что Ты мне раньше делал. Но помоги мне сейчас. Моего папу посадили ни за что в тюрьму, и теперь он уже сидит 8 месяцев. Я жду его всё время. Если бы у меня была возможность, то я бы его освободила. Я тебя очень прошу, помоги мне. Это самая большая просьба. Потом я беспокоить Тебя не буду. Даже если случится умирать» (Ира, 4 кл.).
«Сделай, чтобы у меня был хороший почерк,  тогда я напишу нормально контрольную, да и Тебе же легче читать мои письма» (Соня, 2 кл.).
«Покажи мне тихонечко хоть одного ангела» (Рая, 2 кл.).
«Пусть на Земле никто никогда не плачет» (Ася, 1 кл.).
 «Верни мне маму» (Роман, 1 кл.).
«Хочу на Землю, которую сотворил Ты, а не люди» (Андрей, 4 кл.).
«Не для себя прошу, для человечества. Сделай, пожалуйста, так, чтобы все на свете жили хоть на одиннадцать лет больше, чем полагается» (Артур, 4 кл.).
Я мужественно дочитала всё, что наметила, до конца. Рыдания, конечно, готовы были прорваться, но я справилась, поскольку уже не раз поплакала над всем этим дома. Кстати, знаю про себя: если заранее отревусь, то, читая что-то в классе (например, отрывки из «Судьбы человека» или «На земле безжалостно маленькой…» Рождественского), смогу держаться хорошо: отстранённо, холодновато, даже жёстко – а плакать будут они, ученики, зрители мои (девочки – по-настоящему, а мальчики – про себя). А уж если не почитаю и не поплачу заранее, то пиши  пропало. Начну, надеясь на свою выдержку, а потом запнусь и скажу: «Нет, не смогу… сами…потом…».
И вот что я сейчас думаю. Плохо всё-таки, что не было, когда звучали «Письма к Богу», того, одного. Я его как-нибудь оставлю после уроков, и почитаем с ним вместе. Это будет правильно.

8 декабря, пятница, г. Рязань.
Есть у меня один знакомый поэт. Талантливый и умный. Но, уж как водится, пьющий. Сильно пьющий. Как дело к выходным – так звонит: «Людмилка, знаешь, как я тебя люблю?» Он обычно не  помнит, кого обзванивает в таком состоянии. Подозреваю, что объясняется в любви не только мне. Ну да не о том речь. Мне хотелось, чтобы он первым прочитал мой «кубинский» роман (Вася вчера утром торжественно распечатал его в нескольких экземплярах). А вечером звонит поэт и, как всегда, спрашивает, есть ли у него шансы. «Шансов нет, – говорю, – но встретиться готова. Потому что умный ты, Вовка, и талантливый. И именно тебе хочу не отдаться (извини),  но отдать почитать свой роман».
Встреча была назначена на сегодня, на 10 утра, у памятника Георгию Победоносцу. Памятник, кстати, был установлен тут недалеко, на Московском шоссе, год назад, с приходом к власти нового губернатора Георгия Шпака. Многие плюются: кому конь не такой, кому не нравится, что Победоносца звали, как Шпака. А мне всё нравится: конь как конь, и всё у него на месте.

В это весеннее декабрьское утро (плюс шесть, и ветерок веет ласково, только солнце высшие силы надёжно спрятали от людей и вот уже месяц никому не показывают) площадь вокруг памятника была пуста во всех отношениях: ни людей, ни мусора.
Я бродила вокруг высоко вознесённого Георгия вместе с конём и поверженным змеем  (в смысле, не я с конём и змеем бродила, а Георгий там с обоими – высоко сидит, далеко глядит) и думала о том, что только тут, наверное, и убирают. Город грязный и зачуханный. Больно и стыдно. И периодически возникает навязчивое желание написать кому-нибудь письмо. Может быть, даже открытое. Как будто от моего письма, от моих эмоциональных слов что-то изменится – и найдутся деньги на большие зарплаты для дворников! Поэтому, наверное, и не пишу – знаю, что ничего не изменится. И всё равно постоянно мысленно сочиняю большое убедительно-проникновенное послание то мэру, то губернатору.
Поэт на свидание к памятнику Георгию Победоносцу не явился.
А мне так не хватает сейчас понимающего человека! И не просто понимающего, а ещё и расположенного ко мне.
Это очень важно (во всяком случае, для меня), чтобы рукопись твоей будущей книжки попала в хорошие руки. Кстати, она и попала. Первой её прочитала моя любимая, моя добрая Нина. И сказала много хорошего. Но всё равно нужен был ещё глаз пишущего. Эх, Вовка ты, Вовка…

Мне было одиноко и тоскливо на пустынной площади со своей рукописью…
Есть такое понятие – «постдиссертационный синдром». Опустошение, потерянность, неприкаянность. Всё это, как и положено, накрыло меня, когда я защитила кандидатскую.  В девяносто восьмом, в мае. И после каждой книжки – такое же ощущение оторванности от людей и мира, с одной стороны. А с другой, – страх, ожидание боли: каждый может походя пнуть или хлестануть словом, может  легко посмеяться над тем, что было тебе дорого и близко, а это дорогое тебе и близкое не будет кем-то понято, потому что этот кто-то – совсем иной, он по-другому замешен и слеплен. И пока твоя книжка попадёт в руки именно твоего читателя, и пока до тебя дойдут нужные сердцу отзывы – должно пройти время и его нужно пережить.
Не зная, куда себя, такую несчастную и никому со своим кубинским романом не нужную, деть, я села в троллейбус и поехала.
Ехала-ехала и приехала к художественному училищу, где в последнее время ютится в маленькой тёмной комнатёнке всеобщий друг и заступник Каширин. Поскольку ни в какие свои проблемы я его никогда не посвящала (слишком много вокруг него страждущих и алчущих его внимания), на утешение я не рассчитывала. Просто пришло время  повидать его, проведать.
Едва ли мне сейчас удастся поведать о Евгении Николаевиче Каширине  так, как он того заслуживает. Всё, что могла, я уже прописала в «Собаке», т.е. в романе «Вы способны улыбнуться незнакомой собаке?». Там есть некто Денисов, в котором очень легко узнать Е.Н.
Каширин – фотохудожник, педагог, историк, краевед. Для обывателей – чудак. Для понимающих – подвижник, философ, бессребреник.
В его мастерскую в клубе юных техников на Полонского шли  в течение многих лет не только его воспитанники, посещающие фотокружок, и выпускники этого самого кружка, но и забредали на огонёк фотографы, литераторы, всякого рода энтузиасты… Здесь хранились ценнейшие каширинские архивы, которыми пользовались все кому не лень.
И что же теперь? А теперь здание в центре приглянулось администрации области. И центр детского технического творчества разбрасывают по городу как придётся. Дети, коллектив, традиции… Кого это интересует?
Евгению Николаевичу отводят место в бывшем дворце пионеров и считают, что это здорово. А что такой переезд равносилен пожару… Разве это кому докажешь? Тем более, чиновникам? Е.Н. пытался. Разумеется, безуспешно. Рязанские СМИ активно подключились – всё напрасно.
Заварилась эта каша в начале нынешнего года. И уже через пару месяцев Евгений Николаевич, почувствовав себя, мягко говоря, неважно, обратился к врачам. Летом сделали одну за другой две операции. Диагноз, увы, не утешителен. Он всё понимает. Спешит привести в порядок архив. Спешит собрать фотоматериалы для альбома, для которого вдруг нашлись издатели.
В новое чужое место ноги Каширина пока не несут, и он обитает в художественном училище, где работает по совместительству.   
Евгений Николаевич встретил меня очень приветливо. Собственно, по-другому он не умеет. Как бы ни был занят своими делами – улыбается всем, кого Бог посылает. А уж Бог ему нас всех посыла-а-ет, не скупится…
Исхудавший, с печальными знающими глазами… Шутит по поводу того, что ему должны вот-вот присвоить звание почётного гражданина города: «Похоронят в дорогом гробу и совершенно бесплатно».
Я записываю ему рецепт, вычитанный в ЗОЖе (это газета такая – «Здоровый образ жизни» называется), беру с него слово поверить в чудодейственную силу мёда, смешанного с красным вином, и полечиться. Он кивает: «Конечно, конечно, Людочка». И тут же рассказывает, сколько всяких рецептов ему навезли со всего города, – и становится ясно, что едва ли он будет заниматься лечением, требующим немало и времени, и сил, и желания. Приглашает на выставку «Эпоха оптимизма», открытую недавно в торговых рядах на площади Ленина («Сходи, Людочка. Очень интересно: с одной стороны бутики – для богатых, с другой – фотографии прошлого века, прославляющие социализм»). Рассказывает про здоровье, про фотографические дела.  Жалуется на некоторых членов фотоклуба: что-то он, как председатель, сделал, по их разумению, не так, и они теперь ему на это  активно указывают, не догадываясь, что  ему больно, о чём он мне, естественно, не говорит, но и скрыть не может; а они его всё терзают и терзают.    
И видно, как Евгений Николаевич устал от жизни и от  людей.
И как мало ему  осталось – тоже видно.
И всё равно не верится. Это же Каширин! Куда мы все без него? Он просто не имеет права…
 
А вечером я попала на презентацию одной неплохой книжки – поэтического сборника. С его автором Валентиной Липиной мы пересеклись когда-то на какой-то  тусовке пишущих (нас в Рязани немерено!). Валентина позвонила на днях, пригласила. Уверенная и харизматичная, она великолепно читает свои стихи. Подписала мне свою книжку.
На банкете оказалась рядом с другой поэтессой – Ларисой  Мельниченко (с ней познакомились в прошлом году у Каширина). Лариса Терентьевна, заводная и шумная, утащила всех, кто был от неё в радиусе полутора-двух метров, к себе в гости (она живёт достаточно близко). Компания подобралась разношёрстная, но  под домашнюю наливку хозяйки  спелись быстро.
Расходились поздно. Хорошо, что Васина работа недалеко; и мы с ним, созвонившись-встретившись, вернулись домой вместе.
«Какой мужик-то у тебя! – подивилась бы Бабанька. – Золотой! Другой бы тебе ох и напинчил!». Почему-то я совершенно точно знаю, что она сказала бы именно это. Надо глянуть, есть ли у Даля это замечательное словечко. А, по-бабанькиному, «напинчить» значило побить, поучить как следует.   
Сейчас,  на сон грядущий, читаю стихи В. Липиной. При ближайшем рассмотрении не всё безупречно с точки зрения грамматики, но есть много симпатичных и  отдельных строчек, и стихов.  Цитирую: «Разольём по рюмкам вечер, помолчим в глаза друг другу…». Или: «Вот тело – нате, а душу не троньте…».  Очень понравилось «Нянька Пушкин» («Пушкин – нянюшкой Ариной – с детства входит в каждый дом»).    
            
 9 декабря, суббота, г. Рязань.
С утра – лицей. По пути оттуда побродила по центру города.
Люблю идти по любимым улицам (по Садовой, например, или по Радищева, или по Соборной)  одна и без всякой цели.
Могу никого не видеть, думать  о своём. Могу с любопытством рассматривать и вывески, и машины, и людей: походку, мелькание рук в разговоре, одежду, лица.
Могу всех любить. Реже – не любить. Чаще – жалеть. Нахлынет вдруг неодолимая жалость ко всем, ко всем: к бомжу с замороженным взглядом, к растерянной деревенской тётке в пуховом платке, к студентке с заплаканными глазами (не сдала зачет? или бросил тот, кто был так нужен и казался единственным?). И даже внешне благополучных людей станет жалко, до спазмов в горле: как они все, бедные, справляются с этой жизнью?
О, вспомнила! До восьмого класса учился с нами худющий, долговязый и очень своеобразный парень – Слава Брусничкин. Учёбой он себя не утруждал, перебивался на троечки. Но – мыслил. Всегда был задумчив и отрешён. Сочинения по литературе сдавал моей маме исключительно в срок. И мама уже на уроке, улыбаясь, заглядывала в его тетрадь. Слава никогда не пользовался ни учебником, ни критическими статьями – высказывал сугубо личное отношение к литературным героям и их поступкам. И я всегда ждала вечера, чтобы побыстрее почитать его откровения. Иногда это был полный бред, и можно было, выписав все «перлы», от души похохотать с девчонками. Рылась я в тетрадях всегда тайком. Мама давала мне зачитывать только лучшие работы, чтобы я видела: многие пишут не хуже, а порой лучше… в общем, чтоб не зарывалась я особенно. А тут… как сейчас помню… Мама на кухне (она всегда поздно вечером, разогнав всех по комнатам, проверяла тетради и писала планы именно на кухне) заливается смехом, остановиться не может. Я, естественно, соскочила с постели – бегом к ней. Как бы чего не пропустить! Папа тоже вышел. Мы с ним уселись рядышком – слушать. Мама очень выразительно (по-другому она не умела) прочитала нам сочинение Брусничкина. Мы тогда только что прошли «Евгения Онегина». Слава закончил свои размышления об Онегине с Татьяной незамысловато, но более чем афористично: «Вот так всегда и бывает. Одна любит – другой не в курсе. А потом наоборот. Жизнь – тяжелейшая штука!» Записывать это было не нужно. Запомнилось сразу – и на всю оставшуюся жизнь. Всё моё окружение давно знает имя моего одноклассника (а я ведь и не видела его никогда после школы, он куда-то уехал с родителями, ни ответа ни привета) и любит повторять: «Жизнь – тяжелейшая штука, как сказал Слава Брусничкин».      
Вторя Брусничкину, продолжу: жизнь, конечно, штука очень тяжёлая. Но! Настолько же, ровно настолько же, упоительно отрадная. И это факт. Это бесспорно, ну, как… не знаю…ну, скажем, как величие 5-ой симфонии Бетховена, или лучезарность Моцарта, или всеобъемлющее приятие мира у Чайковского и Вивальди, или вселенская скорбь «Адажио» Альбинони…
Вот сейчас прочитала бы сей пассаж бывшая приятельница, а с некоторых пор мой яростный оппонент, поэтесса М. и скривилась: «Это они хочут свою образованность показать». А какая уж тут образованность… Общеизвестные вещи… И музыкальные  аллюзии (извини, дорогая М., но есть такое понятие…) в данном случае отнюдь не случайны, ибо поистине божественная сила и власть музыки почти беспредельны – в отличие от гораздо более скромных возможностей слова.
Кстати, одно время, когда особенно часто приходилось вызывать «скорую» (это теперь я знаю, что буду жить долго! откуда знаю? а вот не скажу, знаю – да и всё!), я своей верной подруге Людке, поскольку она музыкант и перепутать ничего не должна, наказывала, чтоб на моих похоронах непременно звучал Альбинони.
А мама моя «заказывала» знаменитый романс Свиридова к пушкинской «Метели». И мы с Людкой не забыли: выполнили…
И 28-го апреля 2001-го года для мамы и для всех, кто пришёл её проводить, пронзительно, скорбно и светло пела ведущая скрипка, туманя разум и забирая в свой сладко-мучительный плен беззащитные и ослабевшие души прощавшихся…      

10 декабря, воскресенье, г. Рязань.
Разговор по телефону. Разговор, которого хотела, – и результат: тошнит от самой себя. В очередной раз пыталась объяснить одной из своих подруг (очень читающей и очень понимающей) своё нынешнее состояние. И сделала это так неуклюже, примитивно и бездарно – что хоть «кричи», т.е. плачь.
«Хоть кричи» – опять же Бабанькино выражение. Она у нас была скуповата. Это Мамоля всегда готова была отдать последнее (и отдавала!), что, кстати, вполне унаследовали тётя Вера и я. Так вот. Бабанька всегда поучала нас всех (да не научила!): «У тебя будут кричать – просить, а ты кричи – не давай». По-моему, смешно. Я, когда вспоминаю это наставление, представляю картинку: человек, плача, просит у тебя что-то, а ты тоже слезами уливаешься, вцепившись в свое добро, – не даёшь.
Кстати, Бабанька часто обращала ко мне укоризненное замечание: «Уж больно ты желанная» («желанная» в её понимании – сочувствующая, жалеющая, желающая всем блага). Она говорила мне это, когда я убивалась по воробью, которого не удалось отбить у хищницы-кошки, когда лила слёзы  над умершим соседским козлёнком или рассказывала с дрожащими губами, что Ваську Татарникова тётя Тоня, его мать, выпорола буквально ни за что.
Возвращаясь к нашим баранам, т.е. к утреннему телефонному разговору…
Бестолочь несчастная! Запомни: не надо никому ничего объяснять! («Бестолочь несчастная» – вполне, как мне кажется, безобидное ругательство, доставшееся мне от мамы. Оно может быть обращено или к самой себе, как в данном случае, или к очень близкому человеку).
Итак. Не надо никому ничего объяснять. Надо читать (Веллера, Рубину, Гришковца –  это из современных да плюс классика, в том числе и советская – Шолохов, Астафьев, Распутин) и писать, раз уж хочется. Дело делать, одним словом. А не предаваться тягомотной рефлексии и не грузить своими неврастеническими проблемами близких и не очень близких людей.  Тогда не будет так стыдно и противно, как сейчас. Хотя… Роман вот кубинский  написан – и так страшно, и так стыдно отдавать его кому-то читать. Потому что сейчас я про него ничего не понимаю. Когда придумывала-сочиняла, было нормально. А сейчас – невыносимо. Хочется, чтобы его не было совсем. И ведь не сожгу, как  сжёг беспощадный к себе Гоголь второй том своих «Мёртвых душ». Буду прилагать массу усилий, чтобы издать. Ведь любила «Кубу…», пока она была в отдельных кусках. А теперь…

Сегодня вечером неожиданно позвонила  Алла Михайловна Нечаева, н а с т о я щ а я писательница (и не только потому, что она окончила литературный институт). Отношусь к ней одновременно с восторгом и почтением (её «Белое платье в дождь» –  мой любимый рассказ). И немного побаиваюсь.
Так вот. У Нечаевой вышла новая книга, и она хотела бы мне её подарить.

11 декабря, понедельник, г. Рязань.
Утром – встреча  с Аллой Михалной. Она уже бабушка (внучке Лизе 5 лет, чудо невозможное, которое когда-нибудь по таланту и известности перещеголяет и бабушку-писательницу, и маму Ирину Нечаеву – потрясающе интересную и яркую тележурналистку), но выглядит очень молодо. Привлекательная, оживлённая. Блеск её миндалевидно-карих глаз притягивает необыкновенно. Она не может не нравиться. И не только потому, что красива, глубока и умна, а, очевидно, ещё и потому, что, не жалея, делится всем, что у неё есть. Житейской мудростью, интересной информацией, оптимизмом, светлой и сильной энергией. В своих суждениях и выводах Нечаева абсолютно независима и ни на кого не похожа (разве что на мою уникальную  однокурсницу Наташку Гуськову). Она прекрасная рассказчица, за ней ходить бы и ходить по пятам, слушать и слушать. Отдала ей читать «Кубу…».
Потом – новый фильм Лунгина «Остров» в «Дружбе». Больше всего меня интересовало, кто написал сценарий. Дмитрий Орлов. Кто это? Хочу о нём знать. Фильм удивительно хорош. Умный. Тонкий. Пронзительный. Живописный. Актёры – великолепны.
После «Острова» надо было бы побыть одной – долго-долго. А меня понесло с N. в «Барс» (ему там что-то было нужно).
После «Острова» можно было бы погулять в одиночестве – а я зачем-то оказалась в большом, дорогом, многолюдном магазине.
Не успели выйти с N. из  магазина – поняла, как мне опять тошно. Так многого хочется. И плохо не оттого, что купить ничего невозможно (хотя действительно, невозможно), а оттого, что ты реагируешь на всю эту мишуру – и тебе всё надо, надо, надо! Дома нужно сидеть. Книжки читать. Думать. В дерюжке ходить. А не по «Барсам» разгуливать!
А вечером позвонила Нечаева. Она прочитала мою рукопись! Сразу прочитала. И позвонила поздравить. Похвалила. Вот оно – с ч а с т ь е…
Алла Михална позвонила в тот момент, когда я читала её рассказы и поневоле отмечала некоторые ошибки. И думала себе: я грамотная, но бездарная. А она…она необыкновенная. Язык – богатейший, сочный, красочный. Взгляд на всё – мудрый, глубокий, прожигающий. Я многое чувствую, как она. Но никогда мне об этом не сказать так точно. Никогда. Правда, её густая образность всё-таки нуждается, как мне кажется, в причёсывании, пунктуационной и грамматической правке. Хотя, возможно, я и не права. Это всё мои учительские заморочки. 
Кстати, свою книгу, которая называется «Вишни в чужом саду», Нечаева подписала так: «Коллеге по странному труду с пожеланием вдохновения и его воплощения в слове». Перечисляя хорошее в моей «Кубе…», сказала: «Ты вглядчивая». А я как раз думаю: как же мне не хватает именно этого – вглядчивости, той, которая есть у неё и которой так много, что диву даешься: как  можно схватывать настолько точно любое явление, высвечивая его суть, изнанку, потаённый запах?
Своей радостью о похвале Аллы Михалны поделилась с поэтессой Людой Банцеровой. У неё хорошие стихи. Не всем понятные. Интеллектуальные. Её поэтическое мироощущение, как  мне кажется, сродни чувствованию Пастернака, Бродского. Теперь она пишет прозу. Я пока не читала. Не знаю. И, конечно, посоветовала ей обратиться к  великодушной и доброжелательной Нечаевой, о которой мы с удовольствием поговорили – точнее, поговорили о том, как она пишет. Нам это одинаково нравится.
Моё любимое четверостишие Банцеровой: «Каждый вздох – раздумье, Каждый лик – участье, Я опять колдую, Зазывая счастье».
Итог сегодняшнего дня: осознание того, что, избегая избыточного общения с просто людьми, необходимо поддерживать отношения с людьми п и ш у щ и м и, т.е. живущими так же нелегко от постоянно тянущей заботы: найти слово.

12 декабря, вторник, г. Рязань.
Позвонила Нина. Ещё раз поласкала мой ожидающий слух и измученную душу восторженными словами о «Кубе…». Сказала, что это и новое, и другое, и лучшее…
Просто  моя Нина, наверное, любит то, что я делаю, потому что любит меня саму. Спасибо ей. 
Сегодня отвезла рукопись (ну, в смысле, один из распечатанных экземпляров) «кубинского» романа Гале, однокурснице (в романе – она моя одноклассница), виновнице его появления на свет. Ей, наверное, нелегко будет читать. По отношению к ней – чувство глубокого раскаяния. Хотела она стать прототипом или не хотела – от неё уже ничего не зависело. Мне  было достаточно услышать всего лишь канву истории её жизни, чтобы загореться идеей написать об этом.  И даже если бы она мне ничего больше не рассказывала – это ничего бы не изменило. Но она доверила мне и некоторые подробности. И я ей бесконечно благодарна. Мне очень хочется, чтобы она увидела, что я, несмотря на то, что многое придумала, в целом передала главное.

Выставка фотографий «Эпоха оптимизма» в «Торговых рядах» на площади Ленина – выставка, о которой говорил Каширин. Снимки  Черникова, Пастушенко – знаменитых рязанских фотокорреспондентов 60-70-х годов 20-го века.
По одну сторону галереи – бутики, как сказал Каширин, для богатых, а по другую – стена, с которой улыбаются герои соцтруда и ткачихи у станков, колосится пшеница, идут комбайны. 
Наверное, я выглядела странно, рассматривая фото со слишком явным удовольствием, с восторгом вглядываясь в светлые, красивые, одухотворённые лица. Это была действительно эпоха оптимизма. Хотела бы  посмотреть на фотографа, которому удалось бы сейчас найти такие прекрасные улыбки. Нет, даже представить себе не могу. Спасибо Каширину.
Эпоха оптимизма. Больше такой эпохи не будет…

13 декабря, среда, г. Рязань.
Утро. Звонок Нечаевой. Предлагает мне в моей книжке поподробнее рассказать о кубинской литературе, в которую погружается героиня, чтобы лучше понять своего возлюбленного. Безусловно, она права, и я непременно воспользуюсь её советом. Я, кстати, как только придумала писать «кубинский» роман, сразу отправилась в библиотеку и забрала там всё, что связано с Кубой: и публицистику, и поэзию, и прозу.
А перед поездкой на Кубу (это случилось в феврале 2005-го года, и я до сих пор не могу понять, как мне это удалось) я сделала множество всяких полезных выписок, чтобы не ударить там в грязь лицом. Я собиралась использовать это и в романе, но не случилось. Надо покопаться в своих блокнотах. И снова взять кое-что в библиотеке.

И в блокнотах покопалась (вполне результативно), и в библиотеку съездила. И набросала страницу текста (позже, пожалуй, что-нибудь ещё дорисую), нашла этому наброску место в романе. Внесла по подсказке Нечаевой ещё кое-какие изменения. День прошёл не зря, как любит говорить N.

Когда возвращалась из библиотеки, услышала обычный для всех далёкий гул реактивного самолёта. Но у меня, когда бы я ни слышала этот колдовской заоблачный звук,  неизменно, как у собаки Павлова, срабатывает условный рефлекс: в любое время года абсолютно явно чувствую душный запах  изнемогающих от палящего солнца луговых цветов и травы, слышу стрекотание кузнечиков и назойливое жужжание мошкары, вспоминаю головокружительно высокое, звенящее, вылинявшее от жары небо.
Сараевское лето. И я лежу с книжкой на лужайке за огородами. И тоже изнемогаю от жары и жду, когда придёт время идти на речку, а оно по какой-то причине не настаёт, и вот я коротаю его на душном лугу, пытаясь заставить своё бледное тело впитывать  желанное солнце, а не отражать его. И каждый раз – над головой, завораживающе далеко – сначала малюсенький  серебристый крестик самого самолёта и тянущаяся за ним узкая снежная полоса, а потом – этот необъяснимо притягательный, зовущий гул. И ты не в силах ни читать, ни думать о чём-то – ты во власти этого беспокойно-неясного призыва неба, и не оторвать глаз от белого, но уже рассеивающегося, лохматого самолётного следа, который тоже почему-то странно волнует.... 
Удивительно устроена человеческая память: связывать звуки, запахи, картины отдельных моментов жизни в один тугой узел, который со временем не развязывается, а становится только крепче.
В общем, разволновал меня в очередной раз сегодняшний самолёт. И  хотя я после этого немножко поработала, вернувшись к «Кубе…», день заканчивался острой ностальгией по деревенскому детству.

 14 декабря, четверг, г. Рязань.
N. прислал  с утра пораньше сообщение: «Всё только для тебя». Любит, догадалась я.
Чуть позже, по пути в лицей, – ещё одна «эсэмэска». Действительно про любовь. Про любовь, которая растопила снег. «Ага, – написала я в ответ,– и затмила солнце».
Да. Солнца так и нет. Совсем нет. Уже больше месяца. И хотя я привыкла любить любую погоду, всё-таки часто бывает неуютно и тоскливо.
И с чего это N. рассентиментальничался? А-а… Он же уехал сегодня по делам в Москву. Видимо, где-то в дороге. Скучно. Вот и развлекается.
Кстати, что-то давно не звонили с Новой Земли…
А из С-ска звонили. Звонил Единственный и Далекий. (Вася – тоже единственный, но близкий). «Ты уж помни про меня», –  сказала я тому, кто далеко. «Разве можно забыть про солнце?» – очень спокойно и просто ответил он. Вот так. Я солнце. В общем-то, обычное дело. Каждый из нас для кого-нибудь солнце. Моё солнце, – ясное дело, Лера.
Написала «каждый из нас»…Да нет, увы, далеко не каждый… Наверное, одинаково страшно как не иметь своего солнца, так и не быть им ни для кого.

Глубокая ночь. И я зачем-то смотрю телевизор. «Ночной сеанс с Ренатой Литвиновой». Литвинова, на которую хочется смотреть и которую хочется слушать, разгадывая наклон головы, движения рук, ритмический узор пауз и умолчаний, увлекла рассказом о фильме «Ватель» с Депардье и Умой Турман.
И вот приходится смотреть фильм, вместо того чтобы спать.
 
Половина третьего. Хороший фильм, ничего не скажешь. Умный, правильный, вызывающий презрение и брезгливость к властолюбивым, зажравшимся двуногим, погрязшим в роскоши и разврате (Людовик 14-ый и его придворные). Мешковатый, милый Депардье и некрасивая Ума – одинаково хороши.
Завтра буду чувствовать себя, мягко говоря, не слишком здорово («соблюдение режима» – пишут мне обычно в рекомендациях, выписывая из больницы), но сейчас рада, что не пропустила «Вателя». Кстати, режим надо, видимо, менять. Пожалуй, целесообразно снова превратиться в «сову» после многих лет пребывания в перьях «жаворонка». Ночью думается гораздо лучше.

«Совой» я была когда-то давно-давно, когда училась в институте. Никак не могла во время сессии заставить себя учить днём. Ведь днём столько отвлекающих моментов! А уж как только все засыпали, я погружалась в учебники и конспекты (иногда – чужие, потому что была не слишком прилежна и лекции писала не всегда и не все). Трёх ночей обычно не хватало. И я шла на экзамен, не прочитав всего положенного. Но мне удивительно везло: попадались хорошие билеты. В результате, пятёрки мне ставили чаще,  чем я этого заслуживала, – и я всегда на них нахально рассчитывала.
Первый экзамен на первом курсе. Устное народное творчество. Доцент Валентина Константиновна Соколова, светлая ей память. Зная, что у неё есть основания относиться ко мне как к довольно ветреной девице, я всё-таки не потрудилась подготовиться должным образом, потому что времени действительно не хватило: львиную долю его слопала любовь.
Когда мы были в первом колхозе (институтская жизнь в те времена исчислялась не сессиями, а колхозами: «а помнишь, в первом колхозе…»,  «нет, кажется, это было во втором» и т.д.), я как-то прогуляла почти до утра (не одна, конечно) и пришлось долго  стучать в закрытую дверь школы, где нас разместили. Была договорённость с девчонками, но они дрыхли, как сурки, а вот Валентина Константиновна и  добрейшая Римма Михайловна Глазкова (на литфаке её нежно звали Тучкой, так как на занятиях по выразительному чтению, которые Римма Михална вела, она особенно часто читала лермонтовское «Ночевала тучка золотая…») – не спали, они-то на пару и открыли засов, а Валентина Константинна нещадно меня пристыдила. Видит Бог, я была тогда весьма целомудренной, но, правда, увлекающейся особой.
Про экзамен. Я успела прочитать ровно половину учебника. Дело в том, что приехал в отпуск Вася Анисаров. Он был влюблённым в меня курсантом третьего курса Ленинградского военно-морского училища им. Дзержинского – того самого училища, которое в своё время окончил мой папа, а потом и старший брат. Вася,  ученик моей мамы (любимый ученик!), мечтая о море, выбрал «дзержинку» с её лёгкой руки и в результате общения с Игорем, когда тот приезжал в отпуск. А через несколько лет лейтенант Анисаров (и я вместе с ним) отправился  на Кольский полуостров, в далёкую Гремиху (от Мурманска – 18 часов на теплоходе), где к тому времени уже  служил мой брат.   
Так вот про экзамен. Вася приходил днём, когда не было дома ни мамы, ни папы; и мы, томимые запретными желаниями, до одурения целовались. Потом он уходил, а вечером являлся со словами: «Валентина Максимовна, Люся весь день занималась. Можно, мы пойдём погуляем?» С Васей Анисаровым мама готова была отпустить меня куда угодно!
В общем, я «изнемогала от любви» («…а в книге красный кленовый лист заложен на «Песни песней», это Ахматова). И было мне не до экзаменов.
Мой будущий муж (в чём я ещё не была уверена, но кое-какие прикидки делала) догадывался, что я могу элементарно завалить «устное народное творчество», и провожал меня до институтских дверей, подбадривая всякими курсантскими байками.
В билете было написано: «Фольклор периода Великой Отечественной войны». А я не то что до войны, я и до начала двадцатого века не дошла. Мне, школьной отличнице и активистке, грозил немыслимый позор: схлопотать пару на первом же экзамене в институте!
О, как вдохновенно я врала, собрав всё подряд: и «Священную войну» (сделав необходимые оговорки про профессиональных поэтов и композиторов), и «22-го июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война», и какую-то еще всплывшую в памяти частушку. Эмоции переполняли меня – доцент Соколова всплакнула.
Второй вопрос (не помню  уж, какой) я выспросила, пока готовилась отвечать, у одногруппницы  Лены Герасимовой, которая всегда всё знала и по доброте душевной нашептала мне необходимый минимум, из которого я сделала конфетку, присобачив к этому самому минимуму всё, что имело к нему хоть малейшее отношение.
Оценку «пять» я приняла как должное и откровенно не понимала, чему Вася так удивляется. «Ты же ничего не знала», – по-комсомольски прямо заявил он, будто и не был ни в чём виноват. Я что-то изобразила лицом и не удостоила его ответом.
 Но к следующему экзамену я постаралась прочитать почти всё.  «Почти» – потому что одного дня, точнее одной ночи, мне так и не хватало потом каждую сессию. И всю жизнь не хватает.

15 декабря, пятница, г. Рязань.
N. позвонил только сегодня утром. Я, конечно, сразу спросила:
– «Всё для тебя»? Хотелось бы знать, что именно.
– Вся вселенная, –  вдохновенно соврал он. Так же вдохновенно, как я –   на экзамене по устному народному творчеству.
Вечером N. звонил пять раз подряд. Говорил о высоком. Сильно выпил, снова пришлось догадаться мне.

Сегодня – ни лицея, ни учеников. Счастье! Весь день читала кубинскую прозу, хотя в роман нужный кусок об этом уже вставила. И всё-таки хотелось поймать ещё какую-нибудь мыслишку.
Думала много. Обо всём подряд. Когда думаешь, надо обязательно отключать телефон. Обязательно. И когда читаешь – тоже. Да и вообще лучше всегда держать его отключённым. Стоит включить – сразу какой-нибудь звонок, который в лучшем случае выбивает из колеи, в худшем – портит настроение, в самом худшем – напрочь меняет твои планы.
Позвонила Нечаева. Намекнула, что язык-то у меня плоховат и бедноват. И «успокоила»: «Научишься, ещё молодая». Мои объяснения (типа «минимализм», специально избегаю всего лишнего, литературщины, любых украшательств, что её видение мира – это живопись, а мне ближе графика,  и т.д. и т.п.) были жалки и неубедительны.
Поплохело мне, конечно.
Грамотная, но бездарная?.. Но есть люди, которым нужны мои книжки.  Собственно, потому и пишу. Знаю,  что не графоманка. Знаю, что есть что сказать. И мои читатели меня слышат, понимают, чувствуют.  Ну, а про «не моих» что говорить? Не мои, да и всё! Но почему же, почему нужно постоянно убеждать саму себя  в этом?
– Так тебе нравится, как ты пишешь? – допытывалась Нечаева.
Подтекст вопроса прочитывался легко: «Неужели тебе самой нравится, как ты пишешь?!». Изнанка подтекста звучала не менее ясно: «Плохо ты пишешь, дорогая!»

Господи, как же всё скверно! Одиноко. Тоскливо. И солнца нет.
Чтобы успокоиться, почитала Дину Рубину. Потом – Гришковца, столь мне близкого  (о чём, кроме меня, никто, конечно, не догадывается).
Взяла в руки «Повести Белкина». Всегда, кстати, вспоминаю Пушкина: всё ясно и просто. Ясно и просто… Вот чему, собственно, нужно учиться.   
Противное дребезжание задетой струнки самолюбия постепенно стихло. Но всё-таки позвонила Нине: пожаловалась. Услышала от неё то, что мне нужно, – совсем успокоилась.
Я пишу так, как умею. И у меня есть читатели – это главное. А всё остальное надо пережить, прислушиваясь, безусловно, к конструктивным замечаниям, но не стараясь понравиться пишущим. Понравиться пишущим –  дохлый номер!
 Между тем, именно Алла Михална посоветовала мне побыстрее издать мою «Кубу…» и подать книжку на конкурс Центрального федерального округа.  Заявка подается в мае.
Я умостилась поудобнее на диване и начала мечтать. 1 место: 150 тысяч рублей! Они бы мне совсем не помешали. Долги раздать, раз. Стиральную машину купить, два. Ремонт, три. Но главное: накупить всем подарков! Ах, как мне нужна эта премия, как нужна-а-а… Кстати, если бы не Нечаева, я бы до такого – подать книжку на премию – не додумалась. И не было бы мне в конце концов так беспокойно-сладко от новой безумной идеи, неожиданно засверкавшей в моем самонадеянном сознании.
Итак,  в 2007 году должно осуществиться следующее:
1. публикация «Кубы…».
2. премия за этот роман (все-таки хочется 1 место, но если будет 3-е – тоже неплохо).
3. написанная новая книжка (скорее всего, в ней будут «Маленькая повесть» и рассказы).
4. поездка в Финляндию.

Тоскующие звуки одинокой неприкаянной скрипки сменились наступательным, бодрым маршем мощного духового оркестра. Это, безусловно, влияние любимого Веллера. Спасибо ему за всё. Кстати, не очень люблю его слушать по радио и смотреть по телевизору (однако и смотрю, и слушаю!) – люблю читать («Приключения майора Звягина», «Всё о жизни», «Великий последний шанс», «Моё дело» и др.).
Когда Лерка прочитала «Великий последний шанс», то поинтересовалась: а нельзя ли  автора – в президенты? Видимо, нельзя, да ему это и не нужно. Писатель он. Настоящий. Который  в России больше, чем поэт. А вот президенту не мешало бы почитать его книжку. Интересно, это возможно, в принципе?

16 декабря, суббота, г. Рязань.
Сегодня дали, наконец, солнце. После бесконечной, казалось, череды серых, нахмуренных будней – радостная, распахнутая, праздничная улыбка неба.
Отвела уроки в лицее. Оттуда спешила домой: Толя должен был прийти. Пришёл. Сделали с ним упражнения по русскому на понедельник. Надо заниматься регулярно – результаты непременно будут. Постараюсь разбудить в нем нашу природную грамотность. Мы-то с моей мамой, понятное дело, «русаки». Но и папа мой, и Игорь, и Андрюха (отец Толика) – все до одного (и  Вася мой к нам такой прибился) всегда писали без ошибок и запятые рисовали, где надо.
А вечером опять звонок. В непринужденную и симпатичную вязь рассуждений о природе, загадках и задачах творчества вклеился всё тот же мотивчик о том, что, дескать, девка я способная, но пишу пока плоховато.  Я потихонечку начала возражать. К консенсусу мы не пришли. И не придём, очевидно.
Умом понимаю, что Алла Михална действует исключительно из лучших побуждений. Но…

Когда настроение испорчено, делать ничего не хочется: ни читать, ни писать, ни  стирать. Сидишь на диване,  непонимающе уткнувшись в телевизор.  И ничего при этом не перемалываешь, ума хватает всё понимать – а всё равно плохо. Пока не вмешается нечто и новые эмоции не перекроют предыдущие.
 Маялась я, маялась – дай, думаю, в Питер позвоню. Хотя звонить никому не хотелось, даже спасительнице моей и заступнице Нине (останавливало  чувство меры, которое у меня иногда всё-таки проявляется). А в Питер позвонить надо было,  не дожидаясь, пока Лена (жена моего старшего брата) опередит и позвонит сама.
Спросив о здоровье Игоря, о Лениной маме, о внуках, перешла на себя. Рассказала, как мне плохо и почему (чувство меры в этот момент почему-то молчало). Рассказала – и тут же стало невыносимо стыдно.
У Лены на руках – больной муж (после третьего инсульта; слава Богу, на ногах – но…) и мама, у которой последняя стадия неизлечимой болезни; у Лены работа, за которую платят гроши и которую она не может поменять, потому что это рядом с домом; и, соответственно, невозможность от всего этого оторваться хотя бы на денёк. Это я, вольная и абсолютно неуправляемая в своих порывах, могу податься куда угодно, лишь бы деньги были. А она?
Стоило проговорить свои «проблемы» именно ей, чтобы понять их незначительность и надуманность.
Лена – героиня. Ей надо памятник при жизни ставить (первый инсульт настиг Игоря в 34 года, сейчас им по 52).
 А я… хотела написать «сволочь», но нет, знаю, что не сволочь, хотя какого-нибудь плохого названия вполне заслуживаю. Правда, поиски подходящего слова шли параллельно с активными (более активными, надо сказать) поисками оправдания.
Господи, прости меня, грешную и недостойную рабу твою.
Лен, и ты прости.

17 декабря,  воскресенье, г. Рязань.
Сегодня – две ученицы (одна в 11.00, другая в 15.00). Плюс Толя: выполняли домашнее задание по русскому языку. Между учениками – магазин, готовка. Всё бегом, всё надо было успеть.
 Одна ученица – новенькая.  Поэтому не только занимались полтора часа, но и дополнительно почти час общались.
 Устала я, конечно.

Ночь. Всё-таки противная болезнь – стенокардия. И очень понятно, почему её называли когда-то грудной жабой. Загрудинная боль – это, собственно, и не боль, а невыносимое чувство, будто тебе на грудь положили тяжелую плиту и давят, давят. И дышать плохо получается. И ты не понимаешь, что с этим делать. Вроде и не так всё страшно. Тяжеловато, но можно потерпеть. Или это уже приступ? Тогда надо брызнуть под язык нитроглицерин. Или не стоит? Давление надо померить. Если подскочило – срочно сбивать.
Нет, нормальное  давление. А жаба эта огромная продолжает душить. Кстати, выражение «жаба душит» в значении «жалко с чем-то расстаться»  какое-то неправильное.
Так, посмотрим «Словарь русского сленга». Оказывается, «жаба» у панков – это девушка или женщина. «Жаба задавила» зафиксировано. Действительно означает  «жадность». А у Даля «жаба», помимо основного значения,  – «злая баба».
Нитроглицерин помог. Значит, действительно, сердце, а не хондроз или язва, которые имеют место быть и проявляются иногда похожим образом.
История болезни все активнее проникает в мой дневник. К названным недугам нормальный человек (не пишущий ни книг, ни картин, ни музыки, не играющий на сцене), вероятно, назовёт и еще один. И от души посоветует обратиться куда надо. Да это мы и сами знаем.
Хоть и пытаюсь я хорохориться, мне очень плохо, дышать всё труднее, слабость неимоверная и противное дрожание-страх в руках-ногах. Но надо постараться справиться самой, не будить Васю, не вызывать «скорую».
Снова – нитроглицерин. Полегчало.
Ночь заканчивается. Спать не пришлось. Как же плохо, когда так плохо.

18 декабря, понедельник, г. Рязань.
Весь день не могла подняться. Как разбитое корыто. Вот думаю. Видимо, это, как любит говорить однокурсница Оля, сигнал. Ведь знаю, что бессонные ночи, любое перенапряжение всегда выходит мне боком. Ну, конечно, и отрицательные эмоции накопились. Хотя явных причин переживать – нет. Всё – гордыня. Сказано: «Делай, что должен, и будь что будет». Можно добавить:  «И не обращай внимания на тех, кому это не по душе». Коль ты открываешься публике, кем бы ни был: политиком, актером, писателем, –  непременно будут те, кому ты не нравишься. А если такая ноша не по плечу – сиди тихо, не высовывайся. Очень просто.
Сегодня договорились встретиться с Нечаевой с тем, чтобы я забрала свой роман. Попросила  Людку, верного друга и помощницу, съездить и забрать.
Алла Михална приложила к моим девяноста страницам (12-ым шрифтом) свой листок с машинописным текстом. Вместо моей слишком убогой, по её мнению (она этого слова не произнесла, но я догадалась), фразы «Эрнесто пошёл в парк» она предложила написать «вошёл в парк», объясняя, что это слово как бы предваряет то, что происходит с героем дальше. И описывает, что же именно с ним происходит. Получилась действительно живая, многословная, яркая картинка. И абсолютно не моя – ни по языку, ни по ощущениям.
Понимаю: Нечаева решила научить меня писать, как она…
Я позвонила вечером, чтобы поблагодарить за заботу, внимание, участие и т.д. И я, на самом деле, очень и очень ей признательна. Но… Я пишу так, как… Снова хотела написать – «умею», однако это не то слово, оно не предполагает самосовершенствования и движения вперёд; а мне и то и другое, я думаю, присуще. Я пишу так, как слышу саму себя в этот момент. (Кстати, редактируя, чаще всего понимаю, что первоначальный вариант лучше – по ритму, по энергетике.) И рассчитываю на то, что меня – такую, какая я есть, – кто-то услышит и примет, потому что этот кто-то – мой, из того же теста слепленный. А не мой, да из другого… зачем он мне?
 «Я хочу, чтобы меня читали именно потому, что я пишу просто, доходчиво и грамотно», – так я защищалась.

19 декабря, вторник, г. Рязань.
Сегодня спала долго-долго. И видела сон, из которого, едва проснулась, сразу же захотелось сделать рассказ. Рука потянулась к перу, но перо до бумаги не дотянулось. Занялась бытом – и всё, что приснилось, расплылось в памяти, потеряло свою остроту, а потом и вовсе показалось неинтересным и ненужным.
Из полезного: сходила на рынок; наварила щей большую кастрюлю дней на  несколько – для нас и для Зины (Зина – наша  одинокая и очень  больная соседка шестидесяти двух лет, которая уже года три не выходит из дома; с Зиной нас связывают близкие отношения, практически родственные, и мы с Васей ухаживаем за ней по мере сил).
Из хорошего: звонила Лерке и слышала, как она счастлива. Поговорила и со Светозаром. Мне кажется, я могла бы любить его только за то, что он полюбил мою дочь, увидел в ней всё, что близко и дорого мне. Но ведь он еще и умный, и интеллигентный, и читающий, и вместе с тем – современный и очень интересный человек! Собственно, поэтому и увидел, ведь она – такая же. Они – ровня. Они – пара.
Сказала, что Лера и Светозар – пара, и сразу вспомнилось, как Мамоля обо всём подробно расспрашивала меня, когда я возвращалась с танцев (на танцы я начала ходить в Сараях после 8-го класса).
– Приглашали? – спрашивала она заговорщически, когда я ложилась к ней под бок.
Сколько себя помню, мы спали с ней вместе: летом – в сенях; зимой, когда я приезжала на новогодние двухнедельные (как их было мало, этих двух недель!) каникулы, – «в избе», за пологом.
– Конечно, – откликалась я готовно, уже зная, что она сейчас скажет.
– Да уж у нас никто по стенкам не стоял, – удовлетворённо шептала она, –  что Валя, что Верочка – из десятки не выкинешь. А провожал-то кто?
–  Лёшка Горошков, – сообщала, к примеру, я.
– Горо-о-шка-а-в? – переспрашивала Мамоля. –  Где он живёт-то?
– Вроде, около школы.
– О-о-о, – горестно тянула она и, поднимаясь, усаживалась поудобнее, чтобы слова её дошли до моего недоросшего сознания получше. – Это нам не пара. Так и знай. У него мать в психбольнице лежала. И отец пьющий с молодости. Я с его матерью на пекарне работала. Нет, Люся, дочка, это нам не пара. Даже не думай.
– Да я же замуж за него не собираюсь, – хихикала я потихоньку, чтобы не потревожить Бабаньку, которая  всегда спала «в избе» на маленьком, узком диванчике. Слух у неё был отменный, и Мамоля всегда боялась, что её строгая мама («маманька») услышит,  о чём это мы там (а мы там, в основном, – о любви!), а утром недовольно скажет: «Бознать чё собираете» – и подожмёт губы. Да потом так и не будет разговаривать весь день.
– Не собираешься, –  убеждающе шептала Мамоля, – это ты сейчас не собираешься. А вскружит голову – и ничё потом не сделаешь. Ничё не сделаешь. Нет, Люся, дочка, даже не думай. Это нам не пара.

Итак, Лера и Светозар. Сейчас я, пожалуй, вполне спокойна за свою дочь, хотя формально пока ничего не изменилось. А вот что было со мной несколько месяцев назад…
Я, наверное, не смогу ни самой себе, ни кому бы то ни было вразумительно объяснить, что со мной тогда происходило.
Кажется, в августе…ну да…в начале августа Лера по телефону, как бы между прочим, сообщила, что они со Светозаром будут снимать квартиру. Нет, не так. Сначала начались мытарства по поводу жилья. Ещё в конце весны Лерке нужно было освободить комнату, в которой она прожила  почти три года и которую теперь хозяйка продавала. Уже тогда мне стало и больно, и горько, и невыносимо. Вещи где-то у одной  подруги – сама ночует у другой. В общем, почти две недели, которые показались мне вечностью, я страдала из-за неприкаянности своего ребёнка, не пожелавшего в своё время после окончания института остаться в родительском доме. Думала: жила бы сейчас в своей комнате, а не скиталась по чужим углам, была бы накормлена-присмотрена… Всё это я, конечно, периодически втолковывала ей по телефону, понимая бесполезность своих жалких монологов.
Комнату Лера нашла довольно быстро. Разумеется, за бешеные деньги. За предыдущую она платила в два раза меньше (во-первых, сдавала подруга Наташи К., во-вторых, соседи были пьющие, что тоже было причиной моих бессонных ночей; да и вообще я Москву не люблю, как попадаю туда, сердце кровью обливается: деточка моя маленькая – в этом огромном беспощадном мегаполисе, господи, это же невыносимо!)
Так вот. Начала Лера жить в Ясеневе. Она уже в то время встречалась со Светозаром.
А, наверное, месяца через четыре нужно было снова искать жильё: у хозяйки-студентки изменились планы. Снова неопределённость и мои слёзы. Вот тут-то и случился телефонный разговор, окончательно выбивший меня из колеи. Итак, звонит моя дочь и радостно сообщает: они со Светозаром нашли квартиру, будут жить вместе. Успокоила, называется.
Вася к известию не только внутренне, но и внешне (в отличие от меня)  отнёсся плохо – я всяко уговаривала его, обвиняла  в отсталости, умоляла держать своё старорежимное мнение при себе и не расстраивать ребёнка.
Каждый Леркин звонок являл её звенящий голос: любит, любима – счастлива!
Мне нужно было радоваться вместе с ней. А я… я рыдала, положив трубку. Рыдала почти безостановочно (стараясь, чтобы Вася меня не застал за этим занятием). Разве моя дочь не достойна того, чтобы ей предложили руку и сердце? Разве не достойна?!
Но  дело было не только в том, что Лера вступала в гражданский, а не законный брак. Я сходила с ума от неведомого раньше желания крепко прижать её к себе и никому никогда не отдавать. Никому, никому! Потому что кто-то, чужой и непонятный, не сможет её любить так, как я. Жалеть, как я. Более  того, он может её обидеть, и моя детка будет страдать. В общем, это была яростная вспышка слепой материнской любви – той самой, которая безотчётна, безусловна и неподсудна – и особенно пусть заткнутся мужики, они никогда этого не поймут. Кстати, во всём этом не было эгоизма, типа «моё – и всё тут!» Было другое: лишающая рассудка жалость, страстное желание защитить, уберечь свою кровиночку от  взрослой жизни –  нелёгкой, непредсказуемой, страшной – и отчаянье от невозможности сделать это. В общем, намешалось в голове и сердце много чего – сама толком не знала, чего.
И минорно-драматическим рефреном звучало в моих воспалённых мозгах старорежимное: «значит, он недостаточно любит её, раз не зовёт замуж».
Одним словом, нарыдала я себе предынфарктное состояние. Увезла меня «скорая». Отлежала в больнице, потом отправили на долечивание в санаторий. Подлечили, слава Богу.
Кстати, Лера не знала об истинной причине моего очередного попадания в больницу. Ведь я изо всех сил изображала продвинуто-прогрессивную маму и на словах  выступала активной защитницей гражданского брака, находя множество аргументов в его пользу.
Сейчас практически спокойна. Смирилась. Молюсь. Благодарю Всевышнего за то, что есть.
      
20 декабря, среда, г. Рязань.
Смотрела по «Культуре» о Зощенко и об Олеше. Неприятно царапнуло: «великий русский писатель» – о Зощенко. Талантливый сатирик. Безусловно. Очень талантливый, бесспорно. Но зачем уж – «великий русский писатель»? Не мог он сказать, как когда-то –  Салтыков-Щедрин: «Я  люблю Россию до боли сердечной». Потому что ни грамма не было такой любви ни в его сердце, ни в его произведениях. Есенин жил в одно время и с Зощенко, и с Олешей. И, страдая от всего, что происходит, любил её, болезную, а не издевался над ней. Вот он великий. Некрасов, который жил во времена не менее подлые, – великий. Кстати, приписываемая ему знаменитая и, увы, едва ли не актуальная для любой эпохи фраза «бывали хуже времена, но не было подлей» принадлежит – как недавно просветил меня  один сведущий человек, – Надежде Дмитриевне Хвощинской, писательнице начала 19 века, нашей землячке.   
Дальше. Шолохов – великий. Солженицын. А Зощенко? Извините! Показалось (хотя авторы фильма добивались обратного), что не так уж не правы были те, кто в своё время обвинял Зощенко в ненависти к родине. В любом случае – ни боли, ни сострадания, а лишь желание высмеять.
Маниакально влюбленный в свой талант Олеша – под стать Зощенко. Не зря они дружили. И не надо приписывать им святую безгрешность, непорочность в отношениях с властью. Надо было ругать Шостаковича, бывшего друга,– ругали, отреклись не за понюшку табаку. Как у нас любят доводить всё до крайности. Пострадали от властей – значит, уже гении! Почему-то никто не превозносил так в перестроечные и послеперестроечные годы ни Паустовского, ни Катаева. Таланта меньше? Да нет. Просто неинтересно, слишком всё гладко в биографиях. Не репрессировали, не запрещали. Что ж о них говорить? Из спившегося Олеши, нереализованного и подловатого человека, сделали страдальца, которому якобы кто-то не давал писать. Надо знать психологию алкоголиков, чтобы понимать, что она у них одна на всех. Одна на всех. И в основе – бесконечные претензии к миру, обстоятельствам, окружающим людям. Спросите любого нарколога, и он вам ответит, что это – истинная правда.
Почему-то очень разозлил меня этот фильм. Самой странно. Совсем недавно (когда страдала над своим будущим романом про Лену Турбину)  исповедовала идеологию всеприятия и всепрощения. А в последнее время поняла, что не могу жалеть и оправдывать всех подряд, в частности, алкоголиков – слабых, ничтожных людей, которые не только не способны взять на себя ответственность ни за себя, ни за близких, но и отравляют им, близким, существование, делают его невыносимым. Вот такой получился у меня памфлет. А ведь просто посмотрела документальный фильм по «Культуре».

Наверное, для того чтобы страсти в моей душе улеглись, сразу же – другой фильм. Красивый, душевный. Фильм о Рокоссовском, о его семье, о его любви. Двоеженец Рокоссовский, несмотря на запятнанность своей репутации именно этим обстоятельством, – благородный, порядочный, сильный. Настоящий мужчина. Вот она, моя бабская сущность! Тоска по несбыточному. Их, настоящих, действительно до обидного мало. И сердце нечасто, но радуется, когда видишь: они всё-таки есть.
Сталкиваясь вдруг с явлением «настоящий мужчина» (для меня это – ум, рыцарство, великодушие, самоотверженность и, непременно, высокое служение своему делу), я неизменно пребываю в состоянии легкой эйфории не меньше недели, испытывая целую гамму чувств: удовлетворение оттого, что это явление существует в принципе, искреннюю радость за жён и детей этих мужчин, благодарность судьбе за встречу с ними.
Причем, слово «встреча» используется мною в данном случае весьма условно. Навскидку…
26 апреля этого года исполнилось пять лет со дня смерти мамы. Её младший сын и, соответственно, мой младший брат, рождённый нашей мамой в сорок лет (господи, как же мы все его, маленького, любили! да и сейчас, как это ни странно, продолжаем) и сведший её в могилу раньше времени, пребывал в это время в глубоком   запое. Мы с его второй женой  Ириной, понимая, что помочь ему уже ничем нельзя, в очередной раз пытались бросить его на произвол судьбы и жить своей жизнью.
Ко мне пришла Нина, и мы вдвоём собирались помянуть мою маму (Вася был в командировке). Именно потому, что из-за Андрюшки я была полувменяема, видеть никого, кроме Нины, не было сил.
Ни выпить, ни поесть, ни поговорить мы не успели: всё закрутилось по другому сценарию, как это бывало обычно, когда братец срывался (в такие дни ничего нельзя было планировать, всё зависело от его выкрутасов, которые теперь и не перечислишь). Клятвы не проживать больше его жизнь оказались напрасными.
Один телефонный звонок – и ты опять заложница голоса крови. И ты опять не принадлежишь себе. И надо ехать спасать. Я начала куда-то звонить, что-то выяснять, ещё плохо понимая, что именно надо делать. Позвонила очень хорошему человеку – Дмитрию Александровичу, директору нашего лицея, дабы выяснить какой-то номер телефона. Бедный директор! Он, на беду свою, спросил, нужна ли его помощь. Конечно, нужна, сразу же сообразилось мне.
Уже через полчаса мы с Ниной на такси, а Дмитрий Алексаныч на лицейской «газели» прибыли из разных концов города к дому, в котором в последнее время в квартире д. Васи и т. Веры проживает с женой Ириной мой ненаглядный братец.
Он сидел под дверью – осунувшийся, жалкий и мерзкий одновременно. Начали уговаривать (Нина – жалея, я – ненавидя, Д.А. – твёрдо). Уговаривали ехать куда надо, т.е. в наркологический диспансер. Он, естественно, упирался, играл на публику, рассказывал хорошо знакомую мне историю о том, как не хочет жить. Нину благодарил, к Дмитрию Алексанычу обращался не иначе, как «уважаемый», меня игнорировал.
Казалось, что самое сложное – доставить его в диспансер. Доставили. Но там не оказалось  платных мест! Всё было занято: очень приличная сумма за сутки пребывания (моя зарплата в лицее) ни для кого не являлась препятствием (а что делать? и я ведь в долг влезла, а привезла сюда нашего кровопийцу). А бесплатно – это было не для нас. Во-первых, только с направлением и только завтра. Во-вторых, постановка на учёт со всеми вытекающими…
Но с нами был Дмитрий Александрович!
Всегда подозревала, что он может решить любую проблему. Из этой же породы настоящих мужчин, как мне кажется, – Евгений Владимирович, его зам. Таким был мой папа. Таким был (и, конечно, остался, только, увы, без меня и не для меня) – Далёкий и Единственный. О, есть ещё в моём окружении один индивидуум! О нём я расскажу как-нибудь при случае. Он тоже далёкий. Место, где он служит, называется Новая Земля. Ну вот, оказывается, их не так уж и мало – настоящих-то!
Возвращаюсь к  начатой истории. Когда Дмитрий Александрович, обзвонив знакомых и их знакомых, всё практически устроил – брат, решив, что ему не место в диспансере для алкоголиков, и воспользовавшись тем, что Д.А. отвлёкся на общение с доктором, вырвавшись из наших с Ниной рук, неуклюже, но довольно резво для его состояния пустился бежать. Но тут подоспел Дмитрий Алексаныч, догнал его – красиво, в несколько прыжков. И врезал! О-о-о, ка-а-ак он ему вре-е-е-зал! Очень красиво. И привёл как миленького. Мне кажется, наш обалдуй зауважал моего директора ещё больше. А я была готова умереть от восторга. И от страха (Андрюха ведь мог ответить, и не хватало только, чтоб Д.А. пострадал из-за меня ещё и физически).
И ещё один немаловажный штрих: никаких документов у Андрюхи не было. А очень просто: и паспорт, и водительское удостоверение он заложил в одной из рюмочных (в какой именно, он не помнил, сказал: затрудняюсь ответить), видимо, где-то недалеко от дома. И Дмитрий Александрович, используя свой исключительный дипломатический талант, сумел договориться в регистратуре, клятвенно заверив, что завтра документы непременно будут. Правда, их надо было ещё найти… Уже позже, пристроив объект, Д.А. повёз нас с Ниной по рюмочным. Благодаря его таланту сыщика, документы нашлись. И главное, были отданы практически безропотно: молоденькая официантка не смогла устоять перед безграничным обаянием директора нашего лицея.
Когда мы ещё возились с фигурантом в диспансере, случилось мне наблюдать ещё одно явление настоящего мужчины (кстати, особенно впечатляющего на фоне тех особей, которых туда везли, вели, несли).
Нина повела Андрюху (в тот день она  стала его душеприказчицей, мне это всё давно осточертело) в палату, мы с Д.А. ждали её на улице. Молодой, красивый нарколог, благодаря которому наше нелёгкое предприятие увенчалось успехом, стоял рядом с нами, курил. Вдруг он резко сорвался с места – и  буквально через минуту приволок  довольно крупного мужика со скрученными за спиной руками. Тот, оказывается, пытался отправить с улицы на верёвке посылочку страждущим собратьям – пару бутылок водки. Мужик сопротивлялся – доктор оказался сильнее, затолкал нарушителя в дверь диспансера и вызвал наряд милиции. Надо ли говорить, что мужественного и бесстрашного нарколога я тоже полюбила всей душой.

На следующий же день в диспансер примчалась, любя и жалея (что у русских баб, суть, одно и тоже), Андрюшкина жена Ирина.
Кстати, именно после этого пребывания в вышеназванном заведении Андрюха дописал и успешно защитил диплом (который, в отличие от сокурсников-заочников, писал сам; он ведь у нас умный, хоть и непутёвый), а став инженером, устроился работать по специальности. И у нас снова появилась надежда…
               
21 декабря, четверг, г. Рязань.
Лицей. Потом – рынок и сумки с провиантом. Завтра приезжает Лера, и я люблю кормить её чем-нибудь вкусным.
Поняла, что надо действительно быть совой. Потому что самые хорошие передачи и фильмы – поздно.
Смотрела «К барьеру». В. Ерофеев и Н. Михалков.
Ерофеев – ненастоящий, надуманный, лживый и, по-моему, не семи пядей... Не люблю его. «Апокриф» смотрю из-за тех, кого он  в свою передачу приглашает. А ему – не верю! Ни одному слову. А Михалков – хорош. Как всегда. Умён, как чёрт. Последователен. Очень убедителен.
Но победил Ерофеев.
Потом переключила на второй канал, а  там прекрасный фильм про актрису Майю Булгакову. Узнала очень много интересного и неожиданного. История её любви – потрясающая.

22 декабря, пятница, г. Рязань.
Сегодня приехала Лера. Ездили с ней по магазинам. Она искала Светозару в подарок к Новому году махровый халат. Это, оказывается, так сложно: найти то, что понравилось бы. Устали обе. Но халат купили.
 
Завтра исполняется ровно год, как мы познакомились с N. Он предлагает это дело отметить походом в какое-нибудь кафе. Хотя понятно, что это должна быть «Снежинка» – потому что именно туда мы, впервые встретившись у  Каширина, отправились втроём: я, N. и Людка (Каширин не мог пойти с нами, у него была запланирована какая-то встреча).
Но завтра мы никуда не пойдём. Потому что у меня – Лера. Отметим с N. годовщину нашего знакомства в какой-нибудь другой день.
Пытаюсь вытянуть из Лерки подробности её практически семейной жизни. Она, как всегда, немногословна. Но то, что счастлива, это видно. Деточка моя.

23 декабря, суббота, г. Рязань.
Сегодня провела в лицее последние уроки перед каникулами. Впереди – больше двух недель свободы! Кажется, что за это время можно горы свернуть. Например, разворошить все накопленное-недописанное, разложить по стопочкам и понять, что у меня почти есть несколько рассказов и «Маленькая повесть». Потом взять и закончить «Маленькую повесть»…
Но прочь бесплодные иллюзии… Две недели пролетят в бестолковой круговерти – не догонишь, не вернёшь! Сначала – суета перед Новым годом. Подарки. Уборка. Продукты. Готовка. Вот как бы без этого всего обойтись? Не смогу. Люблю и суету, и бестолковость. И параллельно, как всегда, страдаю от этого.
 
1-го собираюсь уехать к тёте Вере  и дяде Васе в деревню. Соскучилась, надо повидаться. Потом буду готовиться к приезду Леры со Светозаром. Они должны быть 6-го и 7-го здесь. Светозару предстоит снимать чемпионат России по спортивным танцам, который будет проходить в Рязани, в Ледовом дворце. Значит, приедут они 5-го, а уедут 8-го. А11-го –  уже в лицей.
Всё было бы здорово, если бы, как уже писала, я не мыслила себя писательницей. Хотя в последние дни, перечитывая Дину Рубину, я себя снова никем и ничем не мыслю. Нет, то, что я учительница до мозга костей и русский свой люблю и знаю, – это без вопросов. А вот всё остальное, что я себе придумала…
Пробежала несколько страниц «кубинского» романа (открыла где-то в середине) – не нравится. Противно. Да и что (и кто) может нравиться после Рубиной?
«Уроки музыки». Я ведь когда-то давно читала это. Помню девочку Карину. Помню завязку. А самое главное в этом рассказе, самый нерв –  как будто впервые вижу, как будто впервые задето. Что это? Не дочитала тогда, давно? Или была настолько слепа, что не увидела?! Что было с моим сердцем? Уже тогда оно должно было сжиматься, и рваться, и плавиться от нежности, горя и любви. И не могло быть это забыто. Никак не могло. Ужасно хочется плакать. Замечательная, наивная Алла Михална! Она снова звонит, снова пытается мне что-то втолковать. Ей хочется научить меня хорошо писать… Да разве это возможно!
А плакать хочется совсем не от зависти, что Рубина так может, а я – нет. А от высоты её чувства, мысли и слова. От восхищения.
Вспомнила. Мы с моей питерской подругой в Мариинском театре. Её муж достал нам билеты на «Лебединое озеро». И там почти в самом начале есть необыкновенный, головокружительный пассаж, когда от взлетевшей ввысь мелодии слёзы неизбежны (и нельзя пошевелиться, чтобы достать из сумочки платок). И поэтому они текут по щекам, заливают платье на груди. Я не всхлипываю и даже почти не дышу – меня не слышно. Но Ира (она очень внимательный и бдительный человек) всё видит и слышит. «Люсенька, почему ты плачешь?» – шепчет она удивленно и встревоженно. Я мотаю головой: не обращай внимания. А про себя так же удивлённо спрашиваю: «Ира, а почему ты не плачешь?»

24 декабря, воскресенье, г. Рязань.
Утром уехала Лера. Всегдашнее ощущение: не успела сказать ей чего-то главного. И поговорить толком не успели. Уже соскучилась.
Ученики. Два занятия почти подряд. Между ними – бегом в магазин. Потом был Толик: у него сегодня английский. Пока он занимался, варила борщ.

Вечером встретились с N. В кафе я идти не захотела: была не настроена. Бродили по  улицам. Дышали сырым, пахнувшим весной и бензином воздухом.  Падал снег – и тут же таял.
Зачем-то оказались на станции «Рязань-2», у поездов.
Поезд «Орск – Москва». Из Сараев, точнее, с Вёрды, мы обычно уезжали этим поездом – орским.
За два часа до прибытия бабушка шла на вокзал за билетом: у неё там был блат. Ха, а словечко-то уже устаревшее! Какая прелесть: нет блата. Зато, увы, есть много чего другого…
Странно… Мне столько пришлось поездить в своё время, да и сейчас я не меньше раза в год выбираюсь, например, в Питер. Почему же именно сегодня прогулка по перрону вернула в то блаженное состояние ожидания как самого путешествия, так и его цели, – нетерпеливого и праздничного ожидания, которое всегда охватывало меня в детстве, когда я попадала на вокзал? Или это не сам перрон, а именно табличка на вагонах «Орск – Москва»?
Больше помнятся зимние поездки.
Морозное дыхание прокуренного тамбура, заполненного клубами пара; железная печка, неохотно пожирающая подбрасываемый проводником уголь, горьким запахом  которого тяжело и душно пропитался весь вагон (чаще всего, общий вагон; это из Эстонии до Москвы с папой-офицером мы всегда ездили в купе, а когда  жили в Дубровичах и денег вечно не хватало, то шиковать уже не приходилось).
Обжигающий чай в стаканах с тяжёлыми резными подстаканниками…
Ни комфорта, ни красоты – а ощущение восторга не покидало. Неизъяснимая прелесть детства.      
 
Уже хотела лечь спать. А в 23. 15 начался фильм «Мосты округа Мэдисон». Выключить телевизор было уже невозможно.
Сцена, когда Роберт стоит на площади под дождем, когда видит Франческу с мужем в машине, –  невыносима…

25 декабря, понедельник, г. Рязань.
День прошел в бестолковых бытовых хлопотах. Стирала, гладила. Сходила в домоуправление в паспортный стол: отнесла паспорт на обмен в связи со случившимся 45-летием. Это Вася меня всё подгонял: затянешь – оштрафуют на 1,5 тысячи. Поскольку лишних полутора тысяч нет – пришлось идти фотографироваться, делать ксерокопию свидетельства о браке, платить в сберкассе 100 рублей – и тащиться в домоуправление (как я всё это не люблю!) Зато – гора с плеч. Дело сделала.
Сегодня с N. по телефону вспоминали вчерашнюю прогулку к поездам. А вчера, кстати, вспоминали историю нашего знакомства.    

26 декабря, вторник, г. Рязань.
Купила Лерику в качестве рождественского подарка двуспальный шерстяной плед и комплект постельного белья. Она же у нас, можно сказать, на выданье. Заранее никакого приданого не приготовили. Теперь надо навёрстывать упущенное. Припасённое когда-то моей свекровью (она, в отличие от моей мамы-учительницы, была запасливая, как белка) в больших количествах белое белье давно уже не актуально, даже для нас: раздаю потихоньку. Для Леры хочется – самое красивое. Поэтому потратила на две покупки целых два дня. Это только кажется, что всё есть, пошёл и купил. На самом деле, вещь по душе надо или «вЫходить» или попасть на неё совершенно случайно.
Попутно присматривала подарок  Толику (съездим с ним на днях в «Детский мир»). Васе уже подарила перчатки. Хотелось бы ему еще что-нибудь купить (точнее, не что-нибудь, а много чего), но, увы, денег не хватает. А его новогодний подарок, выданный раньше срока, – соковыжималка, о которой я давно мечтала. И мы теперь, как белые люди, пьем по утрам в погоне за здоровьем свежевыжатый сок – то апельсиновый, то морковный, то грейпфрутовый.

Читаю роман В.Ганичева «Росс непобедимый». Книгу подарила мне Нечаева, поскольку я тут не так давно заинтересовалась серьёзной исторической литературой вообще и творчеством Ганичева, в частности.
Дело в том, что я с некоторых пор принадлежу к одной замечательной  общественной организации – ДПФ («Движение поддержки Флота»). Штаб-квартира её находится, естественно, в Москве (в Рязани прошлым летом образовано региональное отделение), а возглавляет движение яркий,  харизматичный деятель – Михаил Петрович Ненашев, которого я хорошо знаю по Полярному. Я работала библиотекарем в Доме офицеров, а его должность называлась «заместитель начальника политотдела флотилии по комсомольской работе». Он был быстр и порывист, как ветер. Тётки от него млели. Я не была исключением.
Мы удачно провели несколько совместных мероприятий. Работалось с ним  если не легко, то потрясающе интересно: умён, начитан, динамичен. Общались мы недолго: он уехал поступать в академию.
А потом я увидела Ненашева по телевизору среди защитников Белого дома во время августовского путча в 91-ом. И каждый раз, бывая в Москве, думала: вот бы столкнуться случайно с Ненашевым. То есть я о нём помнила, что не удивительно.
Я узнала, где он и чем занимается, когда мы с Лерой, живя уже несколько лет в Рязани и  ностальгируя по Северу,  поехали туда навестить друзей в Мурманске, Североморске и Полярном. Это было в феврале 1999-го года. У Леры – первые студенческие каникулы, у меня – эйфория по поводу вышедшей в Москве первой книжки. О Ненашеве рассказала  и дала его тел.  замечательная Галина Тимофеевна Лагунова, директор Полярнинского краеведческого музея, с которой я познакомилась, работая всё в том же в Доме офицеров (потом наши дорожки пересеклись в школе).
Короче, к Ненашеву я обратилась, как к влиятельному человеку, когда мне потребовалась помощь. Именно благодаря ему я попала на приём к депутату Госдумы, генерал-лейтенанту Николаю Сергеевичу Леонову, историку, писателю, разведчику, знающему всё о Кубе, поскольку в своё время он был личным переводчиком Фиделя Кастро. Мне нужна была консультация по поводу будущего «кубинского» романа – и я её получила.
Уф! Это я ведь всего лишь хотела рассказать, почему заинтересовалась творчеством Ганичева. Не только потому, что он возглавляет Союз писателей России. А потому, что, во-первых, Ненашев велел почитать его роман про адмирала Ушакова. А ослушаться Ненашева совершенно невозможно: он мгновенно заражает своим энтузиазмом и  моментально вовлекает в поле своих интересов кого угодно.
     И, во-вторых, после Нового года я запланировала попасть к Ганичеву на приём (опять же с помощью Ненашева). Дело в том, что мне вдруг захотелось прибиться к писателям, изготавливающим книги для знаменитой серии «ЖЗЛ» (Ганичев много лет возглавлял «Молодую гвардию», издающую эти книги). Соответственно, хотелось бы получить благословение. Мечтаю сделать что-то настоящее. А именно написать о Новикове-Прибое. Почему Прибой? Потому что он наш, рязанский. Потому что моряк. Потому что книжки о нём, знаменитом авторе «Цусимы», лауреате Государственной премии, в серии «ЖЗЛ» нет. К тому же, прошлым летом на конференции в Москве, посвящённой 100-летию Цусимской трагедии, я познакомилась с дочерью Новикова-Прибоя – Ириной Алексеевной. Удивительно: совсем скоро исполнится 130 лет со дня его рождения – и вдруг дочь! А дело в том, что Ирина Алексеевна родилась, когда её отцу было 57, а матери Марии Людвиговне – 42, в 1934-ом году. Соответственно, ей сейчас 72 года. Она мне очень понравилась: милая и скромная подвижница.
Ещё про ДПФ. Я, как морячка и участник Движения, мечтаю о создании в Рязани морского кадетского класса. И очень мне хочется, чтобы в этом классе учился наш Толя. Вот думаю, что нужно предпринять для осуществления.
 
27 декабря, среда, г. Рязань.
Господи! Почему на каждый миг счастья приходится троекратная, а может и больше, мера тоски, невыносимости земного существования – даже в те минуты, когда нет никаких внешних причин для печали? Почему хочется спрятаться от жизни? И как часто хочется не жить совсем от недоумённого понимания, что всё – бессмысленно, что каждый – одинок и не понят, что всё происходящее – нечто ненастоящее, пустое. И если меня, почти для всех   окружающих – оптимистку и источник позитива –  периодически засасывает эта чёрная, страшная воронка пустоты, то что же говорить о тех, кому пессимизма отпущено больше? Каково им в их длительных депрессиях? И разве они хоть сколько-нибудь виноваты, что подвержены им? Ничего-то от нас не зависит. Ничего! Какими уродились, такими и живём на белом свете… Маемся.
И всё-таки… Один из факторов, предотвращающих возможные депрессии, – чувство присутствия Бога в твоей жизни.  Это я в каком-то журнале вычитала. Наверное, это правда. Однако «чувство присутствия» тоже должно откуда-то взяться.
Своё первое настоящее обращение-мольбу к Богу я помню очень хорошо. Хотя это было, безусловно, состояние аффекта. Кстати, я насчитываю их (аффектов) в своей жизни ровно пять штук, понимая, насколько сия психофизическая субстанция отличается от всех самых сильных волнений, потрясений, переживаний.
Это было почти двадцать лет назад в Гремихе. Игоря (ему было всего тридцать четыре), полностью парализованного, но в сознании, отправляли на вертолёте в Североморск. Я стояла на выходе у двери госпиталя так, чтобы он, когда его понесут на носилках, не смог меня увидеть. Лена, жена, находилась при нём с самого начала, а больше к нему никого не пускали, любые эмоции могли усугубить и без того практически безнадёжную ситуацию: состояние ухудшалось с каждым часом.
Бледное красивое лицо (у меня красивые братья – в маму), устремленный ввысь взгляд. Лена шла рядом с носилками и держала  Игоря за руку. Чуть заметно кивнула мне.
Дверь военной «скорой помощи» захлопнулась – и машина поехала на вертолётную площадку.
Вижу  и слышу себя со стороны: упала на колени, руки – в небо, и неистовый стон – в небо: «Го-о-споди, помоги-и ему-у!». И истовая вера: поможет, обязательно поможет! Потом уже не помнила ничего – ни как поднялась (потом сказали, что кто-то поднимал), ни как дошла до дома.
Игорь выжил, встал на ноги. Благодаря Богу, самоотверженности жены Лены, врачам Североморского госпиталя. Рядом с ним сегодня – Лена, взрослые дочери, два замечательных внука.
Чувство присутствия Бога  в моей грешной жизни… оно есть у меня. Великое незаслуженное счастье. Не устаю удивляться и  благодарить.

28 декабря, четверг, г. Рязань.
Сегодня праздновали в лицее Новый год. Мне всегда тяжело собраться на какой-нибудь праздник. Думаю: ну ведь можно и обойтись без этого. Суета сует. В результате: рисую физиономию и лечу на такси (именно на такси: по-другому у меня почему-то не получается). Вместо того, чтобы в «кабинетной тиши» читать, думать, разбирать бумаги. Я же заросла в бумагах, одного учебного материала сколько, а есть еще всякое «неоконченное»… Кстати, когда вижу, сколько у меня всего наработано для лицея, уходить оттуда сразу не хочется. Причём, всё это мы с Васей за годы моей работы внесли в компьютер (а что-то ещё ждёт своей очереди). Почти по любому автору: опорные конспекты, вопросы, задания, образцы сочинений (сколько я их понаписала, занимаясь репетиторством 14 лет, с 92-го года, когда мы вернулись с Севера в Рязань). По русскому: таблицы (которые я сама составила и постоянно совершенствую), тесты и т.д. и т.п.
Так вот о празднике в лицее. Там всегда хорошо. Коллектив потрясающе-удивительно-замечательный. Есть люди, в которых я просто влюблена, – и Д.А., и Е.В., и Оксана, и Максимова, и Лена Евтихевич, и  совесть лицея, идеал Учителя – Тамара Васильевна… Это уже не по поводу праздника, а по поводу лицея вообще, который при моей смехотворной нагрузке (6 часов в неделю) занимает в моей жизни слишком много места, который мешает этой самой жизни и от которого с грустью и болью рано или поздно придётся всё-таки отказаться.
Так о празднике. Всё бы хорошо. Но потом замучила проклятая рефлексия. Я была слишком раскованна и бесшабашна,  участвовала в каких-то фривольных конкурсах, отпускала какие-то дурацкие шутки – теперь мне плохо и стыдно. Мне кажется, что Д.А. (он, по-моему, когда-то неплохо ко мне относился), окончательно разочаровался во мне именно сегодня. Хотя умом  (у меня его не очень много, но он есть, я знаю) понимаю, что, скорее всего,  всё это прошло мимо него.
А по поводу разочарования… Понимаю, что я, вся такая слишком открыто-непосредственная, но при этом с капризами, да ещё и автор женского чтива, могу вызывать у Д.А. только иронию (он ведь умный, с тонким читательским вкусом, который у современных мужчин, по моим наблюдениям, встречается крайне редко). Осознавать это больно. Раньше он действительно относился ко мне иначе. Я  всё время что-то  делаю не так?
Кстати, мне мечталось, чтобы именно Д.А. оценил «Вы способны улыбнуться…». Не оценил. Видно, начал читать и бросил. А ведь там столько всего… Не дошёл. Не увидел. Не захотел увидеть. И не только он. Значит, всё зря? Видимо…
Видимо,  надо знать свое место, моя дорогая! И не гнаться за всеми зайцами. А мне –  конечно же! –   хочется, чтобы придуманное-сочинённое мною приняли и потребительницы женских романов, и более искушённые читатели.  Ну ведь так?.. Не знаю… Нет, знаю, не так! Не думала я об этом совсем! Как слышала, так и писала. Каждый пишет, как он дышит… Знаю, что есть там хорошие сильные моменты. Но они, очевидно, потерялись во всем остальном – неинтересном и ненужном.
В общем, не нравлюсь я себе. Сегодня – в особенности.

29 декабря, пятница, г. Рязань.
Ходила по магазинам, всё подтаскивала какие-то продукты.
Отзанималась с ученицей.
И теперь –  ничего не хочу. Ни читать. Ни писать. Ни общаться с кем-либо. Исключение по-прежнему составляет N. Прогулялись с ним вечером здесь у нас, по Московскому. Спорили. И ссорились. Вернее, он-то со мной не ссорится никогда. Это я на него ругаюсь. Иногда такими словами, которые раньше было принято называть непечатными.
N. выводит меня из равновесия однозначными и прямолинейными суждениями о людях и жизни. Я в ответ – взвиваюсь и выражаюсь. А он удивляется, откуда я  т а к о е  знаю.

30 декабря, суббота, г. Рязань.
Вчера перенесла на сегодня занятие с Викой – занятие, которое должно было состояться завтра. И Никита должен был сегодня прийти. С утра поняла: не могу работать и не хочу. Пыталась прислушаться к голосу разума. Безуспешно. Позвонила, извинилась, отменила. Как гора с плеч.
Столько всяких дел. Катастрофически не хватает домработницы. Домашние дела не только отбирают время – они с большим удовольствием сжирают энергию, мысли, чувства. Все слопают – и тебе ничего не остаётся.
Самое ужасное: я люблю домашние дела. Наверное, я даже прирожденная домохозяйка, а никакая не писательница. Не устаю повторять: как бы мне неплохо жилось, если бы я не придумала себе это занятие – писать книжки. Правда, тогда бы я работала в институте, откуда в своё время ушла в писательницы, оставив при этом несколько часов в лицее, которые вела по совместительству.
Ну так вот. Если бы я осталась преподавать в вузе, то была бы загружена подготовкой к лекциям, написанием методичек и т.д., ещё и за докторскую взялась бы (ума у меня, может, и не очень много, а энтузиазма и амбиций – с избытком). И, выходит,  этот вечный конфликт между работой и бытом все равно мешал бы мне жить.

31 декабря 2006 г. – 1 января 2007 г., г. Рязань.
Какое счастье, что мы не идем в гости и что гости не придут к нам! Мы с Васей вдвоем. И я спокойно, не нервничая, всё приготовила. Приняла ванну и  сделала маску. Ближе к вечеру сходила в ближайший салон на маникюр (чудом удалось вчера записаться).
N. спросил (по телефону), кого я хочу удивить своим маникюром, если встречаю Новый год вдвоем с мужем. Чучело! Ничего не понимает в женщинах. Всякие маски, маникюры-педикюры мы делаем прежде всего для себя, любимых.
Когда у меня гости (принимать которых – несмотря на то, что всегда нервничаю и всегда устаю – я всё-таки очень люблю), времени на себя не остаётся и мне никогда не удается выглядеть так, как хотелось бы.
А сегодня я была королева! Рисовала лицо и укладывала свою короткую стрижку часа два, не меньше. Кстати, именно столько мне нужно, чтобы быть довольной собой. Надела (ну почему все вокруг говорят неправильно «одела»? нет им, этим всем, никакого прощения!) новое платье, сшитое Людой к моему несостоявшемуся 45-летию.
Под бой курантов успела проглотить 12 виноградин, не успев, правда, под каждую загадать желание. У меня их, желаний, оказывается, так мало!
Первое (заранее приготовила огромную красную виноградину): чтобы Лерка в этом году вышла замуж за Светозара, в смысле, чтобы они оформили свои отношения. Всё-таки это, оказывается, очень важно для меня.
Второе: чтобы мой роман «Куба, любовь моя…» увидел свет.
Нет, я, конечно, не могла и не успевала (куранты слишком быстро отбивали свои двенадцать ударов) так длинно и так по-книжному формулировать свои желания. Просто лихорадочно хваталась за слова: «Лера, свадьба!», «Книжка!». Потом: «Чтобы все были здоровы!» А дальше и не знала, что ещё загадать. И начала снова: «Лера! Книжка! Чтобы никто не болел!» На каком-то ударе всплыла ещё стиральная машина. Вот и все мои желания. А так готовилась! Виноград специально покупала. Странно, что не пожелала ни много денег (совсем забыла про вожделенную премию), ни путешествий, ни отдыха-лечения в  санатории «Сосновый бор», который я очень люблю. Не вспомнила почему-то ни о чём. Когда думала, что надо будет успеть поглотить дюжину виноградин и загадать столько же желаний, сосредоточилась только на Лерке (даже, наверное, не столько на идее свадьбы, сколько на желании, чтобы она была счастлива) и на книжке – а остальное, надеялась, придумается само собой. Не придумалось.
Пытались позвонить по всем городам и весям после 12 ночи. Сразу же дозвонились (хороший знак!) Лере со Светозаром. А потом все линии были загружены-перегружены; и ни в Москву, ни в Питер, ни в Калининград, ни в Тулу пробиться уже не удалось.

К одиннадцати утра я уже вполне выспалась и начала собираться к отъезду. В 13. 45 – автобус. Еду к тёте Вере и дяде Васе в деревню Ухино Клепиковского района Рязанской области.
 
2 января 2007 г., вторник, д. Ухино Клепиковского района Рязанской области.
До своих добралась вчера очень удачно. В Клепиках, правда, не было ни одного такси и вообще не было ни машин, ни людей, будто вымерли все. Но – маравийя! (это милое словечко я привезла с Кубы, оно означает «чудо», «чудесно» и заменяет мне теперь возглас восторга наряду с его синонимом «маравьёссо!») – мне сказочно, просто совершенно по-новогоднему, повезло: поймала-таки машину, водитель которой (нерусский и непьющий!) просто выехал покататься и с удовольствием взялся меня подвезти. Мы очень мило поболтали. Он относительно недавно перебрался из Грузии в Мещёру (жена родом из этих мест), занимается продажей леса, растит троих детей. По-моему, очень порядочный и душевный человек. Денег с меня не взял («Слушай, какие деньги? Новый год!»). Подвёз меня прямо к дому, благо дорога позволяла, что тоже было удивительно.
Тётя Вера с дядей Васей меня ждали, стол был накрыт – и мы продолжили встречу нового, 2007-го, года. Они, правда, как всегда, норовили все разговоры свести к политике и страстному обличению властей (д. Вася выписывает и читает от корки до корки «Советскую Россию» и пытается меня идеологически подковать), а я, как всегда, сопротивлялась. Консенсус, то бишь согласие, обычно не вырисовывается. Мои дорогие родственники не желают относиться ко всему происходящему философски. К тому же они яростные атеисты.         
 
3 января, среда, г. Рязань.
Я снова дома. Хочу одиночества и покоя. И чтобы никто не звонил. И чтобы ничего не делать. Валяться на диване с книжкой – вот настоящее счастье.
Весь день читала, в смысле перечитывала, в смысле смаковала,  автобиографическую прозу Волошина. Когда-то очень хотелось отдаться ему полностью – и что-нибудь про него написать. Потому что – чувствую. Понимаю. Люблю.
Киноповесть. Вот что хотелось написать. Очень всё виделось. А вот в Коктебеле побывать так и не довелось, хотя душа стремится туда давно. Лере своей велела поклониться от меня волошинскому дому, когда она туда два года назад ездила.
Люблю Волошина за политический и поэтический центризм, за глубину философского всеприятия: он со всеми, он за всех. За созданную им Черубину де Габриак. За благословлённых им Цветаеву и Эфрона. За строчку: «Молюсь за тех и за других». Он со всеми. И он – над всеми. Таков – из живущих сегодня и рядом – Каширин. Пошли ему, Господи, выздоровления.
 Волошина я  открыла для себя несколько лет назад, когда писала сценарий для литературного вечера в лицее.
Д.А., наш директор (со своей бородой, со своими ростом, статью и интеллигентностью), в роли Макса Волошина был великолепен. Режиссировала спектакль Максимова (всё, что она делает, она делает потрясающе!). Деревянные  одиннадцатиклассники у неё заиграли как миленькие. Ирина Васильевна изображала мать Волошина – Елену Оттобальдовну. Лучше и придумать было нельзя. Одним словом, был успех.
В 2003 году я собрала все свои сценарии (Ахматова, Пастернак, Волошин и др.) и отвезла с Москву. Получилась книжка (говорят, неплохая) в изд. «Астрель». «Сценарии музыкально-поэтических спектаклей для школьников». И денег дали. Не то чтобы много. Но очень кстати.

4 января, четверг, г. Рязань.
Вчера вечером звонила Наташа К. из Жуковского. Мы дорвались друг до друга и болтали непозволительно долго. Стыдно до сих пор (это ведь немалые деньги). Стыдно, но так хорошо!
Обожаю Наташкины рассказы про внука Коленьку. Он удивительно взрослый, рассудительный, остроумный. Ему три года. Наташка – потрясающая бабушка. Хотя для него – никакая она не бабушка, а «Тата», лучший друг. Когда его от неё уводят домой, он рыдает в голос.
А еще люблю Наташину маму – бабушку Домашу. Собственно, я люблю всю её семью: и Колю старшего (благодаря ему Лерка работает там, где работает), и дочь Ириху, и её мужа Рому.
Мы  с Наташкой не были так близки в Гремихе, как сейчас. Хотя тогда жили через дом и вместе работали, а теперь живём за двести с лишним километров друг от друга. Тогда я просто взирала на неё с восторгом и обожанием. Интеллект и эрудиция – выше всяких допустимых норм. Непревзойдённый вкус. И на месте старшего библиотекаря Дома офицеров она выглядела как профессор МГУ, народная артистка и женщина с шармом – в одном лице.
Мои восторги и обожание никуда не делись, но прибавилось искренности, нежности, родственного тепла.
 Господи, как же много у меня любимых людей… Спасибо Тебе и им.

5 января, пятница, г. Рязань.
Пришла верная подруга Людка. Прочитала мой «кубинский» роман. Ничего хорошего не сказала. Сказала, что роман «про собаку» (как только она не издевалась над названием «Вы способны улыбнуться незнакомой собаке?». «А слабо вам поцеловать пробегающую мимо собаку?» – это один  из её вариантов) гораздо лучше и вообще  супер, потому что  про нашу жизнь и потому что там есть она и Каширин.
 – Жизнь гораздо интересней того, что ты придумала про этого кубинца, сделав из него героя. Вот твоя собственная поездка на Кубу – это интересно, любовь твоя там – тоже классно, а ты про это ничего не написала, – вот что выдала Людка. 
– Ничего ты не понимаешь, – сказала я ей. – Тебе бы только развлекаться. Роман хороший, я это знаю. В этот раз ты не моя читательница, вот и всё.

6 января, суббота, г. Рязань.
Приехали Лера и Светозар.
Легко. Радостно. Счастливо.

7 января, воскресенье, г. Рязань.
Рождество Христово. Благости в душе, увы, не очень много: я ведь не постилась, о чём, кстати, жалею. Жалею, потому что понимаю греховность всего своего существа и понимаю, что хотя бы постом надо немного очищаться. И всё-таки… всё-таки…для меня это особый праздник.
Вспоминается: еле теплящийся огонек лампадки у икон в переднем углу, убранном подзорами; Бабанькино просветлённое морщинистое лицо, её «каравайцы» (тончайшие, атласно блестящие от топлёного сливочного масла, тающие во рту блины удивительного солнечного цвета – я такие никогда и нигде больше не ела) и Мамолины пироги.
В своём школьном детстве я всегда была на Рождество в Сараях. Наверное, не было таких зимних каникул, когда  мы с Игорем остались бы в Дубровичах или (позже) в Рязани: всегда ехали к Мамоле с Бабанькой.
У нас не принято было говорить: «едем в деревню». Сараи – это ведь вовсе не деревня, хотя летом жизнь у нас там была по-настоящему деревенской: куры, речка, вечером – возвращающееся домой стадо коров, погоняемых соседом дядей Гришей, отчаянным пьяницей и залихватским гармонистом. Как звонко он хлопал кнутом и как смачно выдавал: «Ну-у, куды-ы тебя понесло-о, едрит твою налево!»
Проводив коров по дворам, дядя Гриша являлся домой («тёпленький», принявший на пастбище свою дозу)  и уже у калитки нагонял страху на жену грозным кличем: «Ню-у-рк, Нюрка-а!» Тетя Нюра, причитая, сначала пряталась «в избе», но вскоре, слыша, как нарастают угрожающие ноты в мужнином зове, появлялась, дабы не усугублять. Выносила ему на крыльцо еду и гармошку, надеясь, что всё обойдется. Когда обходилось (и тогда долго разливалась по улице дядигришина печаль-кручина: «…в то-о-й степи-и-и глухо-о-й у-у-у-мира-а-л ямщи-и-и-к…»), а когда и нет.
«Гришка-то в стельку опять, – качала головой наша Бабанька. – Нюрка опять к нам прибежит».
Мамолю и Бабаньку сосед уважал и боялся, поэтому тетя Нюра и прибегала  к нам, чтобы переждать, пока он отбуянит, перевернув всё в доме, и уснет, наконец, мертвецким сном.
Утром  дядя Гриша всегда просил у жены прощения, потому что по-своему любил свою бездетную Нюрку и понимал: куда он без неё? Каялся и перед Мамолей («Оль, ты, это, если я вчерась чего, не серчай»), и перед Бабанькой, которую звал тётенькой.
Вообще-то я вспоминала Рождество. Всегда оно было связано с домом моей бабушки и прабабушки – с домом, где к празднику все сияло нарядной чистотой и было наполнено вкусными, ни на что не похожими тёплыми запахами – каравайцев и пирогов, испеченных в русской печи. О-о, эти за-а-пахи!.. не будоражащие… отнюдь… а ласкающие, ластящиеся, вкрадчиво и настойчиво дурманящие…   В моей памяти, кстати, почти всё хранится в запахах. Может, это так у всех? И в этом нет ничего необычного?
А каким беспечально-сладким, беззаботно-упоительным, прелестно безответственным было валянье на печке, когда, лёжа на животе и высунувшись с книжкой вперёд, поближе к  лампочке под потолком, я запойно глотала книжку за книжкой в погоне за развитием событий, не умея тогда ещё ценить ни слово, ни мысль…
А сквозь серебряные сказочные узоры на оконном стекле в тёплый дом заглядывал синий морозный вечер…
И под боком, конечно, мирно и покойно тарахтела-мурлыкала кошка.  Кошка была, как я, белобрыса. И у неё не было имени: Мамоля не признавала никакого панибратства в отношениях с животными. Все мои попытки в очередной приезд  как-нибудь красиво наречь кошку были тщетны: она отзывалась только на «кс-кс-кс»…
А нынешнее Рождество –это Лера и Светозар. Оба красивые и любимые. Я-то Светозара уже несколько раз видела в Москве у Леры, а Вася познакомился с ним только вчера. Доволен.

8 января, понедельник, г. Рязань.
Едва мы с Васей проводили Леру со Светозаром (кстати, мы вчетвером очень душевно отметили самый красивый и самый сказочный праздник), как на пороге появилась  новая гостья, неожиданная. Юля, дочка моей однокурсницы Ольки. И шебутную Ольку, и её красавицу дочь (она старше моей Леры на три месяца) очень люблю. Они живут под Питером, в Пушкине. Юля заехала к нам по пути к бабушке. 
Юля рассказала о несчастье. В сентябре они пережили пожар. От двухэтажного деревянного дома в центре Пушкина остался только каменный фундамент. Дом загорелся ночью, и несколько семей, в нём проживавших, спаслись буквально чудом. Из вещей практически ничего не уцелело. Теперь Оля с Юлей  живут в общежитии. Что дальше – пока неизвестно. Ужас. 

9 января, вторник, г. Рязань.
Глубокая ночь. Собственно, уже не 9-е, а 10-е января.
Проснулась в половине третьего. И вот сижу, пишу.
Когда мы с Васей уже собирались ложиться спать (около двенадцати), услышали на улице шум. Выглядываем в окно: стоят две пожарные машины. Пожарники выбивают дверь в подвал. Вот тебе, пожалуйста…
Ощущение не из приятных: не знаешь, как себя вести. Я на всякий случай оделась и положила в сумку свой паспорт и Васин тоже. Муж надо мной посмеялся. Пошёл на балкон покурить. Там перекинулся парой слов с соседом со второго этажа. Выяснилось, что загорелся мусор в мусоропроводе.
Пожарные долго что-то долбили и лили воду. Противно пахло дымом и всякой гадостью. Вася уснул. А я всё сидела одетая и представляла, как мы, уже не имея возможности вовремя покинуть квартиру и выйти на лестницу, будем связывать простыни и спускаться по ним с балкона со своего третьего этажа. И думала, как быть с соседкой Зиной – её нужно будет эвакуировать в первую очередь. Но сможет ли она спуститься, как по канату, по простыням? Я-то смогу: я в школе хорошо по канату лазала. И не только, кстати сказать, в школе.
Между старыми, головокружительно высокими дубровическими берёзами папа укрепил  перекладину, привязал к ней длинный канат, и я на нём постоянно висела и раскачивалась, как обезьяна. А Игорь, мой старший брат, всё время висел на турнике, вернее, не висел, а красиво и ладно подтягивался или крутил «солнце». А ещё у нас там были брусья и теннисный стол. Весь этот спортивный уголок папа соорудил своими руками (он у нас всё умел!). Вечером там постоянно собирались Игоревы одноклассники, хотя очень стеснялись (нельзя ни кричать, ни матюкаться), потому что мы жили, как я уже говорила, в одном доме (одноэтажном деревянном, разваливающемся учительском доме) с директором школы – Клавдией Сергеевной, которая была грозой всего села, за ней бежали в любых случаях: кто-то кого-то побил; кто-то, пьяный, «гоняет» семью («Я не выучил, нас папка вчера гонял», –  часто лепетал, как я уже не раз  вспоминала, кто-нибудь из моих одноклассников).
Возвращаюсь в сегодняшнюю ночь. С горем пополам я, наконец, забылась неровным, беспокойным сном – часам, наверное, к двум. А в три уже проснулась: налицо – все признаки простуды (это я в открытом окне торчала: контролировала работу пожарников). Намазала нос вьетнамской «звёздочкой»  и этой же самой «звёздочкой» натёрла ступни ног, утеплив их  толстыми шерстяными носками (очень хорошее и верное средство, если сделать это сразу, как только почувствуешь, что твой организм хочет заболеть).
Кстати, когда проснулась в три часа, сразу подумала: надо позвонить на Кубу Сиомаре. А то никак не получается из-за разницы во времени. Пыталась сделать это в новогоднюю ночь, но трубку тогда взяла Чола, старенькая, но очень бодрая тётя Сиомары.
– Буэнос ночес! – я лихорадочно выдала приветствие, моментально  выронив от волнения из памяти все остальные испанские слова. Только обозначила имя – Сиомара.
Чола начала мне подробно рассказывать что-то. По-испански, разумеется. Понятно было, что Сиомары нет дома. Живой, радужный, необыкновенно волнующий меня поток эмоциональной речи пожилой кубинки (ей за 80) был прекрасен. Но, увы… я ничего не понимала, неприлично отупела, тормоз тормозом. Ни «извините», ни «как жаль», ни «до свидания» – ничего не смогла вспомнить из знаемого. Сказала «грасьяс» (спасибо) и была вынуждена положить трубку.
А сегодня, как только мне подумалось, что надо позвонить Сиомаре,  тут же откуда ни возьмись выпорхнула идейка: а, может, уже пора всё-таки снова махнуть на Кубу? В начале февраля, когда там проходит неделя книги? В 2005-м году я на неё немного опоздала. А меня ведь там ждут с моим романом. Я же планировала в своё время эту вторую поездку. Правда, потом от этой затеи отказалась: денег, как всегда, нет – это, во-первых; здоровье может подкачать – это,  во-вторых.  И вообще первая поездка была жуткой авантюрой (вспоминаю, как я уезжала, трясясь от страха: куда меня несёт, за тридевять земель? – и всё равно отправилась).
Деньги можно попытаться найти. Здоровье? Это сложнее. Но ведь обошлось всё в прошлый раз. Теперь буду умнее, обязательно оплачу медицинскую страховку, таблеток возьму побольше – на все случаи жизни. Хочу на Кубу! Снова хочу на Кубу! Такое чувство, что первая поездка была всего лишь черновым вариантом. Я так многого не посмотрела, так многого не записала.
В общем, я позвонила Сиомаре и сказала, что, кажется, приеду. Сиомара обрадовалась, как ребёнок. Господи, она удивительная!

Уже половина шестого утра. А я сижу и думаю про то, как я поеду. Снова страшно. Но очень хочется. Между прочим, это никак не связано с той любовью, про которую говорила Людка и про которую я когда-нибудь ещё напишу (хорошо, что это было, но это было вспышкой, молнией, солнечным ударом – ни продолжения, ни повторения не предполагалось, хотя расставаться с моим кубинцем было ужасно грустно). Так вот. О новой встрече с ним я совсем не думаю. Её не будет, хотя я клятвенно обещала (пользуясь русско-испанским разговорником) своему поклоннику непременно объявиться, когда снова окажусь на Кубе (и  это казалось абсолютно реальным, я была официально приглашена на фестиваль славянской поэзии в мае 2006-го года).
Полгода назад книжку я ещё не закончила: ехать было не с чем. А вот теперь… Пусть роман пока не опубликован, но он есть! 
Мечтаю о встрече с Гаваной, Сиомарой и ещё многими хорошими людьми, с которыми я там познакомилась и чьи просьбы могла бы, наконец, выполнить. Надо переворошить все свои записи, найти телефоны и т.д. (речь идёт, прежде всего, об обществе «Родники»  –  это русские на Кубе).

Надо, пожалуй, попытаться заснуть, хотя сделать это теперь, когда воображение разгулялось, очень сложно. Я ведь уже не планировала подобного путешествия! Это на Кубе я была как во сне. Потом всё встало на свои места, реальность показала, что ничего похожего в моей жизни повториться не может. И вот, пожалуйста…
И зачем мне это придумалось? И куда мне от этого деваться? Бедный мой Васечка… Как он, наверное, устал от всех моих безумных идей, которые я постоянно норовлю воплотить в жизнь.
N. тоже достаётся. Сегодня я попросила его подарить мне штангу, самую лёгкую, килограммов этак на десять. «У тебя фантазия никогда не отдыхает», – хмыкнул он весело, но ничего не пообещал.
Не отдыхает. Сама знаю. Они все пока ещё не подозревают, что совсем скоро я отправляюсь на Кубу. Даже не представляю, как им всем об этом сказать.
Спать не могу – это обычное следствие всех моих ненормальных задумок. Уже утро – 6.30. Сегодня у меня столько дел! Две ученицы. Толик. Подготовка к урокам в лицее (каникулы, увы, закончились!). Где взять сил? А ещё надо худеть. Для этого необходимо сварить жиросжигающий суп из сельдерея, капусты, помидоров и болгарского перца. Так что ещё и на рынок надо успеть.

10 января, среда, г. Рязань.
N. преподнёс мне две симпатичные зелёные гантельки по 1,5 кг. Завтра же начну заниматься. Стану стройной. И когда-нибудь, наконец, себе понравлюсь.

11 января, четверг, г. Рязань.
Идея поездки на Кубу отполыхала и начала потихоньку гаснуть. Ведь чтобы добыть деньги, надо писать челобитные каким-нибудь предполагаемым спонсорам, унижаться, объяснять, как я нужна на Кубе со своим романом. С какой, спрашивается, радости они должны помогать мне? Да и времени мало. И сил – немного. Надо проститься с этой идеей и жить дальше.
Сегодня зашла в Союз писателей и отдала два экземпляра «Кубы…» Н.В. Молоткову, главному по  рязанской литературе,  чтобы почитал он сам и передал почитать  нашему известному литератору и хорошему поэту  А.Н. Потапову.

12 января, пятница, г. Рязань.
День рожденья моей Нины Привезёновой. Утром мы с Васей поздравили её по тел., а послезавтра пойдём к ним с Витей в гости.
Сегодня вечером поссорились с N. Возможно, уже не помиримся. Во всяком случае, он не позвонил.
Из рук всё валится. Сейчас 21.30. Через час вернётся Вася с работы. А у меня немытая посуда, в комнате – бедлам. Чтобы навести порядок, нужно не более получаса. Но я ничего не хочу.
Хотя, нет. Хочу есть. Уже умяла, заедая стресс, всё, что можно. Противно. Но я бы и ещё чем-нибудь поживилась .
Кстати, блинчики с вишней и пару шницелей (полуфабрикаты!) я заела жиросжигающим супчиком. На лозунг «Худею!», который написала вчера красным фломастером и вывесила на кухне, я старалась не смотреть. Не до худения мне сейчас. И так тошно, а если ещё и не есть…
Сейчас уже час ночи. А в половине 12-го я только взялась за проверку сочинений-рецензий, которые писали мои лицеисты в четверг. Ужас! Давала образцы, объясняла и так и этак, что от них требуется. Не видят главного в предложенном для рецензии тексте! Не понимают, что такое прокомментировать текст, выделить в нём самое важное.  Цепляются за какую-нибудь совершенно стороннюю мыcль или деталь… Да ещё  пол-урока бубнили и возмущались: кто только придумал это безобразие: писать рецензию?
В общем, написанное моими зайцами никуда не годится. Почти из каждого сочинения попыталась сделать «конфетку», дописав всё необходимое (чтобы видели: вот как надо). Две «работы» оставила в покое: какая уж там конфетка! Слёзы одни…
Да, я могу себе позволить сидеть над каждой тетрадкой по полчаса и больше, когда у меня в классе всего семь гавриков. А бедные учителя в обычной школе? Правда, они этого просто не делают: невозможно. И снова вспоминаю свою маму: она, имея в параллели по три класса по 30 человек, почти каждому писала отзыв на сочинение, просиживая целыми ночами над тетрадями и таская огромные их пачки в своём безразмерном и неподъемном чёрном портфеле…

… сердце сжимается от жгучей любви и нежности к моей маме, Валентине Максимовне Крючиной, которая была лучшим Учителем из всех, кого я знала. Я так и не успела сказать ей это при жизни… И вот уже почти шесть лет, ровно столько, сколько её нет на свете, я не устаю повторять, отправляя эти слова туда, далеко: «Мамочка моя, ты была лучшей учительницей русского языка и литературы на свете. Лучшей».
Мне так хочется, чтобы она это услышала. Для неё это важно, я знаю. Она ведь всегда думала, что я, именно я, постоянно спорящая с ней на уроках, ни в грош не ставлю её как учителя. Это было не так. Просто нам обеим было тяжело оттого, что именно ей пришлось учить меня (кстати, и Игоря, и Андрюшку – тоже) в старших классах. И мы обе предъявляли друг к другу завышенные требования и не прощали друг другу ни малейшего промаха.
Для большинства своих учеников она была любимой учительницей. И для меня – тоже. Только я поняла это позже. Кстати, уже учась в институте, говорила своим друзьям: «Она была бы моим любимым учителем, если бы не была моей мамой».

Завтра у меня тяжёлый день: лицей, а потом подряд два ученика (накопились после ничегонеделанья в каникулы). Спокойной ночи!

13 января, суббота, г. Рязань.
На улице дождь и слякоть, поэтому заняла у Зины 200 рублей на такси, чтобы добраться до лицея и обратно. К тому же, назад я смогу успеть только на такси, потому что в 15.00 ученица.
N. прислал два сообщения. Первое: «Привет». Второе: «Привет. Скучаю». Я не ответила. Он не позвонил.
Зато с Новой Земли звонили дважды. И это радует.
Сейчас 23.48. Пришло ещё одно послание от N.: «Скучаю. Люблю».
Как будто вчера ничего не произошло… Я не произнесла после его отвратительной пьяной тирады в кафе  ни слова. И пока не знаю, произнесу ли… Ему, видите ли, показалось, что я постоянно его подавляю, не даю слова сказать… в общем, умная очень… 
Сегодня после лицея забежала на пятнадцать минут к Ирине С., которая вернулась домой на побывку после почти пятимесячного отсутствия. Она работает няней в одной московской семье, которая забрала её с собой сначала в Лондон, потом – в ЮАР. Ирина изменилась до неузнаваемости, похудела (трое детей – практически на одних её руках), выглядит, по моим представлениям, очень по-европейски. Конечно, она очень устала. Конечно, соскучилась о муже и о своих взрослых детях-студентах (они у неё необыкновенные: умные, талантливые, неординарные, – и Саша, и моя бывшая ученица Наташа). Но при этом она с такой любовью говорит о детях, с которыми работает... Редкостный человек. Семейству, которое её отыскало, безусловно, повезло.
Кстати, Ирина первая среди моих знакомых встала на этот путь: работать в Москве няней. За ней потянулась Света. Людка тоже попробовала себя в этой роли, но её хватило ненадолго. А вот Ирина со Светой втянулись. Каждая – настоящая Мэри Поппинс. У обеих всё получается, хотя очень это нелёгкий хлеб – воспитывать детей в богатых семьях (там столько всяких прибамбасов и у детей, и у родителей).
 Старый Новый год мы с Васей не встречаем. Он, уставший, придя с работы около одиннадцати, отужинав, сразу отправился спать.  И я сейчас пойду вслед за ним, пожелав мысленно всем-всем здоровья и радости.

14 января, воскресенье, г. Рязань.
«Чтобы ты не промокла-а-а, я буду твоим плащо-о-ом». Это Киркоров поёт. Я смотрю телевизор и, как все впечатлительные дурочки, верю Киркорову, и плачу, тоскуя о несбывшейся любви. И тоска эта женская одинакова, как мне представляется, и в 30, и в 45, и, наверное, в 60 – и дальше.
Позвонил N. Просил прощения. Кажется, помирились. Увы, он не имеет ни малейшего отношения к навеянному киркоровской песней. Да и никто не имеет… Даже Далёкий и Единственный. Он ведь не сумел стать моим плащом на всю жизнь. Так и живу, укрытая от дождей лишь наполовину (и благодарю судьбу, у других ведь и этого нет).      
Были с Васей у Привезёновых, поздравили нашу любимую Нину с д.р.

15 января, понедельник, г. Москва.
Я в Москве. Сначала побывала у сына дяди Васи – Игоря. Он и его жена Ольга – очень и очень милые и симпатичные люди. У них два замечательных сына, уже вполне взрослых. Игорь с  Олей – удивительно гармоничная пара: оба верующие, оба читающие, оба красивы и безгранично великодушны.
А ночевать отправилась к Лере со Светозаром, в их съёмную, как сейчас говорят, квартиру. Светозар встречал меня в метро, а Лера поджидала нас дома с ужином. Вечер сложился очень по-семейному. Засыпала я вполне «удоволенная». Это солженицынское слово. Из «Одного дня Ивана Денисовича». Из финала, который я помню дословно, потому что всегда читаю в 11-ом классе. А чтобы выдержка не подвела, накануне тренируюсь дома,  не единожды всплакнув.

16 января, вторник, г. Москва.
Встреча с Ганичевым, короткая, но вполне доброжелательная и ободряющая.
Потом – церковь Николы в Хамовниках (похожа на печатный пряник –   нарядная, резная и весёлая).
Вечером – встреча в ДПФ с Ненашевым-Тайфуном. Идею о морском кадетском классе, разумеется, поддержал. Помощь обещал. Собралось у него там несколько соратников, посидели-пообщались. Наслушалась комплиментов. Моряки народ бесхитростный. Если в их компанию затесалась женщина, то она уже и красавица. 

17 января, среда, г. Москва.
В гостях у Ирины Алексеевны, дочери Новикова-Прибоя. Потрясение от квартиры. Собственно, это, стараниями И.А., настоящий музей.
Впечатлений – масса! Очень хочу писать про Алексея Силыча. Колоритнейшая фигура. А Ирина Алексеевна – прекрасна. Я уже писала, что это настоящая подвижница, при этом очень скромная, несуетливая, сдержанная.

18 января, четверг, на пути из Москвы в Рязань.
Еду в автобусе. Позвонила Наташа К., сказала, что недавно звонила моему Далёкому и Единственному. Он – в госпитале. Я сразу послала ему смс, получила ответ: «Ты всегда рядом». Ну и ещё несколько слов. Очень нежных.
Всегда думала об этом: когда он будет болеть, рядом-то как раз будет жена, а не я.
Уже много-много лет молюсь о нём, далёком. И о его жене, которой я принесла в своё время столько горя, тоже молюсь. Я абсолютно искренне желаю ей, их детям здоровья и добра. И ещё. Если бы встретились с ней сейчас, поклонилась бы ей в ноги и сказала: «Спасибо тебе за то, что сохранила наши семьи».

19 января, пятница, г. Рязань.
Сегодня Крещение. День рождения Николая – сына моей однокурсницы Гали. Они оба – прототипы моего «кубинского» романа. Галя, как я уже писала,  была одной из первых читательниц. Ей не понравилось. Нет, она, конечно, так не сказала. Это я сама додумалась.
Наверное, это естественно, что Галя отнеслась к написанному мною без восторга (хотела бы я представить собственную реакцию на книжку, где автор делает с тобой всё, что ему заблагорассудится). Хотя втайне я вынашивала мысль, что ей будет приятно и интересно читать, потому что я изначально очень любила своих героев. Особенно её. В силу того, кстати, что она, в отличие от меня – натура сильная, деятельная, никогда не ноющая. Уважаю бесконечно.

Хорошая новость: удалось связаться с генеральным директором издательства «Молодая гвардия» по поводу будущей книги о Новикове-Прибое. Кроме того, отдам рукопись «Кубы…». Вдруг напечатают?  Аудиенция – во вторник в 11.00.
 
Была в своей родной школе № 55, разговаривала с Ниной Сергеевной, директором. Идея про морской кадетский класс ей вполне приглянулась. Она человек заводной и энергичный. Может, и получится.
 
20 января, суббота, г. Рязань.
 Читала сегодня детям на уроке Маяковского. Кажется, меня не услышали. Поэтому я свернула литературу и переключилась на русский.  И два с лишним урока мучила их видами сложноподчиненных предложений, типами связи в словосочетании и т. д. – всем, что требуется знать для ЕГЭ, а они, бестолочи, не знают. Элементарных вещей не знают! Почти всё как будто впервые слышат, хотя я и в прошлом году расшибалась у доски: объясняла. И до меня тоже не бездействовали.  А они ничего лишнего в голову не берут. Вот такая беда. Но я стараюсь справиться. И выдрессировать-таки их к экзамену.
Вечером занималась с Никитой. От общения с ним получаю удовольствие: умный, интересный, чувствует и понимает язык. И хотя теория запущена – результаты будут, потому что он всё схватывает на лету.

21 января, воскресенье, г. Рязань.
Годовщина гибели Ильи, сына Люды К. Он ушел из этой жизни 7 лет назад, не согласившись, не справившись с ней. Ему было тогда 20. Вышел из квартиры девушки, с которой  они или поссорились, или расстались, а вот из подъезда уже не вышел…
Страшная трагедия, постичь которую гораздо труднее, чем постичь смерть естественную и своевременную. Что можно было тогда сказать его матери и отцу, как утешить? Можно было только плакать и скорбеть вместе с ними.
Люда говорит: «7 лет прошло. Не два, не три года, а семь. И не легче. Нисколько. Каждый январь всё как будто занавешивается чёрным: ничего не хочется, ни о чем не думается. И прокручивается одно и то же: последний день. Вот поел пельменей, вот встал, посмотрел, повернулся, сказал… Если бы знать… И не пустить его никуда. Вот не пустить – и всё. И он был бы сейчас.  И дети, наверно, были бы, на него похожие, такие же красивые».
Да, Илья действительно был очень интересный. И не только внешне. Он всегда оригинально и нестандартно мыслил. Я это знала, потому что  занималась  с ним русским. Он, наверное, никому особенно не открывался, но чувствовалось, что ему живётся нелегко, несмотря на заботу и любовь родителей. На беду, ему было отпущено больше, чем его сверстникам, осознания несовершенства мира и меньше легкомыслия, чтобы не замечать этого. Он искал себя, страдал и мучился, мы увидели это потом в его стихах и записях, найденных уже после смерти.
Эх, Илюшка, Илюшка, знал бы ты, что будет с твоими родителями… Но в таких случаях, увы, о родителях думают меньше всего. Скорее всего, не думают вообще ни о ком. Затмение. И любая случайность (появившийся человек, раздавшийся звонок… только вот мобильниками тогда ещё не пользовались…) могла бы помешать, дать возможность опомниться. Но этого не случилось…   

22 января, понедельник, г. Рязань.
Полдня сожрал быт. Я возилась на кухне, чистила ванну, раковину и т.п.! И очень себя жалела. Ну разве этим я должна заниматься? Для того ли  родилась на белый свет?  Позвонил N. Я ему пожаловалась. Начала растолковывать, как мне нужна помощница, домработница – как угодно назови. А он, насмотревшись каких-то ужастиков о нянях и домработницах, начал рассказывать, что от чужого человека ничего хорошего в доме быть не может. Я распсиховалась: разве это мне нужно сейчас слышать?  Ну почему все мужики такие идиоты? Меня ж понять надо! Мне надо посочувствовать. Сказать: «Ну, конечно, надо что-то придумать, как же ты можешь и быт на себе тащить, и книжки писать…» 
А ведь чтобы писать – читать нужно сколько! У меня кресла завалены сейчас и книгами, и газетами, и журналами… Хочется дочитать «Росс непобедимый» Ганичева; привезла газеты из Москвы, из Союза писателей: «День литературы» (пробежала по заголовкам, всё интересно: статьи В. Белова, В.Бондаренко, Н.Красновой; рассказ М.Попова «Московия литературная»); журнал «Слово» с огромной статьей К.Раша про флот и воспоминаниями Зои Дикун, много лет директорствовавшей в музее Есенина в Константинове.  Кроме этого, хочется обстоятельно вникнуть в материалы нашего рязанского журнала «Сотворение» (Лариса Комракова мне вчера подарила). Вот во что мне нужно погружаться, а не в быт.
В общем, трагедия моя разрастается: я женщина, тётка, баба, которой приходится и готовить, и стирать, и убирать, –  а амбиции у меня мужские: хочу дело делать. И куда с этим со всем деваться? Если ещё и Васька сегодня не поймёт, что мне нужна помощница по хозяйству, я просто не знаю…

Ну вот. Никто меня не понимает и молча гибнуть я должна… «Молча»  –  это, конечно, не про нас. Не дождётесь.
В ответ на мои робкие (поначалу) намеки на необходимость того, чтобы кто-то  раза два в неделю приходил к нам приготовить еду и убрать квартиру, муж сказал: «Зарабатывай. Кто против?».
Получила, моя дорогая? Правда, следует заметить, что это были слова не совсем моего мужа, так как он был несколько нетрезв; а Вася трезвый и Вася «выпимший» (это Бабанька так говорила: не выпивший, а «выпимший») – это два разных человека. 
Сказал и пошёл себе спать.
Я, естественно, не успокоилась, а отправилась вслед за ним: неужели он не понимает, что у меня – миссия? Ответ был ещё лучше: «У меня на твою миссию денег нет». И это лучший из мужей! Правда, «выпимший».
Не догадываясь, что плюнул мне в душу, он всё-таки собирался уснуть.
Пришлось объяснять, что плюнул – и сильно. Он удивлялся и не понимал, в чём он, собственно, виноват. Оправдывался изо всех сил: он совсем не против домработницы, как я решу, так и будет. «Нет, ты сказал сначала не так, –  уже, захлёбываясь истерикой, причитала я, – сказал: зарабатывай. А я не зарабатываю разве? Не зарабатываю?!»
И побрела я  со своими горючими слезами в другую комнату. Вася не пришёл меня успокоить…

Женщина имеет право на любые капризы только потому, что она женщина. Я была в этом абсолютно уверена с самого детства. Наверное, потому, что в нашем доме царил культ Мамы и её Работы, т.е. школы. Папа боготворил маму вместе с её миссией. Меня никто не боготворит. А уж мою миссию и подавно.

23 января, вторник, Рязань – Москва – Рязань.
Сегодня была в издательстве «Молодая гвардия». Утром на автобусе – в Москву, после обеда – назад, в Рязань.
Благодаря всё тому же Ненашеву встречалась с гендиректором издательства, написала заявку на книгу о Новикове-Прибое и отдала рукопись «кубинского» романа.
От самого издательства до сих пор –  головокружительное ощущение счастья-полёта к недосягаемому. На стенах приёмной – не парадные портреты корифеев, а живые моменты их  общения, встреч и т.д.  Умные, весёлые, лукавые глаза. Дружелюбные улыбки. От них – много-много света и выткавшиеся из него очарованность и  восторг.
В.Ф. был весьма и весьма доброжелателен. Из серии «ЖЗЛ» очень похвалил книгу про Пастернака и её автора Дмитрия Быкова. Рассказал, с каким удовольствием прочитал про Вяземского (автор Вячеслав Бондаренко). Читал, как он сказал, «взАхлеб». Очень мне это словечко понравилось.
Когда ехала домой, всё оглаживала памятью подробности разговора и думала: хочу написать про Прибоя так, чтобы В.Ф., именно он, тоже прочитал ее «взАхлеб».)
Вечером позвонила  однокурснице Наташе Гуськовой: переполняли эмоции, которыми надо было непременно с кем-то поделиться. Как же хорошо, что позвонила именно ей. Вот как никто она всё поняла! Безусловно, и Нина поняла бы (и я ей, конечно же, позвоню). Но Наташка! В ней есть нечто такое, чего ни в одном человеке я не встречала: пропитанность книгами (русская классика), фильмами (она, например, знает все о кинематографе 50-х-60-х гг.) и удивительная самостийность (во всем – сама по себе), потрясающая оторванность от современного социума, «прекрасная вневременность» (это я у Нагибина такое словосочетание вычитала). В ней есть всё, что позволяет считать её настоящей женщиной (слабость, чувственность, наивность в сочетании с мудростью, самопожертвование). У неё – своя история, и когда-нибудь я, наверное, попытаюсь её переложить на свой лад в каком-нибудь рассказе.

24 января, среда, г. Рязань.
 С утра читала. Одновременно начала «Цусиму» и книжку про Н.-П. (автор Красильников). Только вошла в хороший рабочий ритм (читаешь, делаешь какие-то пометки для себя, думаешь), как уже нужно было переключаться на другое: сначала на Толика, потом на репетиторство. Устала, и вечер  прошёл бесплодно и бездарно. Как же я не люблю себя, когда не в состоянии делать что-нибудь полезное, – и тупо сижу у телевизора, думая, что отдыхаю.

25 января, четверг, г. Рязань.
В лицее весь день всё очень напряжённо-взволнованно: сегодня премьера спектакля, в котором играют и дети, и взрослые. Декорации очень интересные. Хотелось бы остаться посмотреть, но я спешу после уроков сначала на встречу с А.Н., который прочитал мой роман и должен мне вернуть рукопись, а потом – домой, т.к. должна прийти ученица, которую мне некуда было перенести.
А.Н. прочитал очень внимательно, сделав множество всяких пометок. И Н.В. тоже прочитал. Не всё их устроило, но в целом отозвались положительно. Кое-какие замечания, безусловно, учту. Ни тому, ни другому, кстати, не нравятся многочисленные скобки – мой любимый знак препинания. Если бы они чувствовали и знали грамматику так же, как я, то не возмущались бы. Ты, говорят, запятые обычные поставь. Это, мол, то же самое. Да нет уж, извините, не то же самое.
Читателям обилие скобок тоже, вероятно, не нравится. Но ничего не поделаешь. Я именно так мыслю – параллельно. И передать это можно только с помощью скобок (всегда радуюсь: как хорошо, что они есть!). Те, кто мыслит похоже, о мои скобки не спотыкаются. Ну, а других, ясное дело, это может раздражать. Помочь им, не  моим читателям, ничем не могу. Разве что советом: не читать то, что не читается.

26 января, пятница, г. Рязань.
Сегодня у нашего питерского друга Андрея Ежова – юбилей (а дружим мы с Ежовыми давно, со времён службы в далёкой Гремихе, ностальгия по которой – часть души каждого гремиханца). Отмечанье – завтра. Разумеется, грандиозное отмечанье (у Ежовых по-другому не бывает). Мы с Васей приглашены. Но у него изначально с этой поездкой ничего не складывалось. А я собиралась. Но не поехала.
Не поехала я в Питер сразу  по нескольким причинам.
Во-первых, две эмоционально насыщенные поездки в Москву забрали у меня много энергии, и я по сей день чувствую себя, мягко говоря, неважно. Собственно,  Ежовым я только эту причину и назвала, объясняя, почему никак не могу приехать. Я не стала, конечно, говорить про то, что мне просто стыдно (это, во-вторых) будет появиться в каком-то невозможном, как я поняла, ресторане в своей демократично-нищенской одежде. Платье у меня очень даже ничего. Это да. Туфли нормальные. А вот сверху – пуховик  с кроличьим воротником («под шиншиллу!» – с грустной усмешкой). Для Рязани и на каждый день – вполне нормально. Но в моем возрасте не мешало бы иметь что-то поприличнее. Я об этом не думаю, поскольку не приходится бывать в обществе, где дамы –  в норковых шубах. И чувствую себя вполне комфортно и спокойно. А когда стал вопрос о поездке, то сразу ощутила, насколько я и не одета, и не обута. Мысли сразу начали скакать только в одном направлении: срочно! кредит! или занять! но обязательно купить! какую-нибудь одёжку! и сапоги! и сумку! И сразу же в связи со всем этим безобразием возникла и третья причина отказа от поездки. Я буду выбита из колеи в общей сложности дней на десять – не меньше. Я свою натуру знаю. А мне нельзя сейчас терять времени. Никак нельзя.
Окончательно решив, что я никуда не еду: ни в Питер, ни на Кубу, – я обрела покой. Так хорошо, когда тебе ничего не нужно: ни шубы, ни сапог, ни сумки. Когда вполне годится то, что есть. И можно читать. И думать. Думать и читать.

27 января, суббота, г. Рязань.
«Цусиму» пока отложила. Читаю «Повести и рассказы» Новикова-Прибоя и книжку о нём – параллельно, как я это люблю. С неудовольствием  отвлекаюсь на жизнь: лицей, репетиторство, телефонные разговоры (сокращаю их до минимума!).

28 января, воскресенье, г. Рязань.
Воскресенье – самый тяжелый для меня день, так уж сложилось в этом году. Две ученицы: одна – в 11.00, другая – в 16.00. Между ними – Толик. До 11 успеваю сбегать на рынок, потом с 12.30 до 14 – приготовить что-нибудь, общаясь при этом с племянником на тему русского языка. Потом приходит учительница английского. Пока она занимается с Толей, я вожусь эти сорок пять минут на кухне, потом – «добиваем»  русский. Провожаю Толю – встречаю новую ученицу.
Но в этот раз вторая ученица не пришла. Позвонила, отпросилась. Ну что ж, к лучшему. Думала, что проведу вторую половину дня с пользой для дела. Но для дела – не получилось. Получилось – для души.
Сегодня день рождения Оли К. Хотела быстренько сбегать, поздравить её – и назад. Вышло, конечно, по-другому: ушла в пять вечера – вернулась в десять. Посидели и душевно, и весело. Всё бы хорошо, но времени не  вернуть. Поэтому надо, наконец, научиться никуда себя не отпускать, если хочу сделать то, что задумала. Вот прогулки в одиночестве дают очень многое: и отдых, и ощущение счастья, т.е. продвижения к цели. А общение с друзьями… Не знаю. Во всяком случае, сейчас я больше всего нуждаюсь в общении с книгами.

29 января, понедельник, г. Рязань.
В субботу, 3 февраля, поеду в Тулу к тёте Але, папиной сестре, на юбилей (1-го ей исполнится 70 лет). От этой поездки отказаться не могу. Не была много лет. Приедут двоюродный брат, сёстры, с которыми виделись полжизни назад. С возрастом голос крови становится сильнее. Собираюсь в путь, хотя всё очень проблематично (нужно переносить и лицей, и репетиторство; и проблемы со здоровьем; и вечная нехватка денег; и морозы вдруг ударили).
Утром съездила на автовокзал, купила билет на субботу, потом отправилась в книжный магазин за своими книжками (надо же будет родственникам себя подарить, тем более, что тётя Аля и сестра Таня – мои большие поклонницы, читают и перечитывают и первую книжку, и вторую).
Книжки мои в самом большом рязанском магазине «Барс» раскупаются потихоньку (не только мною!), когда кончаются – их снова подвозят.
На третьем этаже «Барса» (именно там – книги) всегда зависаю надолго и оставляю там по 400-500 рублей, меньше никак не получается. Поэтому стараюсь попадать туда нечасто, по необходимости, как, например, сегодня.
Естественно, отправилась к полкам, где представлена  «ЖЗЛ». Как там всего много! Когда-нибудь и мой Н.-П. будет там стоять. Года  через два.
Подержала в руках «Бориса Пастернака» Дм. Быкова, получившего за этот труд премию, которая, кажется, называется «Большая книга». Книга, действительно, большая – 48 с лишним печатных листов! Это ого-го! Полистала – хочу! Посмотрела на цену – ахнула. Четыреста рублей с хвостиком (и не маленьким хвостиком). Поэтому отложила, а купила «Вяземского», которым восхищался В.Ф. А «Пастернака», может, подарит кто-нибудь («кто-нибудь» – это, видимо, N.), а то самой всё-таки очень тяжело отдать такие деньги (да их просто и нет сейчас), хотя я прекрасно понимаю, что эта книга того стоит.
Купила очередную Дину Рубину, «Холодная весна в Провансе». Я уже покупала эту книгу раза три, но, не успевая прочесть, дарила разным хорошим людям, поскольку понимала – ну, очень хорошо!
И вот сейчас, ночью, почитав Прибоя, влепилась ни с того ни с сего в «Холодную весну…».  И поняла: не «ни с того ни с сего»! (это, между прочим, один из излюбленных мотивов Рубиной: якобы случайные совпадения, которые на самом деле стряпают где-то там, высоко, наши кураторы в «департаменте небесных повинностей»).
Описание путешествия по Провансу  оборачивается рассказом о жизни Ван Гога. В повествование вплетаются фрагменты его дневника, который был куплен совершенно случайно, как рассказывает автор (было ли так на самом деле?). Идет абсолютно органичное чередование: Рубина, Ван Гог,  снова Рубина. Трудно сказать, кого из них больше, кого меньше, но это неважно, поскольку пропорции пойманы потрясающе точно (собственно, у Рубиной и не может быть по-другому). Казалось бы, при чем тут Новиков-Прибой? Предвижу презрительное изумление литературных снобов, если мой изданный (как я предполагаю, через год) дневник (вот этот самый – в данный момент сочиняемый!) по какой-то дикой случайности попадёт к кому-то из них в руки.
Кстати, здорово это – дневник. Как пишется, так и пишется. А кому не нравится – не читайте! (А это мой излюбленный мотив, навеянный, ясное дело, комплексом писательской неполноценности). Вот! Вот, что роднит меня с Новиковым-Прибоем. Ему, как я догадываюсь, постоянно нужно было доказывать, что он, матрос-самоучка, имеет право писать. Это право нужно было доказывать и отстаивать. Сначала, например, перед Буниным, который, когда у Горького на Капри собирались писатели и Н.-П. доставал свою рукопись, изумленно вздергивал бровь: этот матрос осмеливается писать рассказы?
Потом перед Горьким, который, сначала обласкав «Силыча», через несколько лет уже не любил его и ругал. А уж коли ругал Горький, значит, и остальные ему подпевали, не иначе. Несладко было Силычу. Народ любит и читает, а литераторы морду воротят: не так, мол, пишет, грешит беллетристическими штампами. Ну, он показал потом им всем своей «Цусимой», которую уже при его жизни перевели на 32 языка!
Ирина Алексеевна рассказывала, как тяжело работал отец. Страница в день. Правда, уже отделанная страница. Но чтобы эту страницу сделать, сколько нужно всего перелопатить! Вся его жизнь – упорный, каждодневный труд. Этому он, кстати, научился у Горького. А Горький, очевидно, у русских классиков, прежде всего, у Толстого.
Как всегда, меня унесло-занесло. Возвращаюсь к Дине Рубиной, которая мне очень, наверное, помогла. Дело в том, что последние дни я всё время думала такую думу: как писать о том, что Н.-П. уже сам рассказал в своих автобиографических произведениях? Не переписывать же своими словами, например, рассказ «Судьба»? Это очень важный момент его детских воспоминаний, можно сказать, основополагающий. Из него вырастает весь писатель. И он сам уже нашел все слова, передал все ощущения. Да очень просто! Не бояться цитировать. Давать целые фрагменты. Это нормально. Кто скажет, что так нельзя? Можно. И нужно. По-другому и быть не должно. Вроде просто. И я, наверное, так и сделала бы, но сомневалась, оглядывалась бы на кого-то. А «Холодную весну…» почитала – вот оно. Собственно, так делают многие авторы. Здесь нет ничего ни нового, ни оригинального. Но почему-то именно Рубина дала точку опоры. Спасибо ей. И всем. Иду спать. На часах – без пятнадцати три. Ночи, разумеется.

30 января, вторник, г. Рязань.
Насколько я вчера была уверена в том, что поеду в Тулу, настолько же я понимаю сейчас: не еду. Чувствую себя неважно.  Поездка окончательно выбьет из колеи: совсем разболеюсь, потеряю время. Не еду. Не могу. Завтра сдам билет. В смысле, Вася сдаст. Позвонила т. Але, рассказала, почему не приеду, просила простить.

31 января, среда, г. Рязань.
Сил ни на что нет. Температурю. Лежу и читаю Новикова-Прибоя («Море зовет», «Женщина в море»), и он мне всё больше нравится. Меня волнует каждое его слово. Беллетристические штампы? Встречаются. Но они читателю нисколько не мешают: лично мне кажутся вполне симпатичными. Я принимаю их как приём. Мне кажется, что сам Н.-П. прекрасно понимал, что это штампы, и вместе с тем понимал, что они работают. Написанное и читается хорошо, и видится прекрасно. И про-жи-ва-ет-ся! Картины штормов – потрясающие. В них Н.-П. достигает, как мне кажется, настоящих вершин изобразительности (что-то я ничего подобного у досточтимого Горького не припомню). Кстати.  Всегда любила (очень любила!) ранние романтические рассказы Горького – а узнала, как он «Силыча» обижал, и уже прохладнее стала относиться к основателю и апологету метода «социалистического реализма».
Новиков-Прибой лучше, интереснее, жизненнее. Он просто уже мой – вот в чём дело. А своё «не мыто, да бело», как говаривала наша Бабанька. Он был настоящий мужик. И его главный жизненный принцип звучал так: «Не выношу дряблости человеческой души!». И я не выношу. Мы с ним одной крови.
Арсен прислал «эсэмэску»:
                Не успел оглянуться: зима
                Ставит ногу в февральское стремя.
                Не сойти бы однажды с ума.
                Как же быстро проносится время…
 Вот такие у него случаются стихи. Мне нравится.

1 февраля, четверг, г. Рязань.
Ночью сочинилась первая страничка будущей книги. Не в смысле, что это начало – отнюдь. Просто написалось то, чему найдется потом место, –  зарисовка, размышления (как угодно!) о повести «Море зовет».
Позвонила тёте Але. Поздравила с юбилеем. Пожелала оставаться такой же оптимисткой и красавицей. Продолжили нашу с ней позавчерашнюю беседу обо всём и обо всех. Она прелесть! Юмористка, хохотушка, артистическая натура. Скучаю о ней. И, конечно, жалею бесконечно, что не поехала в Тулу. 
От т. Али появилась много лет назад в нашем доме утренняя молитва оптинских старцев. Сейчас достану….
Вот она, в верхнем ящике письменного стола…
Сложенный пополам серый блокнотный листок. И маминой рукой простым карандашом: «Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить всё, что принесёт мне наступающий день. Дай мне вполне предаться воле твоей святой. На всякий час сего дня во всём наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получала известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душой и твёрдым убеждением, что на всё святая воля твоя. Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что всё ниспослано тобою.  Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение его. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить. Аминь.» 
Почему-то больше всего меня волнуют слова про «утомление наступающего дня».

2 февраля, пятница, г. Рязань.
Утром села за компьютер. Сама! Раньше всегда Вася всё печатал;  иногда – Лера во время своих приездов домой; и недавно – Нина, когда мне хотелось быстрее закончить «кубинский» роман.
Настучала текст, написанный ночью. Действительно, получилось немного: страница и ещё чуть-чуть. От руки было исписано-исчёркано страниц шесть. А напечаталось – и оказалось, увы, с гулькин нос. А я-то ночью размечталась: буду каждодневно страниц по пять (машинописных) писать. Сто дней – пятьсот страниц. Остальные 260 с хвостиком – на чтение, размышления, поиски нужных материалов, работу в архивах и просто на жизнь. Как я все красиво распланировала! И вот уже теперь понятно: будет по-другому. Совсем не так, как я придумала.
Ночь. Вместо того, чтобы читать Новикова-Прибоя, смотрю передачу по «Культуре» о рок-музыке. Рассуждают о ней (и очень интересно рассуждают – так мне кажется, хотя я ничего в этом не понимаю) Градский, Шевчук, Макаревич. Шевчук очень хорошо говорит о слове.
Макаревич поёт про ту, которая летала по ночам. Когда слышу это – останавливается дыхание, настолько я понимаю эту историю.
Я могла бы слушать её много-много раз: так она мне близка.
Я никогда не смогла бы прослушать её и двух раз подряд: мое хлипкое сердце не справилось бы.

3 февраля, суббота, г. Рязань.
Утро. Ощущение счастья оттого, что весь день – мой! И завтрашний – тоже. Вася в 7.30 ушел на работу. Появится в 23. В лицее у меня сегодня уроков нет. Я же собиралась в Тулу, по этой же причине отменила и репетиторство, и Толика. Буду сидеть дома, нечесаная и немытая. Буду читать и писать. Правда, нужно позвонить сразу нескольким людям. Это уже хуже. Разговоры с близкими по духу людьми обычно затягиваются (по моей же вине) и сбивают с нужной волны.
У Наташи К. сегодня день рождения. Звоню ей в Жуковский. Разговариваем почти час. Расстаемся с сожалением.
Интеллект, темперамент, вкус, высота духа и красота тела, жажда гармонии во всем, начиная с мелочей, – это всё Наташка. Завышенная планка и для себя, и для окружающих. Рядом с ней чувствуешь собственное  несовершенство и ограниченность. Хочется подтянуться. Хочется соответствовать. Люблю её.
Конечно, разговор увёл меня в сторону от столбовой дороги. Думаю про Наташку. Таю от нежности и восхищения. От неё всегда получаешь новую информацию, настолько эмоционально заряженную, что это долго не дает покоя. Гродберг  (потрясающий органист, концерты которого она не пропускает, а для меня просто орган – уже заоблачно), Айги (это какая-то необыкновенная музыка, и мы все должны быть 24 февраля на его концерте, обязательно, потому что иначе нельзя!),  новая Рубина – роман «На солнечной стороне» (надо читать!).
Я сначала всегда изо всех сил сопротивляюсь Наташкиной экзальтации, её напору и энтузиазму (мне некогда, у меня другие задачи!), а потом побегу искать и новую Рубину, и постараюсь послушать Гродберга, и про Айги тоже что-то разузнать. И на 24 февраля буду планировать поездку в Москву.
Телефон отключить не успела. Не брать трубку – силы воли не хватает. Звонил А.С.Соболев, моряк, капитан второго ранга, издатель альманаха «Море», общественник, чрезвычайно порядочный и интеллигентный человек.   В литературно-музыкальную композицию, посвященную 130-летию со дня рождения Новикова-Прибоя (день рождения 24 марта, а  мероприятие – 17-го) нужно вписать вступление, очерк творчества. И, собственно, выступить. Очень хорошо! Сделаем!
Кстати, в понедельник идём с Соболевым в отдел культуры по поводу установки памятной доски на улице Новикова-Прибоя (инициатива А.С.). Мне удалось связаться с милейшей Л.А. – зав. областным отделом культуры (может эта должность называется по-другому, не знаю). Она согласилась нас принять. Согласилась легко и очень доброжелательно. Это радует.
Вообще февраль получается ужас каким насыщенным.
Надо, во-первых, довести до конца дело с «кубинским» романом.
Во-вторых, морской кадетский класс. Он должен открыться уже в сентябре. И тут от меня не так много, но кое-что зависит.
В-третьих, к 23 февраля в моей родной школе, где сейчас учится Толик и где планируется открытие этого самого морского класса, надо организовать выступление моряков. Вчера по этому поводу встретилась с одним гремиханцем (капитан I ранга, теперь – бизнесмен). Материальной помощи кадетскому классу пока не пообещал, а выступить готов. Ну что ж, и это неплохо. А есть еще удивительный человек – мичман  Домахин из Старожилова. Его многолетними стараниями в сентябре теперь уже прошлого года установлен памятник нашему земляку – адмиралу Головнину (к 230-летию). Он, т.е. В.А.Домахин, горит желанием пообщаться со школьниками. Ну, а мне нужно об этом договориться, все утрясти.  Вот такая я вся из себя общественница, член Общероссийского Движения Поддержки Флота.
Позвонила в Питер Игорю. Ему разговаривать тяжело. Поэтому общаемся всегда с Леной. У них всё по-прежнему. Мама Лены очень плоха. Внуки, конечно, радуют. Игорь в понедельник ложится в платный реабилитационный центр. Может быть, подлечат, устранят последствия третьего инсульта. Господи, дай ему здоровья и радости.
Позвонила и младшему брату. Он рассказал, как ездил вчера в Москву получать большой грузовой «Мерседес». Восхищался машиной. Много и с восторгом говорил о своей новой работе (зам. начальника транспортного отдела довольно солидного предприятия).
Что сделать, чтобы Андрюшка всегда пребывал в таком хорошем настроении? Чтобы никогда не повторялись эти страшные моменты, когда он – не человек? Ему Господь постоянно дает шанс. А он не понимает, что нужно быть благодарным. Молюсь за всех своих близких только я, недостойная и грешная. И плачу от благодарности к Всевышнему – чувства, которое я испытываю постоянно, с ним просыпаюсь и засыпаю.
Арсен прислал новые стихи:
                Какой вчера чудесный снег
                Укутал город, точно ватой,
                А утром дворник Алибек
                Всё сгрёб совковою лопатой.
 
4 февраля, воскресенье, г. Рязань.
Вася на работе. Учеников нет. Снова, по второму разу,  читала «Море зовет» Н.-П. Кое-что набросала по поводу прочитанного. День прошёл не зря.
Вечером отправилась в драмтеатр. Незапланированно. Одна.
Дело в том, что на днях звонила А.М.. Сказала, что в Рязань должен  приехать Ю.Поляков. Она почему-то настоятельно рекомендует мне с ним познакомиться. Собственно, я давняя и неизменная его поклонница (от «ЧП районного масштаба» до «Замыслил я побег»; правда, «Козлёнка в молоке» я не смогла читать, какое-то не то у меня ч.ю, чувство юмора то есть ), так что в очереди за автографом оказаться могу. И что дальше? Одним словом, никакой перспективы я, в отличие от А.М., не вижу. Тем не менее, зная, что в нашем драмтеатре идет спектакль «Халам-бунду» по его пьесе (поэтому он, видимо, и приезжает), позвонила в театр узнать, когда дают этот самый «Халам…». Оказалось, сегодня. Я собралась да и поехала.
Комедия. Насколько полагается, –  умная. И, совсем уж как полагается, смешная. Я хохотала от души. Играли нормально  (сказать «прекрасно» про комедию как-то сложно). Леонтьев, Шумилова, Смирнов, Котелевец, Зайцев… Зайцева раньше не любила. Напрасно. Сейчас он мне вполне симпатичен. А Шумилову, Леонтьева и Смирнова любила всегда. Котелевец – понравилась. Надо ей позвонить. Она когда-то озвучивала небольшой документальный фильм про меня (рязанского производства, разумеется). Кстати, в этом участвовал и Сергей Михайлович Леонтьев. Я, постоянная зрительница всех спектаклей с его участием, лет десять назад была его… всего лишь воздыхательницей, которую он знать не знал. Однажды отправилась  за кулисы с розой. Я тогда ещё преподавала в радиоинституте, писала диссертацию и подумать не могла, что, защитившись, уйду  с кафедры, превратившись в сочинительницу  книжек про любовь. Кстати, это был весьма забавный эпизод – с розой. Наверное, когда-нибудь сделаю из этого рассказик.

5 февраля, понедельник, г. Рязань.
Никаких денег на мемориальную доску и на мероприятие, посвящённое Новикову-Прибою, нам с Соболевым, конечно, не дали.
Л.А. пригласила двух заведующих какими-то отделами  Они всё и объяснили. Если бы мы пришли в прошлом году, когда составлялся бюджет… А поскольку в смете нет такой статьи расходов… (Или что-то в этом духе, я могу путать слова «смета», «бюджет» и т.п.) Одно слово, чиновники. Посоветовали искать спонсоров. А у тех, кто может стать этими самыми спонсорами, таких просителей – тьма. Так что выход один – скинуться, кто сколько может. Скинемся. На доску нужно всего 2,5 тысячи рублей, поскольку она будет очень скромная, как бы временная.
Настроение после общения с чиновниками (точнее, с чиновницами) было препротивное. Вроде всё понятно (ну не может никто взять и вынуть откуда-то какую-то сумму, если это не планировалась заранее), а на душе  скверно. Очень скверно. И я со своей будущей книжкой о Новикове-Прибое (о которой я, конечно, заикнулась) никому не нужна. Ну и ладно. Бог с ними со всеми.

6 февраля, вторник, г. Рязань.
Позвонили из посольства Кубы в Москве. Мирта Карчик, первый секретарь посольства, обаятельнейшая женщина (я обращалась к ней перед поездкой на Кубу в 2005 г.) прочитала мой роман, который я на днях отправила для неё электронной почтой.  Сказала, что ей очень понравилось и что 28 февраля меня, очевидно, пригласят на прием к послу и я смогу вручить свой роман для передачи на Кубу с тем, чтобы его там перевели и опубликовали. Конечно, известие порадовало.  Проблема одна, вечная: что надеть?

Почему-то именно сегодня я зациклилась на одной нехорошей мысли: что-то у меня со здоровьем неладное. И что-то совсем не то, к чему я уже привыкла и с чем живу. Говорят, человек умирает не от того, чем всю жизнь болел и от чего лечился. Всяких примеров и параллелей, к сожалению, много. Поэтому думается самое плохое. Ближе к ночи, когда и так-то наваливается усталость от жизни и от самой себя, начала думать, как жить, чтобы что-то успеть. Надо навести порядок в бумагах, в шкафах. Всё лишнее – выбросить. Чтобы Вася с Лерой меньше потом ломали голову. Надо дописать «Маленькую повесть…» Она же Лерке посвящена. А что делать с  Новиковым-Прибоем? Я же, точно, не успею. Хотя, если вовремя прооперируют, можно, например, год продержаться. Как Васина мама. Господи, бред какой… И всё-таки надо работать – вот что! Не терять времени. И сохранять присутствие духа. «Ненавижу дряблость человеческой души». Надо почаще вспоминать эти слова Алексея Силыча Новикова-Прибоя.

7 февраля, среда, г. Рязань.
Чувствую себя по-прежнему неважно. Стараюсь не обращать внимания на постоянный дискомфорт. С утра почитала. Набросала пару страничек (пока только на бумаге) всё по той же повести «Море зовет» (пока не закончила её разбор, а надо бы). Сделала несколько деловых звонков. Погуляла. Отзанималась с ученицей.
У Васи выходной: он почти весь день спит.

К ночи накрыла тоска. И я поняла, что если больна, то, скорее всего, не смогу работать и приводить в порядок свои бумаги (вчера я вполне бодро думала об этом), а выпаду из жизни – и всё. Надо брать пример с любимого (теперь – просто до спазмов) Каширина. Сразу после больницы – весь в работе. Ходит на «химию». Спешит всё успеть. Правда, глаза отрешённые и грустные. Если честно, невыносимо думать о том, что ему осталось не очень долго.
Стараниями таких общественников, как Арсен, как верная моя подруга Людка, Каширину, наконец, присвоили звание почетного гражданина города. Собирались давно, да так бы, наверное, и не собрались, если бы Людка не забросала все инстанции письмами. В этих самых инстанциях её, конечно, держат за сумасшедшую, поскольку думают, что нормальные люди  писем куда не следует не пишут. Она на них не обижается. Просто борется за справедливость. И иногда, как в случае с Кашириным, одерживает победу.
Я всегда много думала о смерти. И думала, что не боюсь. Примеряла к себе –  мгновенную, как у мамы. А знать, что тебе осталось недолго и делать вид, что ты – со всеми, хотя тебе до них уже почти нет дела… Ни до кого. Только самых близких очень жалко.
Я не смогу. Не смогу держаться достойно. Вот это и страшит больше всего. 
Сейчас я не в силах даже заставить себя встать с дивана, навести порядок в Лериной комнате,  пойти помыть посуду. Я ничего не хочу. Ни-че-го. А боль за грудиной (нет, это не сердце!), все сильнее и сильнее. Брызнула под язык нитроминт – полегчало. Значит, всё-таки сердце. А может, и то, и другое.
Вот прописала я свою «историю болезни» – и вроде снова повеселела. Да неправда всё! Я здорова, молода, удачлива. Я ещё столько всего напридумываю и наосуществляю! Держитесь, недруги! Хотя их у меня не так уж и много. Даже, я думаю, мало.
Сегодня пыталась связаться по телефону с одной продюсерской фирмой в Москве. Я однажды уже навязывалась к ним (точнее, это Ненашев меня туда пытался пристроить) с идеей экранизации своей «Собаки» (имеется в виду «Вы способны улыбнуться незнакомой собаке?») – обещали рассмотреть. И даже почитали. И даже сказали какие-то слова. Ну и всё.  А я вижу, какой хороший фильм можно сделать. Лучше, чем роман. С недавних пор меня снова начало колбасить (ну как лучше скажешь?)  по этому поводу. Выйти сегодня на креативного директора не удалось. Ничего удивительного. К лучшему. Поступила, как и положено всем сумасшедшим: настрочила письмо. Завтра отправлю электронной почтой – да и успокоюсь.
Завтра, кстати, буду звонить в «Молодую гвардию» по поводу «Кубы…». Если скажут «нет» – значит, отдам в «АСТ» (но уже после того, как передам в посольство рукопись – безвозмездно для перевода и публикации на Кубе и в странах Латинской Америки, так я придумала).
И всё-таки хотелось бы дождаться Леркиного замужества и рождения внучки (очень хочу внучку!). А поскольку ребенка она пока не планирует – придется задержаться на этом свете. Мы еще повоюем …а кому не нравится  –  не читайте!

8 февраля, четверг, г. Рязань.
Почему я всегда вляпываюсь в какую-нибудь общественную деятельность? Вроде отболела этим в пионерском детстве и комсомольской юности. Давно стараюсь прикинуться социально обособленной индивидуалисткой, особенно с тех пор, как стала сочинять рассказы и романы. Отнекиваюсь, отбрыкиваюсь – ан, нет. Взять хотя бы мою принадлежность к Движению поддержки Флота. Я всё про кадетский класс в Рязани.  Кадетских классов у нас достаточно много, а морского нет. Между тем, и в нашем сухопутном городе наверняка есть мальчишки, которые в будущем отправятся поступать в военно-морские училища. В общем, надо искать спонсоров. Один (гремиханец который; кстати, название «гремиханцы», вероятно, не слишком правильное или совсем неправильное с точки зрения грамматики, но мы, жившие там, привыкли именно к нему) уже отпал. Есть ещё одна кандидатура. Её мне подсказала соседка по столу в «Сосновом бору», дала телефон. Ему (фамилия его Коркин) я тоже сегодня звонила, во вторник поеду  в его фирму, куда-то к чёрту на кулички.
Мысль о морском классе возникла у меня, когда я прошлым летом на съезде ДПФ слушала выступление директора школы из Курска – школы с морскими кадетскими классами. Да… Это очень сложная задача, для её решения нужно стольких людей заразить этой идеей,  что едва ли у меня что-то получится.
О другом мне надо думать! О другом!  Моя и без того больная голова должна болеть только о том, чтоб за год-два книжку осилить про Новикова-Прибоя. Вот о чём я должна заботиться денно и нощно и чем, собственно, только и должна заниматься. А еще мне нужно написать «Узбеков». Это будет  рассказ об одном случае, услышанном от Андрюшки. Тема гастарбайтеров, если сухо и официально. Очень болит он, этот ненаписанный рассказ, у меня внутри. И не пишется – пока только реву.
Много ещё чего надо сделать... Для этого нужно только одно: полнейшая изоляция от общества. А я никак не изолируюсь. Вот такая у меня беда.

9 февраля, пятница, г. Рязань.
Вчера позвонила Шурке, Шурику, Шурочке – близкой подруге (как Шурка говорит, «ближе не бывает»). Правда, в мой самый-самый близкий круг входят еще Люся и Нина – обе, как я уже писала, с самого раннего детства. А детство (как, опять же, не раз говорилось) – это Сараи и Дубровичи, названия которых всегда навевают на меня щемяще-сладкую ностальгию: я росла очень счастливым ребенком (господи, неужели бывает иначе? Знаю, что бывает, но думать об этом страшно); кстати, в отрочестве счастливой я себя уже не ощущала: душа постоянно томилась от несправедливости мироустройства, отсутствия гармонии и существования зла; родители, как мне казалось, ничего  во мне не понимали и слишком настойчиво воспитывали.
Итак, Шура появилась в моей жизни, когда мы переехали из Дубровичей в Рязань, и я пришла в 6-ой класс 55-ой школы. Как уж мы, такие разные, начали дружить – одному Богу известно. И об этом уже было! Впрочем, теперь о другом. Шурка – это совсем уже не Шурка, а Александра Викторовна – уважаемый человек, врач, зав. поликлиникой. Когда что болит, к кому? Конечно, к ней.  Ангел-хранитель. Доброты – неимоверной. Спасает не только близких подруг и родственников, но и всех, кто к ней ни обратится. Умница. И красивая. Настоящая русская красавица. Глазищи зеленые – огромные, брови вразлет как нарисованные, кожа – позавидуешь (тьфу, тьфу, тьфу), русые волосы сейчас подстрижены и покрашены, а в школе и в институте она носила, как и положено русской красавице, косу.
Когда мы учились классе эдак в 7-ом (и я уже постоянно в кого-то влюблялась – всегда безответно, и, разумеется, страдала), я говорила Шурке, всегда хранящей ровное и достойное спокойствие: «Хорошо тебе, ты красивая!» А она очень серьезно, со знанием дела, как будто прожила уже на свете, по крайней мере, лет пятьдесят, неизменно отвечала: «Не родись красивой, а родись счастливой». И как встретила в деревне своего Вовика, когда училась в 9-ом классе, так и прикипела к нему на всю оставшуюся (счастливую, нет ли – кто знает?) жизнь, ни разу ему по сей день не изменив – что достойно и удивления и восхищения, потому что мужчины к её красоте никогда не остаются равнодушными и всяческих знаков внимания она удостаивается  постоянно, не придавая этому особого значения.
Ну так вот. Позвонила вчера Шурке. Сказала, какую болезнь у себя подозреваю. Она, разумеется, сказала всё, что про меня думает, и велела прибыть. Вот я сегодня и была у неё. Посмотрела меня зав. терапевтическим отделением (тоже умная и красивая – даже странно, в одном месте – столько редкостных женщин!). Сделали ЭКГ. На понедельник назначили экзекуцию – ФГС.
В результате похода в поликлинику появилось чувство уверенности, что помереть не дадут – вылечат.

10 февраля, суббота, г. Рязань.
 Сегодня Лера приезжает! Одна, потому что Светозар работает. Это и к лучшему, а то когда он рядом, я чувствую, что она – его, а не моя. Испытываю от этого только радость, и все-таки соскучилась по ней – своей. Сейчас, с утра пораньше, подготовлюсь к лицею, потом отработаю, вернусь – а Лерик уже дома! Ура!

11 февраля, воскресенье, г. Рязань.
Общение с Лерой. Мало! Вечером она уже уехала. Грустно…

12 февраля, понедельник, г. Рязань.
С утра пораньше  в Шуриной  больнице глотала лампочку, как говорят в народе. Вроде, ничего страшного. Небольшой воспалительный процесс. Велели попить таблетки.

13 февраля, вторник, г. Рязань.
 Поездка к бывшему моряку и нынешнему бизнесмену Коркину обошлась мне почти в 200 р. (как всегда опаздывала, поэтому пришлось взять такси). Никаких денег на кадетский класс он не пообещал.
Позвонила в «Молодую гвардию», получила «отлуп» в отношении «Кубы…».
Везде, где можно, меня пнули.

14 февраля, среда, г. Рязань.
Люблю перебирать  Леркины детские фотографии. Среди множества дел меня вдруг накрывает неостановимое желание бросить всё, вытянуть из серванта синюю папку с надписью «Школьные годы» и усесться на диван, подвернув под себя левую ногу и свесив правую. Вот и сегодня, устроившись таким удобным образом, я часа полтора перекладывала собранные в этой папке самые дорогие,  мною собственноручно напечатанные в старые добрые времена чёрно-белые некачественные снимки.
Самый любимый: Вася держит на своих огромных ладонях нашего Бельчонка (Лерчонок-Бельчонок), которому исполнился месяц. Лерка удивлённо таращит на отца глазёнки, а он – тает от нежности и счастья.
  Когда Васина бабушка узнала, что мы собираемся назвать девочку (если будет девочка) Валерией, она долго сокрушалась. «Сколько имён, – говорила, – и Таня, и Оля, и Лена. А они – какай-та Валерия!». Но когда наша дочь уже появилась на свет, прабабушка  по неведомым причинам не могла выговорить  ни «Лера», ни «Лерочка» – и подмигивала ей, и кивала, и причмокивала, приговаривая одно: «Валерь-я-а!»
А мама моя называла  Лерочку с самого начала нежно и трогательно – Капелька.
Кстати, в роддом ко мне приходили мамы-папы, тётя Вера с дядей Колей, подруги. Все, кроме мужа. Я чувствовала себя матерью-одиночкой и постоянно куксилась от жалости к себе и своей маленькой беленькой девочке. Вася был далеко, в Гремихе. За два дня до рождения Леры он вернулся из «автономки» (автономное плавание – исключающий всплытие двух-трёхмесячный поход атомной подводной лодки), но приехать мог не раньше, чем дней через десять, когда весь экипаж должны были отпустить в отпуск. Обычная судьба жены подводника – рожать и воспитывать детей в отсутствие мужа. Из меня, кстати и увы, не получилось впоследствии  правильной жены моряка, какой была, к примеру, моя мама,  или жена Игоря – Лена, или многие и многие из тех, кого я знала, – о чём, хоть и нахожу себе многочисленные оправдания, искренне сожалею.         
А вот Лерке года три. Она – Красная Шапочка на новогоднем утреннике у Васи на службе. Такая хорошенькая, в вышитом передничке, с белыми локонами из-под кокетливой шапочки. Как картинка, сказала бы Бабанька. Она про Игоря (они с Мамолей любили его до умопомрачения) так всегда говорила: «У нас не малый, а картинка». Поэтому все «девки», которые постоянно паслись у нашего дома, подвергались суровому разбору (одна «ноздрястая», другая «востроносая больно», в общем, выходило всё время по-мамолиному: «это нам не пара»). Кстати, я всем страждущим общения с моим красивым братом (мне – лет, этак, семь, ему – четырнадцать) раздавала наш дубровический адрес. Можно сказать, продавала, потому что получала за это конфеты. А от Игоря потом, когда его заваливали письмами сараевские «невесты», – по шее.
Но я ведь про Лерку, Красную Шапочку, вспоминала. Командир части, кап. 1 ранга Вернигор, глядя на нашу девочку, умилился: «скандинавское дитя».
Правда, это милое «дитя Скандинавии», помнится, вопило не своим голосом, когда я пыталась поставить её в хоровод. Оно цеплялась за меня, не отпуская,  – а мне нужно было что-то там организовывать. Я ведь была активисткой, состояла в женсовете.
Как члену женсовета мне пришлось однажды вести долгую душеспасительную беседу с одной загулявшей женой офицера нашей части. Позже, когда на путь истинный нужно было наставлять меня саму, таких воспитателей уже, слава Богу, не нашлось.
И перевели нас в Полярный. Не было бы счастья… Полярный после Гремихи – рай земной. Но память с нежностью лелеет именно Гремиху – край света, до которого плыть от Мурманска при хорошей погоде ни много ни мало –  18 часов. Теплоход (любимый всеми «Вацлав Воровский») – раз в четверо суток, если позволяет погода; билетов – не достать; комната матери и ребенка на морвокзале; мурманские гостиницы «69 параллель», «Арктика», устроиться в которые было всегда непросто…
Карьера у Васи после моего грехопадения не сложилась. Хотя (и мы оба это знаем) она не сложилась бы и в том случае, если бы я была самой верной женой на свете. Отсутствие  честолюбия, мягкость, деликатность и порядочность обычно не способствуют служебному росту.
Я,  как всегда,  отвлеклась.
Вот ещё одна замечательная фотография. Лерка (ей шесть лет) – на дизельной подводной лодке, установленной в центре Гремихи, на площади перед школой. Серьёзная. Держится за леер (канат, ограждающий рубку). Целеустремлённая. В белой кроличьей шапке и черной шубке.
А это в Полярном. Третий класс. Опять серьёзная. Глаза взрослые. Она и в младенчестве так смотрела: как будто всё про эту жизнь знала. Васина бабушка по мере взросления правнучки не уставала удивляться: «Какая разумная девочка растёт, ты подумай!» Но Лера была не просто умненькой девочкой – она всегда была потрясающе самодостаточной. Особенно, когда начала читать в четыре года. В пять-шесть она вовсю пользовалась словарями. Беда была в том, что многие слова она запоминала с неправильным ударением. Поскольку никакой информацией наша дочь делиться никогда не спешила, эти самые неправильные слова жили себе спокойно в её памяти и сознании. Она ими думала. А потом вдруг случайно выявлялся какой-нибудь «аборИген» или «абонЕмент». Приходилось переучивать. А Лере было жалко расставаться со словами, которые она самостоятельно добывала из книжек. Она сердилась, пыталась спорить. И не любила нас с Васей в такие моменты за грубое вмешательство в её представления о мире. И продолжала игнорировать призывы спрашивать всё у нас, копалась в словарях, по-прежнему не обращая особого внимания на значки ударения.
Ещё помнится такой момент. Когда Лера только начала складывать слова, она складывала всё, что попадалось под руку. И поэтому приходилось прятать газеты, в которых она норовила прочитать все до одного заголовка.
Очень меня расстраивали Леркины партизанские замашки дошкольного периода. Она никогда не сознавалась в содеянном. У этой Капельки характерец был, я вам скажу...
Прихожу с работы, вижу: у дочери выстрижено полголовы. Она тогда (ей было 4,5) сидела дома одна, изредка общаясь с соседскими детьми (мест в детском саду катастрофически не хватало).
Итак, выстрижено полголовы. Кто это сделал? Зачем? Где были взяты ножницы? Но все вопросы были бесполезны. Наша Валерия  в таких случаях только удивлённо смотрела исподлобья («анисаровская порода»!), не понимая, чего зря привязываться, ведь всё равно им (т.е. нам с Васей) никто ничего не скажет.

15 февраля, четверг, г. Рязань.
Из посольства Кубы не звонят. Наверное, Мирта Карчик поторопилась похвалить мой роман. Вероятно, при ближайшем рассмотрении обнаружили что-нибудь криминальное и забраковали.
Что имеем? Изд-ву «Молодая гвардия» моё творение не нужно, кубинцам – аналогично. 

16 февраля, пятница, г. Рязань.
Сегодня узнала о смерти Веры Семёновны, завуча и хорошего учителя нашей школы. Она была ещё совсем молодая (55-56?) и очень красивая. Мама с ней была дружна. А я с ней несколько лет подряд работала в приёмной комиссии медуниверситета. Неизлечимая болезнь выявилась буквально считанные месяцы назад. И всё. Нет красивой женщины. Светлая ей память. 

17 февраля, суббота, г. Рязань.
Лицей. Ученики. Зина с её агрессией по отношению ко всем и вся: погоде, правительству, знакомым и незнакомым людям.
Господи, как я устала… 

18 февраля, воскресенье, г. Рязань.
Два ученика подряд.
День прошёл. И слава Богу. Всё. Больше сказать нечего.

19 февраля, понедельник, г. Рязань.
 Весь день провалялась на диване с разного рода книжками: «Мастер и Маргарита» для лицея (решила перечитать отдельные эпизоды), Розенталь – тоже для лицея, Рубина и Довлатов – для души. Хотя, пожалуй, и Розенталь –  больше для души, нежели для дела.
Провалялась на диване, облачившись в замечательно жёлтый халат, жаркий, как кубинское солнце. Я надеваю его очень редко, больше – примеряю. И всегда в памяти моментально оживает и цветом, и запахом, и звуками – нет, всё-таки не Куба, а  снова картинка из сараевского детства.
Душный звенящий полдень; на чисто выскобленных некрашеных досках крыльца – обвязанное белым платком и уже развязанное решето, полное солнечных, пушистых цыплят, купленных Мамолей на рынке. На самом деле пух гораздо бледнее, чем мой халат. Но память упрямо привирает, окрашивая оголтело пищащие комочки именно в этот жизнеутверждающий, ярко-одуванчиковый цвет.
Мягкий, уютный и почему-то вкусно пахнущий ванилью халат подарили мне Аленины на то самое недавнее сорокапятилетие, от которого я пыталась сбежать.
Халат замечательный. Созданный исключительно для сибаритства. Я в нём пухлая, неповоротливая: ни посуду тебе помыть, ни белье постирать. Можно только лежать, как в коконе, и думать о хорошем. Например, о  прекрасном будущем, когда – раз, и станешь бабочкой с ярко-желтыми крыльями и будешь себе радостно порхать под заботливым сараевским солнцем с одного благоухающего цветка на другой. Ни посуду мыть не надо, ни готовить, ни стирать. Ни лицея. Ни репетиторства. Маравийа!
А валялась на диване, потому что окончательно поняла… точнее, ощутила всем существом и каждой клеткой, как я снова устала от жизни, и если сегодня не отлежусь, то свалюсь, по обыкновению, на полном скаку.
Кстати, не помню, когда я последний раз так беспардонно, так безответственно тунеядничала.
 
20 февраля, вторник, г. Рязань.
День рождения Васи. Он на работе.
Настроение – хуже не бывает.  «Вытащила» себя тем, что завтра надо идти с Домахиным в 55-ю школу (это моё!).

21 февраля, среда, г. Рязань.
Школа. Выступали перед восьмиклассниками. Домахин рассказывал про морскую службу, а я – про Новикова-Прибоя, про его «Цусиму», которую из нынешних  нечитающих школьников никто, конечно, не читал. 
Отправила электронной почтой (точнее, Вася отправил, я до сих пор не научилась это делать) «Кубу…» в изд-во АСТ. Буду ждать ответа, как соловей лета!

22 февраля, четверг, г. Рязань.
11.00. Вася, после того как вчера на работе очень хорошо отметил свой день рождения, беззаботно дрыхнет – и это на весь день. Между тем, у нас сегодня гости. Вечером заглянут на ужин друзья. Дел, таким образом, много – а он спит! Но я не бужу, креплюсь. С одной стороны, жалко его: конечно, он постоянно не высыпается со своей работой. С другой, – имею расчёт: выспится – толку от него будет больше.
А я хлопотала-хлопотала с утра по хозяйству, а потом глазела в окно минут двадцать, не меньше.
Я могла бы целыми днями таращиться в окно: это успокаивает, приводит в порядок накопившиеся мысли, рождает новые. И, в общем-то, не всегда важно, что там, за окном, происходит. Во всяком случае, пересекающие наш двор люди интересуют меня меньше всего: люди как люди. Только иногда и душа, и глаза всплакнут: если вдруг – женщина маминого возраста, в бордовом пальто, как у неё, и в пуховом белом платке, или в черной мутоновой шубе и в сером пуховом платке…
Мне  птицы нравятся.
Сегодня налетели на наши долговязые клёны очень симпатичные клесты.
Напротив моего кухонного окна – небольшая аллейка худосочных американских клёнов, которые почему-то не набрали за свою почти тридцатилетнюю жизнь приличного веса – отрастили ноги, шеи, руки-ветки и остались похожими на бестолковых, нескладных подростков.
На хилых ветках клёнов пристроилась стая клестов, беспокойных и ужасно чем-то озабоченных (чем? – поисками еды, ясное дело). Долго они на месте не сидят: перелетают с ветки на ветку. И поскольку их много (штук 30-50), они почти сталкиваются в воздухе, меняясь местами. Очень любопытное зрелище.
Я, кстати, долго не знала, что это за птицы. Описав как-то их нашей учительнице биологии (коричневато-серые, больше воробьев, меньше голубей, с круглыми боками, с задорными хохолками, с красными полосочками на крыльях), получила ответ: клесты. Теперь знаю их. И люблю. Так же, как синиц и снегирей. Они тоже иногда посещают наши клёны.

23 февраля, пятница, г. Рязань.
Очень хорошо вчера повеселились. Компания наша была небольшой: Марина с Андреем, Света, Витя без Нины (она приболела), Коля без Оли (так получилось). Ну и мы с Васей, естественно. Все свои, все хорошие и родные. Поболтали, похохотали от души. И попели (Васе на работе подарили DVD-плейер с караоке).
Сегодня вечером позвонила однокурснику, которого я, пожалуй, не мудрствуя лукаво, так и  буду называть – Однокурсник. Позвонила, чтобы  поздравить с 23 февраля. Давно ему не звонила, хотя всегда думаю о нём.
Однокурсник – умный, прекрасно знающий литературу и много её любящий. А ещё у него изрядно души и таланта. И, как все талантливые и тонко чувствующие люди, он не очень приспособлен к этой жизни и не очень, мягко говоря, счастлив. В его жизни относительно недавно случилась черная полоса, которая длилась года два, или, пожалуй, даже больше. Те, кто его хорошо знает и уже поэтому любит, страшно за него переживали. И помочь, наверное, было ничем нельзя. Только время могло расставить всё на свои места. И это, к искренней общей радости, произошло. Какое счастье говорить с ним, когда он умиротворён и открыт.
Сегодня в очередной раз подивилась эрудиции Однокурсника. Стоило мне только заикнуться о Новикове-Прибое, он сразу выдал много интересного, будучи при этом, как он сказал, не в материале. Какая же у него потрясающая память! Как легко в ней всё укладывается, находит своё место и так же легко извлекается в нужный момент.
Когда я поступила в институт, мне еще не исполнилось семнадцати, а Однокурснику было уже 24. Он успел отслужить в армии, поработать, отучиться на «подготовке». Он был абсолютно сложившимся человеком – совершенно особым, ни на кого не похожим, потрясающе начитанным – сын поэта, не менее одарённый, как я сейчас понимаю, чем его отец. Если мне случалось идти с ним вместе из института, слушая, открыв рот, про всех писателей сразу, –  я бывала счастлива. Обожая его, восхищаясь им, влюбиться в него я не догадалась – влюблялась в других. Да и он проявлял ко мне лишь дружеское расположение и участие. Сочувствовал мне, утешал, когда я была брошена и страдала.
Во время нашего сегодняшнего разговора Однокурсник почитал мне несколько своих свежих стихов, как всегда предварив чтение ироническими замечаниями. Он не относится к своему таланту серьёзно. Между тем, почти  всё, что он делает (в том числе, его «датские» стихи, над которыми он посмеивается) отмечено умом, вкусом и мастерством. Когда он год назад был вынужден уйти из нашей альма-матер, где преподавал 20 лет) туда, где платят деньги, он, отлучённый от литературы,  отлучённый от семьи (это и была та самая чёрная полоса, о которой я упоминала), неимоверно страдал. И, не выдержав и года на этой новой работе, где платят зарплату, похожую на зарплату, но где не востребованы ни его ум, ни его знания, ни его страстная любовь к слову, бросил все к чёртовой матери. Остался вообще без всего (его возвращение на кафедру было уже невозможно). Но Бог есть. Подвернулась работа в издательском отделе нашего же института. Кроме этого, время подлечило самую кровавую и глубокую рану (это он,  утешая меня, говорил когда-то: «Время, только время поможет».) И вот теперь Однокурсник занимается тем, чем должен, –  читает, мыслит, пишет. Дай ему Бог «и покоя, и воли». В этом знаменитом пушкинском словосочетании он открыл недавно для себя новый смысл: воля – не «свобода», а «воля»  –  характер (мне-то, конечно, ближе привычная воля-свобода).
После разговора – ощущение полёта и вера в то, что у меня всё получится. Однокурсник мой дорогой так меня поддержал! И так искренне пожелал успеха. Плюс к этому подкинул несколько любопытных идей. Например, параллель: Новиков-Прибой с его «Цусимой» и Солженицын с «Гулагом». Они оба очевидцы и участники двух грандиозных смертельных эпопей.  Потрясающе. И ещё. В связи с тем, что Новиков-Прибой – безусловный романтик. Так вот. Однокурсник сказал, что соцреализм не так и не столько убивал романтизм, как делает это наше продажное время. Абсолютно согласна, но сама бы не додумалась. Какой же он умница! Люблю его. И так хочу, чтобы он был счастлив, хоть и нет его на свете, счастья-то. Зато «есть покой и воля»,  что, если вдуматься, и есть счастье.

24 февраля, суббота, г. Рязань.
Сегодня день памяти папы Лёши, Васиного отчима. Он появился в нашей жизни всего на девять недолгих лет. Дело в том, что Васин папа дожил только до пятидесяти, и через пару лет моя свекровь вышла замуж за  брата дяди Васи, второго мужа моей тёти Веры. Вот такие хитросплетения судьбы. И очень быстро стал дяди Васин брат для нас  близким и родным папой Лёшей. До этого брака он был дважды женат, и оба раза несчастливо. Не знаю, нашёл ли он счастье с моей свекровью, но к нам с Васей и к Лере он был очень привязан, и мы все трое его искренне любили. Он ушёл из жизни в 2000-м году, после него через полгода мы похоронили Васину маму, а ещё через полгода – мою…      

Утром был Толик. Написали с ним диктант. Поговорили об ошибках. Потом его забрал к себе на выходные Андрей. Господи, помоги! Пусть всё у него так и будет: работа, Ирина, сын.
Потом я «отдыхала по хозяйству», как любит говорить Вика (расскажу как-нибудь о ней), что отняло часа три, не меньше («Какой у тебя, Люся, быт?!»)
Потом отзанималась с Никитой.
Поздравляла по телефону с д.р. Олю В., очень светлого и хорошего человека. Когда-то я занималась с её Алёшей (тоже удивительно просветлённым мальчиком) русским языком, и наши с нею деловые отношения как-то быстро и  естественно превратились в дружеские. Видимся и  даже разговариваем по телефону мы не слишком часто, но странным образом ощущаем состояние  друг друга на расстоянии. Кстати, теперь я занимаюсь с Олиной племянницей, с которой мы общаемся буквально на равных, так хорошо она понимает и чувствует язык. Наверное, только её и Никиту я могу выделить среди всех своих учеников за последние несколько лет как читающих и  мыслящих. 
Да, я ведь сегодня должна была быть в Москве, на концерте Айги.  Но, конечно, никуда не поехала, известив об этом заранее Наташу. Меня заменили Лера со Светозаром. Завтра узнаю, как им Айги.      
Вечером зачем-то смотрела телевизор и, по обыкновению, не любила себя за это, тем более, ничего стОящего не показывали. Но заставить переключиться на полезные дела так и не смогла. Ложусь спать с чувством глубокого презрения к себе.

25 февраля, воскресенье, г. Рязань.
Утром звонила Наташа. Она в восторге и от Айги и от Лерки со Светозаром. Двое последних волновали меня больше всего, и я долго на этот счёт привязывалась к Наташке, а она придумывала для них всё новые и новые лестные эпитеты, теша моё материнское тщеславие.
 Потом  два занятия подряд: с 11 до 12.30 и с 14 до 15.30. Результат – непередаваемое состояние душевной пустоты и физической немощи. Это взамен эйфории, в которой я обычно пребываю, когда пытаюсь вложить в головы своих учеников знания и одновременно передать им свою ненормальную любовь к русскому языку.

26 февраля, понедельник, г. Рязань.
 Сегодня я весь день читала, с небольшими перерывами на уборку и готовку. И мне было так хорошо оттого, что не надо никого учить ни в лицее, ни дома. Не надо мыть голову, рисовать брови и глаза – никто меня не видит (Вася сегодня работает. А когда появляется ближе к ночи – ему, по-моему, всё равно, как я выгляжу). Хочется думать, что он меня любит всякую. Кстати, N. утверждает, что моя ненакрашенная физиономия ему нравится больше, чем та, которую я рисую. Странный какой.
А читала я, конечно, про Новикова-Прибоя. Закончила «Повесть о писателе и друге» А.Перегудова. Хорошо. И страшно. Я-то что напишу? И напишу ли?

27 февраля, вторник, г. Рязань.
День рожденья одного очень хорошего человека. Послала «эсэмэску», получила ответ. Вот и всё – из полезного и радостного.

28 февраля, среда, г. Рязань.
А сегодня день рожденья у отца Феофана. И это не просто хороший человек, а ангел небесный, посланный на землю в утешение  всем несчастным и грешным.
Ему исполнилось всего 32. А он уже несколько лет настоятель монастыря. Это, наверное, был первый в истории русской православной церкви  случай, когда такой молодой монах стал настоятелем.
О. Феофан появился в моей жизни, благодаря соседке Зине,  уже много лет назад. Она тогда после смерти мамы (для нас, соседей, – бабы Даши) пребывала в тяжелейшей депрессии, и ей посоветовали обратиться именно к о. Феофану, который был тогда монахом Свято-Троицкого монастыря в Рязани. И вот к этому  двадцатилетнему мальчику народ очень стремился. Он помог Зине, позже – мне, моим знакомым и подругам.
Было бы странно, если бы я не написала об о. Феофане. Он появился сначала в рассказе «Хорошо, когда весна», а позже предстал в образе отца Владимира в романе «Вы способны…», длинное название которого я не буду в очередной  раз прописывать полностью. И для его удивительной мамы Татьяны Васильевны место там тоже нашлось.
Не устаю благодарить Бога…       
 
1 марта, четверг, г. Рязань.
Первый день весны. Маленький подснежник распустился в сердце. Вот такое хокку. Автора не помню.
 
 2 марта, пятница, г. Рязань.
Сегодня была в родной 55-ой школе. Пригласили на 5-летие музея «Рязань литературная». Всё – красиво и со вкусом, как они это умеют. Представляю, сколько сил было затрачено, чтобы так получилось. Заведует музеем Кира Валентиновна (мы с ней в одно время учились на литфаке, она – курсом ниже). Молодец, ничего не скажешь. Музей сделан одновременно и по  правилам, и с душой.

…попалась мне на глаза книжка: «Детские годы Багрова-внука» Аксакова. Книжку подарили дети, мой пятый класс, в Полярном. И подписали: «Самой доброй учительнице на свете». (Я далеко не самая добрая, хотя бы потому, что не умею любить детей в общей массе, всех подряд. Люблю, когда они из массы выделились, когда они уже мои). Но написанная неровным почерком искренняя неправда греет. И я понимаю, что это самый дорогой подарок в моей жизни. Нет, правильнее будет сказать: один из самых дорогих.
Вспоминаю: выпускной в лицее. И сюрприз  11-го класса, приготовленный специально для меня: Сережа Вьюшков читает «Послушайте!» Маяковского.
Серёжа, который за свою школьную жизнь не выучил ни одного стихотворения, читает Маяковского!
Надо ли рассказывать, что со мною было? Всплакнула, конечно.
Поначалу я вкатывала Вьюшкову двойки за каждый невыученный «стих», а потом отступилась: ну не может человек учить стихи. Слушать и чувствовать дано, а выучить – нет. Им всем в этом классе было дано  чувствовать, хотя оболтусы (исключая нескольких прилежных лапочек-девочек) были редкостные. И за то, что они ч у в с т в о в а л и, я их обожала. Именно в этом классе сложилась в недалёком последствии очень нежная пара: Сережа Вьюшков и Алина Лесная. Мы все (лицейские учителя) очень их любим и надеемся, что они и дальше будут счастливы.
Красиво изданное «Лето Господне» Шмелёва. Подарено о. Феофаном. Часто поздним вечером или уже глубокой ночью, понимая, что самой не справиться с «утомлением» прошедшего дня, устраиваюсь поудобнее в кресле и перечитываю отдельные фрагменты. Утешает и умиротворяет.
И ещё. В конце лета на пороге моей квартиры появился некто с огромной, лохматой и весёлой охапкой малиновых и белых пионов. Лица за цветами было не видно. Кто это? «Это вам»,  –  сказали из-за охапки – и стало понятно: мой «домашний» ученик Никита Романов!
Пионы могли поместиться только в ведре. Я не стала расставлять их по вазам: не хотелось делить радость на части.   

3 марта, суббота, г. Рязань.
Звонила с утра пораньше в Сараи Люсе, у неё сегодня д.р.
Потом лицей. Потом занятие с Никитой (он начал у меня заниматься в прошлом году, когда учился в 10-м классе; пока не до конца определился с поступлением, но, видимо, это будет инфак). Мама Никиты – Женька Романова, ученица моей мамы. Острая, резкая, умная, категоричная, за что и люблю, поскольку – полная мне противоположность. А ещё за то люблю, что она помнит и очень ценит  маму.   

4 марта, воскресенье, г. Рязань.
Влезла сегодня в папку, где собраны всякие листочки или обрывки листочков с разными заметками-мыслишками для будущих, как мне мыслилось, рассказов. Всё – жалостливое или, как сказала бы Бабанька, «жалостное».
Вот про старушку у  мусорного контейнера. У старушки вид вполне интеллигентный. И, увидев прохожего, то есть меня, она пытается сделать  вид, что только что выбросила мусор, и быстро отходит от бака. Отходит, чтобы вернуться…
Вот про бомжа, зашедшего в бывшую обкомовскую столовую. Я там часто обедала, когда училась в аспирантуре (середина 90-х). Бомж суетливо  озирается по сторонам (но глаза при этом равнодушные, пустые), боится, что выгонят. Но нет, не выгоняют. Он покупает стакан чаю, достаёт из котомки (именно котомки)  несколько больших кусков чёрного хлеба.
Я в раздумье: как отдать ему свою тарелку супа (на второе у меня денег не хватило), чтобы не обидеть (я не успела начать есть суп, но он-то  этого не знает). Он ждёт чего-то, наверное, ждёт, когда остынет чай – я жду, не зная, как к нему подойти. Наконец, решаюсь. Встаю, вешаю на плечо сумку, беру тарелку с супом, иду как будто мимо и на ходу ставлю тарелку под морщинистые серые  руки, разламывающие горбушку, и почти бегом – на выход.
Я и нищим так подаю. На ходу, чтобы не слышать никаких слов благодарности, от которых очень стыдно. Стыдно за свою благополучную жизнь, стыдно оттого, что не можешь помочь по-настоящему.
А вот бездомный дог, кожа да кости, но сохранившиеся вместе с болтающимся ошейником достоинство и благородство... смотреть ему в глаза невыносимо…а он, бедолага, смотрит людям-сволочам в глаза: пытается понять, откуда в них, в людях, берётся предательство…   
   
5 марта, понедельник, Рязань – Москва – Рязань.
Была в «АСТ». Ничего утешительного пока не услышала. В «женскую прозу» моя «Куба…» не вписывается, обещали подумать.
Виделась с Ненашевым. Рассказала о своих грандиозных планах по Новикову-Прибою. Одобрил. «Наконец-то нормальную книгу напишешь, – сказал, –  а  то всё про каких-то собак. Правда, жене очень  понравился этот твой роман, как он там называется… ».      

6 марта, вторник, г. Рязань.
Начала статью про Новикова-Прибоя. 24 марта – 130 лет со дня рожд. Отдам к юбилею в «Рязанские ведомости».
Как же мешает репетиторство! Начала статьёй заниматься – и так мне это любо. И так не хочется отвлекаться ни на что другое. Называться будет «Я не выношу дряблости человеческой души!».


7 марта, среда, г. Рязань.
Ваяю статью. Новикова-Прибоя люблю всё сильнее.

8 марта, четверг, г. Рязань.
Сегодня праздник, что ли? Не знаю, не знаю… У меня ученица, раз. Стирка, два (Вася сегодня и завтра работает, и ждать, что он постирает по случаю праздника, не с руки). Ну, и статью надо вперёд двигать, три. А тут ещё звонки с утра пораньше пошли: поздравляют, да ещё норовят поговорить.

9 марта, пятница, г. Рязань.
Заехала сегодня в книжный. Оставила там, как всегда, всё, что было в кошельке. А было там немало: почти 900 рублей. Меня нельзя пускать в книжный. У меня зависимость. Как у алкоголика.
 Зато теперь то жадно листаю «Цитаты из русской литературы», то ныряю в нового Гришковца, то – в Рубину. В общем, счастлива.
Зачем-то, правда, купила Пелевина. «Ампир В». Как же! Боюсь отстать!
Что ж,  купила – надо читать. Страницу прочитала. Другую. И всё. Дальше – хоть режьте, не могу. Не моё. Не в свои сани, как говорится… Про свиное рыло и калашный ряд тоже подходит, хоть и обидно. Денег жалко. Двести десять рублей. Дороже и «Цитат», и Рубиной с Гришковцом. Надо же так промахнуться.

10 марта, суббота, г. Рязань.
Вечер очень тоскливый. Видела на улице дряхлого бомжа. Зачем они так часто попадаются мне на глаза?

11 марта, воскресенье, г. Рязань.
Когда на ночь глядя ощущаешь беспричинную тревогу, когда мутное беспокойство плещется в каждой  твоей клетке, предвещая грядущие беды, спастись можно только чтением молитвы. Как утром помогает начинать день молитва оптинских старцев, так ночью успокаивает вот эта  незамысловатая вязь старославянизмов:
«Господи, Боже наш, еже согреших во дни сем словом, делом и помышлением, яко Благ и Человеколюбец, прости ми. Мирен сон и безмятежен даруй ми; Ангела твоего хранителя посли, покрывающа и соблюдающа мя от всякого зла. Яко Ты еси Хранитель душам и телесем нашим, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

12 марта, понедельник, г. Рязань.
Моё не очень умное сердце когда-нибудь не выдержит. И помру я, наконец, от жалости ко всем несчастным людям и бездомным собакам.

13 марта, вторник, г. Рязань.
Статью закончила. Отправили с Васей эл. почтой в «Ведомости». 24-го, говорят, будет в номере.
 
14 марта, среда, г. Рязань.
Звонили из Сасова, пригласили на праздник, посвящённый юбилею   Новикова-Прибоя. Надо готовить выступление. Что ж, я вполне в материале.

15 марта, четверг, г. Рязань.
По «Культуре» – очень хороший фильм про Валентина Распутина. Сегодня ему 70 лет. Прекрасные съемки: снежная, сказочная Сибирь. И музыка душевная. Сам Распутин говорит вещи незатейливые и простые – и одновременно пронзительные. Особенно запомнилось: «Пока найдешь слово – это какая ж казнь!»
Захотелось перечитать и «Прощание с Матерой», и «Живи и помни», и  «Уроки французского». Перечитать уже по-другому: не по-учительски, а по-писательски. Хотя, когда видишь, слышишь, читаешь таких писателей, как Распутин, сразу становится так неуютно: какая ты, к чёрту, писательница! Разве что душа болит и страдает так же.
Недавно поймала себя на мысли: я возвращаюсь к своему юношескому максимализму, в тот свой подростковый возраст (как-то быстро закончившийся замужеством в 18 лет), когда всё происходящее вокруг заботило и беспокоило, когда саднило за грудиной и темнело в глазах от любого проявления и частной, маленькой, несправедливости, и от глобального её существования. Воспитанная на русской классике, я всегда металась душой в поисках чего-то, что могло бы улучшить и облагородить несовершенный мир. С годами это прошло. Сначала – некоторые постулаты восточной философии, постигнутые моим умом, насколько это для него возможно. Потом православие, безоговорочно принятое сердцем. В результате – благость и смирение оттого, что всё найдено и определено. И при всей греховности и неправедности  существования тела – убеждённость в том, что бОльшая и лучшая часть души моей обращена именно к Богу.
Вообще-то я про другое хотела. Про то, что приобретённое в результате многих потерь и страданий смирение уходит, вытесняясь опять болью и бунтом. На днях разговаривала по телефону с Андреем, братцем моим младшим, которого проклинаем мы, родственники, в худшие минуты его и, соответственно, нашей жизни (опять же, не достает смирения не делать этого) и которого очень любим в его нормальном состоянии: добрый, отзывчивый, болеющий душой за всех и вся. Никак он не может научиться  жить по-человечески. Главное, не хочет. 
Возвращаясь к Распутину. «Четыре подпорки есть у человека, –  сказал он. – Дом с семьей, работа, люди и земля». Запомнилось. И, конечно, захотелось добавить: а ещё вера, пятая подпорка и, может быть, самая главная.

16 марта, пятница, г. Рязань.
 Сегодня день рождения верной подруги Людки (двумя строчками выше у меня есть слово «вера», а теперь – «верная», ну и пусть, не буду ничего менять). Она же Ольгунчик в моем романе «Вы способны улыбнуться незнакомой собаке?» Главное в её жизни есть – удивительно-замечательные дети. Всего остального – нет. Нет дома. Нет мужчины – единственного и необходимого. Очень хочется надеяться на чудо. Пусть оно случится… Об этом – задумчиво и негромко. Чтобы не спугнуть счастье, которое уже где-то рядом.

17 марта, суббота, г. Рязань.
Литературно-музыкальный вечер, посвящённый жизни и творчеству Новикова-Прибоя, в музее молодёжного движения. Идея и организация Соболева. Народу было много: моряки-ветераны, студенты, школьники. Очень душевно всё прошло. Соболев – молодец!
Когда вышла выступать, смотрю: на галёрке – два любимых человечка, которых  никак не думала  тут увидеть. Алинка с Серёжей пришли в лицей; повидавшись там со всеми и узнав, где я есть, пришли повидать и  меня. И ведь высидели до конца. Зайчики мои.   
А потом мы с Людкой отправились к Каширину. Выглядит он, мягко говоря, неважно. Когда возвращались от него, Людка всю дорогу рыдала.

18 марта, воскресенье, г. Рязань.
Снова – день рождения. Точнее, сразу два рождения. А день один. Первый – у племянницы-красавицы Оли, старшей дочери Игоря. Ей исполнилось 29 лет. У нее такой же красивый, как она, муж, тоже Игорь. И сын первоклассник Егор, очень интересный молодой человек. Вот такая наша Оля уже взрослая. А я всегда вспоминаю, как Лена привезла её к нам из Питера трёхмесячную.
Лене нужно было ехать в Гремиху, чтобы встретить Игоря из автономки. Её мама не смогла  остаться с  ребёнком, так как работала, а моя, пребывая на летних каникулах, – согласилась. Речь шла о двух неделях, а получилось – больше, потому что экипаж не отпустили сразу в отпуск, как это обычно бывало.  Когда Лена уже уехала, случилось несчастье: парализовало нашу Мамолю. И мама с тетей Верой и маленькой Олечкой поехали в Сараи (тогда автобус от Рязани до Сараев шёл почти пять часов). Я в это время готовилась к экзаменам в институт. В Сараях малышка заболела: отказывалась брать соску, срыгивала, потеряла в весе. На руках у моей мамы и тети Веры были: парализованная Мамоля, почти девяностолетняя беспомощная Бабанька и трехмесячная внучка, которую надо было вЫходить, не потерять.  Всех нужно было привезти в Рязань. Это было очень нелегко.
К приезду Лены с Игорем Олечка была здорова. Всё обошлось. Они тогда ни о чём не узнали. Но мама всю оставшуюся жизнь вспоминала те тяжёлые и тревожные дни.
Мамоля умерла через полгода, похоронили ее в Рязани. А через два с половиной года рядом с ней упокоилась и Бабанька  (она дожила до 92 лет).
Дом в Сараях продали почти сразу после смерти Мамоли. Он снится мне… я уже писала об этом…  до сих пор. Я помню его запахи. Терраска, сени, комната («изба»). И везде – свой запах. В терраске летом душно пахло керосинкой: там готовили; в сенях – прохладной, принесённой из колонки водой, ведра с которой стояли на деревянной некрашеной скамейке; в комнате – чистым глаженым бельем и чуть-чуть – лампадным маслом.
Мы с Игорем очень любили наш сараевский дом. Он был родным, добрым, тёплым, там нас всегда очень-очень ждали. Любимым местом (и зимой, и летом!) была, конечно, печка с очень вместительной лежанкой. Но вместе нам с братом там было тесно, и, упрямо выталкивая оттуда друг друга, мы постоянно дрались. «Сынок, уступи ты ей,  она маленькая», –  вразумляла Игоря Бабанька, не в силах выносить мой визг. И он уступал, грозя мне кулаком. А я, торжествуя, показывала ему язык (так и вижу свою веснушчатую зловредную физиономию).
Я вообще-то начала говорить про дни рожд. Так вот второй – у Ненашева.
А что у меня сегодня? А ничего! Ни строчки, ни мыслишки. Ни-че-го. Магазин, борщ, Зина.

19 марта, понедельник, г. Рязань.
Сегодня День подводника. Когда папа был жив, этот праздник ещё не праздновался.
С утра смотрела новости. Они ужасны. Вчера в Кемеровской области произошёл взрыв на угольной шахте. Погибло больше ста человек. Это статистика, не учитывающая и не измеряющая, разумеется, трагедию семьи каждого погибшего. Всё ужасно.   

20 марта, вторник, г. Рязань.
Сегодня ближе  к вечеру совершенно случайно включила телевизор, а там по одному из рязанских каналов – запись выступления митрополита   Кирилла на Х1 русском народном соборе, который состоялся 5 марта. Я слышала и о соборе, и о выступлении на нем о. Кирилла, но не более того. А тут – такая удача…
Какая речь! Какой ум! Какая логика! Сколько правды и боли… Но что из того, что это услышали и прочувствовали такие простые смертные, как я, готовые подписаться под каждым словом митрополита? Что из того? Услышали ли те, к кому речь эта была обращена, – власть и олигархи? Вот в чём вопрос.

21 марта, среда, г. Рязань.
Собираюсь в Сасово, на торжества, посвящённые 130-летию со дня рожд. Новикова-Прибоя.

22 марта, четверг, г. Сасово Рязанской области.
Утром выехала в Сасово. Чуть не опоздала на электричку.
 Устроилась в гостинице «Цна» (по названию реки).
Приехала Ирина Алексеевна с дочерью, двумя внучками. А с ними ещё жена внука Н.-П. с дочкой. Все очень милые.
Прекрасный вечер в библиотеке, носящей имя Новикова-Прибоя. Это было начало очередных  (а именно, шестых) литературных чтений, которые проводятся каждые пять лет, начиная с 1977г. Замечательное выступление прекрасного поэта, живущего в Сасове, Владимира Хомякова. Часто слышу его по рязанскому радио. У него великолепная дикция. А стихи – настоящие, сильные, наполненные высочайшим гражданским чувством. Для меня, с моей всего лишь «женской» прозой, Хомяков недоступен и заоблачен. Я не решилась к нему подойти, хотя очень хотелось. 
Мне кажется, что чем глубже провинция, тем лучше проходят там подобные мероприятия, потому что люди – другие, с чистыми, незамутнёнными душами. От библиотекаря до начальника отдела культуры. Настоящие русские интеллигенты-просветители.

   23марта, пятница, с. Матвеевское Сасовского района Ряз.обл. –   г. Сасово – г. Рязань.
Матвеевское – родина Новикова-Прибоя. По пути в музей – вечер в школе пос. Придорожный. Понравилось. 
Экскурсия по дому-музею. Большому бревенчатому дому почти 150 лет!  Директор, главный хранитель и экскурсовод в одном лице – Раиса Ивановна Букарёва – почти 30 служит музею, и видно, как свято она  предана своему   знаменитому земляку.
После Матвеевского вернулись в Сасово. Литературные чтения продолжились в Доме культуры железнодорожников, где в далёком 1937 году Алексей Силыч Новиков-Прибой встречался с жителями Сасова. Много интересных выступлений. Потом, как водится, русское застолье, которое никак не назовёшь заморским словом «фуршет». Некий  самовлюблённый поэт из Подмосковья, смешно  уверенный в своей неотразимости, всё пытался прибиться к моему борту, как сказал бы Н.-П.
Домой в Рязань я вернулась на электричке почти ночью. Ирина Алексеевна со всеми родственниками  приедет в Рязань завтра утром, туда же приедет внук Новикова-Прибоя – Алексей Игоревич.

24 марта, суббота, г. Рязань.
Вечер, посв. Новикову-Прибою в доме Салтыкова-Щедрина, филиале обл. библ. им. Горького. Всё на высшем уровне.
Статья моя вышла в нынешнем номере «Ведомостей», успела купить и вручить Ирине Алексеевне.
Сегодня состоялось, благодаря Соболеву, и открытие мемориальной доски на улице Новикова-Прибоя. 

25 марта, воскресенье, г. Рязань.
Сегодня приехала Лерка. Одна. Потому что Светозар практически всегда по субботам где-нибудь что-нибудь снимает. И это хорошо, что одна. Мы с ней говорили долго-долго. Дело движется к свадьбе. Собираются в мае в Англию, мама Светозара  Наталья Дмитриевна  и её муж Майкл пригласили их в гости.

26 марта, понедельник, г. Рязань.
День рождения Лены – жены моего старшего брата Игоря. Я уже писала о ней. О её негромком и спокойном подвиге жены. Дай ей Бог здоровья и терпенья (характер у Игоря нелегкий, а болезнь ещё и усугубила упрямство, обидчивость). Она, наверное, и не понимает, что святая. И те, кто рядом, тоже этого, скорее всего, не осознают. На расстоянии это видится лучше.
В этот день также родилась Васина двоюродная сестра Ольга, тоже очень хороший человек и тоже очень нами любимый.
 
27 марта, вторник, г. Рязань.
Сегодня написалось начало будущей книжки про Новикова-Прибоя. Ощущение счастья. Хотя не исключено, что я это потом сто раз  переделаю.

28 марта, среда, г. Рязань.
Копалась сегодня в бумагах и наткнулась на голубой альбомчик «Для стихов» («Для виршей» – написано на нём, произведённом, как теперь нужно говорить, «в Украине»). Мне его подарила во времена дубровического детства, когда я училась в 4-ом классе, моя любимая учительница русск. яз. и литературы  Людмила Алексеевна, приехавшая в село по распределению после института и по существу ставшая членом нашей семьи, т.к. мама  сразу взяла над нею шефство. Дети всегда любят молодых учителей (за редким исключением), и наш класс дружно любил Л.А. и такую же молодую, тоже пришедшую в нашу школу сразу со студенч. скамьи, учительницу математики и классного руководителя Валентину Васильевну. Нам нравилось в них всё: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. 
Так вот. Про дубровическое детство и про вирши. Село наше было пыльное и какое-то совсем не зелёное. Зелёным был только один край Дубровичей, где высилась двухэтажная старая деревянная школа, окруженная огромным садом, и вытянулся вдоль него одноэтажный учительский дом, давно, как я уже говорила,  списанный, не числящийся ни на каком балансе или как это там называлось.
Дом наш стоял под огромными берёзами, которые я очень любила. Мне нравилось валяться в гамаке, привязанном к толстым стволам, и разглядывать узоры листьев на фоне неба, думая: вот я, такая вся необыкновенная, лежу в гамаке, любуюсь берёзами, наслаждаюсь их шелестом и мечтаю. Мечталось мне о многом: о том, например, как я буду геологом (папа по этому поводу часто серьёзно-дурашливо пел: «Держись, геолог, крепись, геолог, ты ветру и солнцу брат».) При этом мне ещё хотелось стать художницей, поскольку я занималась в кружке рисования у Николая Алексеевича Сёмина, самого настоящего художника, а не просто учителя рисования. А ещё –  чтобы Вася Аверин, мой сосед по парте,  предложил мне дружбу. Я была по уши в него влюблена. И страдала. И ревновала к новенькой – Ленке Савельевой, у которой были блестящие белокурые волосы, и вообще она была очень хорошенькая, как кукла. От любви и от ревности я, конечно, сочиняла стихи. И сочинялись они мною не дома и не в гамаке, а в школьном саду, где я с блокнотом и ручкой обычно сидела на старой яблоне. Угромоздившись на ветках, я думала о своей избранности. Вот никто на дерево с тетрадкой не забрался – а я вот сижу, сочиняю. При этом мне не хотелось, чтобы меня кто-нибудь увидел. Мне  хотелось одиночества и тишины.
«Стихов» про любовь  в блокноте я не обнаружила (обнаружила про маму, про Игоря и про берёзы), хотя точно помню, что на стихоплетство подвигала меня именно она.

29 марта, четверг, г. Рязань.
Такая тоска с утра навалилась, так тяжело, угрюмо, тупо придавила, хоть караул кричи. Причина? А Бог её знает, что за причина. Где-то когда-то прочитала: «На то и хандра, когда не от худа и не от добра…» Хотя если покопаться…
Мне страшно. Я боюсь, очень боюсь, что не справлюсь с тем, что задумала, что взвалила на свои – может и не очень хрупкие, но довольно легкомысленные – плечи. Однако внутреннее убеждение как раз другое. Всё получится. Непременно получится. Только какой ценой? Вот в чём вопрос. Понимаю, что нужно отказаться от всего и работать так, как я раньше никогда этого не делала. Но и сама работа меня не страшит. Потому что то, за что я взялась, мне интересно. Это главное. Но всё остальное мешает и раздражает. Я не хочу переключаться ни на репетиторство, ни на лицей, ни на общественные дела. Мне мешают почти все люди (слава Богу, что почти, а не все). Мне так хочется никого не видеть и не слышать. Только читать и читать, работать в архивах. И чтобы в результате каждый день писалось хотя бы страницы по 2-3, т.е. непременно двигаться вперед. А так не получается! Дни проходят бездарно, в мелкой суете, в общении, которое мне ничего не дает, – всё это предательски сжирает время. Отпустите меня в Гималаи! Отправьте меня на необитаемый остров! Пусть там только изредка появляются Лера и Вася. Ну и еще 2-3 приятных и близких мне человека. Всё! Все остальные – потом, когда я справлюсь с Новиковым-Прибоем.
 Вот чего я боюсь на самом деле – изменить свою суть. Надо изменить свою суть. Надо изменить суть, чтобы написать серьёзную книгу, которая требует не копания в себе, а настоящей работы. Вот в чём дело.

30 марта, пятница, г. Рязань.
Вчера я кое-что полезное сделала. Но совсем мало. Потому что с утра, несмотря на навалившуюся тоску, готовилась к лицею, потом был лицей, потом – ученица. Потом – усталость.
А поздно вечером по «Культуре» показывали «Простую историю». В программе этот фильм не значился, поставили в связи со смертью Михаила Ульянова. И показали очень хороший документальный фильм про него. Светлая память блистательному актёру и прекрасному человеку.
Уходит поколение наших родителей. В нас ещё очень многое от них осталось  – и, в первую очередь, благодаря  старым фильмам. Нынешние молодые не будут от них плакать (я-то, конечно, поплакала – от щемящей правдивости, искренности, высоты помыслов героев), да и смотреть не будут, и их за это остается только пожалеть.
Фильм был вчера. А я всё продолжаю думать и о нём, и об Ульянове, и о Кирилле Лаврове, который тоже ушёл в эти дни. Как и их герои, они были людьми кристальной честности. Остались ли сейчас такие? Мне кажется, нет. Есть просто хорошие люди, их много, а таких – нет. 

Сегодня с утра пораньше съездила к Люде К. Она мне кое-что шьёт-перешивает. Вечно мне чего-нибудь не хватает, какого-нибудь пиджака – вот и нагружаю Люду своими идеями. Её золотым ручкам я обязана тем, что во что-то одета: рыночно-магазинное почти никогда не нравится и не подходит (плечи велики, рукава длинны, грудь не помещается). При том, что Люда мне постоянно что-то шьёт, одеваться прилично мне почему-то лень: в лицей – брюки и свитер (хорошо, что он у нас «свободный»; да-да, так и называется – «Рязанский Свободный лицей»). На улицу – кроссовки, джинсы, куртка. Иногда западаю на какие-нибудь сапоги на шпильке, срочно покупаю (взяв у кого-нибудь взаймы денег, которых вечно нет), а потом они лежат в коробке, потому что в них неудобно бегать (у меня всегда всё – бегом и на бегу).
Купила на рынке продукты – сварила борщ.
Потом надо было сделать одно важное дело: отнести кое-какие бумаги в нотариальную контору. Позвонил N., вызвался проводить. Ждал меня на углу моего дома. Иду к нему, спешу – в кроссовках, кстати, не на шпильках. И почти ни с того ни с сего (правда, услышала сбоку звук чего-то разбивающегося  и инстинктивно повернула голову) метрах в пяти от N., споткнувшись непонятно обо что, растянулась в полный рост, руками вперед. На глазах изумлённого поклонника! Поднял, отряхнул, пожалел. Я сквозь слёзы посмеялась над собой и похромала домой: чистить куртку и джинсы. Оказалась разбитой до крови коленка – мазала йодом и тихо подвывала от боли.
N. звонил. Переживал.
Документы я в конце концов отнесла, повидавшись в конторе с одноклассницей Галей Барышевой. У неё, конечно, давно другая фамилия, но для меня она по-прежнему Галя Барышева, умная, правильная, строгая, принципиальная. Она была одной из самых любимых учениц моей мамы, которая видела в ней себя в молодости (красивая чернобровая  Галя и внешне была удивительным образом похожа на мою маму на фотографиях многолетней давности) и всегда ставила её (мне – белобрысой и не такой, как хотелось бы, обязательной и ответственной) в пример. Галя стала  очень профессиональным, грамотным и известным в Рязани юристом, но при этом отличается доброжелательностью и великодушием и ни разу никому из одноклассников не отказала в консультации или помощи. Очень уважаю. И буду благодарна ей до конца своих дней: она всегда принимала участие в жизни нашей семьи, особенно в очень непростые для нас времена. Кстати, все бывшие одноклассники-двоечники, которые относились к ней в школе с некоторым презрением (так обычно относятся к отличникам те, у кого не хватает для учёбы мозгов или трудолюбия) теперь её просто боготворят. А с  Галиной дочкой Иринкой – полной противоположностью своей маме,  жизнерадостным, открытым, не берущим ничего лишнего в голову ребёнком – я  когда-то занималась русским. У Иринки недавно родился сын Серёжа, и её мама стала совершенно ненормальной  бабушкой, восторженно и мужественно неся на своих плечах все заботы о маленьком, с трудом  доверяя его своим домашним на время своего рабочего дня. Зная о её вечной загруженности, не представляю, как это ей удаётся.          

Коленка, зараза, болела весь вечер. Через силу сделала несколько деловых звонков. И всё – день прошел.
Кстати, заканчивался он скверно: неприятным разговором с Зиной. Как же нелегко общаться с людьми, сутью которых является осуждение – всех и вся. Тратить силы на оспаривание – глупо. Поэтому обычно молчу, внутренне не соглашаясь. Но несогласие моё оппонентом, очевидно, чувствуется, и поэтому я тоже попадаю в число тех, кто достоин всяческого осуждения. Это, правда, не проговаривается, но…
Чтобы стало хоть немного получше, пришлось схомячить кусок колбасы и полбанки черных маслин без косточек – на ночь! В который раз! Привычно презирая себя. Презирая, но при этом чувствуя, что жить стало легче, жить стало веселей.

31 марта, суббота, г. Рязань.
Лицей. В очередной раз – недоумение: что я тут делаю?! Зачем я здесь? Я ничему их не научила за два года. Мои дети как были безграмотными, так и остались. Всё – параллельно. Всё – мимо. Всё (я имею в виду все свои усилия, приёмы, «примочки» и т.п.) – коту под хвост. Они ничего не берут в голову! Ни-че-го.  Писали изложение. Над текстом предварительно работали (на прошлом уроке). У Никиты Богданова – ни одной запятой! При этом тексты они стали всё-таки  сочинять вполне прилично. Надрессированы! Как китайские  болванчики. В данный конкретный момент надо выдать текст – выдам, но без запятых; завтра спросят про запятые – отвечу. Горе мне, горе!

1апреля, воскресенье, г. Рязань.
Не пишется. Не думается. И даже не читается.
Хочется, прилипнув к подоконнику, бездумно таращиться в окно, подробно рассматривая  знакомые сплетения мокрых от ночного дождя веток несерьёзных, непонятно за что любимых, американских клёнов. Чем, собственно, и занималась всё утро.
«Сижу у окошка, как кошка». Это  у Арсена есть такое замечательное одностишие.
 
А теперь уже ночь. Увязла в телевизоре. В программе «Закрытый показ» с  Гордоном показывали и обсуждали фильм А.Эшпая «Многоточие». В  главной роли – Евгения Симонова (очень Вася мой её любит).  Пока шёл фильм, мне в нём ничего не нравилось, всё казалось надуманным, многое раздражало. Потом, когда обсуждали, отношение к увиденному странным образом поменялось. Захотелось прочесть рассказ В.Некрасова «Кира Георгиевна», по которому снят фильм. И захотелось увидеть всё снова. Другими глазами. Я ведь по сути своей благодарный зритель. И привыкла верить хорошим режиссёрам и хорошим актерам. И вообще всем. В данной ситуации я больше всего поверила словам Дмитрия Быкова. Симонова  плакала, когда он говорил, о чём этот фильм. Плакала, потому что он увидел самое главное. Она была, очевидно, потрясена тем, насколько точно он всё почувствовал и понял.

2 апреля, понедельник, г. Рязань.
Как мне сегодня работалось! Не писалось, к сожалению. Но – работалось. Я провела за книжками («Новиков-Прибой в воспоминаниях совр.» и др.) и одновременно за компьютером в общей сложности часов шесть. Создала несколько папок по Новикову-Прибою и заносила в них сведения: «внешность, манеры, характер», «отдельные произведения», «Цусима». В общем, это то, что называется  «собиранием материала». Хотя главное «собирание» – безусловно, впереди. Это поездки в Москву, Питер, Кронштадт, Матвеевское. Это архивы: ЦГАЛИ, архив Военно-морского флота. Мне, кстати, нравится библиотечно-архивная работа. Она определённая, понятная. Только непонятно, как из этого всего может в конце концов получиться книга. Не диссертация, а книга, которая должна быть одновременно и исследованием, и беллетристикой. Ну, Бог даст, всё получится. Тем более, я, хотя и страшусь, книгу эту уже вижу, чувствую, какой она будет. И думаю: неужели это я её напишу? Особенно страшно, когда перелистываю (и, конечно, зависаю на отдельных моментах) «жэзээловские» книги: про Вяземского, Волошина, Достоевского, Чехова (это то, что стоит на моих книжных полках).
«Чехов» весь исподчёркиван мною. Очень нравится. Раньше было всё равно, кто это написал. Теперь знаю: некто Михаил Громов. И разговариваю с ним, с Громовым то есть. Говорю: «Молодец ты, Громов. Я тоже так хочу». А Чехов… О, Чехов! Мне кажется, что  если читать только его самого: рассказы, пьесы, письма – и параллельно о нём (Громова, например), можно стать вполне приличным человеком.

3 апреля, вторник, г. Рязань.
Сегодня мне уже работалось похуже. Наверное, оттого, что малость прибаливаю. Противное состояние: сопливлюсь, чихаю, «куксюсь». Весь день брожу по квартире немытая-нечесаная. Вокруг разруха: книги и бумаги на столе, на диване, на полу. Хватаюсь то за одно, то за другое. Тут и «Чехов», и почему-то снова и  снова «Повести Белкина», и словарь синонимов, и «Цусима», и листы с несколькими вариантами начала будущего рассказа «Узбеки», который, никак не  вырисовываясь, жутко мучит меня. Пока есть только название. Ещё есть эмоции, которые, однако, никак не желают  превращаться в слова, а только отвлекают от дела жизни – Алексея Силыча Новикова-Прибоя.

4 апреля, среда, г. Рязань.
На часах – три ночи. Но это уже начавшийся новый день – 4 апреля. Собственно, я и спать легла уже сегодня, в час. Мне сразу приснился сон – как всегда многокрасочный и густо населённый людьми. Главных героев было три. Во-первых, ясное дело, я сама. Во-вторых, Лера. И, в-третьих, один умный и красивый индивидуум, который мне часто снится. В реальной жизни наши отношения – исключительно на «Вы». Ничего другого представить себе просто невозможно (так бывает). Во сне же к нему можно прижаться, можно запустить пальцы в его густые волосы, можно погладить лицо, руки – ну вот, собственно, и всё. Главное – бесконечная нежность, восхищение, чувство защищённости. Наверное, я его люблю. Иначе зачем он мне так часто снится? Сегодня он спасал меня, а я спасала Леру. Это был захватывающий детектив, лихо закрученный, складный. Мой бедный мозг. Отдыхал бы себе. А он  вон чего навыдумывал! Одних людей сколько сочинил: лица, имена, одежда, явки, пароли. Вот и проснулась. Не справилась с впечатлениями и эмоциями. Теперь так и не узнаю никогда, чем там всё закончилось. Обидно.

На часах – четыре часа утра. Час просидела в своей комнате, пытаясь на чём-нибудь сосредоточиться. Ничего у меня из этого не получилось. Пойду спать. Жаль, что того, кто мне часто снится, уже, видимо, не покажут.
 
Без пятнадцати пять. Полежав у Васи под боком (он так хорошо похрапывает) и нисколько не заразившись его сладким и безмятежным сном, вернулась в «кабинет», т.е. в свою комнату, по которой разбросаны бумаги и книги. Ничего полезного, увы, я сейчас не сделаю: сил нет, голова тяжёлая. А спать не могу. Это плохо. Бессонница ни к чему хорошему не ведёт. Наверное, придётся пойти попить чаю, т.е. что-нибудь съесть. Возможно, устану от процесса поглощения пищи и часам к шести засну.
Кстати, пока ворочалась, не спала, думала всякие думы. Например: надо всё-таки срочно дописать несколько рассказов и издать побыстрее очередную книжку. Катастрофически нужны деньги. Лера и Светозар  собираются в августе жениться. Вот съездят в Англию, получат, Бог даст, благословение мамы Светозара,  ну а там…
Книжка будет называться: «Маленькие повести и рассказы о любви». И открываться – «Маленькой повестью о любви с прологом и эпилогом». Это о моей любви к моей единственной, замечательной, неповторимой дочери, за которую я не устаю благодарить Бога.
Повесть тоже надо дописывать. И надо думать над концовкой. Оставить то, что я написала давно, или сочинить что-то другое? Наверное, оставлю, как было. Это всё-таки не совсем о Лере. А о материнской любви. Поэтому внешние факты особого значения не имеют. О! это мне прямо сейчас придумалось. Ну что ж, очень даже неплохо, что я не уснула. Вполне конструктивные мысли посетили мою сумасбродную голову, в которой столько всего намешано, что ужас один. Всё! Умираю:  спать хочу.
Но ещё пару строчек, важных. Нашему дяде Васе сегодня исполняется 75! Он у нас орёл, работает в родной деревне местным метеорологом, и в любую погоду рано утром они с кавказской овчаркой  Дингой отправляются измерять уровень и температуру воды в реке. Вот.

5 апреля, четверг, г. Рязань.
Не успеешь оглянуться – уже четверг, день, когда мне нужно ехать в лицей. Это очень тяжёлый момент. Только более или менее втянешься в работу, как её нужно бросать и переключаться на другое. Беда в том, что это «другое» мне не менее дорого и интересно. Попав в лицей, я сразу же забываю обо всём остальном.
Из лицея всегда тяжело уйти: он затягивает и засасывает, как болото. Правда, это хорошее, доброе болото. А главное – родное. Что с этим делать, я не знаю. Но если поддаться эмоциям – книгу про Новикова-Прибоя я никогда не напишу. Поэтому в следующем учебном году на работу не выйду, возьму очередной творческий отпуск. За год продвинусь, сделаю всё самое главное – а потом можно опять учить детей.
Бедный Дмитрий Александрович! Каково ему терпеть таких работников, как я? Правда, т а к и х, кажется, больше нет.

6 апреля, пятница, г. Рязань.
Купила замечательную книжку – «Прогулки с Пушкиным» Абрама Терца (Андрея Синявского). Разумеется, слышала о ней давным-давно, а вот почитать не довелось. И сегодня, когда все добропорядочные хозяйки готовятся к Пасхе (моют, чистят, пекут и красят), я ушла в «Прогулки…»
Согласна почти со всем, что напридумывал Терц. Очень ловко. Очень смело (во всяком случае, для конца 60-х годов 20 века). И, наверное,  всё очень правильно. Во всяком случае, ему хочется верить – умному, как все диссиденты. И, конечно, хочется читать и перечитывать Пушкина. Только Пушкина! А «Цыган» заучить на память. Вот взять да и заучить от начала до конца. Прикинула – как мало я помню наизусть. Стихов 15-20, не больше. Плюс отдельные фрагменты «Евгения Онегина». Ведь когда-то порывалась всего «Онегина» осилить. Увы… Мы не только ленивы и нелюбопытны, но и безвольны, слабы, ненастойчивы, нецелеустремленны…
С Пушкиным, пишет А.Терц, наступила свобода слова, «неслыханная ещё в нашей словесности».
Отдельные высказывания поначалу эпатируют крайним субъективизмом, а потом вдруг удивляют своей точностью и похожестью на истину, воспринимаются единственной правдой, прикрытой вуалью легкокрылой фантазии автора. Несколько примеров:
«На тоненьких эротических ножках вбежал Пушкин в большую поэзию и произвёл переполох».
«Нужно ли говорить, что Пушкин по меньшей мере наполовину пародиен? что в его произведениях свирепствует подмена, дёргающая авторитетные тексты вкривь и вкось? Классическое сравнение поэта с эхом придумано Пушкиным правильно – не только в смысле их обоюдной отзывчивости. Откликаясь на всякий звук, эхо нас передразнивает.
Пушкин не развивал и не продолжал, а дразнил традицию… Он шёл не вперёд, а вбок. Лишь впоследствии трудами школы и оперы его заворотили и вывели на столбовую дорогу. Сам-то он выбрал просёлочную».
«Смерть на дуэли настолько ему соответствовала, что выглядела отрывком из пушкинских сочинений».
«К нищенским кибиткам цыган… Пушкин привязал свою кочующую душу, исполненную лени, беспечности, страстей, праздной мечтательности, широких горизонтов, блуждания, – всё это под попечением рока, не отягчённого бунтом и ропотом, под сенью луны, витающей в облаках».

У меня так часто бывает: влюбляюсь в книгу и её автора – и ничего и никого больше знать не желаю по полгода, а то и больше. Так было с «Медеей» Улицкой, со «Звягиным» Веллера, с «Мессией» Дины Рубиной (сделать сноску: имеются в виду «Медея и её дети», «Приключения майора Звягина», «Вот идёт Мессия!..»).
Теперь у меня – «Прогулки с Пушкиным». Как всегда, всю книжку изрисовала-исподчёркивала. Ныряю туда постоянно, цепляюсь за выделенные фразы. И нарадоваться не могу: как верно схвачено! А главное, не про Пушкина эта книга, а про литературу и искусство вообще и про жизнь, в частности. А Пушкин (нельзя, конечно, сказать «всего лишь», нет) – прекрасный повод поговорить и о том, и о другом.

Вечером позвонил поэт В. Конечно, пьяный. Трезвый он не звонит. Повторил много раз говоренное: «Людмилка! Знаешь, как я тебя люблю? Ты великая женщина. Когда ты разведёшься, я на тебе женюсь». Из нового: что-то про мои колени, которые ему хочется целовать. Балда! Увидел бы мои коленки (острые детские коленки, которые могли умилять – от большой любви, ясное дело – только  Далёкого и Единственного), не испытывал бы такого странного желания.
Наше знакомство с В. исчисляется двумя встречами и вот такими его телефонными звонками. Первая встреча – на презентации мой книжки «Вы способны улыбнуться незнакомой собаке?» в  нашем главном книжном магазине торгового центра «Барс».
Это было в июне  2004 года. В. работал тогда в редакции «Комсомольской правды» в Рязани. Откликнулся на событие статьёй. Потом была ещё одна встреча. Мы гуляли у Кремля, он читал свои стихи (я не скрывала своего восторга), посидели в кафе. Вот, собственно, и всё.
Вовка, ты, Вовка… Жалко тебя, твою маму, твою сестру. Жалко твою любовь, «девочку твою», как ты говоришь, такую же талантливую и неприкаянную,  как ты сам. Нет её больше на этом свете. Не справилась с жизнью (как когда-то Илья). Это случилось совсем недавно. И осталась двухлетняя дочка – не твоя. И ты пьёшь теперь особенно осознанно: у тебя есть причина. Раньше такой причины не было, но были другие. Помочь тебе не сможет, увы, никто. И всё-таки я надеюсь на чудо. И молюсь за всех вас, пьющих: «Господи, вложи в их голову разум, а в сердце – веру».

7 апреля, суббота, г. Рязань.
Благовещенье. Большой и красивый праздник, совпавший в этом году с кануном Пасхи. И день рожденья папы Лёши.
И Лера сегодня приезжает!

8 апреля, воскресенье, г. Рязань.
Сегодня мы с Лериком с утра пораньше отправились на кладбище: навестить всех своих родных. Их у нас там, увы, много. Васю оставили дома, чтобы отоспался. У него выходной. Он на днях ездил туда – убрать к празднику.
На Пасху, говорят,  на кладбище ходить не положено. Надо позже – на Радоницу. Но у нас в Рязани навещают именно на Пасху – положить крашеные яйца, покрошить кулич: поделиться праздником  с усопшими.
Мы проделали довольно долгий путь пешком: с Нового кладбища на Старое. У всех побывали. Не только у своих. Зашли к Илье, к бабе Даше – маме моей соседки Зины, которая, как я уже писала, не выходит из дома и не может сама побывать на могилке; к Нине Александровне – первой жене нашего дяди Васи. А наши самые близкие: это Бабанька и Мамоля, это дядя Коля (первый муж тети Веры, который всех нас троих, тёти Вериных племянников, очень любил), это мои и Васины родители, его бабушка, папа Лёша. Вот сколько всех.
Почему-то с возрастом становится всё более ощутимой, осязаемой «любовь к отеческим гробам», привязанность к родным могилкам, на которых мы бываем, конечно, нечасто, но тянемся к ним уставшей душой и испытываем чувство покойного удовлетворения оттого, что они не где-то за тридевять земель, а близко. Что к ним всегда можно прийти, принеся благодарную память, и получить взамен утешение, которое иногда так тяжело найти в суетной мирской жизни.

9 апреля, понедельник, г. Рязань.
Утром на земле лежал снег, а из-под него выглядывала успевшая зазеленеть трава. Это выглядело красиво. И по-осеннему печально. Природа непредсказуема, как женщина моего возраста.

10 апреля, вторник, г. Рязань.
С утра надо было поработать, потому что часа в три должна была приехать моя Люся.
Конечно, не поработала. Занималась какой-то фигнёй. Из полезного и на что можно указать – сварила борщ и постирала. Всё.
 Люся моя – замечательная. Она – проездом из Сараев в Питер на соревнования по своему пауэрлифтингу.
Болтая, шатались по улице. Замёрзли. Зашли в храм, который построили совсем недавно практически рядом с моим домом. Пока  это деревянная избушка без купола. Но внутри – хорошо. Уютно. Пахнет  сосновой смолой, свечки потрескивают, полумрак. Время – неурочное, поэтому людей почти нет. Я как-то зашла во время службы: яблоку упасть негде.
Оттого, что в нашем районе построили храм – ощущение покоя, защищённости и справедливости произошедшего.

11 апреля, среда, г. Рязань.
Господи, как же скверно на душе, когда катастрофически не хватает денег и постоянно надо думать, где их взять. А хочется думать совсем о другом. И надо думать о другом. А думаешь о деньгах! Правильно это?!
Мало этих страданий – принялась утром с какой-то радости наводить чистоту на кухне. Тёрла все подряд, как ненормальная (хотя я и так это делаю каждый день). Устала, как собака. И злая, в результате, как собака. Ну какой у тебя, Люся, быт?! А вот такой у меня, Ира, быт. Как у всех. Кроме тебя и тебе подобных, у кого бытом занимаются домработницы. А вам  всё равно жизнь не мила. Жемчуг мелок!
 
Ир, прости ты меня Христа ради. Не о тебе я конкретно. К слову пришлось. Честное слово, никому не завидую. Лишена я, слава тебе, Господи, этого качества – зависти. У меня оно напрочь отсутствует. Вместе с жадностью, кстати. Других грехов – через край, а вот этих – отвечаю! – нету точно.
Плохо мне. Снова выбита из колеи. И толком не пойму, чем именно.
Покопалась в себе подольше. Поняла: неуютно мне стало ещё вчера вечером, когда позвонила Лерке, а она там «плакает» (так мы обычно с ней говорим, имея привычку  слегка коверкать некоторые слова, чтобы они звучали не слишком серьёзно). А «плакает», потому что приболела. И ей себя жалко. И Светозар мне услышался каким-то легкомысленным. Вот тут-то сердце и разнылось: тому ли моя детка досталась? Любит ли он её так, как  мне этого хочется? Ну и тому подобное.
Позвонила попозже. Слышу: и досталась тому, и любит, и любима. Воркуют, одним словом.
А на сердце все равно неспокойно. Во-первых, из-за Леркиного здоровья. Во-вторых, из-за всего остального. Она уверяет, что счастлива. И я это вижу. И Светозар мне нравится. А вот жалко её и всё. Вот такой болезненный процесс разрезания пуповины – процесс, который растянулся на многие годы и, видимо, не завершится никогда. А по-другому, наверное, бывает редко.
У Шукшина есть рассказ «Материнская любовь». Я прочитала его когда-то давно в каком-то журнале. Потрясающий рассказ.
Вчера в ночь написалось начало «Узбеков». Утром продолжила. Откуда что берётся – не знаю. Буквально под ручкой зазвучала женщина, про которую я ничего не знала. Не планировала я её. Был в голове герой – пьющий, страдающий. Были несчастные узбеки – их вижу пока расплывчато. Понимаю только: жалко и люблю. Люблю за то, что они, по Андрюшкиным словам, очень трудолюбивые и добрые. Надо обязательно увидеть их; увидеть, где они живут (уже сердце разрывается…), как работают; поговорить с ними надо.
 Дебил-охранник, ненавидящий их и постоянно избивающий. Это тоже пока смутно. Вижу концовку рассказа. Точнее, чувствую, что это должно быть, – пока без слов. Так вот. Женщина-то не фигурировала у меня, а я её услышала  – и поняла, что она не просто нужна, а очень нужна.
А первая фраза вот такая: «Скалили зубы змеи». Это про белую горячку.
Закончится рассказ тоже бредом. Только другим.
А день мой закончился (как, впрочем, и начался) приступом тоски.

12 апреля, четверг, г. Рязань.
 Сегодня много праздников. Во-первых, продолжается Пасха. Во-вторых, день космонавтики. В-третьих, мне не надо ехать в лицей. В 11-ом классе нет уроков, потому что дети пишут сегодня пробный ЕГЭ по математике.
Невзирая на моё вполне праздничное настроение, невыносимо, просто как у Понтия Пилата, болит голова. Очень хочется отделить её от себя.
«Больше всех, я считаю, пострадал Берлиоз». Это из сочинения  моей ученицы (горе мне, горе!). Бедная девочка. Думаю, никто не сумеет объяснить ей, почему это умопомрачительная фраза просится в антологии Задорнова.
Кстати, про «Мастера и Маргариту» – несмотря на болезнь головы, а, скорее всего, именно в связи с нею.
Чем дальше, тем меньше люблю этот всеобщелюбимый роман. Скорее всего, в целом не любила никогда. Отдельные моменты словесной вязи, языковая пластика – вот что мне нравилось. Всё остальное – не моё. Не люблю  сатиру, потому что она всегда злая. Мне ближе мягкий, добрый юмор. Не люблю мистики. Да просто не люблю Булгакова, вот в чём дело. Только – «Белую гвардию».
Д.А., знающий «Мастера и Маргариту» почти наизусть, подсунул мне любопытные размышления диакона Андрея Кураева «Мастер и Маргарита»: за Христа или против?»
Моего женского умишка не хватило для того, чтобы понять в этой книжке абсолютно всё.
Главное, что вынесла и с чем согласна: в романе нет ни одного положительного героя (Иешуа жалок и неубедителен, Мастер безволен и слаб, Маргарита просто отвратительна – особенно в черновых набросках); это, действительно, «роман-провокация». Тем не менее, Кураев делает ошеломительный вывод: роман не уводит от Бога (что чувствую, например, я), а ведёт именно к нему. Он пишет: «ни Воланд, ни Иешуа, ни Мастер, ни Маргарита не вызывают восхищения Булгакова и не заслуживают восхищения читателей и режиссёров. Свои несогласия, сатиризмы, отрицания Булгаков вкладывал в уста этих персонажей, но свою веру им он не доверил». Ещё:  «Для меня же Бог именно своим отсутствием становится важнейшим персонажем: только в Москву, которая забыла о Боге, отреклась от Него и взорвала Храм Христа, и мог заявиться «знатный иностранец». Но – по его же, диакона Кураева, словам – «Плохо кончается роман. Беспросветно… нет здесь Deuz ex machine. Нет спасающего и всеизменяющего вторжения Божьего Промысла».
Да, нет в «М. и М.» света. Глумления над человеческим убожеством много. А света – нет. Раньше я всё-таки думала, что в нём есть «всепобеждающая и верная любовь», это и было светом. А теперь, вчитавшись вместе с Кураевым, понимаю, увы… и этого для меня не осталось.

13 апреля, пятница, г. Рязань.
Люба процитировала мне сегодня по телефону  чьё-то изречение: «Не думай: должен. Думай: хочу. И тогда жизнь из рабства превратится в игру».
Замечательно просто. Понятно. Универсально. Единственное, чего не хватает, – слова «люблю». Хотя если вдуматься, «хочу» –  это и есть «желаю делать что-то с любовью».
Люба. Как умеет она всегда понять твоё состояние. Как умеет выискать в недрах своей бескрайней души нужный совет. Именно в душе, а не в памяти она хранит для нас – для всех и для каждого – нужное слово. И, заряженное её уникальной добрейшей и сильнейшей энергией, это слово спасает и даёт надежду.
    А в «Прогулках с Пушкиным» я вычитала: «Чем больше мы вверяемся промыслу, тем вольготнее нам живётся, и полная покорность беспечальна, как птичка». И ещё: «Смирение и свобода одно, когда судьба нам становится домом и доверие к ней простирается степью в летнюю ночь».
 
14 апреля, суббота, г. Рязань.
Вчера вечером долго разговаривали по телефону со Светой. В частности, о её работе няней в Москве. Четверо суток – там, в семье. Четверо – здесь, дома, из которых сутки уходят на дорогу и на восстановление сил от неё (только от дороги), а оставшихся трёх суток не хватает, чтобы ушла накопившаяся усталость, чтобы вернулся сон и снялось лишнее возбуждение. Тяжёлая это работа. Конечно, всё зависит от условий. Но чаще условия таковы, что на руках – сразу двое или трое детей с разбалансированной психикой (в таких семьях, которые нанимают нянь, это почему-то в порядке вещей),  при этом – и уборка, и стирка, и готовка. А «большие» (по рязанским меркам) деньги улетучиваются мгновенно. Одним словом, не позавидуешь. Конечно, есть взлёты, есть ощущение своей необходимости и своего педагогического гения (невыносимые дети потихоньку становятся вполне адекватными, начинают что-то понимать и чувствовать – понятно, чья это заслуга), но… здоровья эта работа отнимает много. И у Светы, и у Ирины… И мечтается им, наверное, чтобы близкие сказали: «Не езди никуда, будь с нами. Ты нужна нам здесь. Бог с ними, с деньгами». А близкие так почему-то не говорят…
Переиначивая Гоголя: «Грустно жить на этом свете, господа!»

15 апреля, воскресенье, г. Рязань.
Встала в половине седьмого. И принялась приводить в порядок свою планету, а именно – мести лестницу в подъезде. С четвертого этажа до первого. Перед Пасхой я очень тщательно всё вымыла, но уже опять грязно. И очень.
Начинаю уборку не со своего, третьего, этажа, а с четвертого, потому что пролёт между третьим и четвертым этажами входит в поле моего зрения и его замусоренный вид глубоко оскорбляет мои лучшие чувства. Знаю, что на верхних этажах есть такие же чудные, как я, и они там тоже поддерживают порядок. Ну, а нижние этажи чаще всего приходится убирать мне. На лифте я не езжу, хожу пешком. Поэтому мою-мету прежде всего для себя. Хотя ласкают сердце и такие мыслишки, что кому-то ещё приятно входить в более или менее чистый подъезд, что кто-то помянет меня добрым словом, и что вообще, дескать, вот какая я хорошая.
Когда убираю (а не «убираюсь» – ещё раз для всех, кто меня читает!) подъезд, пестую в голове будущий рассказ «Она была актрисой». Название – одновременно и от Митяева, и от Меладзе. Напеваю всё время про себя и чуть-чуть мурлыкаю вслух то бардовски-незамысловатое «она была актрисой, а он простой полярник, и каждому понятно из этой суеты…», то протяжно-проникновенное  «она была-а-а актриса-а-ю-у-у, и даже за кулисами-и  игра-а-ла ро-о-ль, а зри-и-теле-е-м был я-а-а…» В общем, когда-нибудь рассказ такой будет. Она – актриса, никого у неё нет. И метёт она всё время лестницу. Что делать с этим дальше – пока не знаю. Думаю.

16 апреля, понедельник, г. Рязань.
С утра – общение с Зиной (утром и вечером я измеряю ей давление). И ощущение разбитости на весь день. Тяжело оттого, что не можешь помочь, оттого, что всё так, а не иначе. На фоне ее самочувствия и настроения – неловкость и стыд за свою, вполне удавшуюся, жизнь. Одним словом, чувство вины, которое не заглушается доводами разума, а только усугубляется ими же.
А сегодня я виновата как никогда. Рассказывала Зине, как мы с Лерой на Пасху искали могилу её родителей (обычно узнаваемую по стройному каштану) – и никак не могли найти, потому что… Здесь мне нужно было затормозить. Я этого не сделала, не успела. «Потому что каштана нет», – сказала. И только тут поняла, что этого говорить не следовало. И только тут сообразила, какая это для Зины трагедия. То, чему я не придала значения, действительно ужасно. Я не должна была говорить о том, что каштан спилили. Но вот не хватило мне душевной чуткости… Не хватило. Это сейчас мне и тоскливо, и больно – после того как Зина, причитая, рассказала, как она сажала этот каштан над могилой отца, как потом каждый год радовалась тому, что он набирает силу, крепнет. Под этим каштаном похоронили и тётю Дашу. Под своим каштаном лежала бы потом и она, Зина. Кому-то помешало красивое дерево. Его тень, видимо, препятствовала росту цветов на соседней могиле.
Вот такая грустная история. И нет мне никакого прощения. Хотя  Зина неуверенно пыталась меня оправдать, говорила, что рано или поздно она узнала бы от других… Что увидела бы сама, когда её кто-нибудь повёз бы туда на машине (она планирует такой выезд, когда будет потеплее), и теперь ей будет легче, потому что она уже подготовлена… ну, и т.д.
Я привыкла считать себя и доброй, и чуткой, и отзывчивой…
Мы часто заблуждаемся в отношении других. Но ещё чаще заблуждаемся в отношении себя.

Сидела до двух ночи. Просто думала о жизни.
Потом попал в руки сборник поэзии и прозы «Вся королевская рать…» (Рязань, изд. «Поверенный», 2002г.). Читала всё подряд, начиная с себя.
Потом читала Цветаеву и о Цветаевой – к уроку. Потом опять просто сидела, не  в силах заставить себя лечь спать. Хотя ни думать, ни читать сил уже не было. Голова отупела, отяжелела – спать идти никак не  соглашалась. Бестолковость. Не люблю я этого. Люблю конструктивность, определённость, результат проделанной работы. Всего этого в последнее время очень мало. На душе скверно.
 Да, я ещё  сегодня в «АСТ» позвонила. И опять ничего обнадёживающего по поводу «кубинского» романа не услышала. Повторили, что в серию «Русский романс», где меня печатали, он не вписывается (действительно, не вписывается). А печатать меня вне серии…  Не того полёта я птица. Пока не отказали, но…

17 апреля, вторник, г. Рязань.
Была сегодня в рязанском издательстве «Поверенный». Решила издать «Кубу…» здесь. Для этого нужны деньги.  Тысяч двадцать. Надо искать спонсоров. «АСТ» соберётся или не соберётся печатать – вилами на воде… А ему (роману) уже надо быть. Подарю всем. На Кубу пошлю. В общем, дело за малым – раздобыть двадцать тысяч.

18 апреля, среда, г. Рязань.
День опять прошёл  бездарно. Не люблю себя.
Пыталась пробиться (записалась заранее на приём) к одному депутату по вопросу «организации в Рязани первого морского кадетского класса». Нужен учредитель тире спонсор.
Депутат на прием избирателей не пришёл, а помощница его с ходу отфутболила, объяснив, что: а) не тот округ; б) уже слишком много тех, кого сей депутат, точнее, его предприятие, спонсирует.
А я-то собиралась, полдня лицо рисовала, надеялась покорить депутата умными речами и красивыми глазами! Увы… Много нас таких с протянутой рукой…

Сегодня день рождения Вики, о которой мне давно хотелось рассказать. Это высокая, стройная, красивая, внешне холодновато-сдержанная блондинка. Безупречно последовательная во всём, с жёсткими принципами. При этом ироничная, с потрясающим чувством юмора. Ею просто нельзя не восхищаться. Особенно таким бестолково-распахнутым натурам, как я.
Людка почитала тут на днях мои дневниковые наброски, сказала: у тебя все такие хорошие, аж тошнит. Поэтому про Вику добавлю: есть у неё и отрицательные качества. Целых два – ум и правдивость, которых у женщины должно быть, наверное, поменьше, вот.         
Мы познакомились в Полярном. Вика была тогда вовсе не Викой, а Викторией Владимировной, мамой Полины, ученицы 5-го «Г» класса, в котором я была классным руководителем. Она сразу показалась мне самой правильной мамой на свете, к тому же  обладала важной и нужной профессией стоматолога, и обращение к ней за помощью было неизбежным. Мы быстро сошлись, прежде всего, на читательских интересах. Познакомилась я и с папой Полины – Константином Анатольевичем, тоже весьма положительным папой.   
К концу первой четверти следующего учебного года из-за большой учебной нагрузки (для меня, в силу моей излишней эмоциональности, прямо скажем, неприемлемой)  у меня здорово начало подпрыгивать давление. Я просила перевести меня на полставки и оставить мне часы в моём классе и классное руководство. Но поскольку, по словам директора, тепличных условий мне никто создавать не собирался (в военных городках желающих работать, и особенно в школе, всегда было намного больше, чем рабочих мест), мне пришлось уволиться.
Как сейчас помню… Диктую детям текст, они пишут, стараются, а я  как бы между делом, но при этом собрав все силы, сколько есть, чтобы не разрыдаться, сообщаю, что я работаю последний день. И прошу не отвлекаться, а продолжать писать диктант: потом, мол, обо всём поговорим. Артём и Стас в знак протеста бросили ручки, дружно стукнули кулаками по партам; кто-то заскулил, чтобы я, ну, пожалуйста, не уходила,  что они, честное слово, будут хорошо себя вести; а Полина и Ира Бебек, низко наклонив головы, ни на секунду не остановились, мужественно водили ручками,  а слёзы капали и капали в их тетрадки.
Конечно, я чувствовала себя предательницей.      
Из школы я ушла, через некоторое время устроилась на судоремонтный завод радиоредактором. Но дружба с  семьёй моей бывшей ученицы Полины продолжилась. А потом этой удивительно светлой, очень родной для меня девочки, которой дано было понимать и чувствовать не по возрасту много, не стало. Она умерла…
Я одевала Полину в красивое белое платье, сшитое одной из родительниц моего бывшего класса… и причёсывала её в морге тоже я. Вика не хотела, чтобы это делали чужие руки… и я пообещала ей, что сделаю всё сама… ещё не зная, хватит ли сил… но нужно было, чтобы хватило.
Что было тогда с Викой…
Долго и тяжело решались они с Костей на второго ребёнка. Решились. Вике было 42, когда родилась Лизонька. Они уже к тому времени перебрались  в Питер. Очень близкие нашей семье люди. Очень. Перезваниваемся, изредка видимся. Лиза – чудо-ребёнок. Все вместе любим и помним Полину.
 
 19 апреля, четверг, г. Рязань.
После лицея долго бродила по городу. Не то чтобы любовалась улицами или людьми, а просто шла и шла себе, куда ноги ведут. И ни  о чём не думала. Точнее, мне хотелось ни о чём не думать. Какие-то мысли бродили в голове, но бродили самостоятельно, меня не трогали.
Очень люблю – вот так бездумно бродить. Главное – одной, чтобы ни с кем ничего не обсуждать. Я так устаю от этого. Слушать устаю. Вникать устаю. Говорить устаю. Приступы говорливости, расцвеченные богатством интонаций, мимики и жестов, конечно, случаются. Но это всё можно позволить себе, когда того требуют обстоятельства, – урок, выступление какое-нибудь. А в обычной жизни – зачем? Но в тот момент, когда тебя понесло, не понимаешь, зачем. А потом – неизменно противно.

20 апреля, пятница, г. Рязань.
Звонила в «Поверенный», выясняла, скоро ли они смогут сделать книгу, если мне удастся найти деньги. Кстати, как оказалось, на премию ЦФО её должна представить какая-нибудь организация. Ещё одна проблема. И, говорят,  неплохо было бы, чтобы были  отзывы.
Но сначала надо где-то найти деньги. Забота почти всех пишущих провинциалов.

21 апреля, суббота, г. Рязань.
Бывают неожиданные встречи, отравляющие существование  на несколько часов, а то и на целые сутки. Претензии обычно к себе: не сумела достойно ответить на чьи-то хамские выпады, выглядела жалко и неубедительно со своей воспитанностью (хотя если меня очень сильно достать, то могу и послать – невоспитанно и неинтеллигентно; правда, потом тоже мучаюсь).
А сегодня страдаю оттого, что улыбалась и мямлила в ответ на пьяное ржанье одной беспардонной особы (её почему-то крайне развеселило имя моего будущего зятя). Напрасно я постеснялась и не сказала ей, что с её внешностью («страшная, как атомная война», как сказала бы одна моя знакомая) следовало бы вести себя посдержанней.
Да, за последнее время доброты, благодушия и всепрощения во мне заметно поубавилось. Жаль. Но факт остается фактом. Плохо не оттого, что меня обидели, а оттого, что я не врезала в ответ – словами, разумеется. Вот и переживаю. И перебираю разные варианты «уничтожения противника». Один язвительнее другого. В жизни у меня никогда так не получится: не остра я на язык. Уже после того, как обидели, поупражняюсь сама с собой в колкостях – да и забуду.

22 апреля, воскресенье, г. Рязань.
Позвонила одному неплохому человеку, с которым меня связывают особые интимные отношения – не телесно-интимные, а душевно-интимные. Они, эти самые отношения, мнились мне очень близкими, и я посчитала для себя возможным попросить денег на кубинский роман. Человек, для которого 20 тыс. рублей то же самое, что для меня 20, отшутился. 
 
23 апреля, понедельник.
Утром позвонил С. Услышал мой бесцветный голос. Какие проблемы? Я честно ответила.
– Сколько нужно?
– Двадцать тысяч.
– Долларов?
– Нет, конечно. Рублей.
К вечеру присланная с Новой Земли сумма была мною получена. Ну, что тут скажешь? Плавлюсь от восхищения и благодарности.

Включила «Культуру». А там – «Доживем до понедельника».
Господи, какой фильм! Умный (очень умный!), глубокий, добрый. Я не помню, чтобы нам в институте предлагали его посмотреть. Но мы тогда и сами смотрели. Переживали, мечтали быть не хуже Тихонова, т.е. историка Ильи Семеновича, которого он играет. А теперешние студенты пединститутов, интересно, смотрят этот фильм? И мечтают ли? Кстати… Как бы ни было грустно сейчас в связи с фильмом, как бы ни жгли вопросы о смысле своего педагогического бытия, я уже примериваю к себе 2008-2009 учебный год, когда после длительного отпуска, отданного Новикову-Прибою, я возьму новый 10-ый класс. И многое из того, что не получилось с классом, который я выпускаю в нынешнем году, каким-то удивительным образом сложится. Все начнут читать, начнут мыслить, захотят работать над собой и на глазах «грамотнеть».

Сегодня умер Ельцин. Об ушедших или хорошо, или никак. Поэтому – никак.

24 апреля, вторник, г. Рязань.
Отдала читать рукопись «Кубы…» в  Горьковскую библиотеку. Её директор Людмила Александровна в своё время поделилась со мной одним интересным эпизодом, который вошёл в книжку. Л.А. – очень серьёзный руководитель и великая труженица. Надеюсь, что роман мой ей понравится.
Была у Любы. Она взялась сшить мне брюки типа джинсов из джинсовой же ткани. Купить – не получается. На днях перемерила в магазине  штук десять, и ни одни, увы, не сели, потому как очень не повезло с фигурой: она у меня на редкость неспортивная. Кажется, что наденешь джинсы – и сразу станешь высокой, стройной и молодой. И хотя понятно, что этого не случится, я всё равно не могу обойтись без этих самых штанов… Вся  надежда на Любу. Не устаю восхищаться. Мало того, что умная и красивая (нет, не просто красивая, а звезда!), так ещё и рукодельница. А дети у неё какие! И внучка Варька девяти месяцев отроду – прелесть!

25 апреля, среда, г. Рязань.
Отвезла деньги и диск с текстом в «Поверенный». Валентина Александровна, директор, обещала, что сделают быстро. А мне и надо быстро, 15 мая истекает срок подачи заявок на премию ЦФО.   

26 апреля, четверг, г. Рязань.
День памяти моей мамы. Её не стало 6 лет назад.

27 апреля, пятница, г. Рязань.
Два репетиторских занятия подряд. Потом – противное ничегонеделанье.

28 апреля, суббота, г. Рязань.
Опять встала не с той ноги. И была такая злющая, что абсолютно искренне  пожелала громким шёпотом зеленому сувенирному косоглазому страусу, свалившемуся со своего места: «Чтоб ты сдох!»

29 апреля, воскресенье, г. Рязань.
Сегодня нет учеников. Счастье!
С утра смотрела «Республику ШКИД». Гениальный фильм. Фильм, который когда-то моё поколение знало наизусть. Его, наверное, и в последние годы иногда показывают, но я очень давно его не видела. А тут  посмотрела с  самого начала и до конца, не отрываясь ни на миг (слава Богу, «Культура» обходится без рекламных пауз), сравнивая с далёкими-далёкими, ещё дошкольными, впечатлениями. Вспомнилось, что сначала  у нас был телевизор «Неман» (еще в Эстонии, когда мне было лет 5), потом, в Дубровичах – «Таурас», тоже черно-белый, но уже с большим экраном. Смотрела – нынешними взрослыми глазами, а ощущала – вкус и запах детства. И переживания – те же, что и 35-40 лет назад. Потрясающе.

Вечером заехали на чуть-чуть москвичи Шабловы и Однокурсник. Шабловы наносят прощальные визиты родственникам и друзьям перед очередной загранкомандировкой: уезжают на три года в Индию.
В очередной раз порадовалась за них: по-настоящему счастливая семья. У них всё есть: любовь, прекрасный сын Ванечка – умница, будущий дипломат (по образованию) или политик (по призванию), интересная работа. Остается только пожелать Саше Шаблову побольше здоровья. Бог даст, в Индии подлечится.
Однокурсник – как всегда парадоксален и интересен. «Мы все пигмеи по сравнению с ним», как писал когда-то о Пушкине Жуковский. После общения с О. всегда хочется читать, читать, читать – чтобы наверстать упущенное. Но это абсолютно бесполезно: такой памяти, как у него, всё равно быть не может, да и угол зрения, увы, не тот. С ним рядом всегда хотелось и по-прежнему хочется встать на цыпочки и тянуться, тянуться – несмотря на ясное понимание того, что  дотянуться невозможно.

30 апреля, понедельник, г. Рязань.
И опять, и снова, до бесконечности – мне хочется говорить об удивительных людях, которых так много в моей жизни.
Сегодня позвонила Ольга Сергеевна Орлова, декан нашего литфака. Она давно на пенсии, через год ей будет восемьдесят. При этом энергична, порывиста, эмоциональна – как пять лет назад, когда мы встречались по поводу 20-летия окончания института, и как тридцать лет назад, когда мы пришли на первый курс.
Уже много лет О.С. с мужем Борисом Андреевичем (тоже нашим преподавателем) и младшим сыном живёт в деревне. Когда приезжает к дочери в Рязань, обычно звонит. Не скрою, мне чрезвычайно лестно её внимание. Хотя, если честно, дело тут не в моей персоне: я всего лишь связующее звено, и через меня О.С. чаще всего узнаёт о нашем курсе, удивительным образом помня всех. И мне вместе со всеми своими однокурсниками хочется думать, что именно наш выпуск 1982 года для О.С. самый родной.
А ведь мы её, мягко говоря, побаивались. У меня так просто отнимались ноги, когда я, поднимаясь по лестнице во время давно начавшейся первой пары, слышала бодрый стук каблуков декана.
– В чём дело, товарищ Крючина?
От чеканности вопроса и пронзительности взгляда над очками, съехавшими на нос, хотелось провалиться сквозь землю. В ответ – моё жалкое блеяние: плохо, мол, себя чувствовала, всю ночь не спала… и вот поэтому… и вот в связи с тем… но я, конечно же…
Через некоторое время всё предательски повторялось. О, как хотелось не жить, когда мой осторожный путь к аудитории пересекался с безошибочной траекторией движения О.С. по вверенной ей территории. Регулярная периодичность происходящего усиливала металл голоса и блеск очков.
О.С. читала нам «современный русский». Само собой разумеется, что посещаемость её лекций и дисциплина на них были выше, чем это вообще возможно.
И вдруг однажды… Немыслимо. Прервавшись на полуслове и выронив из рук мел, О.С. разрыдалась. Она, конечно, довольно быстро справилась с собой. Извинилась. И сказала: «У меня только что дочь в роддом отвезли». И была наша Ольга Сергеевна в тот момент такой трогательной и беззащитной, что я полюбила её навсегда.

1 мая, вторник, г. Рязань.
Сегодня д.р. у Любы. И у Далёкого и Единственного.

2 мая, среда, г. Рязань.
Обычный день с двумя ученицами подряд, Толиком и бытом.

3 мая, четверг, г. Рязань.
Как бы ни загружала свою память, она упорно отказывается брать лишнее. Я всего лишь женщина.

4 мая, пятница, г. Рязань.
Были тётя Вера, которая выбралась из Ухино буквально на два дня, и  Олька Мумрова, которая всегда сваливается на голову без всяких предварительных звонков неожиданным праздником и тарарамом.

5 мая, суббота, г. Рязань.
Рецепт от Любы.
Когда мучат какие-то тяжёлые мысли, надо остановиться (если идёшь), сесть (если стоишь), закрыть глаза, посмотреть под веками вверх и сказать: «Стёрто!». При необходимости повторить.
А мне  ближе просто помолиться: «Господи, прости меня, грешную и недостойную рабу твою…» И т. д., по ситуации.   
То есть не надо мусолить бесконечно, как мы это любим делать, неприятное, не надо полоскать душой грязные тряпки отрицательных эмоций, а надо усилием воли или с помощью молитвы избавляться от них. Как жаль, что мы постоянно забываем об этом…
Вычитала сегодня у рязанской поэтессы Людмилы Аладышевой  строчки, за которые сразу зацепилась, которые хочется повторять – бесконечно. А ещё их хочется петь:
                А удачи с горечью, словно полдень с полночью,
                Просто чередуются – в этом жизни суть.         

6 мая, воскресенье, г. Рязань.
Сегодня звонила в монастырь отцу Феофану, спрашивала, можно ли приехать к нему.   
Дело в том, что Оксана Влад. (она молодая, но у неё уже трое прекрасных сыновей; тонкокожая и рыжекудрая, удивительная, верующая) хочет обвенчаться со своим мужем Е.В. (всем любящим желаю их участи), но у неё есть некоторые вопросы, ответы на которые она надеется найти именно у о. Феофана.   

7 мая, понедельник, г. Рязань.
День рожденья Ольки Мирошкиной,  замечательно яркой и колоритной особы, моей гремиханской (с точки зрения грамматики, это образование скорее всего, не совсем верное, но все жители Гремихи говорили именно так)   соседки и подруги, с которой бок о бок много чего было пережито. Звонила ей в Мурманск. Поностальгировали. 
 
8 мая, вторник, г. Рязань – с.Старочернеево Шацкого района Ряз. обл. – г. Рязань.
Поездка в монастырь.  Д.А., Е.В., Оксана  и я. Путь неблизкий. 3 часа до Шацка и плюс ещё 25 км. до Старочернеева..
Итак, Свято-Николо-Чернеевский мужской монастырь на берегу Цны. Покой и благодать. И детская улыбка о. Феофана. И его светлый неземной облик. И абсолютно земная Татьяна Васильевна, его мама, несущая на своих плечах тяжелейший груз всех бытовых проблем монастыря. О. Феофан служит Богу, а Татьяна Васильевна служит единственному и горячо любимому сыну
Взбирались на колокольню и обозревали с высоты птичьего полёта изгиб реки, заливные луга, мордовские леса на горизонте.   

9 мая, среда, г. Рязань.
День Победы. Почти весь день проревела у телевизора. И вспоминала, как мама  – всегда! –  встав  (руки по швам, слёзы на щеках),  застывала в минуту молчания.

10 мая, четверг, г. Рязань.
Мне сегодня снова очень неуютно в этом мире. Бездарна, никому не интересна и не нужна. Главное, не интересна тому, кому хотела бы нравиться. Страдаю. И очень себя не люблю за эти страдания и за то, что всё делаю какие-то жалкие попытки быть понятой и услышанной им. Очень сама себе противна. Ну, ничего, я справлюсь. И постараюсь вести себя иначе. Спокойно. Отстранённо. Не привязываясь с просьбами о том, чтобы он почитал что-нибудь «из меня». Когда я это делаю, мне кажется: ну вот сейчас, на этой странице, он, наконец, увидит, что мне что-то всё-таки дано выразить словами, что он это «что-то» почувствует так же, как я. В результате – жуткая досада на себя оттого, что поставила его в неловкое положение. Он бы рад меня порадовать – но, увы. Лгать он не умеет. Ему меня, конечно, жалко.  Жалость и неловкость – вот что, очевидно, он испытывает по отношению ко мне.

11 мая, пятница, г. Рязань.
Плохо Зине. Плохо, очень плохо – Людке. И мне очень плохо оттого, что я, жалея и ту, и другую, не  могу им помочь. Ничем.
У Зины есть дом, но не ходят ноги, и она  безнадёжно заперта в своих стенах.
Людка легка и свободна, как птица, но у неё нет дома, а есть комната в ненавистном общежитии (а общее житьё – не для неё!!!). Другие как-то выживают, а она погибает и неосуществимо мечтает о большом доме с усадьбой, где она могла бы разводить цветы. 

12 мая, суббота, г. Рязань.
Лицей. И два ученика дома.
С морским, как мне мечталось, классом ничего, увы, не получается, это, видимо, слишком сложно для сухопутной Рязани. Будет просто кадетский класс, что тоже неплохо. Толя в него попадает.
 
13 мая, воскресенье, г. Рязань.
После ученицы «отдыхала по хозяйству», как любит говорить Вика, и слушала Богушевскую.
«Я городская чайка, я городская птица, зов горизонта слышит сердце, но море мне только снится…». Когда Богушевская поёт это – о-о-о…  Люблю.

14 мая, понедельник, г. Рязань.               
Была в издательстве.   Сигнальный экземпляр ужасен. Во-первых, не тот формат, который оговаривался. Во-вторых, никуда не годится обложка: вместо полноцвета – нечто неопределённо-серое. Сказали, что с моей фотографии (дорога из аэропорта в Гавану) по-другому не получится. Надо придумывать что-то другое. Предложили варианты. Мне ничего не нравится.
Хорошо, что отодвинули срок сдачи материалов на премию, так что в запасе у меня ещё есть  немного времени на все переделки.
Говорили сегодня по тел. с А.М.  о возможности моего вступления в Союз писателей (это её инициатива, у меня были такие амбиции после двух первых книжек, но потом как-то сами собой пропали). Нужно три рекомендации от членов Союза. Одну обещает сама А.М., кроме того, назвала тех, к кому можно обратиться.    

15 мая, вторник, г. Рязань.
Звонил Однокурсник. Долго беседовали обо всём на свете.  Он уверен, что лучший рассказ в русской литературе – казаковская «Свечечка».
Юрия Казакова я нежно люблю с того момента, когда начала работать в библиотеке Дома офицеров в Гремихе и на меня обрушилась новая информация,  зазвучали новые для меня (да и для всех, это был 1987 год, начало перестройки) имена.  Как мы тогда читали! Взахлёб, вдрызг, насмерть.   
Перечитала «Свечечку». Да… очень хорошо. А когда хорошо, то всегда плачется.
Токарева, кстати, обычно называет «Скрипку Ротшильда» Чехова.               

16 мая, среда, г. Рязань.
Лера со Светозаром улетают завтра в Англию. Переживаю.

17 мая, четверг, г. Рязань.
Лерик позвонила. Долетели хорошо. Наталья Дмитриевна встретила их на машине. И они уже на месте, в «деревне»,  в скольких-то километрах от Лондона.
 
18 мая,  пятница, г. Рязань.
Сегодня день рожденья дяди Коли, первого мужа нашей т. Веры. Его нет на свете  уже больше двадцати лет. Но мы его помним и любим. У них не было своих детей – но были мы: Игорь, я и Андрюшка. Как он любил Андрюшку! Звал его Красотунчик.       

19 мая, суббота, г. Рязань.
Поздно вечером Вася проверил эл. почту. А там письмо! Ура! Не могу не привести его полностью:
Привет, родители!
Вот, добралась до компьютера, чтобы черкнуть вам пару строк. Ну что вам рассказать… Живём как в сказке: в шикарном двухэтажном доме, едим очень много и вкусно (Светозар подсказывает: «всяческих буржуйских деликатесов»… например, вчера на ланч мы ели авокадо с лососем, какой-то неизвестной травой и каким-то специальным соусом, а на ужин – тоже лосось, только запечённый на гриле, и жареные овощи – бобы и что-то вроде огурцов, а ещё пили вино из Новой Зеландии).
Кстати, местечко, в котором мы живём, считается деревней. Нам бы такие деревни, где 17 ресторанов, 3 фитнес-центра и огромное количество самых разнообразных магазинов.
Сегодня ездили с Натальей Дмитриевной на небольшую ознакомительную прогулку в Лондон. Одной из самых первых моих мыслей было: мусик, в Лондон тебя ни за что возить нельзя! Уж если на тебя Москва такое удручающее впечатление производит, то в Лондоне ты вообще бы ни минутки находиться не смогла: там ещё больше людей, суеты и проч. Очень хотелось побыстрее вернуться в нашу «деревню». Так здорово, что мы живём именно тут. Свежий воздух, спится просто замечательно, в хорошую погоду можно завтракать и загорать на лужайке у дома. Сегодня приехал Майкл, мы с ним очень мило пообщались, он сказал, что мой английский даже лучше, чем у его жены, вот. А ещё у него просто потрясающий атлас мира. Мы в нём нашли Гремиху. Представляете? Я когда рассказывала Майклу про нашу жизнь на Севере, обмолвилась, что сначала мы жили в городке, которого даже на карте нет – а он мне сказал, что на его карте точно есть, и оказался прав, чему я была очень удивлена. А вообще на сегодня пока всё, привет вам от Светозара. По мере накопления интересных событий буду вам писать. Целую, люблю. Ваша я».
Весточка от Лерика – и вот оно, с ч а с т ь е. 

               
20 мая, воскресенье, г. Рязань.
Д. р. Марины Змичеревской, общение с которой  всегда доставляет много позитива и радости, потому что она охотно, естественно и легко делится своим оптимизмом, подаренным ей щедрой судьбой без всяких ограничений и оговорок. Такая же удивительно светлая у  Марины-мамы – Марина-дочка, известная в Рязани телеведущая, звезда.
Выезжали на природу. Как же хорошо! У Змичеревских неизменно прекрасная компания. Мы с Мариной  младшей купались, больше никто не рискнул: не сезон ещё, говорят. А пару лет назад мы в том же составе, развеселившись, без купальников, открывали купальный сезон аж 15-го апреля.
Обожаю эту крепкую и дружную семью. Кроме двух Марин, там есть ещё замечательный папа Андрей и дочь Вероника, тоже личность незаурядная. Ну, и не так давно влился в их ряды Гриша, муж  Марины младшей (кстати, получилась необыкновенно красивая и гармоничная пара).
 
21 мая, понедельник, г. Рязань.
Читаю-перечитываю Лерино письмо из Англии. И ничего мне больше неинтересно. А вечером получили ещё и несколько фотографий. Маравийя!

22 мая, вторник, г. Рязань.
Мы с Васей зашли сегодня на Лерин сайт. И увидели там несколько относительно новых стихотворений, которые она, конечно же, сама нам никогда бы не показала. (Вот такой парадокс: на всеобщее обозрение можно, а родным родителям – ни слова). Вот одно из них, написанное, когда Светозар в прошлом году уезжал на несколько дней к маме в Англию: 
Оседлаешь коня
И умчишься в закат,
Поскорее, мой князь,
Возвращайся назад.

Не пленяйся красой
Ты чужих берегов,
Не ведись на искус
Иноземных богов.

Пусть там вереск душист,
Пусть там ночи хмельны,
Только вряд ли найдёшь
Ты милей стороны,

Где родимый твой дом,
Где тебя я так жду.
Возвращайся скорей,
Без тебя пропаду.

Без тебя, мой король,
Я зачахну совсем,
Словно хрупкий цветок,
Не политый никем.

Мне не жить без тепла
Твоих ясных очей.
Моё счастье, мой свет,
Возвращайся скорей!   
 
23 мая, среда, г. Рязань.
Ещё одно письмо Леры из Англии:
«Итак, это снова я. Расскажу вам про две поездки.
Первая была на днях, я вам фотографии с неё присылала. Местечко называется Hampton Court Palace – это бывшая резиденция английских королей. Что больше всего понравилось и запомнилось:
– бесплатные  adio guides (аудиопутеводители). Очень удобная штука! Не знаю, есть ли такие в России – лично я столкнулась с ними впервые, и мне они очень понравились. Можно было выбрать любой язык, в том числе и русский, но я, разумеется, брала на английском – для практики.
– костюмированные экскурсии и мини-представления, благодаря которым реально погружаешься в эпоху средневековья. Особенно большое впечатление произвёл на нас театрализованный рыцарский бой – «рыцари» просто молодцы, такие замечательные актёры, правда, сам бой был весьма коротким и не особенно интересным, но зато подготовка к нему – просто супер!
–  the Maze (лабиринт). Весёленький такой, зелёный. Из зелени то есть. Когда мы в него зашли, то были уверены, что выход найдётся очень быстро. Но не тут-то было! Нам пришлось немало побегать, чтобы добраться до центра лабиринта, а затем и до выхода.
А вчера мы ездили в Виндзорский замок. Эта самая старинная английская королевская резиденция, используемая и в настоящее время (кстати, когда мы там были, во дворце вовсю велись подготовительные работы – видимо, вот-вот ожидался приезд королевы). Замок произвёл на нас неизгладимое впечатление своей роскошью и великолепным внутренним убранством; Hampton Court Palace не идёт с ним совершенно ни в какое сравнение. Очень жаль, что внутри нельзя фотографировать… И самое обидное – открыток с красивыми дворцовыми интерьерами мы тоже нигде не нашли. Т.е. какие-то открытки, конечно, продавались, но очень мало и совсем не то.
После посещения замка мы пошли прогуляться по Eton – это там, где колледж, в котором дети английских аристократов учатся. Виндзор и Итон – два разных города, но расположены они очень удобно и интересно: достаточно всего лишь навсего перейти мост через Темзу, чтобы попасть из одного города в другой. А у моста плавает много-много лебедей и уток, очень красиво!

P.S. Во время сегодняшней поездки у нас приключилось ещё одно радостное событие – мы наконец-то купили переходники с европейских вилок на английские розетки! У англичан ведь розетки мудрёные, трёхштырьковые, так что без адаптера никакой наш обычный прибор не подключишь. А у нас был только один переходник на весь дом, приходилось за него бороться. Теперь всё ок!

Ну и высылаю вам несколько фотографий. До новых встреч!

24 мая, четверг, г. Рязань.
Ужасно соскучилась о Лере. Пересматриваю в который раз присланные фотографии. Лера и Светозар – очень гармоничная пара.

25 мая, пятница, г. Рязань.
«Уже второй, должно быть, ты легла…»
Да, второй час ночи. Если вовремя спать не устроюсь (до одиннадцати), то непременно дотяну до двух, а то и дальше… то в книжку какую-нибудь уткнусь, (например, раз вспомнился Маяковский, могу переворошить его), то в телевизор, то начну в шкафу порядок наводить, а то и просто буду беспричинно отлынивать от сна, как ребёнок, которого никак не загонишь в постель. На следующий день, разлепив глаза на час-полтора позже положенного (а положенное – это семь, если не ехать в лицей, и половина шестого, если мне к первому уроку), буду  жалеть о потерянном времени, которое ночью слопала моя неорганизованность  и бестолковость. И, конечно, буду строить планы новой жизни. Думать, что с завтрашнего утра вдруг сделаюсь правильно-целеустремлённой, живущей по строго определенному распорядку. Понапишу всего! И про себя, и про Новикова-Прибоя, и про двоеженца (это такой роман у меня задуман давно-давно).
Книжкой про Н.-П. буду гордиться (это – настоящее!), а за всё остальное получу, наконец, много денег. Накуплю всем подарков.
А если серьезно, … действительно верю, что, закончив этот учебный год, я начну, наконец, заниматься делом. После годового отпуска я, наверное, снова вернусь в лицей, но буду уже другой. Совсем-совсем другой. Главным будет писательство. За год я ведь привыкну к каждодневной постоянной работе, не буду разбрасываться, буду закрыта для лишнего общения. Красиво придумала. Мне всё нравится.
Очень хочу спа-а-ть.

26 мая, суббота, г. Рязань.
Читаю замечательную книжку про Валентина Берестова, известного советского детского поэта.  У нас когда-то был чудесный сборник его стихов – Лерка все их знала наизусть.
А ещё она любила рассказывать стихотворение про пчёлку какого-то другого автора. «Нет! Тому, кто занят делом, просто некогда скучать!» Эти слова пчёлки Лера произносила с необыкновенным энтузиазмом (они, кстати, навсегда стали её жизненным девизом). Помню все интонации тоненького голоска. Помню её не очень чистую (все согласные – мягкие) речь.  Дело в  том, что она у нас поздно начала говорить. Фактически после трёх лет. Но в четыре, ещё плохо справляясь  с произношением некоторых звуков, уже читала и писала печатными буквами. Мы с ней обменивались записками. Я прибегу с работы (это было всё в той же далёкой Гремихе) домой на обед, накормлю своего  вполне самостоятельного для четырёх лет ребёнка, спать уложу. А она потом встанет, прочтёт мою записку, напишет ответ – и живёт по своему плану: читает, рисует. Ближе к вечеру я приду, заберу её с собой, и она будет обитать до глубокой ночи в Доме офицеров, где её мама, в то время инструктор по культурно-массовой работе, проводит очередную репетицию очередного мероприятия.
А в книжке про Берестова встретились известные слова А.Н.Толстого: «поэзия начинается с добрых чувств». Точнее они звучат так: «Поэзия начинается не с рифм, не с образов, а с добрых чувств».
А ведь с добрых чувств, если вдуматься, должно начинаться всё. Утро. Литература. Искусство. Профессия. Общение. Жизнь. Счастливы те, у кого они, эти самые добрые чувства, преобладают. И таких людей в моём окружении немало. Спасибо им за то, что они есть.

27 мая, воскресенье, г. Рязань.
Сегодня встречалась с Верой Новиковой. Прекрасная журналистка – и объективно, и субъективно, и как угодно. Мне она не может не нравиться по той простой причине, что лет восемь назад в «Новой газете» (на рязанских, разумеется, страницах) появилась её статья (очень хорошая статья – и субъективно, и объективно, и как угодно) про мою первую книжку «Знакомство по объявлению». Важно то, что она, услышав обо мне от Жени Калакина (ещё один удивительно-замечательный человек!), не поленилась сходить в библиотеку, прочитала мою книжку от корки до корки и позвонила мне с просьбой об интервью. И  получилось оно именно таким, каким мне бы хотелось видеть первое интервью  в своей жизни, за что я ей до сих пор безмерно благодарна. Ну, и с того момента я, конечно, начала следить за публикациями Веры Новиковой – умными, глубокими, написанными прекрасным языком, который нечасто и у профессиональных журналистов встретишь (а Вера, между тем, закончила физмат и преподаёт что-то из точных наук в пединституте). В своё время она написала и про роман «Вы способны улыбнуться…», поняв всё удивительно точно и тонко.
Подарила Вере «Кубу…» – теперь буду переживать, понравится ей или нет.    
   
28 мая, понедельник, г. Рязань.
С утра консультация в лицее, усиленно готовимся с 11-ым классом к экзамену: сочинение или изложение (по выбору). Дети больше настроены на сочинение.

29 мая, вторник, г. Рязань.
Вышел, наконец, тираж «Кубы…». На обложке – интернетовские небо, море и пальма. Отвезла несколько экз. в рязанские газеты, обещали выдать что-нибудь по поводу выхода «новой книги Л. Анисаровой». Не обошлось, конечно, без участия расположенных ко мне людей. Нужно ещё получить рекомендацию из библиотеки Горького и написать про себя: кто я и что я.

30 мая, среда, г. Рязань.
Лицей. Консультация. Послезавтра у моих зайцев экзамен. Настроены они весьма позитивно. По-моему, волнуются только Ксюша и Марина Русова.  Никита Богданов мечтает о такой теме, чтобы можно было писать про «Судьбу человека» Шолохова. Когда мы этот рассказ в классе читали, он на всех произвёл сильное впечатление, но на Никиту – особенно.

31 мая, четверг, г. Рязань.
Лера и Светозар вернулись сегодня в Москву! На днях приедут.
У Каширина сегодня день рождения. Он очень плох.

1 июня, пятница, г. Рязань.
Экзамен. Неизвестно, кто больше переживал, дети или я. Темы сочинений оказались вполне приемлемыми. И почти все выбрали сочинение про мужество, только Илья Руденков попытался проанализировать стихотворение Тютчева, на тройку у него это вполне получилось, о большем он не мечтал, я – тоже.
Над работой Никиты Богданова горько и долго (благо, сидела в учительской, проверяя сочинения, одна) плакала. Он, как и задумал, писал по «Судьбе человека» Шолохова. Рассказывая об Андрее Соколове, нашёл много умных, и точных, и прочувствованных слов. Поскольку речь шла о мужестве и героизме вообще,  упомянул о подвиге шестой роты псковских десантников в ночь с 29 февраля на 1 марта 2000 года, когда (цитирую) «в неравном бою с чеченскими боевиками погибло 84 военнослужащих, в том числе все 13 офицеров».
Никита помешан, как он говорит, на «десантуре», мечтает прыгнуть с парашютом. Этот мальчик на инвалидной коляске, которому никогда не пойти по земле своими ногами, наделён характером и чувствами н а с т о я щ е г о  м у ж ч и н ы. Почему судьба бывает так жестоко несправедлива?
А любимая книга Никиты, с моей скромной подачи, – «Приключения майора Звягина» Веллера, он знает её чуть ли не наизусть, и верит, как Звягин, во всепобеждающую силу духа. А его мама Наташа, каждодневно совершающая, с момента рождения сына, великий материнский подвиг, – настоящая героиня, когда-нибудь я напишу про неё.            
               
2 июня, суббота, г. Рязань.
Завтра приезжают Лера со Светозаром. Готовлюсь, волнуюсь.

3 июня, воскресенье, г. Рязань.
Негромкое семейное застолье. Правда, заглянули на огонёк моя Людка и Васин школьный друг Серёжа Ломтев, который давно стал москвичом и изредка наведывается  в Рязань к отцу и к нам обычно заходит, дарит нам совершенно удивительные фотопейзажи, которые привозит из разнообразных поездок (мне особенно нравится в его видении Соловецкий монастырь).
Светозар торжественно и трогательно, очень волнуясь, просил у нас с Васей руки нашей дочери. Мы не отказали.
   
4 июня, понедельник, г. Рязань.               
Сегодня обсуждали с Лерой и Светозаром свадебные планы. Событие планируется на август или на  начало сентября.  Они не хотят ни шумихи, ни  толпы гостей. Мечтают уехать, например, в Прагу, взяв с собой друга-фотографа. Предполагаются свадебное платье, красивая прогулка и  красивый ужин. Из приглашённых – только родители.
Ну, не знаю, соберёмся ли мы с Васей в Прагу, а вот Лериным нарядом надо начинать заниматься уже сейчас.
Планируя семейный бюджет, дети прикинули, что не стоит больше платить большие деньги за отдельное, но чужое жильё, и уже до поездки в Англию перебрались  в квартиру Светозара и его папы Юрия Евгеньевича. 
               
5 июня, вторник, г. Рязань.
Дети уехали утром.
«Вот оно, глупое счастье с белыми окнами в сад…», «Глупое сердце, не бейся…»
Моя странная память весь день перекладывает с места на место эти строчки.

Вечером позвонила А.М.. Она написала мне рекомендацию в Союз писателей, прочитала мне её. Интересно и необычно, как всё, что она делает.
               
6 июня, среда, г. Рязань.
Сегодня не только день рожденья Александра Сергеевича Пушкина, а ещё день рожд. Однокурсника, которого папа-поэт не мог не назвать именем солнца русской поэзии.  Позвонила ему. Тёзка солнца, увы, не в лучшей форме. Это ужасно.               

7 июня, четверг, г. Рязань.
Звонила Антонина Степановна, преподаватель кафедры истории и культуры радиоакадемии. После моего ухода оттуда в 99-ом году мы продолжаем общаться. И общение это всегда бывает приятным и интересным.
Сегодня встречалась с Владимиром Беловым, поэтом, на предмет рекомендации от него в  СП. Подарила «Кубу…» и отдала читать роман про собаку.    
               
8 июня, пятница, г. Рязань.               
Долго-долго разговаривали по тел. с Аллой Юрьевной Борисовой. Это тоже преподаватель радиоакадемии, физик, канд. техн. наук, а по сути  –   истинный гуманитарий. Живётся ей очень нелегко. Выручают философское отношение к жизни и вера в Бога. Глубокий, мудрый, сильный и очень добрый человек. Господи, как она относится к студентам! Я такого никогда не встречала. Как любящая и заботливая бабушка. Жалеет их невозможно.
Мне необыкновенно приятно и лестно, что А.Ю. читает и перечитывает мои книжки. Когда она степенно повествует об этом, подробно пересказывая эпизоды (на которые кто-то другой, может, и не обратит внимания) или цитирует по памяти отдельные фразы, я пребываю в полуобморочном состоянии, не веря, что так бывает. Что можно т а к  меня понимать.  Я всегда её любила. А когда она стала м о е й  читательницей, к любви и восхищению прибавилась безграничная благодарность. Скучаю о ней. Перезваниваемся мы не часто, потому что обе вечно заняты: у неё тоже   репетиторство, ей приходится непомерно много работать: на это есть причины. Мы с ней очень откровенны и знаем о жизни друг друга немало печальных подробностей.
       
9 июня, суббота, г. Рязань.
В «Рязанских ведомостях» сегодня опубликована статья Д. Соколова про мою «Кубу…». Умно и интеллигентно. Спасибо большое, Дима.
               
10 июня, воскресенье, г. Рязань.
Сегодня, в день памяти папы, умерла Зоя Сергеевна, тёща моего старшего брата. Пусть земля ей будет пухом. И с ней, и с её мужем Николаем Алексеевичем, которого нет на свете уже много-много лет, и меня, и всех наших родственников связывали очень тёплые отношения. Это были простые, открытые, добрые люди.

11 июня, понедельник, г. Рязань.
Сегодня положили Зину в больницу. Так что теперь каждый день – к ней.
День прошёл бездарно. Знаю, что ни говорить, ни думать так нельзя – а  вот…  Господи, прости мне и это.

12 июня, вторник, г. Рязань.
Сегодня, когда спешила к Зине в б-цу, встретила Валентину Михайловну,  Лерину учительницу немецкого языка, удивительно солнечную женщину.
Я давно выделила для себя эту породу – солнечные люди (их, к сожалению, гораздо меньше, чем несолнечных, да и вообще, скажем правду, маловато). Замечали, что при общении с некоторыми людьми, даже очень коротком (в поликлинике, в магазине, в троллейбусе), вам вдруг становится уютно и тепло от светлого, открытого взгляда и приветливого, доброго слова, и потом ещё долго на душе хорошо и радостно, и вы готовы делиться со всеми своим хорошим настроением? Это значит, что вы встретили солнечного человека и сами стали им на какое-то время. Вот на Кубе все солнечные. А у нас… но не будем о грустном…
 Валентина Михайловна занималась с Лериком несколько лет – и результат: дочь прекрасно владеет немецким, что подтвердилось в двух её поездках в Германию (одна из них – благодаря В.М.) и подтверждается в нынешней её работе, когда она, по диплому учитель англ. и франц. яз., переводит серьёзную техническую документацию именно с немецкого.  Не устаю превозносить педагогический гений В.М., а она – необыкновенные Леркины способности вкупе с остальными замечательными качествами; заодно хвалит и меня. В общем, любим мы друг друга. Но у меня оснований  и думать, и говорить о ней с неизменным восторгом и пиететом гораздо больше, поскольку В.М. – не только солнечная женщина, а вообще идеал Женщины, которой мне, например, не стать уже никогда.
Когда я ненакрашенная, с ужасными руками (мне редко удаётся привести их в порядок), в кроссовках и джинсах бегу на рынок и встречаю Валентину Михайловну с причёской, маникюром, макияжем, с кружевным платочком в нагрудном кармашке стильного жилета или в безупречно подобранном палантине поверх  великолепно сидящего на её точёной миниатюрной фигурке пальто, мне хочется провалиться сквозь землю – так стыдно за себя,  умеющую выглядеть мене-более прилично только тогда, когда выбираюсь в свет. А для неё всегда изумительно выглядеть  – естественно, как дышать. Добавлю, что В.М. уже за 70. И секрет её потрясающей молодости – в удивительно насыщенной жизни души и тела: она поёт в хоре, ведёт  занятия в центре немецкой культуры, на её руках с малолетства внучка, которой она заменила мать, она всех любит-понимает-прощает, немало испытав в этой жизни горя и страданий. Одним словом, преклоняюсь безмерно  и счастлива, что судьба послала нашей семье встречу с таким человеком. Кстати, думаю, что на Леру не меньшее влияние оказал ещё один удивительный человек и великолепный учитель – сестра мужа В.М. Всеволода Сергеевича (светлая ему память…ах, какая там история любви…) – Евгения Сергеевна, занимавшаяся с Лерой английским. Бывает же в одной отдельно взятой семье столько светлых, красивых, истинно  интеллигентных людей…

Встречалась с Валерием Ивановичем Яковлевым, очень серьёзным и порядочным человеком, членом Союза писателей. Отдала ему свои книжки с целью заполучить рекомендацию, дабы влиться в ряды.               
               
13 июня, среда, г. Рязань.
Приснилась небольшая чёрная собака. Вцепилась в мою руку всеми своими зубами – и висит. Я пытаюсь её сбросить, а она – ни в какую.
К другу, подумала я, когда проснулась. Или к подруге?
И действительно. Уже утром – один не очень приятный, с недомолвками,  разговор. С подругой. Может быть, не с самой близкой, но всё-таки подругой, а не просто приятельницей. Подтекст: какая я жестокая. Ко мне  – всей  душой. А я…
Да! Жалко мне себя тратить на бесконечное телефонное «проговаривание жизни» (снова вспомнилось это токаревское выражение, что вовсе не удивительно: все большие русские писатели выросли, как известно, из гоголевской «Шинели», а пишущие тётки позднесоветского и постсоветского периода – из рассказов Виктории Токаревой).
День испорчен. Гложет чувство вины (обидела человека, искренне ко мне привязанного), царапает душу досада (почему не отключила телефон, зачем схватила трубку?), топчет добрые мысли ретивое и злое раздражение (терпеть не могу, когда в мою жизнь вламываются подобными телефонными звонками или неожиданными визитами).
Хочу свободы, одиночества и спокойной совести.

14 июня, четверг, г. Рязань.
Одиночество? Да вот оно! Его у меня (при внешнем обилии общения, но вечной оторванности от всех: от одних отбилась, к другим не прибилась) всегда много. И память часто лелеет строчки Людмилы Дубчак: «Холодная льдинка рассвета Надежду остудит. Пройдёт одиночество это – Другое наступит».   

15 июня, пятница, г. Рязань.
Никогда не понимала, что такое долг. И всегда знала, что такое преданность, привязанность, благодарность, любовь.
К чему это я? Не знаю. Придумалось, и всё. И «псё», как говорит обожаемая мною Лиза, внучка Аллы Михайловны.
А вчера в «Вечерней Рязани» Елена Гонторенко очень неплохо написала про мою  «Кубу…». Весьма ей признательна и благодарна.

16 июня, суббота, г. Рязань.
Есть муж. Есть N.
А поплакаться некому. Ни тому, ни другому почему-то не хочется рассказывать, что мне нескладно и неуютно в этом мире, что я в очередной раз чертовски устала от жизни, что я с нею не справляюсь, что меня замучил быт, из которого я никак не могу вылезти, которому я вечная раба.

17 июня, воскресенье, г. Рязань.
Как-нибудь потом, если соберусь, напишу про православный календарь Сретенского монастыря, который я сегодня весь день изучала. Про Достоевского, которого часто цитируют в этой удивительной книге, про «Братьев Карамазовых»  и про то, что не читала я их толком никогда.

18 июня, понедельник, г. Рязань.
Ничего не хочется. Только смотреть в окно. Ничего при этом не видеть. И ни о чём не думать.

19 июня, вторник, г. Рязань.               
Есть у меня такое одностишие: «И вдруг показалось все лишним…»
Эта кутерьма с кубинским романом (поиски денег, переговоры с  издательством – скорей! скорей! успеть!) сначала увлекла меня, а потом и особенно сегодня, ближе к ночи, вдруг показалась такой ненужной. Меня всегда сначала заводит и воодушевляет бешеный ритм: звонить, бежать, утрясать, – но очень скоро я устаю и сдуваюсь, как шарик. Кроме этого,  влезла в компьютер, в текст – и опять поняла, что роман свой я не очень люблю. Не понимаю: интересен ли он, нужен ли кому-то? О какой премии я возмечтала? С какой радости? Нечаева подкинула мне эту идею – а я уцепилась за неё и ринулась вперед. А когда процесс пошёл – мне стало скучно и неинтересно. Правда, утром, наверное, всё будет хорошо. Я снова буду думать, что «Куба…» моя кому-то нужна, и снова буду делать что-то для того, чтобы книжка вышла уже не в Рязани и не тем смехотворным тиражом, который я и называть-то  не буду.
Но как дожить до утра? Пока – очень скверно и тошно.

20 июня, среда, г. Рязань.
Сегодня в «Мещёрской стороне» – про меня. Даже не знаю, что сказать. Сама виновата. Нечего интервью раздавать направо и налево. Тоже мне, звезда нашлась!
Одна из читательниц опознала меня уже сегодня. На рынке.
               
21 июня, четверг, г. Рязань.               
Купила билеты в Питер. Решила свозить туда Толю: это будет ему наш с Васей подарок на день рожд. В день рожденья, 5 июля, и выезжаем.

22 июня, пятница, г. Рязань.               
Однокурсник сломал ногу. Перенёс очень сложную операцию. Прогноз, говорят, неутешительный. Я знаю об этом уже больше недели. А вот выбраться к нему не могу. Не из-за времени. Сил душевных мало, вот в чём дело. Я знаю, куда они потрачены. На Андрюшку, о котором не писала все эти дни, потому что не хочу я о нём писать.
Не хватает души на О. Подлое какое-то объяснение. Но честное.

23 июня, суббота, г. Рязань.
На одной из книжных полок давно пылилась у меня  книжица, изданная в Рязани к 900-летию города. Называется «Про рязаночек – святых, мудрых, достославных». Сегодня утром она буквально свалилась мне на голову, когда я тянула  с верхней полки совсем другое, а именно «Братьев Карамазовых» (решила, что пора, наконец, за них взяться).
 Отложив Достоевского, я погрузилась в книжку про рязаночек. И телефон отключила.
Конечно, во-первых, перечитала «Повесть о Петре и Февронии», самую красивую русскую сказку о любви и преданности.
Жить долго и счастливо, вместе преодолевая все невзгоды, и умереть в один день…Благостно-недостижимый идеал. Красиво и трогательно.
 Вот такая наша Феврония (родом из рязанской деревни Ласково) – умница. Привязала к себе муромского князя так, что он и от княжения отказался (которое, впрочем, к ним потом с Февронией вернулось), и монашество вместе с нею принял. Но эта назидательная повесть – не только о любви и верности. Её автор Ермолай-Еразм, писатель времён Ивана Грозного, пытается научить правителей тому, как надо править. Возможно, это и есть его главная задача. Не могу удержаться от цитирования, больно уж красиво.
«И правили они в городе том, соблюдая все заповеди и наставления Господние, безупречно, молясь беспрестанно и милостыню творя всем людям, находившимся под их властью, как чадолюбивые отец и мать. Ко всем питали они равную любовь, не любили жестокости и стяжательства, не жалели тленного богатства, но богатели Божьим богатством. И были они для своего города истинными пастырями, а не как наемниками. А городом своим управляли со справедливостью и кротостью, а не с яростью. Странников принимали, голодных насыщали, нагих одевали, бедных от напастей избавляли».
О, вечная тоска русского народа о мудрой и справедливой власти!
 
От книжки про рязаночек, оказалось, невозможно оторваться. Просидела с ней полдня. Там столько интересного! Кроме известных персонажей (Авдотьи Рязаночки, княгини Евпраксии, Марии и Марфы), много для меня новых  – Улияния Осорьина, например, Домна Анисимова, старица Устиния…
Стояла себе книжка на полке – а прочитать всё было недосуг. Оказывается, это вовсе не плохо, когда что-то  вдруг сваливается тебе на голову.

24 июня, воскресенье, г. Рязань.
День рожденья Илоны, племянницы, младшей дочери Игоря. Илонка на одиннадцать месяцев моложе Лерки. Когда они вместе бывали летом в Рязани и мама моя шла куда-нибудь с ними, картинка была заметная и запоминающаяся (на них редко кто не обращал внимания). Белоснежка Лера и  яркой красоты татарчонок (истинно рязанские корни!) Илонка с чёрными глазами-вишнями. Илона, кстати, очень похожа на нашу маму и на Игоря, на них же похож и её сын Игорёк, которому скоро исполнится четыре.   
      
25 июня, понедельник, г. Рязань.
Были с N. у Каширина. Он очень слаб, в основном, лежит. Жена и сын заботятся, достали баснословно дорогое и, как говорят, очень эффективное  лекарство, начали колоть.
Е.Н. посидел с нами за столом, даже шутил. Рассматривали потрясающе интересные фотографии, которых раньше не видели.

26 июня, вторник, г. Рязань.
Купила  «Новую газету» со статьёй Веры Новиковой. Открыла сразу на нужной странице. Название милое: «Роман с Кубой». Хорошо размещён и материал, и фотографии (виды Гаваны и мы с Мигелем, сотрудником Института дружбы народов, курировавшим мой визит).
Пробежала быстро статью, которую я уже читала: Вера прислала мне её неделю назад эл. почтой. Эта умная и талантливая девочка очень хорошо всё написала, очень хорошо.
«Удоволенная», сложила газету. И…
И чуть не умерла от изумления и возмущения. Белым по синему – «Секс с кубинским привкусом»! Анонс-изыск дежурного редактора на первой полосе продолжил его же пассаж: «Рязанка, бросившая мужа и ребёнка ради темнокожего курсанта, стала героиней нового любовного романа». И мелкое фото: мы с Мигелем. Высокий мулат и светлокожая туристка. 
…………………..!!!!!!!!!!!!!
Ну, не судиться же. А учиться с юмором относиться к подобным казусам жизни. Редакторы… они ведь тоже люди.
   
27 июня, среда, г. Рязань.
Встретились на улице с Леночкой, без слов обнялись и долго рыдали. Дело в том, что эта одинокая красивая женщина любит Каширина, и те, кто к нему поближе, давно знают об их отношениях.
Не представляю, что будет с нею…   

28 июня, четверг, г. Рязань.
Жуткая, непролазная тоска. Собиралась поездить по магазинам, посмотреть свадебные платья, но не могу.

29 июня, пятница, г. Рязань.
Евгений Николаевич Каширин умер.

30 июня, суббота, г. Рязань.
Сегодня стало известно, что с Е.Н. можно повидаться в храме Спаса на Яру, он будет там до 2 июля. Утром 2-го его перевезут в филармонию, где состоится прощание.   

1 июля, воскресенье, г. Рязань.
Была в храме. Леночка, конечно, там. Очень тяжело.

2 июля, понедельник, г. Рязань.
Весь город на похоронах Каширина.

3 июля, вторник, г. Рязань.
Никто не властен над своими чувствами (я не имею в виду внешние проявления). Только время и Бог помогают нам.

4 июля, среда, г. Рязань.
Собираемся с Толиком в Питер.
Лера со Светозаром, отказавшись от идеи жениться в Праге, подали сегодня заявление. Бракосочетание – в Москве 6 сентября!
 
5 июля, четверг, поезд «Москва – С.-Петербург», г. С.-Петербург.
Сегодня племяннику Толе, т.е. Анатолию, исполнилось 12 лет. И рано утром мы с ним выехали в Ленинград, т.е. в Санкт- Петербург, т.е. в Питер (это фамильярное название только питерцам, с моей точки зрения, и дозволено, но я переняла его от Игоря ещё в те далёкие времена, когда он учился, кстати сказать, в Ленинградском военно-морском училище и никто тогда не мог предположить, что город вернёт себе исконное имя, и в слове  Питер плескался особый шик напускного диссидентства).
Эту поездку  мы с Васей пообещали Толе ещё зимой в качестве подарка ко дню рождения. А задумала я её год назад, когда в очередной раз  была в гостях у Игоря с Леной,  и у Ежовых, и у Вики с Костей, и, наблюдая влюблёнными глазами город, поняла, что очень хочу, чтобы всё это увидел Толик. Чтобы увидел – и полюбил. А полюбив, захотел бы здесь учиться. Разумеется, в военно-морском училище. Моя мечта сделать из племянника флотского офицера, наверное, не воплотится в жизнь. Я это прекрасно понимаю. Но кое-какие усилия для её осуществления тем не менее прилагаю. И одно из них – эта поездка.
Для Толи многое – впервые. Даже поезд. Поэтому мне очень хотелось, чтобы всё ему понравилось и запомнилось. До Москвы – экспрессом, первым классом. В Москве – Красная площадь и «Макдоналдс» (ну захотелось ребёнку!). Из Москвы – фирменный поезд «Две столицы», купе. Красиво. Комфортно. Замечательно.

6-8 июля, пятница-воскресенье, г.С.-Петербург.
Остановились мы с Толиком, конечно, у Игоря с Леной.
Теперь, когда нет Лениной мамы, Илона со своей семьёй переберётся от свекрови к ним. Внук Игорёк четырёх лет скучать никому не даст. Компанию ему составит Егор, сын старшей дочери Оли, его часто приводят к бабушке с дедушкой. Так что покой Игорю с Леной только снится.
Мы с Толей, как положено, активно осваиваем достопримечательности. Начали с «Авроры» и Петропавловской крепости. Рассказала ему всё, что знала, про декабристов. Надо будет позаботиться о том, чтобы он как-нибудь посмотрел фильм «Звезда пленительного счастья». А сейчас запрещаю ему и телевизор с идиотскими американскими мультфильмами, которые он постоянно вылавливает дома по разным каналам, и компьютер. В результате – с удовольствием (ничуть не преувеличиваю!) прочитал рассказы Крапивина, начал «Тома Сойера».
Да… Маловато я им, Толей, занимаюсь. У меня бы он читал, как миленький. Но у него есть мама, папа, бабушка с дедушкой (все – по отдельности). В мои руки он попадает не часто. У меня не хватает времени? Скорее всего, не хватает душевных сил. И что-то ещё мешает заниматься им побольше. Что? Наверное, я боюсь брать на себя ответственность, вот в чём дело. Надеюсь: как-нибудь без меня обойдутся. Слишком много сил и здоровья было отдано в своё время его отцу. Вспомнить страшно. Очутившись пять лет назад в первый раз в больнице с не справляющимся с испытаниями сердцем, я поняла, что хочу ещё пожить для Леры и для Васи. И для самой себя. Что от своего младшего брата, не желающего жить по-человечески, мне надо просто отказаться. Я не имею права тратить на него свою жизнь. Мама уже отдала ему свою. И эта жертва, увы, не была оценена. Он ничего не понял. Ничего. Каждый раз Господь спасает, ведёт его – а он нисколько не осознаёт этого, не меняется внутренне. Он по-прежнему пленник обстоятельств. И в любой момент, не справляясь с ними, не имея ответственности ни перед кем, забывая про жену, сына, работу, он может броситься с головой в чёрный, мерзкий алкогольный омут, который постоянно манит его. Как страшна эта болезнь духа, как подл этот эгоизм и нелепы вечные претензии к окружающим и жизни. И в одночасье всё хорошее в человеке зачёркивается.
Вечная моя боль. Не могу видеть на улице пьяных и бомжей. Растерянность. Жалость. И буквально – физическая боль. Как будто вонзают в сердце нож.
Хотела писать про Ленинград, а получилось – всё о нём же, об Андрюшке.

9 июля, понедельник, г. С.-Петербург.
Побывали с Толей на моей родине – в Кронштадте. Город зелёный, уютный, добрый.
Игорю сегодня исполнилось 53 года. Были их с Леной близкие друзья, которых я хорошо знаю и помню по Гремихе.

10 июля, вторник, г. С.-Петербург.
А сегодня… Сегодня мы виделись с Далёким и Единственным. Он здесь в командировке. Принёс букет жёлтых роз. Очень красивых. Прошлись по Невскому. Посидели в кафе.
Рассказали друг другу всё, что на поверхности: работа, дети, проблемы, здоровье.
Глаза по-прежнему родные. И расставаться по-прежнему невыносимо.
Его жена, кажется, так и не знает, что я пишу книжки (благодаря ей, можно сказать). Она не ходит по книжным магазинам. И правильно делает.
А почему благодаря ей пишу? Очень просто. Много лет назад в битве за Далёкого и Единственного победила она, законная жена его. И мне нужно было пережить или не пережить одну ночь после телефонного разговора, который всё ставил на свои места. Не жить было бы легче. Но в соседней комнате спала Лера. А её я любила всё равно больше всех на свете. И чтобы выжить – начала исписывать попавшийся под руку блокнот.
Через несколько лет я вернулась к листкам со следами намертво высохших за это время слёз – и получился рассказ «Всё там же, на Севере?». С ожившими слезами. Женский такой рассказ. И мстительно думалось: «Вот тебе! Читай. И знай, какое сокровище ты потерял!».  И ненавидела, и винила. А теперь, давно уже, с тех пор, как прочитала в одном из рязанских сборников подборку стихотворений Л.Дубчак (я уже её цитировала), часто повторяю про себя запомнившееся: «Не мне – виною виноватиться, не ты, невинный, виноват…»   
   
11 июля, среда, г. С.-Петербург.
Любовь – это всегда восхищение. Восхищение внешностью своего избранника, его умом, способностями, широтой натуры, благородством, порядочностью – да чем угодно!
Когда огонь восхищения гаснет – уходит и любовь. Остаётся уважение, привязанность, жалость, даже нежность – да что угодно… И мы упорно продолжаем называть всё это любовью (да так оно и есть!), но тоскуем о той, давней, сутью которой было именно восхищение.
 
Сегодня были с Толей в Пушкине. Царскосельский лицей вполне произвёл на него впечатление, и явно положительно взволновали плохие оценки Пушкина почти по всем предметам.
Встретились с Олькой Мумровой, подругой, однокурсницей и будущей героиней какой-нибудь моей книжки. Личность колоритная, непредсказуемая, бесшабашная, при этом очень глубокая и в высшей степени  оригинальная. И история у неё интересная.

12 июля, четверг, г. С.-Петербург.
«А я один на свете город знаю и ощупью его во сне найду», – писала Анна Ахматова…
С утра гуляли по Питеру, а потом отправились в Петергоф. Всё здорово.

13 июля, пятница, г. Рязань.   
Возвратились с Толей из Питера.

14 июля, суббота, г. Рязань.
Сегодня видела васильки. Продавали на улице. Ровные букетики, обёрнутые (видимо, для красоты) зелёными кленовыми листьями. Не купила. Разве это васильки? Васильки – в поле.

15 июля, воскресенье, г. Рязань.
Д.р. у Вали Киселёвой, подруги по институту. И у Лидии Анатольевны Лелёкиной, куратора нашей группы.
Валя – практически землячка, её родной город Сапожок – недалеко от моих родных Сараев. Мы с ней одновременно, отучившись три года, расстались со своим курсом: она поехала к мужу Мише в Москву и перевелась в один из тамошних пединститутов, а я отправилась с Васей в Гремиху, переведясь на заочное отделение.
Свадебный подарок Киселёвых –  настенные часы с гравировкой –  отмеривал и украшал наше северное житьё  одиннадцать с лишним лет.
Часы вышли из строя, когда мы вернулись в Рязань в 92-ом. Не захотелось им новое  время отстукивать, не понравилось оно им.
Валя, как моя мама, была и остаётся глубоко преданной школе (из нашего выпуска учительствует, хорошо, если процентов тридцать, не больше), поэтому они всегда относились друг к другу с большим уважением (меня-то моя мама всерьёз никогда не принимала). С Валей мы часто видимся и перезваниваемся. И вообще я её люблю.
И Лидию Анатольевну люблю. Мы в своё время не могли в полной мере оценить её материнской заботы о нас. Зато потом и оценили, и помним.
Я тут недавно вот эти свои записки отправила Вале почитать. Она прислала в ответ смс: «Прочитала на одном дыхании. Всё знакомо и близко до слёз. «Чё кричишь-то, глупАя? Они понапишут бознать чё, а ты кричишь», – сказала бы моя мама».
Господи, до чего близкие и слова, и интонация…Почти землячки, что ещё скажешь…         

16 июля, понедельник, г. Рязань.
Могу, совсем уже собравшись выйти из дома, например, в магазин или на рынок, вдруг зацепиться на ходу за какую-нибудь книжку и, забыв про всё, усесться читать. Сегодня это была книга про Саган, которую я купила на днях и положила не на самое видное место. А вот когда собиралась на рынок (оказалось, что еды в доме практически нет), вдруг увидела: «Любите ли вы Саган?»
Я просидела на диване часа полтора (рынок как раз успел закрыться, он у нас работает до 16.00), углубившись в жизнь Саган. Она, это самая жизнь, вроде бы ничем и не потрясала, но и не отпускала. И снова захотелось перечитать «Немного солнца в холодной воде» – то, с чего началось моё знакомство с Саган в далёкой Гремихе – как всегда, с подачи Наташи К.

17 июля, вторник, г. Рязань.
Сегодня начали с Васей эпопею по получению кредита. Нужно одеть Леру к свадьбе, отстегнуть молодым денег в качестве подарка, ну, и самим во что-то одеться. Мне – пока не во что.  Шурка говорит, что матери невесты и жениха должны быть не в костюмах каких-нибудь, а непременно в платьях, вроде, некая примета на этот счёт имеется. Светозар сказал, что его мама будет наверняка в брючном костюме и чтобы я не заморачивалась. А Шура настаивает на том, что она лучше знает и чтобы я слушала её. Вот и, попробуй, разберись.   

18 июля, среда, г. Рязань.
Когда-то случались стихи. Хоть какие-нибудь. Теперь – ни строчки. Давно никто не бросал.

19 июля, четверг, г. Рязань.
Сегодня влезла в свои бумаги двухгодичной давности. Среди них – потрёпанный «блохмот». Не знаю, почему потрёпанный, ибо записи в нём только две.
Первая:
«Лежу в больнице. Одна из соседок по палате – тетя Шура, морщинистая, худенькая, шустрая старушка. Она плохо слышит, поэтому в ответ на любой вопрос просто улыбается. А уж когда ей громко-громко и на пальцах всё растолкуешь – её не остановить. Ей очень хочется поговорить. Очень. И рассказчик она, прямо скажем, неплохой.
И вот что  меня поражает. Тётя Шура, вроде, в городе долго жила, но в свои восемьдесят пять – такая же деревенская старушка, какой была наша почти девяностолетняя Бабанька тридцать лет назад. Это не просто разные поколения – эпохи разные. Ведь три последних десятилетия изменили  жизнь до неузнаваемости. Одни мобильники чего стоят! А для Бабаньки и в 76-ом телевизор был в диковинку, когда её забрали из Сараев в Рязань. Она строго спрашивала каждого, кто появлялся на экране: «Ты чьих будешь-то?», а если лиц было несколько – пугалась и махала руками: «Да откуда вас столько? Ишь, на чём только и понаехали! А кормить-то чем вас?»
Тетя Шура – копия Бабаньки (поэтому, видимо,  она мне так симпатична). Те же обороты речи, те же интонации, то же поведение. Удивительно.
Бабанька, вспоминаю, разговаривает со мной:
– Дочк, ты, говоришь, замуж идти хочешь, а сундучок-то у тебя есть?
– Бабаньк, какой сундучок?
– Да с приданым!
– Не-а.
– И-их, глупА-а-я. Да кто ж тебя возьмёт?
Тетя Шура рассказывает:
«У мине сестра двоюродная никада замужем не была. Никада. Я была еще глупАя, а ей уж срок вышел замуж. А перину-то ей не приготовили. Мать её отцу и говорит: «Корову продадим, а перину девке справим!» А отец: «Да я со своею душою расстануся, а корову не отдам!»
 Так Маруська без перины замуж и не вышла. А потом их раскулачили. Корову забрали. Маруське-то обидно, она и говорит: «Што ж ты, пап, с душой-то не расстаёсси – корову-то забрали?» Так ее, Маруську, и нЕвзял никто».
И вторая запись – одна из каширинских баек. Их бы все за ним записывать. А я вот не удосужилась. Правда, другие записывали. У Людки, например, их собрано не меньше сотни, я думаю.
Итак, Каширин рассказывает:
«Пришла ко мне на лекцию по истории города группа товарищей из психбольницы. Их друг мой привёл, зав. отделением. И среди них – и немецкие шпионы, и государственные деятели, и свой Наполеон, как водится. Но очень любознательные. Я им – слайды, фотографии, они – вопросы. И вдруг дверь открывается – и входит писатель Тюнеев. А он видный такой, осанистый, с бородкой. Ну, я его и представляю. Говорю: это Николай Иванович Тюнеев – предводитель рязанского дворянства. Они все с мест повскакивали, выстроились в очередь: руку пожать. Друг мой сначала подумал, что я пошутил удачно, в тему. Потом, видя, что Николай Иванович абсолютно серьёзно представляется каждому, принял его за своего пациента. А он, Тюнеев, самый настоящий предводитель дворянства и есть».   
 
20 июля, пятница, г. Рязань.
Мужчина должен совершать подвиги. Большие и маленькие. И каждый день. Если не совершает – то зачем он мужчина?
Что должна делать женщина, я не знаю. Наверное, любить?
А любовь – это свет и тепло. Значит, той, кто родилась женщиной, надо уметь аккумулировать их в больших количествах. Чтобы было что отдавать.
 
21- 22 июля, г. Москва.
 Два дня провела в Москве. Втретились с С., моим замечательным другом, который недавно так легко и просто выслал мне с Новой Земли 20 тысяч на издание «Кубы…», хотя я больше чем уверена, что это и для него немалые деньги (у него своих проблем хватает, например, надо платить за обучение дочери, которая учится в Мурманском пединституте, оплачивать квартиру, одевать-обувать; с женой он в разводе).
С. был в столице проездом. 
Мы познакомились… дай Бог памяти… семнадцать, кажется… ну да, семнадцать лет назад.
Случилось это в городе Полярном, куда перевели из Гремихи моего мужа после нашего с ним громкого неслучившегося развода. Единственного и Далекого  тоже перевели. Так у военных было принято.
«Развели нас, как детей по углам…», – так, кажется, у Митяева поётся…
Коль уж я об этом вспомнила… Хотя «вспомнила» – не самое удачное слово, потому что такое не забывается. Коль уж я об этом заговорила, так будет правильнее… Есть такой фильм с Верой Алентовой в главной роли – «Зависть богов» называется. Те, кого не отдирали, как в этом фильме, от Единственного или Единственной, наверное, не могут чувствовать его невыносимой пронзительности – всей шкурой, каждой клеткой. И у них, когда они этот фильм смотрят, скорее всего, не разбивается сердце вдребезги, на мелкие-мелкие стонущие осколки. «Зависть богов» называется.
Итак, мы уехали в Полярный.
Возвращение блудной жены сменилось медовым месяцем обновлённой супружеской жизни. Я таяла от благодарности и нежности к своему лучшему на свете мужу,  который, кстати, не только тогда, но и во все последующие дни, месяцы и годы нашей жизни не позволил себе упрекнуть меня ни единым словом. За это и ценю,  и люблю: за мудрость, понимание, терпение.
А тогда… Прошло время. Навалилась тоска. У мужчин как-то всегда легче находишь утешение (но родного мужа для этого бывает мало). Вообще, мужчин-друзей у меня всегда было много. Пожалуй, дружить с ними мне нравится больше, чем с женщинами, ведь они умнее, талантливее, свободнее во взглядах и суждениях – вот и притягивают.
С. был тем удивительным человеком, который понимал меня почти так же, как Далёкий и Единственный. Правда, всё время (и слава Богу!) держал меня на расстоянии («и ближе вытянутых рук не пустишь, и сердца своего мне не откроешь…»).
Мы уехали из Полярного в Рязань в 92-ом году. С. отправился служить на Новую Землю. Звонил, не забывая поздравлять с днем рождения, Новым годом и т.п.
Я посылала ему свои книжки, в которых он вполне себя узнавал. И странно, ему всё нравилось, несмотря на все мои выдумки вокруг его персоны. Впрочем, он всегда был потрясающе великодушен. Когда мне впервые потребовалась помощь – я получила её именно от него, несмотря на то, что он так далеко и на то, что мы к тому моменту не виделись больше десяти лет.
Встретились мы только летом 2005 года. Он сказал, что я за тринадцать лет нисколько не изменилась. Соврал, конечно.
Между прочим, я напророчила эту встречу в романе «Вы способны улыбнуться незнакомой собаке?». Хотя к героине, кстати, не имею почти никакого отношения. Ни к судьбе. Ни к внешности. Внешность и имя красавицы Лены Турбиной – от моей замечательной подруги Ленки Дедковой (в девичестве Турбиной), одна бабушка которой действительно жила в Грузии, другая – в Воронеже, как и прописано.
Возможно, я ошиблась, напичкав героиню своими мыслями и переживаниями. Красивые женщины, скорее всего, по-другому воспринимают этот мир. С другой стороны, в жизни случается много всего незакономерного. Не так ли?
Господи, я, как всегда, отвлеклась! Про С., и про Москву, и про поездку на дачу Новикова-Прибоя собиралась я написать.
Так вот. 22-го мы с С. Поехали в Тарасовку, на дачу к Ирине Алексеевне, дочери Алексея Силыча Новикова-Прибоя.
 Какое счастье, когда в поездке тебя сопровождает мужчина. Вокзал, расписание, кассы-билеты-турникеты… Мне это всё тяжело дается. А с С. – никаких проблем. Он взял меня за руку – и повёл. Ему, а не мне надо соображать, на какой станции выходить, куда дальше путь держать – и т.д.
Я маленькая, бестолковая девочка, о которой надо постоянно  заботиться. Наверное, это и есть моя жизненная роль.  Не самая плохая роль, должна заметить. И должна заметить, я её не выбирала. Она досталась мне. В силу обстоятельств. С одной стороны, недолюбили («Не люблю этих телячьих нежностей», – это моя мама в ответ на мои попытки приласкаться). С другой, –  наличие папы, за которым – как за каменной стеной, на нём – ответственность, забота, решение всех проблем. Вот почему Далёкий и Единственный был не просто любим, а необходим как воздух: он напоминал моего отца – широтой души, быстрым деятельным умом, готовностью помочь всем и каждому. Всего перечисленного недоставало в том, кто был  рядом (в нём было много всего другого хорошего, но это стало цениться позже).
Опять меня заносит на поворотах. Опять я отклоняюсь от темы.
У Ирины Алексеевны завтра день рожденья, и я вручила ей скромные подарочки, а С. подарил роскошный букет. И.А. его, кстати, совершенно очаровала, а её рассказы об отце и экскурсия по домашнему музею (рабочий кабинет Алексея Силыча сохранён в неизменном виде; ах, как мне понравился его стол у окна!)  очень и очень заинтересовали. Никогда не видела С. в роли такого вдумчивого и благодарного слушателя.
Ирина Алексеевна, невысокая, подтянутая, в свои семьдесят три прекрасно выглядит. Несмотря на больные ноги, подвижна, бодра, легка на подъём. Проницательный, спокойный взгляд серых глаз. Сдержанная улыбка.  Весь её облик – собранный, светлый – притягивает, вызывает уважение. Рядом с нею сразу хочется измениться и внешне, и внутренне, чтобы хоть чуть-чуть  соответствовать её интеллигентности.
В домашнем музее стараниями И.А. любовно сохранена атмосфера быта семьи знаменитого писателя. Детские рисунки сыновей (всё – про Цусиму), вышитые руками жены Марии Людвиговны рушники, керосиновая коптилка, самовар («У самовара я и моя Маша», – любил напевать Алексей Силыч, спускаясь из своего кабинета к завтраку), охотничьи принадлежности (Новиков-Прибой был заядлым и опытным охотником)…
 Здесь всё пропитано духом другого времени, которое отдалено от нас не столько количеством прошедших лет, сколько качественно новыми событиями, осмыслить которые придётся даже уже не нам, а следующим поколениям. И на этом пути каждое вглядывание и вчувствование  в прошлое кажется не просто волнующим, а необходимым, значимым, существенным. Чтобы наша история не переписывалась политиками и теми, кто их обслуживает, чтобы правда не подменялась кривдой, и должны существовать такие музеи – острова времени, притягивающие к себе подлинностью, доверчивой открытостью, естественной простотой. Вот как бы я написала об этом в какой-нибудь статье. Пожалуй, это сгодится и для книжки про Н.-П.      

23 июля, понедельник, г. Рязань.,
Весь день под впечатлением поездки к Новикову-Прибою. Читаю подаренную Ириной Алексеевной книгу, написанную об отце её братом Игорем Алексеевичем, изданную уже после смерти автора. Материал – бесценный.
   
24 июля, вторник, г. Рязань.
Нашей дочери сегодня – 25! И мы с Васей в очередной раз решили, что она у нас совершенно необыкновенная. Только ужасно упрямая. «В тебя», –   сказал Вася. Я, конечно, не согласилась. Остановились на моей маме. 

25 июля, среда, г. Рязань.
Звонил Соболев. Пригласил нас с Васей на празднование Дня Флота в Старожилово. А поскольку Вася работает в этот день, я предложила Арсену составить мне компанию. Его отец – тоже моряк. Относительно недавно мы с Арсеном выяснили, что наши отцы не просто оба окончили училище им. Дзержинского  в Ленинграде, а учились на одном курсе и, конечно, знали друг друга (по-другому быть просто не могло). 
 
26 июля, четверг, г. Рязань.
Сегодня начала заниматься с соседской девочкой Алинкой (конечно, не за деньги). Она перешла во второй класс, но читает и пишет пока очень плохо. Тётя Катя, её бабушка, слёзно просила подтянуть. Попробуем подтянуть.

27 июля, пятница, г. Рязань.
Постоянно кого-нибудь жалея, хочу жалости и к себе. «Пожалей меня», – говорю Васе. «Жалкая ты моя», – приговаривает он, гладя меня, несчастную, по бестолковой голове.

28 июля, суббота, г. Рязань.
Все вокруг умные. А я добрая. И жалостливая. Поэтому за умную никак сойти не могу.
Арсен очень смешно рассказывал про одну старушку. Очень смешно. Я хохотала как ненормальная. Потом было так стыдно за себя. И старушку жалко. И тоскливо.
Кстати, так же смешно он, наверное, рассказывает и про меня… Дано человеку видеть смешное.
Есть люди, полные иронии, в интерпретации которых и чья-то любая оплошность, и чьё-то сокровенное одинаково легко превращаются в анекдот.
А что касается меня… Так грех не посмеяться. Я  всё время норовлю дать повод. Впрочем, не всегда и не со всеми, а именно там, где этого повода ждут.
«Смеись надо мной! Я кловун!» – так любила приговаривать одна маленькая девочка. А другая девочка, уже в летах, не произнося этих слов, часто ведёт себя в полном с ними соответствии. Вдруг  кому-то рядом с ней будет скучно?..

29 июля, воскресенье, г Рязань – пос. Старожилово Ряз обл. – г. Рязань.
Сегодня День Военно-Морского Флота. Часть моряков-рязанцев во главе с Соболевым и примкнувшие к ним мы с Арсеном отмечали праздник, по приглашению  Домахина, в посёлке Старожилово, где чуть менее года назад  (к  230-летию со дня рождения)  открыли памятник вице-адмиралу Головнину, уроженцу этих мест.
Я увидела бронзового Головнина впервые. И буквально влюбилась: до чего же хорош! Всячески благодарила автора, известного рязанского скульптора Бориса Горбунова, за то, что он дал возможность людям (особенно женщинам, конечно) любоваться благородной статью адмирала, в лице и во всём облике которого читаются столь редкие в современных мужчинах качества: проницательный ум, отвага и целеустремлённость. Где ещё увидишь такого мужчину? В общем, я всё о своём, о женском. О том, как не хватает нам, бедным, вот таких красивых (читай: мужественных, смелых, надёжных и т.п.) особей противоположного пола. Собственно, особям этим, в свою очередь, тоже много чего недостаёт в нас, половинках и неполовинках. Недостаёт женственности, хрупкости, кротости, смирения… Так и живём. Чего ни хватись, ничего нет! А хотела, между прочим, серьёзно написать про День Флота…

30 июля, понедельник, г. Рязань.
Купила сегодня в «Барсе», помимо всего прочего, совершенно замечательную книжку. Автор – Вячеслав Пьецух. Называется «Русская тема», подзаголовок: о нашей жизни и литературе.
Уже в маршрутке начала листать, восторженно спотыкаясь об отдельные фразы. Примчалась домой и отдалась Пьецуху: его лёгкой и занимательной логике, умной и дерзкой весёлости, верному и острому всеоглядному взгляду с лукавым прищуром.
Как это часто бывает, дома дел невпроворот, еды нет – а я читаю, не оторвать.
Однокурсник, небось, в силу своей особости и широко-глубокого литературного кругозора, начал бы (нисколько в этом не сомневаюсь) спорить с Пьецухом. А я верю-у-у. Каждому лихому повороту мысли верю. Каждому закидону. Например: «Занятно, что «русскую тему» обошли стороной Л. Толстой и Достоевский.  А, впрочем, это были гении самого что ни есть космополитического закала, и писали они, в сущности, не о России, а о Толстовии и Земле Достоевского, населённых такими интегральными персонажами, как испанский гранд Болконский, немец Раскольников и Карамазовы-чингизиды». Кто-то готов опровергнуть?
И Однокурснику я верю, когда его заносит в рассуждениях на лит. темы в самые высокодальние эмпиреи.
Мужики, они умные. Им только дай порассуждать – не остановишь. А я рот открою: слушаю, читаю – нра-а-вится. Очень меня, знаете ли, занимает  всё умное и оригинальное. Ну, разве не истинно, что сущность литературы – «настораживать и смущать», а не учить или научить? А поэзия – «бредит и бередит»? А народ мы духовно состоятельный, «с уклоном в мечтательность и нештатный алкоголизм»? А вся русская литература держится на факте отсутствия ответа на гоголевский вопрос: «Русь, куда ж несёшься ты?» 
Многие, очень многие мысли Пьецуха по своей естественности, простоте и одновременно точности и глубине соперничают с суждениями самих русских классиков, о которых ведётся речь. Например, Россия и не страна вовсе, а религия, ибо она есть и будет вне логики, синтеза и анализа. Очень понимаю и принимаю. Между прочим, самое главное женское умение – понять и оценить. На это тоже какой-никакой ум требуется – слушать, постигать и восхищаться, если есть чем. У Пьецуха – есть, чем восхищаться.
Пока не одолела книжку, не успокоилась («одни психические пишут книги, а другие психические их читают»).       
Ну, и ещё пара цитат.
«…правда литературы есть правда в высшем её выражении, а правда жизни есть количественное знание,  собственно, не оформленное никак. И лишь когда количество знания превращается в качество откровения, это и будет литература, которая окрыляет, волнует и пугает, как зеркальце – дикаря».
«…правда жизни и правда литературы мало соотносятся меж собой. Точнее сказать, эти правды соотносятся меж собой, как монолог Гамлета с монологом  в очереди за мукой». 

31 июля, вторник, г. Рязань.
Встречалась с Беловым, забрала рекомендацию. Он покритиковал «Кубу…», слегка похвалил «Вы способны улыбнуться незнакомой собаке?» и рассказ «Одиночество». Кстати, на днях виделась и с Яковлевым, рекомендацию тоже дал и отметил много хорошего в том же «Вы способны…».   
Продолжаю читать купленное вчера. Автор – Анна Гавальда, перевод с французского. Купила из-за названия: «Мне бы хотелось, чтоб меня кто-нибудь где-нибудь ждал». Такое же длинное, как у меня про собаку.
Оказалось, что Гавальда уже известна во всём мире, нынешняя Саган, может, даже лучше. А я знать не знала.
Окунулась, поплыла – очень хорошо. Воздушно, акварельно, почти  несерьёзно – и пронзительно.
И вот что мне кажется… Несовременная литература, даже самая лучшая, не даёт нам этого удивительно уютного ощущения – доверчивого  приятия и принятия текста, наслаждения от понимания оттенков и полутонов настроения и т.п., как даёт всё это сегодняшняя хорошая проза – и русская, и переводная. Не читается так ни Тургенев, ни Толстой, ни даже Бунин. Всё-таки легче и охотнее душа отзывается на то, чем живём мы сейчас, потому что ближе, понятнее. А Гавальда… Для любой женщины (будь она француженка, русская или японка) – это потрясение от вдруг обнаружившегося – так явно, так больно – кровного родства всех представительниц прекрасной и отнюдь не слабой половины человечества. «Я сестра твоя», – хочется сказать героине новеллы «Тест» и разделить с ней невыносимость её боли…

1 августа, среда, г.Рязань.
Храню в телефоне несколько «эсэмэсок», которые полгода назад, по странному совпадению, пришли от разных людей почти одна за другой. «Не плакавай. Целую твои глазки», – написали мне  с Новой Земли в ответ на моё сообщение, что никто меня не понимает и молча гибнуть я должна, поэтому мне одиноко, грустно и я «плакаю». «Целую в носик». Это Лера. «Целую ножку» – это от N. «Целую мордочку»,  – написал Вася. Стирая все остальные, эти послания я берегу. Греют.   

2 августа, четверг, г. Рязань.
Лера со Светозаром забронировали на 5-7 сентября номер для новобрачных в гостинице. Мы с Лерой заселимся туда 5-го, утром 6-го на белом лимузине за невестой подкатит жених (бракосочетание рано – в 11.00), потом прогулка, ресторан – и они вернутся в этот же номер, потому что хотят, чтобы всё было красиво. Сегодня мы с Лериком весь день по тел. это обсуждали. Завтра, кстати, она приезжает, и мы поедем смотреть платье, которое я присмотрела в салоне Светланы Лялиной (между прочим, в этом салоне сейчас шьют свадебный наряд для Волочковой, приятно, что она выбрала Рязань, а не Париж).

3 августа, пятница, г. Рязань.
Мы купили Лере платье. Очень красивое! И она сразу уехала. Грустно.
Купила и прочитала ещё одну Гавальду. «Тридцать пять кило надежды». Ничего лучше… ничего лучше, ей Богу, никогда в жизни… Надо купить много книжек и дарить всем. Взрослым и детям. Господи, как же она это может…

4 августа, суббота, г. Рязань.
«Хочу вернуться в сон, хоть я его не помню, но было хорошо мне там, за гранью яви». Вот такая дикая литературщина записалась сегодня утром.
Весь день читала ещё одну новую книжку – «Грех» Захара Прилепина. Имя автора мне было известно, почитать хотелось. Когда в магазине открыла  предисловие, моментально углядела главное: нормальное состояние для автора – всяческая полноценность, и проза его переполнена счастьем, радостным удивлением перед собственным существованием. Сразу подумала: именно то, что нужно. А уж когда вычитала, что родом он из рязанской деревни, совсем нельзя было не купить. Ну и фото на обложке…  Бритоголовый, загорелый, черты лица правильные, ни малейшей смазливости или приторности – мужик, одним словом. Синий взгляд из-под упрямых бровей, кстати, не счастливый, а задумчиво-знающий: «во многой мудрости много печали». В общем, читаю. Нравится очень. Надо покупать другие его книжки. Только где ж «стока» денег взять? Они так быстро кончаются. Особенно, когда заходишь в книжный.

5 августа, воскресенье, г. Рязань.
Утром застыла у радио. Есенинское «Над окошком месяц…» в исполнении Рязанского хора. Душа плакала от любовного узнавания и   нежного восторга.
Мама любила рассказывать, как приехал когда-то в Пальдиски наш Рязанский хор. Сколько было радости и гордости! Меня (а было мне лет пять) взяли на концерт. В памяти это осталось неясно, размыто, да и то больше с маминых слов.   Но не с тех  пор, а с  гораздо более поздних времён (когда стала я уже вполне взрослой и была увезена из отчего дома «во чужую сторону»), сердце неизменно откликается грустью на протяжные народные песни и взыгрывает буйной  радостью в ответ на плясовые. 
– Песни-то играли? – всегда спрашивала Бабанька, когда мы с Мамолей возвращались откуда-нибудь из гостей.
Мамоля очень любила петь. Своим сильным голосом забирала она пронзительно и до крайности высоко, но никогда не срывалась – дотягивала до конца. Коронный номер – «Ой, мороз, мороз…» Ребёнком, да и подростком, не понимала я, как это красиво. Думала, что взрослые, если они не на сцене, поют только тогда, когда пьяные. Мне всегда было неловко, неуютно, и очень хотелось залезть под стол. «ГлупА-а-я», одно слово. Давно поумнела. Только где ж теперь  такое услышу – родное, смелое, презирающее преграды и ложный стыд, ограничивающий свободу раздольного чувства?
И мама так же пела – широко, безудержно, доходя до самых высоких пределов. Но любила она другое: «Санта-Лючию».
Если бы не берегла сейчас своей жизни для Леры, отдала бы её всю за невозможное: за один-единственный куплет звенящей, истово-пронзительной, без малейшей фальши, маминой «Санта-Лючии».

6 августа, понедельник, г. Рязань.
Вот собираюсь я куда-нибудь… Надо привести себя в порядок, придумать, что надеть… на всё это требуется время… И вдруг ни с того ни с сего… как всегда…
Книжки у меня, особенно новокупленные, в большом количестве не только на полках стоят, а живут сами по себе по всей квартире. И часто не вовремя попадаются на глаза. Ну и всё. Застряну в особенно вкусных страницах  и никуда не пойду, не успев собраться.
Сегодня это был «Проект Россия», купленный с С. в Москве. Сразу проштудировать не получилось. А сегодня  днём  открыла – дай, думаю, посмотрю…ну, и  «посмотрела», действительно никуда не пошла, хотя из дома выбраться надо было, только к Зине пару раз сбегала по её звонку и Васю накормила ужином, сказав, чтобы не отвлекал меня никакими дурацкими разговорами, зато сама потом без конца отрывала его от телевизора, зачитывая отдельные, уже подчёркнутые, фразы.
Закрыла «Проект…»  только сейчас, почти в два часа ночи. Очень много важного, интересного, близкого. Неизвестные авторы разоблачают «прелести демократии», последовательно доказывая, что ни в одной стране мира нет демократии в заявленном виде, ругают трясину потребительства, в которой мы всё больше  увязаем. Ясно показывают, как в обществе потребителей искореняются  «экономически невыгодные» понятия о чести, совести (слово «совесть» незаметно и быстро было вытеснено словом «закомплексованность»), долге, патриотизме: «Манипулируя сознанием через осмеяние истории, культуры, веры и традиций, человека отрывают от корней, стимулируя потребительский эгоизм».
Доминирующая мысль книги: необходимость возврата России к вере, к православным традициям. Удивительно просты и понятны размышления о вере.
«Настоящая вера это никогда не знание. Это огромное чувство, не нуждающееся ни в каких доказательствах».
«Без религии космос становится страшным, холодным и непонятным… Женщины не знают, кого любить, мужчины не знают, кому служить».
А ещё эта книга о том, в каких правителях нуждается Россия, о том, что любая великая страна умирает без великих идей, о том, что нужно, пока не поздно, возвращать утраченные идеалы и не издеваться над словами «раньше думай о Родине, а потом о себе», а начать снова следовать им.       

7 августа, вторник, г. Рязань.
40 дней по Каширину. Презентация фотоальбома «Рязань и рязанцы. Эпоха оптимизма в фотографиях Евгения Каширина» в художественном музее. При жизни издать не успели. Не хватило  ровно одного месяца.
Много народу. Речи.
Людка, ненавидя за Каширина всех власть имущих, не пошла на это мероприятие не только по идейным соображениям, а, скорее потому, что пока не может прийти в себя после смерти Евгения Николаевича, не может управляться со своими эмоциями.
Кем он был для неё? Не просто другом, и отнюдь не любовником, что было бы  для окружающих и привычно, и понятно. Кем? Слова такого пока не придумали, а сама она называла его папочкой. Он спасал её от жизни, потому что больше было некому.
Она пишет ему письма. Все сорок дней писала и теперь продолжает. Она пишет, что любит его за молодость мыслей и чувств и что только знание того, что ему ТАМ лучше, придаёт ей силы обходиться теперь в этой жизни без него.

8 августа, среда, г. Рязань.
Едва проснувшись, подумала: может, лучше назад, в сон? Кажется, это уже было.

9 августа, четверг, г. Рязань.
День нашей с Васей свадьбы. Мы вместе 27 лет…

10 августа, пятница, г. Рязань.
Чувствую себя, мягко говоря, неважно. Давление скачет, сердце ведёт себя плохо, т.е. болит. Наверное, придётся сдаться в больницу, не дожидаясь, когда будет хуже. К Лериной свадьбе надо быть в форме.
Кстати, купила сегодня скромные подарки Наталье Дмитриевне с Майклом и Юрию Евгеньевичу, папе Светозара. Принято, насколько я знаю (во всяком случае, на нашей с Васей свадьбе это было), чтобы  невеста одаривала  близких родственников жениха.
Читаю «Санькю» Прилепина. Пока ничего не понимаю. Но дочитаю, не брошу.
 
11 августа, суббота, г. Рязань.
Вчера позвонила Людмиле Викторовне. В понедельник отправлюсь в своё любимое кардиологическое отделение, как в родной дом. Удивительно, как Л.В. удалось собрать в своём отделении столько милых, симпатичных людей – под стать себе! И врачи (даже молодые – и те весьма и весьма компетентны), и медсёстры, и санитарки – как на подбор: красивы, внимательны, заботливы.
Прилепина дочитала. Пронзительно и революционно, т. е. хорошо. А Рубину он, наверное, не любит? И Веллера, конечно, тоже? Жаль.

12 августа, воскресенье, г. Рязань.
С утра собиралась в больницу, а потом отправилась по магазинам поискать себе что-нибудь к свадьбе дочери. И купила всё-таки не платье, как Шура велела, а довольно милый костюм. Цвет для меня, привыкшей носить что-нибудь неброское, довольно необычный. Оранжевый, в который плеснули немного молока.
До этого в моей взрослой жизни был только один момент, когда мне захотелось вылезти из чёрного (всегда была уверена, что мне идёт только этот цвет) и надеть на себя что-нибудь невообразимо яркое.
Я тогда ещё нигде не прочитала, что оранжевый – цвет жизнелюбия и оптимизма. Хотя можно было бы, конечно, догадаться.
12 сентября 2001 г. Вася вёз меня в лицей на новенькой синей «пятёрке», которую мы купили пару месяцев назад, разумеется, в долг, поскольку накопить нам никогда ни на что не удавалось (Васе, пожалуй, удалось бы, но у него, к несчастью, есть я).
Разбойничья бело-голубая морда «ЗИЛа» вонзилась в нас на перекрёстке. С моей стороны. Раскуроченный вдрызг, вывороченный всеми внутренностями капот врезавшихся затем  в столб наших «жигулей» не позволял усомниться в том, что было бы, если бы столкновение произошло долей секунды  позже. «Ну и чёрт с ней, – мелькнуло в сотрясённом мозге, –  главное, живы». Машина, как выяснилось позже, восстановлению не подлежала.
Вася отделался царапиной на ноге. Со мной дела обстояли несколько хуже: много крови от разбитого стекла, осколки которого застряли в левом виске, сотрясение,  ушибленные рёбра (а болели, между прочим, как сломанные). Но в целом при такой аварии  –   сущие пустяки. Из больницы прибыла, как Щорс из песни, с перебинтованной головой.
Пока отлёживалась почти месяц дома, пока терпела уколы и кормилась таблетками, одноклассница Марина Осокина связала мне жгуче-оранжевый свитер, перед этим долго выискивая в магазинах нитки заказанного мною цвета  солнечного апельсина, которым я просто бредила. Ничего и никогда мне так не хотелось, как какую-нибудь одёжку именно этого цвета – цвета любви к жизни.
В тот день, 12 сентября, перед выездом в лицей я надела на себя недавно купленный крестик  (до этого я крест не носила), и теперь никогда его не снимаю.    
   
13 августа, понедельник, б-ца № 5, г. Рязань.
«И вот опять больница номер пять…», «Не была бы писательницей, не лежала б под капельницей». Это  легкокрылые опусы Арсена, почти ежедневно прилетающие ко мне  неожиданными и ожидаемыми «эсэмэсками».
N., зная, что у меня есть знакомый по имени Арсен, не желая вникать в подробности и, очевидно, ревнуя, зовёт его: «твой армянин». Между тем, Арсен – это Арсений, самый что ни на есть русский, православный – по происхождению, крещению и деяниям. А назван он был папой, офицером-подводником, в честь легендарного советского адмирала Арсения Головко, командующего Северным Флотом во время Великой Отечественной войны. И очень странно, что Арсен после этого не подался во флот. Эх, я бы на его месте… Между прочим, всё своё детство горько сожалела, что родилась девчонкой. Как ни пытала я папу на предмет того, что, может, в исключительных случаях женщин берут в моряки, ничего утешительного он мне ни разу не сказал.
Хоть Арсен и не моряк, человек он удивительный, разносторонний, настоящий подвижник. В своё время закончил медучилище, потом после армии – истфак пединститута. Работает на «скорой» помощи, спасая людей,  – и живёт краеведением, спасая историю. Автор объёмистого топонимического словаря. Он же автор (и воплотитель) идеи создания в Рязани сада камней. Его многочисленное туристическое окружение везёт со всего света камни, большие и маленькие, и они, эти самые камни, продолжают свою молчаливую, мудрую, вечную жизнь в одном из центральных скверов города, неся на прикрученной металлической пластинке гравировку-информацию про то, откуда прибыли.

14-26 августа, г. Рязань.
Больничные будни: капельницы, уколы, таблетки, ЭКГ и проч.
Читаю. Наконец есть возможность вернуться к «Цусиме» (я в бестолковой суете и хлопотах последних недель совсем выбилась из нужной колеи).
К вечеру приезжаю домой, занимаюсь с Алинкой. Ночую дома, а рано утром, как штык,  –  на больничной койке.
27-го меня отправляют на долечивание в Солотчу, в санаторий «Сосновый бор». Путёвка бесплатная. 24 дня. Думаю, сбежать оттуда на свадьбу в Москву – не проблема. 
Как-то приехали Оксана Влад. и Д.А. Навестить, а точнее, уговорить выйти на работу в предстоящем учебном году (чего я делать категорически не собиралась). Я всё понимаю. Сложилась очень непростая ситуация: некому работать в 11-ом классе. Просят выйти хотя бы на некоторое время. Нет, нет и нет! Это совершенно невозможно. Это значит, что я снова буду отброшена назад, и никакой книжки про Новикова-Прибоя никогда не случится. Я отказала сочувственно, но твёрдо.   

27 августа, понедельник, пос. Солотча Рязанской области, санаторий «Сосновый бор».
Красиво! Сосны, река, море благоухающих цветов.
Чистый воздух, настоянный на сосне, пьянит и расслабляет.
Лечащий врач Наталья Ивановна – молодая, улыбчивая, настоящее солнышко.
Беззаботно и счастливо проспала до ужина. Проснулась, как заново родилась.

28 августа, вторник, «Сосновый бор».
Сегодняшнее утро преподнесло мне сюрприз. Буквально ни с того ни с сего в очнувшейся от сна голове вдруг слепилось: придётся мне всё-таки выйти на работу в лицей, в 11-ый класс. И отнюдь не проснувшееся во мне чувство долга стало тому причиной (это я уже чуть позже начала анализировать). Захоте-е-е-лось! Во-о-от ведь что-о…
Представилось: новые физиономии – и я повествую им о серебряном веке. В минувшем учебном году, честно сказать, у меня это как-то слабенько получилось. Не на должном уровне. Всё на русский нажимала: пыталась надрессировать своих зайцев к пресловутому ЕГЭ (думаю, что даже самые отсталые пенсионеры не просто знают, что это такое, а имеют собственную точку зрения на единый государственный экзамен – разумеется, негативную). Кстати, результаты оказались неплохими. Например, Илья (по русскому у него всегда было «три пишем – два в уме») выдал на ЕГЭ вполне приличные баллы: аж на «4». Был очень горд. И обиделся, когда в аттестат ему поставили заслуженную тройку. Зато четвёрка помогла ему при поступлении в институт.
Так о чём я хотела сказать? Недодала я литературу в прошлом году –  теперь, видимо, хочу реабилитироваться.  И нужно это исключительно мне самой!
Ох, как же трудно мне с собой управляться. Ведь всё было решено. Только Новиков-Прибой! Нет, опять хватаюсь за всё сразу. Да, я ведь ещё и пару рассказов мечтала написать в ближайшее время. Думала себе: вот уж в санатории нахлынет на меня непременно вдохновение, и я напишу два гениальных рассказа. Про бедных узбеков и про актрису, убирающую подъезд. Потом погружусь в Новикова-Прибоя, и буду отвлекаться только на репетиторство, которое, конечно, следовало бы урезать до минимума, но деньги нужны как никогда: мы с Васей в долгах, как в шелках (помимо кредита). Одним словом, лицей в мои планы ну никак не вписывался. Никак! И вот те на! Может, это всё-таки – совесть?
В общем, позвонила я в лицей, сообщила Оксане Владимировне, что, отбыв положенный срок в санатории, выйду с 20 сентября в 11-ый класс. Она, конечно, обрадовалась. А я снова загрустила: учительница я,  а не писательница.

29 августа, среда, «Сосновый бор».
Комаров ночью слышно не было, но какие-то летающие зверюшки меня погрызли (на окнах есть сетка, но я на всю ночь оставила открытой балконную дверь). Несмотря на это, мне очень хорошо. Лечат, заботятся. Персонал замечательный.  Плаваю в бассейне. Читаю Устинову, и мне она  нравится.
Закат. Луна.   

30 августа, четверг, «Сосновый бор».
         После обеда набросала начало нового рассказа, который берётся неизвестно  откуда. И про что он будет, тоже пока не понимаю. Надо бы заниматься Новиковым-Прибоем, но не получается пока.
         Вечером бродила вдоль реки, правда, не по живому берегу, а по набережной.
        Душа тихо млела от сдержанной закатной красоты и неба, и речки-зеркала,  в которой застыла негромкая синева с  малиновыми мазками перистых облаков. Птичий щебет не нарушал тишину, а создавал на её фоне незатейливую привычную гамму, но отнюдь не надоедливую, а радующую именно своей узнаваемостью.
         Блаженный покой окутал санаторную территорию. Отдыхающие не нарушали его, затихли на время, рассредоточились по номерам, на время расслабившись  после ужина.
         Я спешила впитать в себя божественную благодать, зная, что тишина продлится недолго: до дискотеки.
А божественная благодать, как я себе это чувствую, сошла на  это удивительное место  неслучайно: с одной стороны, за полями-лугами – Иоанно-Богословский мужской монастырь, колокольня которого прекрасно видна отсюда и колокольный звон которого в безветрие торжественно доплывает до «Соснового бора», заставляя его обитателей светлеть лицами и душой; а с другой стороны, совсем рядышком, находится женский Солотчинский монастырь. Оба монастыря действующие, и молитвы их насельников, наверное, пересекаются где-то над Старицей, прежде чем уйти высоко и далеко – туда, куда им положено.

31 августа, пятница, «Сосновый бор».
Не пишется мне. Новый рассказ бросила. Ни «Актрису», ни «Узбеков» не вижу и ничего не чувствую. Страдаю.
Звонили из ДПФ. Что-то я  должна сделать, кого-то организовать… Господи, я маленькая, слабая женщина, к тому же пишущая (т.е. не совсем нормальная) – какой, к чёрту, из меня общественный деятель?! Не хочу! Ничего не хочу. Ничего. Оставьте меня все в покое!

         Сегодняшний закат, в отличие от вчерашнего, тревожил буйностью красок, небо полыхало яростно, и ветер гнал по реке языки его пламени, и безжалостно трепал в волнах, пытаясь погасить – но все попытки его были безуспешны.
          Пламя в конце концов поглотила темнота, которая тоже была неспокойной, рваной, нервной. С севера, тяжело толкаясь, плыли тёмные тучи, похожие в основном на объевшихся драконов.
Надо спать, но так неспокойно на душе… Хочется поплакать и всех-всех пожалеть. Я знаю, это называется – неврастения.      
       
1 сентября, суббота, «Сосновый бор».
«Сорвав листок календаря, попал в объятья сентября». Это Арсен, как вы понимаете.         
Учебный год для меня пока, слава Богу, не начался. Через пять дней – главное событие, Лерина свадьба. Ну, а пока я всё-таки надеюсь что-нибудь написать…
Маялась-маялась, черкала-черкала – и отложила всё в сторону. Не чувствую! Ничего не чувствую и ничего не слышу. Бревно бревном. Взяла     «Цусиму». Читаю – вот оно! Вот чем я должна сейчас заниматься! Мне всё это: русские, японцы, корабли – ин-те-рес-но! 
Итак,  через 5 дней – свадьба. Волнуюсь, переживаю, нервничаю. Этот синонимический ряд можно продолжить: беспокоюсь, схожу с ума, не нахожу себе места. Хотя от нас с Васей ничего не требуется – только быть. Редкий для родителей невесты случай. Спасибо Лерику и Светозару за то, что они всё придумали именно так.

2 сентября, воскресенье, «Сосновый бор».
Процедуры, прогулки в одиночестве и тревога по поводу того, какая погода будет 6-го сентября. Пару дней назад Лера смотрела в Интернете: прогнозы ужасные, чуть ли не 5-6 градуса тепла. Возможны осадки. Моё больное воображение рисует дождь со снегом. Что делать? Как спасти ребёнка от холода? Почему мы раньше не позаботились об этом? Почему не придумали никакую накидку? Вернее, я-то думала. А Лерка к этому отнеслась легкомысленно. Сказала: «Мама, забей». Да, это воздушное создание может изъясняться и на уличном сленге. Правда, моя собственная домашняя речь тоже не отличается изяществом.
Позвонила Лере. Они, оказывается, тоже всполошились. И уже купили белейший и тончайший оренбургский платок, дабы периодически закутывать в него невесту. Слава Богу. Не замёрзнет.
Практически каждый вечер в актовом зале санатория – какой-нибудь концерт. Приезжают артисты из Рязани, Москвы. На днях пел лауреат многочисленных конкурсов Владимир Блохин (прекрасный голос, замечательный репертуар), публика (абсолютно полный зал) была счастлива. А вчера я с удовольствием посмотрела спектакль нашего театра на Соборной – «Айседора» (на который никак не могла выбраться в Рязани). Великолепно.
Сегодня – ещё один восторг: выступление квартета Николо-Ямского храма. Духовные песнопения дивной красоты и потрясающей проникновенности. Беда у меня в таких случаях одна: не могу справиться с эмоциями, которые льются слезами благоговения и благодарности и которые неизменно оказываются намного сильнее моей нетренированной воли.
Рязанская поэтесса М. (кажется, я её уже упоминала), переключившаяся в последнее время на прозу и заодно на критику, ещё недавно вполне со мной дружившая, а с недавних пор отчего-то сильно меня не любя, пинает меня при каждом удобном случае, в частности, за то, что мои героини слишком часто плачут-рыдают. Она права, некоторые особы (далеко не все) много плачут, в меня пошли. Что с этим делать, я не знаю. И не знаю, действительно ли это плохо. Как есть…

3 сентября, понедельник, «Сосновый бор».
Брожу, ошалелая, по санаторию и представляю, как всё будет 6-го. Многочисленные мелочи уже давно продуманы, но я их все равно любовно перебираю в памяти. Осталось только купить красивый пакет нужного размера (не большой, не маленький) для подарка папе Светозара.

4 сентября, вторник, г. Рязань.
Сегодня я приехала из «Соснового бора» в Рязань. Завтра – в Москву. Хожу вокруг Леркиного платья. Любуюсь. Думаю, как лучше упаковать. Точнее, это давно уже придумано. Поэтому – не думаю, а мусолю придуманное. Каждый час звоню Лере: напоминаю, что ещё из необходимых мелочей надо прихватить с собой в гостиницу. Она вопит: «Ну, мама-а!» Это значит, что она сама всё знает.
Приготовила кое-какой еды. Вася не понимает, зачем. Лера – тем более. А я уверена: надо.
К вечеру очень устала. Поплакала, как водится. Вася успокаивал с работы по телефону: «Ведь всё хорошо. Радоваться надо». А я и радуюсь. Я всегда плачу, когда радуюсь.

5 сентября, среда, г. Москва.
Утром, провожаемая Васей (он выезжает в Москву завтра утром, рано-рано, подъедет сразу ко Дворцу бракосочетаний),  тронулась в путь. Сдав тяжёлую сумку с едой, своей одеждой и прочими необходимостями в багаж, погрузилась в автобус с огромным драгоценным пакетом – это Лерино платье.
 В Москве меня встретила дочь – бледная, ненакрашенная, худющая.  Маленькая моя. Деточка моя.
И вот сейчас, глубоким вечером, когда всё приготовлено и разложено-развешено, мы, блаженно растянувшись на широкой кровати гостиничного номера, настраиваемся на завтрашний день.
На двери шкафа мы пристроили подглаженное платье, на настольной лампе – две фаты, на выбор, какая больше подойдет к завтрашней прическе; нежно белеют чулки, бельё на спинке кресла; туфли мигают нам своими стразами со стола.
Завтра уже в 7 утра приедет парикмахер, она же – визажист. К этому времени надо уже принять душ и позавтракать. Хотя, подозреваю, что Лерка будет брыкаться и отказываться от еды. Но надо. Обязательно надо. Каша быстрого приготовления, чай, салат, куриные грудки в кляре. У меня всё припасено.  А у нас тут и холодильник, и  чайник, всё отлично.
Сейчас главное – заснуть. «Ты понимаешь, что ты должна выспаться?» – спрашиваю-убеждаю я Леру.  Она, конечно, соглашается. Но сомневается, что у неё получится. Каждые полчаса они созваниваются со Светозаром. Он  тоже нервничает – и  они успокаивают друг друга разными нежными словами.
Несмотря на все переживания, нам с Лерой очень хорошо и уютно. Номер – прекрасный, в персиково-коричневых тонах, с аркой, отделяющей спальню от кабинета, с вальяжными кожаными креслами молочно-оранжевого цвета (как мой костюм, который я завтра надену), с плазменным телевизором в полстены и музыкальным центром.
Вообще-то, нам есть где остановиться в Москве. Есть Васина тетя Лида, есть друзья. И я, конечно, очень сомневалась по поводу гостиницы. Это ведь ужасно дорого. Но жених убедил, что должно быть именно так, и просил ни о чём не беспокоиться. Господи, какой же он молодец…
Всё, надо спать. Лерик, в очередной раз пожелав Светозару спокойной ночи, улеглась на бочок, ручки под щёчку, что-то пробормотала и блаженно засопела. Маленькая моя…
Кстати, сегодня очень тепло. Небо ясное. А завтра, судя по всему, погода будет ещё лучше. Господи, благодарю тебя за всё.
И сразу же за словами благодарности в сознании оформилась простая и спокойная мысль: всё будет хорошо.
Всё будет хорошо, даже если вдруг соберутся тучи и завтра, вопреки сегодняшним прогнозам, польёт дождь, пойдёт снег или ударит мороз. Моя дочь всё равно будет самой красивой и самой счастливой невестой на свете. Всё будет хорошо.

6 сентября, четверг, г. Москва.
Свадьба!

7 сентября, пятница, г. Рязань.
Мы с Васей вернулись в Рязань глубокой ночью.
Возвращались мы со свадьбы своей дочери довольные и очень счастливые. Всё прошло прекрасно.
Очень тепло пообщались с  прилетевшими из Лондона милой и привлекательной Натальей Дмитриевной и её не менее симпатичным мужем Майклом, которому довольно много лет, но выглядит он превосходно: спортивен и подтянут. Майкл и Вася с его  почти забытым школьным и училищным английским умудрялись оживлённо  обсуждать традиции английского и русского флота. Мы с Натальей говорили про  наших детей и про быт. Папа Светозара, очень скромный и сдержанный, мне тоже понравился, особенно тем, что сказал, что  Лера со Светозаром – самая красивая пара среди всех, кто в этот день расписывался (и он был абсолютно прав!), и, кроме того, очень хвалил Леру.
Главным свадебным действием были фотосъёмки (Поклонная гора, Царицыно). Я подивилась, насколько свободно и естественно Лера научилась вести себя перед камерой. Они со Светозаром были действительно хороши: артистичны,  в нужной мере раскованны и вместе с тем очень трогательны. Их друзья-фотографы, необыкновенные ребята, устроили настоящее шоу. В общем, свадьба фотографа-профессионала –  это нечто!      

8 сентября, суббота, «Сосновый бор».
Сегодня вечером вернулась в санаторий.
Весь день льёт дождь. Хорошо. Только жаль тех, кто сегодня женится и выходит замуж. Не повезло им. Хотя… Разве мы  сколько-нибудь знаем о везении, когда говорим об этом?

9 сентября, воскресенье, «Сосновый бор».
Сегодняшний день прошел в праздности. Утром я примкнула к экскурсии в Солотчу, в дом-музей знаменитого русского гравёра 19 века – Ивана Петровича Пожалостина. Примкнула в самый последний момент, когда немногочисленная (из-за дождя) группа уже скрылась за воротами санатория. И я (ну и пусть дождь!), боясь пропустить что-то важное и нужное, пустилась бегом их догонять. Не пожалела. Во-первых, прекрасная прогулка по лесу (хоть и под зонтом), во-вторых, замечательный экскурсовод Ирэн Владимировна; в-третьих, дом-музей интересен (там тоже потрясающий экскурсовод, она же заведующая – Александра Федоровна восьмидесяти пяти лет, которые их носительнице никак не дашь: бодрость, легкость, ясность – и во взгляде, и в речи, и в движениях).
В доме Пожалостина живал Паустовский, оставив о себе как о человеке не очень добрую память: видимо, прибрал к рукам кое-что из мемориального. Может, и гостившие там Фраерман с Гайдаром поучаствовали в разделе сувениров. Как уж там всё было на самом деле, сказать трудно. Но нотки обиды на писателей в рассказе А.Ф. звучали довольно отчётливо. Что ж,  было бы странно, если бы в одном человеке (я имею в виду прежде всего любимого мною Паустовского) совместилось всё: и яркий талант, и глубокий ум, и абсолютное бескорыстие, и кристальная честность. Талант Паустовского бесспорен. И талант – оправдание всему. Или почти всему. Возьмем, к примеру, Есенина.  Достаточно почитать воспоминания Айседоры Дункан, чтобы проникнуться к нему весьма недобрыми чувствами. Но есть стихи. И чтобы ни написала Айседора или кто-то другой (пусть это будет сто раз правдой), Есенин останется для нас Есениным. Кстати, в связи с этим очень хочется защитить фильм с Безруковым в главной роли.  Многие, особенно у нас в Рязани,  кричали: безобразие! оклеветали «наше всё»! Да бросьте вы. Таким он, скорее всего, и был. Во всяком случае, когда прочитано написанное и друзьями, и недругами – образ вырисовывается достаточно объёмно. Те, кто этот образ не чувствует, жизни не знают. В фильме мастерски показана трагедия гениальной личности. Гениальной, а не идеальной! А вас, господа, что не устраивает? Вы бы хотели видеть приглаженного Леля? Или как?

10 сентября, понедельник, «Сосновый бор».
Вычитала в книге афоризмов французских моралистов 16-18 веков (я зачем-то взяла её в библиотеке) вот такое: «Когда я размышляю о мимолетности моего существования, погруженного в вечность, которая была до меня и пребудет после, и о ничтожности пространства, не только занимаемого, но и видимого мной, пространства, растворённого в безмерной бесконечности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, – я трепещу от страха и спрашиваю себя, – почему я здесь, а не там, ибо нет причины мне быть здесь, а не там, нет причины быть сейчас, а не потом и или прежде. Чей приказ, чей промысел предназначил мне это время и место?»  Это из «Мыслей» Блеза Паскаля, записанных более трёхсот лет назад.
Задаваемые Паскалем вопросы, как сейчас помню, изводили меня своей безответностью в подростковом возрасте. Собственно, они мне и сейчас  близки. Только вот слов «трепещу от страха»  не принимаю. Какой же страх? Благоговейная растерянность. Благоговейная растерянность от безмерной непостижимости того, чего понимать нам не дано.
Читаю «Цусиму», делаю кое-какие записи. Есть за что себя уважать.
 
11 сентября, вторник, «Сосновый бор».
«Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел». Это Ларошфуко придумал еще в 17 веке. Кстати, не исключено, что повторил чьи-то слова. Неужели до 17 века никто не зафиксировал этой очевидности?
«Любовь прикрывает своим именем самые разнообразные человеческие отношения…» И это тоже Ларошфуко. И еще: «Ум всегда в дураках у сердца». А вот здесь я не согласна! Это душа – вечная дурочка. И если души у тебя больше, чем ума, то, естественно, за умную сойти удаётся редко.
В перерывах между подходами к «Цусиме» продолжаю изучать афоризмы французских моралистов. Блез Паскаль: «Хороший острослов – дурной человек». Правильно! Я вот хороший человек, поэтому не слишком остроумный. Спасибо Блезу Паскалю. Он меня очень и очень успокоил.
Мы все привыкли восхищаться остроумными людьми. А если вдуматься? Наблюдательный ум и  резвый язык острослова обычно спешат заметить и обозначить все неловкости и просчёты ближнего и, соответственно выделиться таким образом: эка я вывернул? а?!
Так вот, для меня не тонкий и недобрый юмор, который, собственно, уже и не юмор, а язвительность, сарказм, – это, чаще всего, недостаточность деликатности, такта, воспитанности. Даже, быть может, недостаточность души.   
Сегодня была на лекции местного краеведа – В. М. Касаткина. Узнала много любопытного про Солотчу.

12 сентября, среда, «Сосновый бор».
«Изумительно суетное, поистине непостоянное и вечно колеблющееся существо – человек». Это Монтень. И это он сказал о человеке. Что же тогда говорить о женщине?
Приехал повидать меня N. Я соскучилась. Мне хотелось ему  рассказать о Леркиной свадьбе, о том, как я счастлива. Я планировала, что мы посидим в кафе рядом с санаторием, так как мне уже давно хотелось съесть, наконец, чего-нибудь недиетического. Но у N. не было денег! Я согласилась на пиво. Однако когда он, то есть N., вышел из магазина, неся в руках две бутылки пива и чипсы (пластмассовые стаканы купить он не догадался и  в пакет все это безобразие сложить тоже не удосужился!), я поняла, что общение на сегодня закончено.
Такой ли участи я достойна?! Горько отказалась от всего и ушла с гордо выпрямленной спиной. Навсегда.
Пиво мы должны были распить с N. где-нибудь на пенёчке. Теперь он сделает это, думала я, без меня. А пива мне, между прочим, очень хотелось… Но  гордость, обида и разочарование оказались сильнее  мелких плебейских желаний.
Такая вся из себя гордая, я бродила в одиночестве под санаторскими соснами, думая, что поступила абсолютно правильно, и вспоминая мамолино «это нам не пара».
 Прошло минут двадцать. И я начала чувствовать всё, что должен был чувствовать N. Поняла вдруг, что это не он меня, а я его обидела. Обидела –   и очень сильно – простодушного, преданного мне человека. Стало жалко-жалко его. Решила просить прощения.
Звоню. Не отвечает. Опять звоню, звоню и звоню. Молчит! «Ну вот и всё!  –  сказала я себе.  –  Допрыгалась. Нет у тебя больше N. И поделом!»
Стало пусто. Грустно. Меня давно никто не бросал (некому было), и я забыла, как это больно. Оказывается, я здорово привыкла к тому, что у меня есть N. Мне не просто не будет его хватать. Страдать буду, вот ведь что. Уже начала. Даже всплакнула. Подивилась его силе воли и жестокости – это же надо: не отвечать на  м о и  звонки! И вдруг пронзило: а может, случилось что? Что? Да что угодно!
Прошло не меньше часа (вечность!), прежде чем я услышала его голос. Позвонил как ни в чем не бывало:
– Ты мне звонила?
– Бестолочь несчастная! Почему ты не отвечал?!  Я уже почти умерла тут!
А он блаженно-расслабленном голосом (две бутылки пива на одного):
–  А я тебя, между про-о-о-чим, люблю-у-у!
Телефон он, оказывается, отключил еще до встречи со мной и включить забыл. Очень просто.
Хорошо, что всё осталась как есть. Хорошо. Спокойно. Правда, вести себя как-то по-другому я зароков самой себе давать не стала. N. поэтому и дорог, что принимает меня такой, какая я есть, со всеми моими взбрыкиваниями и выкрутасами. Кто меня еще вытерпит, кроме родного мужа, любимой дочери и N.? Спасибо им. Люблю их. Просто плавлюсь от нежности, благодарности и любви.

13 сентября, четверг, «Сосновый бор».
Сегодня я опять не сделала ничего полезного. Не читала, не писала – а бродила, задрав голову вверх: небо! Бродила вокруг корпуса санатория, похожего на многопалубный океанский лайнер, а смотрела на небо. Его сегодня было почему-то очень много. Все остальное: и санаторий-лайнер, и сосны, и река Старица – как-то уменьшилось в размерах, уступив место громадному величественному небу, в котором толкались мягкими белыми боками полчища вполне, как поначалу казалось, безобидных облаков, превратившихся ближе к вечеру в сизых лохматых монстров.
Воинственные тучи, темнея на глазах, неслись быстро и целеустремленно, перестраиваясь на ходу, меняя облик, но не меняя настроения: вперёд! Их агрессивная энергия волновала, будоражила, приводила в движение или уснувшие, или забытые внутренние силы, которых у меня, оказывается, не так уж и мало. И думалось: всё-таки сверну я, пожалуй, какие-нибудь горы.
Гроза не собралась. И дождь покапал еле-еле. Тучи унеслись. Небо прояснилось и успокоилось. И снова его было много. И на него по-прежнему хотелось смотреть, что я и делала, дождавшись полыхающего заката, на фоне которого темнел, призывая к покаянию и смирению, Пощуповский монастырь.

14 сентября, пятница, «Сосновый бор».
Сегодня состоялась так называемая творческая встреча меня с отдыхающими. Присутствовало человек 20. Очень неплохо. В прошлом году время для встречи назначили неудачное – после полдника, когда народ гулял по лесу (погода была отличная) и собирал грибы. Все тогда просто с ума посходили: собирали и собирали грибы. Морозили в холодильниках, сушили на балконах – странно, что не приспособились жарить в номерах. Так вот. Все отправились по грибы – и никому-то я со своими книжками была не нужна. Поэтому в этом году никакой встречи я не планировала вовсе. Но Лариса Васильевна, главная в санатории по культуре (кстати, очень тут всё на высоте), попросила, а отказываться было неудобно.
   В конференцзал пришли женщины, все очень милые. И несколько мужчин забрело. Один, молодой и красивый, сбежал в самом начале, остальные пятеро выдержали до конца. Разговор вполне получился. Были даже те, кто меня читал. Хвалили и задавали вопросы. Я их всех полюбила.  И подарила несколько книжек. А две у меня купили.
Сегодняшний день ознаменовался, таким образом, знакомством с несколькими замечательными людьми: подходили, благодарили, что-то спрашивали, что-то рассказывали о себе.  А к одной из моих самых благодарных (как я это почувствовала) слушательниц я позже подошла сама.    Я сразу выделила эту красивую женщину-девушку: она отзывалась умным взглядом и понимающей улыбкой буквально на каждое моё слово. Мы познакомились поближе (да, я, избегающая любого лишнего общения, потянулась к ней – пока еще неясно понимая, зачем). Светлана. Действительно светлая. За светом и потянулась. Интеллигентная. Верующая. Оказывается, моя ровесница (я думала, гораздо моложе – то же самое она, правда, сказала и обо мне), и тоже совсем недавно выдала замуж дочь, и тоже именно поэтому счастлива (несмотря на то, что месяц назад рассталась с мужем).
   Я с радостью подарила Светлане свою книжку «про собаку», не сомневаясь, что ей понравится, потому что она, быть может, и есть прототип моей Лены Турбиной, которой у меня не было в жизни, которую я придумала и которая не слишком понятна людям, не нашедшим пока свою дорогу к храму.

15 сентября, суббота, «Сосновый бор».
За окном темно. Тревожные, рваные звуки  дождя колошматят душу.
Пять утра. А проснулась я еще раньше. И, между прочим, от радости. Увидела во сне Однокурсника,  хотя там много чего было наворочено: всякой нелепицы, знакомых и незнакомых людей. И вдруг – Однокурсник навстречу. Идет лёгкой походкой, какой у него никогда, сколько его помню, не было. А тут – никакой сломанной ноги! Идёт себе на своих двоих. Я сначала остолбенела от счастья – а потом бросилась к нему обнимать-целовать, поздравлять с выздоровлением. А он будто и не рад, всё толкует: да что ноги… душа болит. А я ему: нет, мой дорогой, я заставлю тебя радоваться! Ишь, идёт себе и не понимает, какое это чудо, не ценит, Бога не благодарит. А он мне: «Люсь, поцелуй меня, пожалуйста. Только по-настоящему». И мы начали целоваться – где-то на площади Ленина. Народу полно. А мы целуемся и целуемся. И вроде  мысль у меня мелькает, что это нехорошо, что может кто-то увидеть, но я её гоню: не до неё. Я уж даже и забыла, как это – целоваться с  новым мужчиной впервые: сладко, самозабвенно, долго. Проснулась я, как бы это сказать, несколько обескураженная. Но счастливая: всё у нашего Однокурсника будет хорошо. То, что мы с ним целовались, – видимо, просто символ. И должно быть понятно: Однокурсник пришёл в себя и открыт для любви.  Но ведь это было во сне… Разбудившая меня радость еще чуть-чуть потопталась на пороге моего сознания да и отправилась восвояси. А на её место не замедлила явиться печаль, то есть реальность. Лежит бедный Однокурсник  в маминой квартире (из своей он был выдворен весьма предприимчивой бывшей женой), одинокий и беспомощный. Кость не срастается. На ногу нельзя даже наступить. К тому же постоянная боль. И кажется ему, что никому он не нужен. А он нужен! Нужны его ум, его талант, его душа. Но для него это всё слова… Что имеем на самом деле? Ничего хорошего. Двоюродная сестра приносит еду. А он и не ест практически ничего: не хочется. Мама Инна Георгиевна уехала в Солотчу, они не виделись всё это время: больше двух месяцев. Он, конечно, на неё обижается. А я понимаю: она устала. Устала от его постоянной депрессии, которая плохо совмещается с нормальным, т.е. трезвым, образом жизни. Конечно, Однокурсник ни в коем разе не считает себя алкоголиком (скажет: ну какие запои?). А его мама и его бывшая жена именно так и считают.
Когда мой младший брат появлялся у меня на пороге невменяемый (за деньгами и за пониманием), он тоже был уверен, что ничего особенного не происходит. А меня колотило: я ненавидела его, потому что знала, чем грозит каждый его срыв (вспомнить страшно). И не пускала. И гнала. Потому что в свое время отдала слишком много и понимания, и сил, и денег – и главное, здоровья.
Ни один пьющий не осознает, как страдают его близкие. Отнимающая рассудок жалость и одновременно – разъедающая душу ненависть. Бессилие, желание, чтобы тебя оставили в покое со своими пьяными слезами, откровениями, выходками, агрессией. Кстати, раньше было больше жалости (бедный, несчастный, как же ему тяжело…), теперь – злости (знаешь, что нельзя тебе пить, – не пей).
Дождь ли за тёмным окном так терзает меня? Или я сама себя терзаю? Спала бы себе и спала. Ведь только пять утра. Нет, уже половина шестого.
Конечно, Однокурснику нужна женщина. Ему нужна любовь. Какие стихи он посвящает своей бывшей жене! Хотя, по мне, она этого вовсе не достойна; её тонкие губы и  умный, змеиный взгляд я хорошо помню по институту. Как уж Однокурсника угораздило на ней жениться? И всё-таки мне кажется, что если бы она их услышала, то захотела бы вернуть его. «Саш, ну позвони ей, прочти», – говорю ему я. «Никогда», – отвечает он.
Значит – что? А значит это то, что нужно срочно издать сборник его стихов. Чтобы она знала: не неудачник, а ПОЭТ! Вот такая у меня задача. И сразу повело меня дальше, застучало в висках звягинское: «Делай что должен…» («Приключения майора Звягина» Веллера – эта  книга одно время была буквально настольной). Итак, Однокурснику – книгу стихов, и тогда жена его бывшая поймет, кого она потеряла и непременно снова захочет быть рядом с ним. Утопия! Конечно, утопия. Но так хочется, чтобы все были счастливы…
Дальше. Арсена надо познакомить (и тоже срочно!) с замечательной Светланой, которой я позавчера подарила свою книжку про Лену Турбину. Та-а-к… Она ведь завтра вечером уезжает. А я, бестолочь, не догадалась обменяться с ней телефонами. Значит, надо её сегодня с утра разыскать (фамилию не знаю, на каком этаже живет – тоже не знаю). Это та самая женщина, в которую А. непременно влюбится. Непременно. В нее нельзя не влюбиться! А она полюбит его. Он умный, симпатичный, порядочный, интеллигентный. Немало в нем, правда, чеховской язвительности-ироничности. Но ведь ч е х о в с к о й! Я вижу: они пара! Ух, дух захватывает. А вдруг все именно так и сложится? Буду счастлива! Вот у меня сколько дел! Когда мне, спрашивается, писать книжку про Новикова-Прибоя?!
 
Сейчас уже два часа пополудни, как сказали бы в 19-ом веке.  Позади все процедуры. Ультразвук и очень грязная грязь для моих передних лап: суставы начали болеть; ну теперь уж, после лечения, они, конечно, будут вести себя хорошо. Лазер и радоновая ванна – для сердца. Детензор – для позвоночника. Вот как всего много. И как всё славно. Буду здоровая-здоровая.
Светлану нашла. Я молодец. Телефонами обменялись. Арсену позвонила и сказала, что есть разговор. Однокурснику позвоню попозже:  чтобы он работал, а не валял дурака (собрать книгу стихов – дело серьезное!)
Всё, с Божьей помощью, получится.

16 сентября, воскресенье, «Сосновый бор».
Позвонила Однокурснику. Он прочитал написанное на днях стихотворение. Как всегда, умное и изящное. Ему так много дано видеть и чувствовать… И потрясающая память. И всегда – оригинальный взгляд на любое литературное явление. Несмотря на все его чаяния на скорый уход в мир иной (конечно, так легче, жди, ничего не делай), я уверена, что у него впереди немало книг (стихи – это только одна грань его таланта, он прирожденный литературовед). Только для этого нужна муза, которая будет вдохновлять и служить его таланту одновременно. Нет, его бывшая жена (успешная железная леди, Бог ей судья, кандидат наук и зам. декана) на эту роль никак не годится. Пусть она просто пожалеет потом. Сильно пожалеет.
Приезжал Арсен. Поговорили. Кандидатура Светланы его, увы, не устраивает. Лет-то ей немало. А он мечтает о детях. Я же думала только про любовь. Свету невозможно не полюбить, а он даже не захотел увидеть её. В общем, Звягин из меня не получился.   
Кстати, за спасение Однокурсника взялся наш Д.А. Хочет привлечь его к созданию в лицее постоянно действующей литературной гостиной, раз, и, может   быть, взять на постоянную работу, два.

17 сентября, понедельник, «Сосновый бор».
Сегодня с утра встретила в коридоре зав. отделением, у которой лечилась в прошлом году, – замечательно-удивительную Светлану Александровну, и она сказала много восторженных слов про мой «кубинский» роман (я подарила ей книжку несколько дней назад, как только она вышла из отпуска).
Вот оно – с ч а с т ь е. День уже может заканчиваться. Мне больше ничего не нужно. Все хорошее уже случилось.
Но день продолжался. Процедурами, дождём, моим походом в библиотеку.
Когда лазала по полкам в поисках Бунина, а по пути жадно хватала в руки то одно, то другое, то третье, понимая, что я уже не успею прочитать (послезавтра уезжаю), поймала себя на мысли: я испытываю почти забытое детское блаженство.
В начале каждого лета, приехав на все каникулы в Сараи, я первым делом отправлялась в библиотеку. Дело в том, что дома многочисленная армия книг на полках воспринималась привычно, обыденно. Я их знала, брала то, что мне нужно было читать по программе, или доставала что-нибудь читанное-перечитанное, например, рассказы Чехова, или «Детство» Толстого – наряду с ними «Кортик», «Васька Трубачева и его товарищей», «Динку» и т.п.
А когда я попадала в Сараевскую библиотеку и меня, как активную читательницу, допускали к заветным стеллажам (тогда не было самообслуживания ни в библиотеках, ни в магазинах), я зависала там надолго. Мне трудно было на чём-либо остановиться: хотелось читать всё. Я гладила корешки книг, я с наслаждением (но не явно, стесняясь, быть в этом замеченной) принюхивалась к устойчиво-душному запаху  скопившихся в одном месте миллионов страниц и тысяч обложек. Это не было запахом пыли (книги читались),  это был запах залежалых бревен, запах горячего песка в сосновом бору – он был мне понятен, он волновал меня, не отпускал,  и это тоже являлось причиной того, что я копалась в книгах долго-долго – до тех пор, пока про меня не вспоминали и не поторапливали вопросом: «Ну что? Ничего не выбрала?». И тогда я хватала первые попавшиеся три-четыре книги и с неохотой подходила к стойке, за которой сидела библиотекарь тётя Вера. У нее была химическая завивка, полные губы и очки. А ещё у нее был сын Генка, хороший, но ужасно кривоногий, мой ровесник. Генка в женихи не годился, поэтому был вечным связным между девчонками с нашей улицы («с нашего порядка») и мальчишками с улицы другой – параллельной. По утрам, читая у окна, я не  уставала одним глазом косить в это самое окно: поехали ли Юрка, Серёжка и Генка на своих велосипедах на речку? Ага, поехали! Значит, Галька из своего окна, а Люська из своего тоже это увидели. Собираются. А тут и Бабанька входит (она обычно сидела у дома на скамеечке, в тени двух тополей): «Поехали женихи-то. Пыль столбом. Пойдешь нА реку?» Конечно, пойду. Куда ж я денусь? Побегу. Сначала за Люськой, потом за Галькой, а потом все вместе – размеренным шагом, как бы нехотя и разомлев от жары – на свое место, «на песочек», где уж ныряют-резвятся «женихи». При нашем появлении брызг и ора становится в два раза больше. Люська с Галькой лезут в воду. А я устраиваюсь (с книжкой, конечно!) на берегу. Я пойду в воду. Но попозже, после особого приглашения, которое может выглядеть по-разному. Или будут вопить: «Эй, харэ (это значит, «хватит», «хорош») читать, очкариком станешь!». Или начнут кидаться скользкими комьями тины в мою сторону. Или за руки и за ноги оттащат и бросят меня, визжащую, на самую глубину.

Звонил из далёкой Индии Саша Шаблов. Его звонки – это всегда посыл оптимизма, добра, радости. Очень его люблю! «А кого ты не любишь?» – издевательски спросила бы сейчас моя верная подруга Людка. «Тебя иногда не люблю, – ответила бы я, – когда ты меня критикуешь, не понимая или воспринимая как-то совершенно по-своему мои слова и поступки. И это восприятие неизменно кажется тебе истиной, но «истина» эта твоим «я» извращена и изуродована до крайности, поэтому не имеет ничего общего с истинной истиной».
Вот и открылась правда: не люблю тех, кого что-то во мне не устраивает. Ха! Хотела бы я посмотреть на человека, который мог бы сказать о себе по-другому. Я могу уважать того, кто относится ко мне не так, как хотелось бы, но любить… Конечно, сразу же возникает вопрос о том, могу ли я  знать о подлинном отношении к себе, любимой. Очень просто. Знать не могу. А чувствовать – очень даже.
А на самом деле, имен тех, кого я не люблю, действительно мало. Бывшую жену Однокурсника не люблю, Ельцина (хоть его уже и нет) не люблю. Чубайса. Гайдара. Эти-то тут при чем? Ну не знаю, к слову пришлось. Надо же было кого-то перечислить.
 
Потихоньку готовлюсь к отъезду. Грустно будет покидать свой номер, в который, к счастью, никого за эти 24 дня администрация не подселила, создав мне все условия для отдыха и работы. Нижайший всем поклон.

18 сентября, вторник, «Сосновый бор».
Итак, завтра – домой. Снова – проблемы, быт, лицей, репетиторство. Как при этом каждодневно выкраивать время для книги про Новикова-Прибоя, не знаю. Да и вообще – не тот это подход, «выкраивать». Для всего остального надо выкраивать, а книгой нужно ж и т ь, тогда она будет. Отсюда, из прекрасного не очень далёкого далёка, мне видится, что я всё смогу. Что я буду всё успевать. Главное, железная дисциплина!
А может, и вправду, получится?

19 сентября, среда, г. Рязань.
Вот я, увы, и дома. Хочу назад в «Сосновый бор», на берег Старицы и  в свой номер,  назад к природе и в отсутствие быта.

20 сентября, четверг, г. Рязань.
Вышла на работу в лицей. 11-ый класс мне понравился.

21 сентября, пятница, г. Рязань.
Все, кто потерял меня за время моего отсутствия в Рязани, обрушились на мою голову шквалом телефонных звонков. Зачем у меня так много друзей и знакомых?! Хочу назад в «Сосновый бор». Или  в Гималаи.
Но всех друзей и знакомых опередили родители моих будущих учеников: боялись потерять меня как репетитора для своих чад. Учеников набирается уже штук восемь. Это очень много. Но отказать не могу. Кому-то уже давно обещано. Кто-то просит Христа ради. А главное, нужны деньги. Так нужны, хоть караул кричи. Кричать, однако, бессмысленно – надо работать.
Позвонили из родной 55-ой школы: просили написать небольшую статью к юбилею. Они делают газету, статья нужна срочно.
 Завтра: три урока в лицее, плюс уже назначила два занятия дома. В общем, ничего страшного. Но причитаю снова и снова: если б не придумала я себе в свое время эту Голгофу – книжки писать… Между прочим, мои книжки читает (и анализирует!) Арсен.  И относится к ним вполне серьёзно. Это так странно…
Итак, завтра – лицей. Работать хочется. Даже слишком хочется. Ничего хорошего в этом нет.  Меня спрашивают: «Так у тебя лицей всего два раза в неделю?» «Это я  е з ж у  туда два раза в неделю, – отвечаю, – а трачу я на него в неделю – не меньше семи дней».
Ну, правда. Всё время куда-то углубляюсь. Донесу или нет до учеников новую для себя информацию – неизвестно. А вот сама закопаюсь и в старом, и в новом – это точно. Влезу в одну книжку, в другую – и всё, день пролетел! Только железная дисциплина может меня спасти. Только четкие рамки и ограничения. Но разве это в случае со мной возможно?

22 сентября, суббота, г. Рязань.
Ученики.
Вечером пыталась подступиться к статье. Увы… а ведь обещала к понедельнику.

23сентября, воскресенье, г. Рязань.
Статья случилась. Вот такая:
Родная 55-ая …
Дорога в школу. Я теперь нечасто проделываю этот путь, и всегда испытываю волнение, поскольку и душа, и сознание наполняются не просто воспоминаниями, а ясными ощущениями вполне определённых дней далёкого детства. То промелькнёт среди спешащих на уроки нынешних школьников незабытый профиль одноклассника. То почувствуется запах осеннего дождя и мокрого шёлкового платка на голове: не помню, чтобы ходила в школу с зонтом (у меня его просто не было), а идти под одним зонтом с мамой не хотелось. У неё был свой путь. У меня – свой. Но конечный пункт один – школа № 55. Ученицей я провела там пять лет, с шестого по десятый класс, а оказалась связанной с ней на всю жизнь. Судите сами.
Моя мама, Валентина Максимовна Крючина, отработала здесь двадцать два года. И хотя большую часть этого срока я прожила очень далеко, на Крайнем Севере, за время отпуска я всегда успевала проникнуться проблемами её учеников, не говоря уже о том, что хорошо знала их всех по именам-фамилиям. В нашей семье царил культ мамы-учительницы, вся жизнь которой, даже бытовая, была подчинена одному – служению Школе.
В 55-ой я встретила своего будущего мужа, здесь учился мой младший брат, а теперь учится его сын. 55-ую окончила и моя дочь. Родная школа.
Я любила учиться. Но ещё больше я любила общественную работу и всегда была в гуще сначала пионерской, а потом комсомольской жизни. Это была интересная, яркая, наполненная жизнь, что бы ни говорили сейчас по этому поводу индивидуалисты и скептики всякого рода. Для меня школа была не вторым домом – первым, то есть главным, необходимым. Всё самое важное происходило именно там. Это было естественно и просто – жить интересами класса, пионерской дружины, комсомольской организации.
Очень хорошо помню, какой радостью звенел для меня каждый первосентябрьский день. За лето я успевала соскучиться так, что последние дни августа казались невыносимо тягостными, и я подгоняла время: быстрей! Наверное, только сейчас понимаешь, почему это было именно так. Волновал запах отремонтированных кабинетов, простор светлых рекреаций, голос и улыбка любимого учителя… Это было место, где мне почти всегда было комфортно (почти – потому что радостному восприятию окружающего иногда мешали подростковые комплексы, но именно школа помогала и преодолевать их). Это была  м о я  школа. Казалось, что у нас всё самое лучшее. Самый лучший хор, куда нас загоняли чуть ли не насильно, но зато потом, на смотрах художественной самодеятельности, – неизменное и непередаваемое ощущение единства в принадлежности к миру гармонии и красоты. Самый лучший ВИА. Да, это была эпоха вокально-инструментальных ансамблей. Красавец Слава Мохнанов. И грустно-проникновенная песня про военных лётчиков: «Тума-а-н, ту-у-ман, седа-а-я пелена-а…» Легендарный физик Евгений Тимофеевич Балабанов. Лентяи и двоечники его дружно ненавидели и сочиняли что-нибудь едкое («брюки в клетку и в клетку пиджак…»), светлые головы – боготворили. Самая лучшая учительница химии – Галина Яковлевна  Савкина, строгая настолько, что невозможно было представить, чтобы кто-нибудь из отъявленных разгильдяев позволил бы себе на её уроке хоть одно лишнее движение или слово: сидел, как приклеенный, и умирал от страха быть вызванным к доске. Самый лучший историк – Клавдия Михайловна Булаева, наша «классная». Когда она стояла у карты и рассказывала про войну, хотелось вскочить и с винтовкой наперевес идти защищать Родину. Лучшая учительница литературы и русского языка – моя мама, которой уже нет на белом свете. Светлая ей память. Светлая память всем учителям, ушедшим от нас за прошедшие тридцать пять лет. Мы помним и любим их. Алексей Фёдорович, Матвей Григорьевич, Надежда Михайловна, Вера Семёновна, Нина Ивановна…
Но не будем больше о грустном.
Наша любимая 55-ая прирастает новыми кадрами – умными и талантливыми.
Школа крепко стоит, благодаря опыту тех, кто по сей день работает в ней практически с момента её основания, –  Галине Васильевне Колесовой, Владимиру Кузьмичу Иванову, Татьяне Ивановне Рафиковой.
55-ая всегда завышает планку и неизменно эту планку преодолевает, благодаря (не побоюсь этого слова) гению её руководителя – Нины Сергеевны Иванюк.
Директор нашей школы молода, красива, энергична, деятельна и неутомима. Мне кажется (да так оно и есть!), она ничуть не изменилась за эти тридцать лет, которые я её знаю. Она не привыкла плыть по течению. Она борец. Она победитель. Она неизменно заражает всех своим трудолюбием и оптимизмом. Здоровья Вам, дорогая Нина Сергеевна! И новых побед! Родной школе – благополучия и процветания. Учителям – низкий поклон за поистине самоотверженный труд, за преданность любимому Делу».
Вот такая у меня получилась статья. Пафосная, конечно. Но, видит Бог, я ничуть не покривила душой. Что ж поделаешь, если я испытываю чувства, которые можно выразить именно такими, высокими, словами?  Так уж меня воспитали в своё время мама с папой и советская школа.

24 сентября, понедельник, г. Рязань.
С утра меня затянула кухня. Вроде, вчера вечером отдала ей дань: приготовила обед сразу на несколько дней. До двенадцати ночи возилась, домывая посуду, наводя порядок – с тем, чтобы не заниматься этим ни сегодня, ни завтра. Нет, с утра снова там застряла. Лишь бы, как я понимаю, уйти от главного, т.е. не оказаться один на один с чистым листом бумаги.
Когда я делаю что-нибудь по дому, я одновременно или пою, или веду с кем-нибудь мысленный диалог, или мечтаю. Сегодня я, в основном, мечтала.
«А вот как получу премию!» – думала я себе. Так много всего нужно. Например, стол письменный. Кажется, что создание кабинета решит все мои проблемы. Скрылась в свой кабинет – и всё. Работаю. Но чтобы та комната, из которой я хочу сделать кабинет, им стала, надо спать в другом месте, чтобы не тратить утром время на создание рабочей обстановки, а сразу вошла – и за стол. И приковать за левую руку, или – в кандалы. Так вот. Чтобы образовался кабинет, нужна спальня. Комната под спальню есть (Лерина), а кровати нет. Есть Леркина узенькая кушетка, у которой отваливается ножка.
Итак, стол – раз. Кровать с хорошим матрасом (наши с Васей спины давно уже стонут от неровности дивана-кровати) – два. Ремонт кухни (так больше жить нельзя!) – три. Ещё мне нужен диктофон. Четыре. Про обувь и одежду я не говорю. Проблемы и с тем, и с другим. А ещё – долги. И кредит. Весело, ничего не скажешь. Я совсем не умею жить, не умею обращаться с деньгами, они заканчиваются у меня сразу, как только попадают в руки. Бедный мой Вася! Не повезло ему со мной…

25 сентября, вторник, г. Рязань.
Мысль о возможной премии грела меня все последнее время, маня своей несбыточной сладостью.
И вот сегодня… Да-да, именно сегодня, когда я, второй день подряд остро страдая от невозможности жить так, как мне хотелось бы (я ведь не мечтаю о роскоши – всего лишь об элементарном удобстве), я узнала, что никакая премия мне не светит. Собственно, я могла бы поинтересоваться на сей счет и раньше. Но все оттягивала (ясное дело – почему!) А сегодня всё-таки позвонила в отдел культуры узнать о своей участи. Участь незавидна. Моя «Куба…» не попала в число трёх произведений, которые область подает на конкурс. Понятно, что если бы даже это случилось, то книжка не прошла бы там, выше. И всё же…
Раненое самолюбие весьма неприглядно. Выглядит жалко. Ведет себя скверно: ноет, требует внимания. Его надо не только скрыть от окружающих,  но и задушить внутри себя, чтобы не мешало жить своими стонами.

26 сентября, среда, г. Рязань.
Шла днём через один из дворов улицы Великанова. У подъезда сидят за накрытой лавкой пожилые женщины (человек 5-7). Бутылка водки у них, закуска: огурцы, грибочки. Выпивают, не чокаясь. Значит, поминают кого-то, но непонятно, кого. Расслышала только отрывки похвал огурцам с грибами. Постоять бы послушать. Да неудобно. И пришлось делать вид, что ничего особенного не происходит. И пришлось проследовать мимо, не задерживаясь…

27 сентября, четверг, с. Константиново Рязанской обл.
Сегодня с одиннадцатым классом ездили в Константиново, к Есенину. Хорошая получилась поездка, тёплая. Детей полюбила окончательно.
Погода была отменная. Красотища – до оторопи, до глубокой душевной растерянности, до звенящей одури в башке.
Зашли с девчонками в храм. Они такие умницы – в платочках.
Я купила там очень красивую маленькую икону – богоматерь с младенцем. «Неувядаемый цвет» называется. И вот сейчас, вечером, не могу на неё наглядеться. Радость. Умиление. Тихий восторг.

28 сентября, пятница, г. Рязань.
Лера со Светозаром обещают ко дню рожд. путёвку в Финляндию.
Звоню Алинке,  нашей бывшей лицеистке, о которой я уже упоминала и которая работает в турагентстве. Узнаю цены и т.д. Есть очень интересный и относительно недорогой тур: Финляндия – Швеция.
И думаю: а как одеваться в эту поездку? И, конечно, понимаю, что нужно срочно что-то покупать, потому что к вояжу на пароме из Хельсинки в Стокгольм я совершенно не готова.

29 сентября, суббота, г. Рязань.
Сегодня у нас с Людкой и всех Людмил – День ангела. С чем я всех нас и поздравляю.
            
30 сентября, воскресенье, г. Рязань.
«С деревьев падают одежды. С днём Веры, Любы и Надежды». Это снова Арсен. Ну да, про этот праздник все знают, а про вчерашний – только мы с Людкой.

1октября, понедельник, г.Рязань – с.Старочернеево Шацкого района Ряз обл.  – г.Рязань.
Поездка к о. Феофану в монастырь (Д.А., Однокурсник на костылях, Арсен, я и Света – та самая удивительная и красивая Света, с которой я познакомилась в санатории). Арсен согласился, что она действительно светлая и красивая.

2 октября, вторник, г. Рязань.
День памяти Полины, Викиной дочки и моей ученицы.

3 октября, среда, г. Рязань.
Как и вчера, два ученика подряд. И, как всегда, жуткая усталость.

4 октября, четверг, г. Рязань.
Сегодня у меня выход в свет. Юбилей родной школы. И  только сегодня утром осознала: надо срочно подстричься. Причём, абы как нельзя, только дорого. Звоню. Там, где стригусь обычно, всё занято. Зато в ещё  более дорогом салоне свободна Оксана, выпускница нашего лицея. Ура! Лечу на такси. Оксана – умница, и я вполне довольна.
Вечер был великолепен. Масса положительных эмоций.      

5 октября, пятница, г. Рязань.
Сегодня начала заниматься с новой ученицей. Очень красивая девочка, ну и, соответственно…

6 октября, суббота, г. Рязань.
Утро. Сижу у окна, не в силах заставить себя заняться делом. Смотрю на свои долговязые, нескладные американские клёны…
Оставшаяся листва в основном пока ещё радостная, солнечно-золотая, но уже много и коричнево-ржавой, неживой.
И вдруг – как будто впервые… Как будто впервые увидела, как одновременно отрываются, слетают с ветки беспомощными маленькими птицами листья. Умирают в воздухе. Каждую долю секунды – десятками. Хотя ветра нет. Тихо. Ни дуновения. Они сами, повинуясь неведомому сигналу, покорно отправляются на вечный покой – печально и обречённо. И это «очей очарованье» жмёт сердце и застревает комом в горле.

 Вечером звонила в Североморск, поздравляла с д.р. Лесю. С Лесей мы вместе  работали в Полярном в заводской многотиражке. Она удивительная: уютная, добрая, мягкая. Судьба  у неё непростая. Но она умница, оптимистка и многого добилась в жизни. Леська, я тебя люблю!

7 октября, воскресенье, г. Рязань.
Какая ничтожная личность вырастает из особи мужского пола, которая с малолетства привыкла идти по пути наименьшего сопротивления, привыкла плыть по течению.
Я за спартанское воспитание мальчиков. Потому что слишком хорошо знаю, к чему приводят такие безобидные, на первый взгляд, качества, как слабость, безволие, инфантилизм.
К чему я об этом? Да так… не знаю. Больно оттого, что алкоголиков и наркоманов – всё больше и больше, а Мужчин – наоборот.
 Грустно, что я становлюсь такой категоричной и непримиримой. Не так давно я всех понимала и жалела, как моя Лена Турбина. А сейчас всё больше внутренне ожесточаюсь: не хочу никого ни понимать, ни оправдывать. Это не по-христиански. И я тоскую по себе той – понимающей и жалеющей.
Кстати, недавно перебирала бумаги. Наткнулась на конверт с Людкиной открыткой, подаренной ею в наш с ней именинный день – 29 сентября. Она, как всегда, нащупала главный нерв момента. 2002 год. Мытарства с Андрюшкой после маминой смерти: у мамы на него не хватило сил и здоровья – у меня тогда еще было и то и другое, правда, уже на пределе. Рядом с одной Голгофой – другая: роман «Вы способны…», писать который мне мешают заботы о близких и неблизких людях, всё тот же быт, депрессия и т.д. и т.п.
Итак, Людка пишет, – выделяя, по своему обыкновению, заглавными буквами самое важное:
«ДОРОГАЯ ПОДРУГА Люся! Ты давно пришла к ВЕРЕ… Пусть и дальше хранит тебя твой Ангел-хранитель… А я тебе желаю ЗДОРОВЬЯ и еще раз ЗДОРОВЬЯ, только оно поможет сдюжить эту НЕОБЫКНОВЕННО РАДОСТНУЮ и СЛАДОСТНУЮ ЖИЗНЬ. Трудную, тягостную, но сладостную и прекрасную, за что не перестаём благодарить ВСЕВЫШНЕГО…
Коль силы уходят на обустройство и обихаживание всех и всего вокруг, посему желаю тебе научиться вовремя СПАСАТЬСЯ от замечательных и бесконечно разнообразных ЛЮДЕЙ, которые на самом деле тоже спасают, но которых так много. Пусть на твоем пути и дальше встречаются ПРЕКРАСНЫЕ ЛЮДИ, но только в тех количествах, которые тебе по плечу…
И последнее тебе пожелание: издай уже РОМАН!!!
Жду с НЕТЕРПЕНИЕМ и БЛАГОДАРНОСТЬЮ за всё, что ты делаешь для меня…
Твоя верная подруга ЛЮДКА!!!
29 сентября 2002 г.»

Моя верная подруга Людка благодарит меня за понимание. Собственно, больше я для неё ничего и не сделала. А вот она для меня… Я, пожалуй, даже не смогу сейчас сказать,  с к о л ь к о  она для меня сделала, –  уже душат слезы. Она была со мной в самые трудные и страшные моменты моей жизни. Вспоминать их я сейчас не хочу. Но все они были связаны с моим братом, которого надо было вытаскивать или  из запоя, или из очередной передряги, или из того и из другого одновременно. Удивительно, но она всегда его понимала  даже  больше, чем я. И всегда верила, что он выкарабкается. И это случалось. Сначала – с нашей помощью. Потом – с помощью Ирины, которую послал нам Бог. Наверное, его вторая жена Ирина  достойна лучшей участи. Но за что-то ведь она его полюбила? Опять же Людка это понимает, отмечая и Андрюшкин ум, и его благородство, и чувство юмора.
Да. Мне казалось, что я эту тему давно отстрадала и в рассказе «Хорошо, когда весна», и в романе про собаку. Ан, нет…  Неисчерпаема. И моя больная любовь к младшему брату – снова исток одного из «произведений» – рассказа «Узбеки», который мне никак не даётся, но который я всё-таки надеюсь когда-нибудь закончить.

8 октября, понедельник, г. Рязань.
Есть удивительные люди – спокойные, ровные, сдержанные. Ни слова лишнего, ни движения. Знают ли они, что такое жесточайшая рефлексия? Знают ли, как мучительна нелюбовь к себе? 
Причина моих рефлексий чаще всего такая: в силу своей импульсивности и порывистости ляпнула кому-нибудь где-нибудь что-то неуместное и неумное. Сейчас, кстати, пишу и думаю: только ли в силу импульсивности? Может, из-за недостатка ума и ляпнула?
Кто-то когда-то сказал: все жалуются на свою память, и никто не жалуется на свой ум. Вот и мне хочется думать, что я всё-таки кое-что своим умишком в этой жизни понимаю, а подводит меня не память (хотя она, конечно, тоже подводит), а более всего – проворный язык, который всегда спешит выдать нечто своё, не дожидаясь, пока я, его хозяйка, соображу что-то дельное. В общем, семь раз не отмеряю, а сразу режу – вкривь и вкось. А потом страдаю: сказала не то, ответила не так, смеялась слишком громко и т.д. и т.п. Правда, подобные приступы самобичевания случаются не слишком часто. Бывать довольной собой или относящейся к себе лояльно тоже, слава Богу, приходится. Но уж если зарефлексирую – мало не покажется.  Сегодня как раз такой день.

9 октября, вторник, г. Рязань.
Почти каждый день по два ученика. Это очень много. И неправильно.
Позвонила Ольге Яковлевне Ярославцевой. Договорились с ней завтра встретиться.

10 октября, среда, г. Рязань.
Вручила экземпляр «Кубы…» О.Я. Ярославцевой. Она позвонила вечером: прочитала сразу, не отрываясь, как она сказала, ни на секунду. Плакала. Вспоминала.
О.Я. сказала так много хорошего по поводу мой книжки, что я до сих пор (сейчас глубокая-преглубокая ночь) брожу по дому с блаженной улыбкой, которая никак не хочет покидать мою физиономию.
Отзыв О.Я. – один из самых важных и дорогих.  Даже, пожалуй, самый важный.
Во-первых, в своё время она вышла замуж за кубинца. И по сей день они счастливы, вырастили сына (видела фото; красавец, как и должно быть). Живут в Рязани.
Во-вторых, О.Я. прожила в Гаване несколько лет, там родился их Эрик. Кубу и кубинцев она обожает, в совершенстве владеет испанским, преподает его в нашем университете; кстати, ее муж Уальтер Парадела работает там же; на кафедре физики, кажется. Так вот. О.Я. благодарила меня за то, что я, как она сказала, подарила ей встречу с Гаваной, о которой она очень тоскует; подарила встречу с кубинцами, которых она очень любит и уважает. Наши представления о Кубе и её народе абсолютно совпали: безграничная  свобода духа, умение радоваться жизни, эмоциональность, открытость, дружелюбие.
История нашего знакомства с  О.Я. – это продолжение моей кубинской эпопеи. В Гаване я постоянно общалась с Сиомарой Као (я про неё уже немножко рассказывала). Сиомара преподаёт русский язык и литературу в Гаванском университете. В начале 70-х она училась в Москве, там же защищала диссертацию. За две недели мы очень подружились. Я была у неё в гостях (её муж Даниэль тоже, кстати, прекрасно говорит по-русски). Так вот.  Соседка Сиомары Мириам пришла познакомиться с гостьей из России. И очень обрадовалась, узнав, что я из Рязани. Оказывается, её друзья Ольга и Уальтер Парадела, которые когда-то жили в Гаване, которых она помнит и очень любит, уехали в конце 80-х в Россию, на родину Ольги – в Рязань. Вот уже много лет от них не  было никакой весточки. Разумеется, я пообещала их найти.
Домой я вернулась с письмом от Мириам. Думала, что придётся обращаться в паспортный стол и т.п., но все оказалось гораздо проще. Буквально один случайный разговор – и я уже знаю телефон Ольги Яковлевны Ярославцевой, жены Уальтера Параделы.
Сразу же позвонила,  представилась, сказала, что я совсем недавно – из Гаваны. «Маравийя!» –  воскликнула Ольга Яковлевна и сразу же ответила согласием на наше с Васей приглашение в гости. И на следующий день приехала к нам в гости.  Яркая, красивая, эмоциональная, она произвела на нас необыкновенное впечатление. Рассказала и про свою любовь, и про сына, и про Кубу.
 Это было необыкновенной удачей: в Рязани есть человек, у которого можно будет проконсультироваться, уточнить какие-то детали для моей книжки про Кубу. И, действительно, Ольга Яковлевна здорово мне помогла, ответив на некоторые вопросы, возникшие в ходе работы над книжкой.
 Конечно, надо было попросить её прочитать рукопись до публикации, но как-то не получилось. В результате, есть несколько неточностей. Но они не столь существенны и, по мнению О.Я., нисколько не снижают впечатления. Ох, как же хорошо… Звонок О.Я. – большой и вкусный глоток эликсира счастья.

11октября, четверг, г. Рязань.
Фильм Михалкова «Двенадцать». Потрясающе. Михалков – гений.
Грандиозный антивоенный памфлет, где глубочайший психологизм сочетается с пронзительно-напряжённым драматизмом, где множество смысловых и эмоциональных пластов забирает мыслящего зрителя, взрывая  одновременно и разум, и душу.
В кино мы выбрались вдвоём с Однокурсником (он на костылях, но вполне бодр физически, чего, увы, не скажешь о его моральном состоянии). Я за ним заехала – и мы благополучно добрались на троллейбусе до кинотеатра «Дружба», где работает наша замечательная однокурсница Наташка Медведева (остроумно-обаятельная, красивая и лёгкая в общении). Спасибо ей. Она всегда ставит всех нас в известность, когда идет стоящий фильм. А то ведь мы в суете своей будничной можем и не заметить, пропустить…

12 октября, пятница, г. Рязань.
День рождения мамы. На кладбище съездить не получилось…

13 октября, суббота, г. Рязань.
Тот, кто часто снится, приснился и сегодня. И наяву он появился тоже. Просто поздоровались. Просто перекинулись фразами о текущей жизни. Просто… Какое там просто! Я, как школьница, краснела и спотыкалась словами. В его присутствии мне никогда не удается выглядеть неглупой,  спокойной и уверенной. Сплошная неуклюжесть. Сплошное недоразумение. Потом – страдания по этому поводу. И всё равно – ощущение счастья на весь день оттого, что видела, что говорила. Вот такая я балда! Кстати, длится это давно. Закончиться ничем не может и не должно. И слава Богу. Нужно только то, что есть сейчас, – чтобы он изредка просто появлялся рядом. Солнце такое. Большое и красивое.
А вечером сегодня… Еду в маршрутке… Время сумеречное, не совсем тёмное, что-то около семи. И висит над Свято-Троицким монастырём – низко, вот-вот свалится  прямо на купол – луна. Огромная, тяжёлая, цвета перезрелого персика. Понимаешь, что когда-нибудь такое уже видела. Однако в очередной раз – потрясение: не может быть луна такой огромной. Ну, не должна она быть такой огромной. А она есть и висит.   


14 октября, воскресенье, г. Рязань.
Звонок Нечаевой. Ей не нравится моя жизнь. «Ну, что это, – говорит, – ученики, Зина, однокурсники… работать надо».
Алла Михална тысячу раз права! Всё! Хватит разбрасываться. Конечно, Зину, учеников и лицей никуда не денешь… Значит, нужна железная дисциплина!
      
 15 октября, понедельник, г. Рязань.
Утро тёмное, хмурое, в слезах. Заставить себя подняться с постели, когда тебе никуда не бежать, – подвиг. Я его совершила. И начала новую правильную жизнь.
Выпила стакан теплой воды. Сделала зарядку под «Ретро-FM» (если бы они там не пороли всяческой чепухи, а только бы песни выдавали – было бы, надо сказать, гораздо лучше).
Знаете ли вы, как полезен по утрам свежевыжатый морковный сок? Так вот я его свежевыжала! И даже сразу помыла соковыжималку. С нескрываемым чувством гордости: вот я какая! Да ещё и кашку из геркулеса на воде! А?!
Потом – к Зине. Померить давление, растереть «хондрокситом» ее больные плечи и поясницу. И выслушать, какие все вокруг плохие. Спорить с этим, кстати, бесполезно. Надо понять. И я стараюсь это делать (хотя, каюсь, не всегда у меня это получается). Посиди в четырёх стенах, с постоянной изматывающей болью в суставах, со множеством других болячек! Хочется иногда, конечно, возразить Зине (по поводу того, что все плохие и всё плохо) – но нельзя. Поделиться своим мироощущением можно с равным. А тем, кому плохо и больно, надо просто посочувствовать. И, по возможности, помочь. А уж заряжаться или нет моим оптимизмом (я готова! берите!) – это они решат сами.
Из разговоров с Зиной.
Зина (прошу заметить, не Виолетта):
– Мне попадались какие-то Васи да Пети. Был один очень хороший. Но – Вася!
– И что? – спрашиваю я (имя моего мужа никогда меня не смущало, я знала, что он назван в честь не вернувшегося с войны деда).
– Только Васи мне не хватало! Чтоб все смеялись? Я, конечно, не стала с ним встречаться.
«Ну и дура!», – хочется сказать Зине (не Виолетте, прошу заметить). Но нельзя. Обидится. А то, что меня может задеть её категоричность, – об этом она, разумеется, не думает. Хотя, на самом деле, такая глупость огорчить меня, конечно, не может. А вот Зину – жалко. Она неплохой человек. Но слишком категоричный, негибкий. Даже вера в Бога не смогла изменить её бескомпромиссную натуру, требующую от каждого абсолютной честности, а от общества – абсолютной справедливости.

За окном посветлело. И не только потому, что близится полдень, а потому, что в пряди дождя вдруг вплелись ослепительные нитки первого снега.
Прилипла к окну (опять ничего не делаю!). Дождя уже нет: только снег.
Час прошёл. Я – у окна. Мокрые хлопья тяжело шлёпаются на железный подоконник (он, наверное, по-другому называется, но я не знаю, как именно).
Белые лохмотья пытаются прикрыть сырой асфальт, но не успевают – тают. И в лужах тают. Или тонут? Нет, всё-таки тают, едва опустившись на блестяще-грязную водную гладь, мелко вздрагивающую от холодных прикосновений белых рыхлых комочков. Они, эти мокрые комочки, сваливающиеся миллионами на землю, эти первые посланцы зимы, терпят пока фиаско. Снег тает. Побеждают лужи. До пушистой зимы пока далеко.
Что-то с новой жизнью не залаживается…

16 октября, вторник, г. Рязань.
Завтра приезжают Ежовы на полдня: проездом из Питера в Башкирию. Поэтому с утра – на рынок и готовить.
Днём – тётя Вера. Удивительная атеистка и пессимистка. Устаёт она, конечно, в родной деревне дяди Васи, куда она поехала с ним на вечное поселение, как декабристка. А дядя Вася всю жизнь мечтал, уйдя на пенсию, жить именно там. И он счастлив. А т. Вера, хоть и жалуется на быт, вполне, по-моему, счастлива с ним. 

17 октября, среда, г. Рязань.
Ежовы. Ощущение праздника и праздности (учеников всех отменила). И вместе с тем:
– Люся, как ты обходишься без микроволновки?
– Так же, как без всего остального, Ира. Например, без стиральной машины.
Уровни нашей жизни не просто не совпадают, они разделены цифрой со многими и многими нулями. Но это не мешает нам не просто общаться, а испытывать друг к другу вполне дружеские чувства.
Восторженный рассказ Ирины про тур «Финляндия–Швеция», главным образом, про паром, являющий собой многопалубный лайнер-город с ресторанами, барами и прочим гламуром («…человеком себя почувствуешь». Спасибо, конечно).
Футбол. Наши выиграли у англичан. Фантастика!

18 октября, четверг, г. Рязань.
У Светозара – день рождения. Отправила «эсэмэску» с поздравлением-пожеланиями, подписала: «мама и папа Анисаровы». Когда читала ответ (во время урока), кажется, не смогла удержаться, расплылась лицом в радостном умилении: «Большое спасибо, дорогие мама и папа!»
К вечеру у меня были гости: наиболее яркие представители лицея. Плюс Люба. Плюс Арсен. И плюс Однокурсник на костылях (который, благодаря нашему директору с его «Нивой», в последнее время мобилен, как никогда).
Все были призваны затем, чтобы отведать моего фирменного супа и похвалить меня. «Кто похвалит меня лучше всех, тот получит большую конфету». Это моя любимая песенка из одного замечательного мультфильма времен советской власти, «эпохи оптимизма».  Девочка, поющая песенку, являла собой отрицательную героиню, пример индивидуализма и зазнайства.
Еду я приготовила, а культурную программу – нет. И переживала, что как-то не очень весело заканчивается вечер. И вдруг…Звонок Евгению Владимировичу на мобильный!
Охваченные небывалым энтузиазмом, все срочно (во главе с Однокурсником на костылях) загрузились в две машины и помчались спасать бывшую сотрудницу лицея, потерявшую ключи от квартиры и уже довольно долго мыкавшуюся у подъезда с маленьким ребенком, которому давно пора есть и спать (а в квартире ещё один голодный малыш – щенок). Попасть в дом за другими ключами можно было только через открытую форточку. Всего-то второй этаж.
Подъехали, оценили ситуацию, дружно (исключая тех, кто за рулем) выпили у подъезда за успех предприятия. И стали ждать Е.В., который поехал добывать лестницу. Довольно скоро он прикатил на «газели» с лестницей на крыше, с женой Оксаной Владимировной и средним сыном Яшей. Всем хотелось поучаствовать в акции спасения. Но лавры героя достались именно Е.В.! Потому что именно он проник через форточку в квартиру, где был встречен радостными взвизгами ошалевшего от одиночества, голода и неизвестности щенка овчарки, именно он открыл дверь усталым маме и сыну.
Жители дома были, конечно, немало обеспокоены происходящим. Свет фар «Нивы», железная раскладная лестница, подъем отважного Е.В…. И «шумною толпою» –  мы, зрители, во главе с Однокурсником на костылях.
Но самое главное в этой истории: спасаемая Екатерина оказалась бывшей студенткой Однокурсника. В приватной беседе она успела сообщить мне, что, влюбленная в него за необычные лекции (эрудиция плюс артистизм, интеллигентность плюс экспрессия), она всегда мечтала выйти за него замуж. Я просто ошалела от счастья. Неужели?! Неужели нашлась  для многострадального Однокурсника муза? А вдруг… Ведь зачем-то встретились они в этот вечер…

19 октября, пятница, г. Рязань.
«Роняет лес багряный свой убор»…
Я гуляла нынче по одной симпатичной аллее и твердила про себя: «Роняет лес багряный свой убор…»
И, наконец, прозрела: не поеду я в Финляндию и Швецию. Хочу покоя. Тишины. А не суеты и блеска, которые притягивают меня, конечно, но… Господи, да мне и надеть-то нечего в эту поездку для респектабельных господ и изысканных дам.

20 октября, суббота, г. Рязань.
3 урока в лицее. Там же – один за другим два ученика. Потом – ещё одно занятие дома. А вот считать заработанные мной деньги не стоит. Третья часть моих занятий – бесплатны. Так уж складывается.
«Тебе хочется быть хорошей», – сказали мне тут недавно. А, может, я и есть не очень плохая?
Но вот что я знала сегодня про себя абсолютно точно, так это  – неинтересная, неостроумная, неловкая.  Основания так думать, увы, есть. В перерывах между занятиями – приступы острой тоски оттого, что я как-то никуда не вписываюсь, что мне по-настоящему уютно только с книжками, учениками и со своими рукописями, а я  зачем-то стремлюсь к людям, среди которых часто оказываюсь лишней.
Замучила проклятая рефлексия – болезнь гнилой интеллигенции. Хотя какое отношение я к ней имею? Промежуточное звено. Не более. Когда-то часто спорила об этом с мамой, доказывая, что, может быть, только мои дети (т.е. Лера) смогут претендовать… Она (т.е. мама), оскорблённая, упорно не соглашалась, разводила демагогию… Каждый, разумеется, всегда оставался при своем мнении.

21 октября, воскресенье, г. Рязань.
Сегодня д.р. у моей Шурки. Позвонила. Встретимся на днях – отметим.
Потом у меня была уборка подъезда. В 11.00 – ученица. После занятия – бегом на рынок. Успела кое-что  приготовить. И ещё два ученика. В оставшееся время – бессмысленное и тупое сидение у телевизора. В рекламных паузах – стирала. Не читать, не писать, не думать сил не было. Слава Богу, почти никто не звонил.

22 октября, понедельник, г. Рязань.
Полдня читала Рубину «На солнечной стороне улицы». Очень хорошо. Просто очень.

Звонила А.М. Зная о моем навязчивом желании  снова сбежать куда-нибудь в свой д.р., предлагает пожить в её доме в Заборье. Все удобства. Вокруг – никого. Пока не знаю. Как-то страшновато. Наверное, я там не смогу расслабиться, не  смогу уснуть. Буду все время бояться. Чего? Всего! Чужой дом. Вокруг – никого. Рядом дорога. Если кто ночью постучится – я сразу умру, не успев спросить: «Кто там?» Видимо, одноместный номер в санатории – единственно приемлемый для меня вариант. Его я сейчас и обмусоливаю. Наверное, это будет «Краинка» в Тульской обл., там весьма умеренные цены. Шурик туда ездит, у неё там кто-то из знакомых работает.

23 октября, вторник, г. Рязань.
Ездили с Арсеном на кладбище. Проведали всех моих родственников и его папу и бабушку. И обнаружили, что  могилы его и моего папы (которые вместе учились в Ленинграде, о чём я уже говорила) разделяют не более ста метров. Так что наши братские отношения возникли отнюдь не случайно, а придумались где-то далеко-высоко.

24 октября, среда, г. Рязань.
 С утра – пара страниц для того, что, может быть, станет рассказом про одинокую актрису, моющую подъезд. И так хотелось повариться ещё в этом: погулять-подумать, чуть-чуть поспать и снова вернуться в рассказ. Несколько дней – и  он бы написался. Но… Надо было сходить в аптеку для Зины. А потом ехать к Однокурснику (мы договорились с той самой Екатериной, Катькой, которую спасли, проведать его), а потом – ученик. А завтра – лицей, худо-бедно надо готовиться. Когда теперь вернусь в рассказ – неизвестно.
Сегодня любила себя за пару строчек. Если бы каждый день – несколько страниц и в них – хотя бы две строчки, за которые можно себя любить…

25 октября, четверг, г. Рязань.
Купила сегодня новую Рубину. Сборник рассказов – «Цыганка». В маршрутке открыла одноимённый рассказ. Как всегда, с удовольствием погрузилась в рубинский слог, поплыла. От остановки до дома бежала вприпрыжку: скорее дочитать!
Давно не испытывала школьного блаженства: есть (точнее, уминать-хомячить) всё, что попадётся под руку, и при этом – читать. По всей квартире будут валяться: портфель (теперь – сумка), сброшенная впопыхах одежда, обувь. А я, забыв обо всем, кроме еды и книжки, буду сидеть за кухонным столом, раскачиваясь на табуретке (несильно, конечно, несильно) – и жевать, и  читать. Лишь бы никто не пришел, не позвонил – не помешал.
«Цыганка» великолепна, как Рубина вообще. Она всё время саму себя переплёвывает: каждая последующая книжка лучше предыдущей. Люблю. Уважаю. Преклоняюсь. Хотела написать (вроде как для честности) – «и, конечно, завидую» Написала. Нет, не моё. Зачеркнула. Ну не моё это слово – «зависть». Ей Богу. Не чувствую. Не понимаю. И в других не понимаю. И в себе не обнаруживаю.

26 октября, пятница, г. Рязань.
Звонила Лера. Недавно по тел. долго убеждала её в том, что надо поискать работу в своем районе (метро «Академическая»), чтобы не тратить два с лишним часа в день на дорогу. Надо позаботиться о здоровье. Подумать о будущем. Она вполне согласилась, и вот – в поиске. Есть интересное предложение. В понедельник – собеседование в одной очень неплохой фирме. У Лерки, кстати, такое симпатичное резюме… Главное, оно соответствует действительности. Люблю его перечитывать и не устаю тихо удивляться. В кого наша с Васей дочь такая умная?

27 октября, суббота, г. Рязань.
Бывает же так… Вчера читала рубинский рассказ «Туман». Выхожу  вечером на улицу –  а всё вокруг (и дома, и деревья, и дороги, и небо, которое должно быть тёмным) потерялось, укутанное светлой мглой. Туман. Воздух такой густой и тяжелый, что кажется, его можно складывать в карманы, про запас.
Размыто блестят фонари, расплываются окна домов. Всё кажется ненастоящим, придуманным, нарисованным (акварель, мокрая основа). Ощущение тайны держит сознание в радостном ожидании. Сырость мнится весенней. Идёшь почти наугад, даже не идёшь – плывёшь неспешно, с наслаждением. Домой возвращаться не хочется. Так было вчера вечером.
Сегодня ничего не изменилось. Туман занавесил улицы. Висел себе и утром, и вечером, не  собираясь никуда деваться.
Оказывается, я очень люблю эту загадочную сырость, называемую туманом. Облака спустились на землю, сдерживая бег машин и суету людей. Все стали осмотрительнее, степенней. Всё неторопливо, несуетно, замедленно – движение, процессы, мысли.

28 октября, воскресенье, г. Рязань.
Лерка уже не собирается ни на какое собеседование. Они со Светозаром решили, что ей просто нужно перевестись на полставки. «Реально не хватает времени, чтобы заниматься домом», – объясняет моя дочь. Понимаю. Мне тоже реально не хватает времени. А ещё не хватает здоровья, сил, таланта и денег. Ничего не хватает. Ужас какой-то.

29 октября, понедельник, г. Рязань.
Когда-то в этот день отмечалось рождение комсомола. За комсомол стоило выпить. И мы выпили с Ежовым, заехавшим к нам с Васей теперь уже по пути из Башкирии в Питер. (Ира улетела оттуда раньше).
Общение с умным, процветающим Ежовым действует на меня неизменно ободряюще. Кажется, он готов заказать мне книжку про семью (не про них с Ирой, конечно, а про свои корни). Сказал об этом пока расплывчато, неопределенно – намекнул. Я сначала не восприняла. У меня лицей, ученики, Новиков-Прибой… Одним словом, некогда. А уж когда помахала вслед отъезжающему поезду, подумала: «Эге…» И про Ежова подумала: он знает, как действовать: ждет, чтобы я, заглотив наживку, начала сама набиваться в авторы. Решила позвонить Алле Михалне Нечаевой. Она всё знает.
Позвонила. Расспросила. Цены-то, оказывается, приличные. Помните анекдот про советского артиста, которому предложили сниматься в Голливуде? Он, естественно, согласен, счастлив. Но выясняется, что съёмки – в декабре. «Эх,– отказывается он, – не могу, у меня «ёлки». «Ёлки» – это, ясное дело, новогодние утренники. Вот так же выглядела я, когда объясняла Ежову в ответ на его намёки, что, мол, никак не могу взяться за книжку для  него (лицей, ученики, Новиков-Прибой). Но за такие деньги, о которых я услышала от Нечаевой, я, бросив всё, поработала бы. Чтобы чуть позже написать про Новикова-Прибоя. Только готов ли Ежов отстегнуть такие деньги?

30 октября, вторник, г. Рязань.
Приезжала Люда К. Будем шить мне юбку. Звонила Наташа К. Я поговорила с ней как-то не очень хорошо...Теперь, разумеется, маюсь чувством вины.
Был Толик. Повзрослевший и поумневший (недели три не видела, что-то все не складывалось с его приходом ко мне). Поболтали о школе. Позанимались русским.
Потом – ученик. Очень своеобразный молодой человек. Как все нынешние, нечитающий – и поэтому абсолютно не чувствующий языка, но кое-что знающий. Только теория в его голове существует отдельно, а практика не существует нигде и никак. Боремся. Надеюсь на положительный результат.
Потом были моя Шура и ее хорошая знакомая Инна Пална, с которой мы вместе лежали в больнице, и теперь она и моя хорошая знакомая. Постфактум отмечали  Шуркин д.р. Гости натащили много всякой замечательной еды. Маринованные маслята в исполнении Инны Палны – выше всяких похвал!
Маслята – это дубровическое детство. Я собирала их в сосновом бору (в километре от дома) с Людкой Суворовой, которая была старше меня (я училась в четвертом классе, она – в седьмом) и всячески мною руководила. Её воспитывала пьющая бабушка Маруся. И у них в доме  всегда была килька. Мы с Людкой глотали её прямо с головой и хвостами, заедая черным хлебом и репчатым луком. В нашем доме  была скучная еда: первое (суп, щи), второе (макароны по-флотски или гречневая каша).  Это все нужно было разогревать. Разогревать не хотелось. Поэтому отправлялись к Людке, где всегда была вареная картошка в мундире и замечательно вкусная килька.

31 октября, среда, г. Рязань.
Дочитываю «На солнечной стороне улицы» Рубиной. Потрясающе. Как всегда, потрясающе.
 Кстати, позвонила Ежову. Он не ожидал от меня такой прыти, помножил на калькуляторе предполагаемое количество страниц на их стоимость, сказал «м-да», обещал подумать. Но, кажется, сразу решил, что пусть книгу про его предков продолжает писать  бесплатный родственник, который уже начал этим заниматься.

1 ноября, четверг, г. Рязань.
А мне сегодня не надо ехать в лицей, потому что – ура, у нас каникулы!
Навестила Однокурсника (его положили в больницу разрабатывать ногу). Он порадовал тем, что вышел мне навстречу не с двумя костылями, а с одним, уже наступая на больную ногу. Настроение у него неплохое.
А вчера у него побывала Катерина, о чём сообщила мне потом по телефону. Она в ужасе от серого больничного белья и настояла, чтобы я забрала у неё и передала ему другое – радостное. Однокурсник, конечно, отбрыкивался, но Катькино белье (ярко-зелёное с красными кошками) я ему застелила. Получилось очень весело.
Почитал мне кое-что из своего последнего. Хорошо.

2 ноября, пятница, г. Рязань.
 У Нагибина вычитала: «Зачем делаем мы вид, будто что-то понимаем в других людях, когда нисколечко не понимаем в себе самих? Я поминутно делаю грубейшие ошибки в оценке своих поступков, намерений. Я никогда не знаю, что я через минуту сделаю или захочу сделать. Всё, что происходит со мной, для меня полнейшая неожиданность, вся внутренняя работа, обусловливающая поступки, желания, замыслы, творится в кромешной тайне, которую мне не дано постигнуть. Я до сих пор не могу измерить себя даже самыми грубейшими мерами, и  вовсе не потому, что я такая загадочная натура. А потому, что все мы в смысле самопознания недалеко ушли от животных…»

3 ноября, суббота, г. Рязань.
Несколько дней назад узнала, что в газете «Рязанское узорочье» появилась разгромная статья по поводу книги Ларисы Комраковой «Всего один ход», редактором которой была Алла Михайловна Нечаева. Она же написала и небольшое предисловие-напутствие, интересное, умное, доброе. Рассказы Ларискины я читала. Они мне в большинстве своём понравились, несмотря на изрядное количество грамматических ошибок. Но это не главное. Главное, что  это интересные психологические рассказы. Хорошо читаются. Трогают. Язык любопытный. Да, возможно, где-то не мешало бы подправить грамматику. Но уж разражаться по этому поводу статьей на трёх полосах… Авторы – моя бывшая приятельница Марина Ц. (я о ней  уже где-то раза два упоминала) и ещё одна поэтесса Валентина Б. Про Валю ничего не скажу. Бог с ней! Ну, а та, что из бывших приятельниц, преследует одну цель – растоптать  бывшую подругу Ларису (чем-то ей не угодившую), но при этом прикрывается трескучими  и лживыми фразами о радении за чистоту русского языка, о борьбе с бездарностью и графоманством.  Марина – за правду! Разумеется, только она знает, что это такое.
Нет ничего страшнее воинствующей ограниченности. Убедилась в этом ещё раз, читая «статью», которая, ну, никак не тянет на «литературную критику», а только – на злобный пасквиль, где употребляются такие слова, как, например, «комраковщина» (30-е годы – да и только!). Авторы этого пасквиля, тупо и оголтело нападая на каждую фразу, не имеют ни малейшего представления о том, что такое, например, ирония, аллюзия,  игра слов и т.п. В последнем абзаце своего опуса Марина (дай Бог ей разума и здоровья на долгие годы), кстати, лягнула и меня, правда, не называя.  Причём написанное – наглое и циничное враньё.
Может, изящно-изощрённый сарказм финала статьи и задел меня больше всего? Ну, если честно? Возможно. Но оставлять без ответа этот печатный сгусток мракобесия кажется мне неправильным. Я-то, ладно, переживу страстную нелюбовь Марины к себе, а Ларису с её первой книжкой защитить  действительно хочется.
Хотя Алла Михална и советовала не обращать на «неистовую» Марину внимания, я планирую-таки вступить в устную или письменную полемику. Далеко мне до христианского смирения, каюсь. Но ведь нельзя позволять этим двум скандальным особам, возомнившим себя, чёрт побери, Белинскими,  думать, что их мнение – истина в последней инстанции. Хочется сказать: девки, сидите тихо, пописывайте стихи о несчастной любви и не лезьте туда, где ваших бабских мозгов маловато! И ведь скажу!

4 ноября, воскресенье, г. Рязань.
 Сегодня Лера приехала. И сразу все  Марины и Вали с их смешным и неумным злопыхательством отступили на самый распоследний план. И жалко их стало,  несчастных… Не от хорошей, видать, жизни… Собака бывает кусачей… Бог им судья…  Не буду нигде выступать ни устно, ни письменно.

5 ноября, понедельник, г. Рязань.
С Лериком вчера вечером поездили по магазинам. Мне хотелось ей какой-нибудь свитерочек купить к её черным вельветовым штанам. Ничего не приглянулось. Зато сегодня купили ей очень милое трикотажное платье (типа – длинный свитер). Радостно. И очень хочется, чтобы понравилось Светозару.
Шура моя позвонила в санаторий «Краинка», забронировала мне приличный одноместный номер. 19 ноября уезжаю. Ура!
Сегодня день рожденья моего папы. Ему исполнилось бы 76.
На самой верхней полке книжных стеллажей, где хранится всё,  к чему редко приходится обращаться, стоит биография Сталина в добротном кожаном переплёте (1947-го  года издания, цена 5 руб.). На пожелтевшем форзаце продуманно и старательно выведено: «В день твоего семнадцатилетия, бескорыстный мой друг, дарю я тебе эту книгу. Помни нашу чистую дружбу, и пусть она останется в твоей душе светлым воспоминанием. 7 ноября 1948 г. В. Баранова». Почерк отличницы, фиолетовые чернила. А перед этой надписью – ещё более старательно, обведёнными по несколько раз буквами, наискосок: «Толе в знак счастья, дружбы и любви».
Нисколько не сомневаюсь, что семнадцатилетний Толя Крючин прочёл от корки до корки сталинскую биографию, хотя наверняка и так знал её наизусть. И на последней странице уже его почерком, ещё не оформившимся, но уже узнаваемым, с левым наклоном, написано: «8 марта 1948 г.». И я прекрасно знаю, что это значит. 8 марта «станционная шпана» Толька Крючин на школьном вечере осмелился пригласить танцевать правильную и строгую Валю Баранову из параллельного класса. С этого дня и ведётся история любви моих родителей, которая не исчезла и после последнего вздоха каждого из них. И хранятся на антресолях огромные кипы их писем. А мне всё некогда и некогда в них погрузиться. Хотя, быть может, это именно то, что нужно читать и перечитывать…
   
6 ноября, вторник, г. Рязань.
Проводили сегодня Леру. Погрустили. Я всегда расстраиваюсь, когда её провожаю. Оказывается, Вася – тоже. Только он этого никогда не показывал, а сегодня разоткровенничался. Ничего удивительного, испокон веку известно, что мужчины мечтают о сыновьях, а любят до умопомрачения дочек.
– Слушай, –  сказал он мне, –  мы с тобой вот так с ума сходим, когда у нашей дочери всё хорошо, когда она счастлива. А как же пережить, когда  твоему ребёнку плохо? Когда ему больно? Как?
Не знаю, как пережить. Не  з н а ю.
Рассказала ему, как на первом курсе, когда ко мне охладел «звезда факультета» и 7 ноября на демонстрации демонстративно не подошёл ко мне (после нескольких месяцев бурных красивых отношений со всеми положенными объяснениями в любви!!!), я, с трудом донеся до дома свои рыдания, дала им свободу, бросившись папе на шею. Он разул меня, снял  пальто и шапку, довёл, почти умирающую, до кресла, сел и усадил меня на колени.
Убивалась я  безутешно и долго, как по покойнику, ничего при этом не объясняя. И папа ничего не спрашивал (он и так всё знал и понимал), просто качал меня, как маленькую, и уговаривал: ну, всё, всё…
А когда я, обессилев, затихла, он с трудом выговорил: «Деточка моя, чем же я могу тебе помочь?».
Он был в неменьшем отчаянии от моего горя, чем я. Это я поняла потом, не раз болезненно возвращая память в тот праздничный ноябрьский день.   
   
7 ноября, среда, г. Рязань.
Позвонила т. Вере с д. Васей, поздравила с красным днём календаря. Они по очереди сказали мне всё, что думают про нынешнее правительство. Спорить не стала.   

8 ноября, четверг, г. Рязань.
Люблю перечитывать «Неисчерпаемое» Анастасии Цветаевой. В этой книге есть прекрасные дневниковые записи 1988 года под заголовком (чудо!) «Зимний старческий Коктебель».
Когда ей было уже 78, она писала о своём друге и поклоннике Мариниными словами: «моё последнее земное очарование»…

9 ноября, пятница, г. Рязань.
С утра на меня снова накатила хандра. Хоть вой.
Зазвонил телефон.
– Да, –  ответила я голосом потерявшейся собаки.
На том конце провода удивились и положили трубку.

10 ноября, суббота, г. Рязань.
«Нету ему доли», – сказала бы про Андрюшку Бабанька. А Мамоля бы всхлипнула: «Как я им говорила: не называйте Андрюшкой, несчастливое это имя. Когда маленькая была (маманьк, помнишь?), был на нашем порядке Андрюшка, пьяница горький, мы, ребятишки, дразнили его по-всякому. Нет, не послушали…»   

11 ноября, воскресенье, г. Рязань.
Однокурсник прочитал в телефонную трубку новые стихи. По-моему, неплохо. Мне трудно судить, получится ли из стихов О. сборник. Я бы рискнула. Есть очень хорошие вещи. Он – настроен критически и скептически. Время покажет. Вот в чём я абсолютно уверена, так это в том, что ему надо обязательно писать прозу. Зачин его повести, которую он начал не так давно, мне очень понравился. Дай Бог ему продолжить её и успешно завершить.

12 ноября, понедельник, г. Рязань.
Алла Михална привлекла меня к работе в жюри ежегодного детского творческого конкурса «Есенинская Русь» (секция «проза»).
Читаю детские работы, и мне всё нравится. Роль судии, видно, не моя. 

13 ноября, вторник, г. Рязань.
Поздний вечер. Дожидаюсь фильма про Николая Леонова по «Культуре».
Николай Сергеевич Леонов (я где-то в начале своих «мемуарных мемуаров» о нём вспоминала), личность необыкновенная, знаменитая, яркая. Я узнала о нём, как только начала собирать материал для книжки  про Кубу, потому что практически все современные сведения о ней были связаны с его именем.  Моя натура авантюристки сразу заволновалась: как мне попасть к нему, депутату Госдумы, знающему о Кубе абсолютно всё и очень интересно об этом пишущему, на приём и получить ответы на  очень важные для меня вопросы? Вот  тогда я и воспользовалась телефоном Ненашева.   

 Дождалась. 23.50. Хорошие фильмы показывают исключительно ночью! «Личные хроники исторических событий» называется.
Встреча Н. Леонова и Рауля Кастро, которые познакомились и подружились в 53-м году. Куба. Фидель Кастро. Че Гевара. Необыкновенно волнующая меня испанская речь.
Запомнился эпизод про Че Гевару. Одна женщина по фамилии Гевара из Аргентины (или Мексики) прислала ему письмо, спрашивая, не родственники ли они. Че ответил: «Я не знаю этого. Но если вы способны плакать при виде чужого горя, значит, скорее всего, родственники. А если нет, значит, просто однофамильцы».

14 ноября, среда, г. Рязань.
 Отправила Леонову восторженное письмо и книжку свою про Кубу.

15 ноября, четверг, г. Рязань.
Лицей. Биография Есенина. Доклад Паши Захарова, Есенина обожающего. Сияющие глаза Пашиной мамы  Оксаны (она же – завуч нашего лицея), у них с Евгением Владимировичем скоро состоится венчание.
Дворец творчества. Я в жюри, и толку от  меня никакого.
А потом на литобъединении у Молоткова – обсуждение Ларискиной книжки и злобной статьи против неё. И в этом самом обсуждении я всё-таки поучаствовала самом горячим образом. Авторы статьи предусмотрительно не явились. Жаль.

16 ноября, пятница, г. Рязань.
А сегодня… сегодня мне очень и очень плохо. Может, это заслуженная расплата за мой неумеренный энтузиазм? Я до сих пор уверена, что права. Но… Видимо, надо было как-то по-другому… Слишком много эмоций, энергии. Уподобилась Марине с Валей.  Вот отчего уже вчера вечером было противно.
Однако вчерашнее поздневечернее опустошение и острое недовольство собой сменились гораздо более горьким сегодняшним  ощущением недоумения-потери. Потери точки опоры и самой себя.
Плохо после разговора с Арсеном. Это был один из обычных телефонных разговоров, ставших  в последнее время для нас с ним  (зачем, спрашивается?) обычным делом.
По простоте душевной он поведал о том, как, встретившись с нашим общим знакомым, они вспомнили вдруг обо мне и славно «похихикали».
– И о чём же именно Вы хихикаете с Димой на мой счёт? – осведомилась я, уже понимая, что ничего хорошего из этого разговора не получится.
– И не только с Димой, – уточнил мой добрый собеседник.
Круг общения Арсена я себе приблизительно представляю. И с воображением у меня всё в порядке.
Реву весь день. Я ничего не понимаю в этой жизни. Как же так? Я их всех так люблю: Арсена, Оксану с Евгением Владимировичем, Максимову, Дмитрия Александровича…. А они надо мной, оказывается, всё время потешаются?
Я знаю, так бывает. Есть в любой компании свой объект, по поводу которого можно всласть посостязаться в остроумии. За его спиной. Давно могла бы догадаться, что этим объектом могу стать я. Я же способна взглянуть на себя со стороны. Действительно, смешна. Смешна со своей наивной открытостью, непосредственностью, щенячьей любовью ко всем. Грех не посмеяться… Я, наверное, даже не обижаюсь на них. Просто очень больно.
Я даже их понимаю. Они моложе, и стиль их общения –  беспрерывный стёб. И всё-таки… Всё-таки отдаёт это немного подлостью. Как можно, общаясь с человеком один на один,  выносить подробности этого общения на чужой суд и смех? Ну никак не удаётся мне своей блондинистой головой этого постичь. И я реву не только от жгучей обиды, но и от  непонимания, как такое возможно.

17 ноября, суббота, г. Рязань.
Рыдала всё утро, как только Вася ушёл на работу. Рыдала параллельно со сборами в лицей. Поброжу-поброжу по квартире, вроде успокоюсь – и снова меня душат обида, боль и слёзы. За что так со мной? За что?
А может, это просто очередная депрессия накануне дня рождения? И повод мог быть каким угодно?
С горем пополам отвела уроки. Домашние занятия отменила.
Только к концу дня смогла взять себя в руки. Может, просто слёзы  кончились. А ещё стало, как всегда, стыдно. Каждую секунду у тысяч и тысяч людей случается настоящее горе. И я немало  видела его в своей жизни. Сейчас у меня всё, слава Богу, нормально. У меня есть Лера и Вася, которые меня любят такой, какая я есть. Да и не только они.
Бог с ними, с Арсеном и его друзьями. Мне просто надо держаться от них подальше, вот и всё. Мне хватает рядом людей своих, давнишнего советского  замеса, а эти – новые, другие, чужие. И я сама виновата в том, что начинаю лепиться ко всем без разбора.
Нужно учиться быть закрытой и сдержанной.  Разве придёт кому-то в голову «хихикать» по поводу, например, жены Однокурсника? Вот уж кто, кстати, из другого теста.  Сплошная  этикетность и чопорность. С таких, как она, – брать пример? Нет, как-то не хочется – с таких… Искать золотую середину? И с этим у меня всегда были проблемы…
Я, конечно, не выдержала и Арсену  позвонила. А он сказал, что все меня любят. И разве плохо быть такой милой и смешной? Вот и поговорили.

18 ноября, воскресенье, г. Рязань.
Ученики. Вроде собрала себя. А потом снова расклеилась от жалости к собственной персоне.
Включила телевизор. Новости. Взрыв на шахте, теперь в Донецке. Отрезвление и стыд.
В «Краинку» собираюсь глубокой ночью.

19 ноября, понедельник, Тульская область, санаторий «Краинка».
Итак, я снова, как и год назад, сбежала из дома накануне своего дня рождения. Сбежала от быта, от учеников, от лицея, от друзей и недругов. И, наверное,  от самой себя. Говорят, от себя не сбежишь. Совсем – не сбежишь. А на время – можно. Итак, с сегодняшнего дня до 26 ноября я буду обитать здесь, в «Краинке», затем заеду на денёк к тёте Але в Тулу (точнее, пос. Ленинский недалеко от Тулы), а 27-го вечером буду дома. 
Дорога поначалу была утомительной. Четыре часа (с 7.00 до 11.00) – на каком-то не очень хорошем автобусе до Тулы. Там на автовокзале, где нет камеры хранения (так же, как и у нас в Рязани, – хоть письмо куда-нибудь пиши, чтобы о людях подумали), пришлось сидеть, как приклеенной, со своей сумкой до 14.00 в ожидании автобуса до «Краинки».
Почти всегда в дороге клеятся ко мне всякие чудаки. Некто Николай Иванович из Старого Оскола, бывший северянин, работяга, два часа изводил меня своими бесконечно повторяющимися рассказами о жизни в Мончегорске. Подвыпивший, он страшно боялся милиции и, подсев ко мне, рассчитывал на меня как на охранную грамоту. Милиционеры, заходя в очередной раз в зал, внимательно всматривались в его физиономию. В мою – тоже. Я на всякий случай приветливо улыбалась. После их ухода мой попутчик переводил дух и говорил: «Если что, скажу, что вы моя жена».  И добавлял: «Не в обиду».
«Не в обиду» и «это самое» он повторил за время нашего «общения» раз 150. Без этих слов, помощников-паразитов, он, видно, не привык обходиться ни в пьяном, ни в трезвом виде. Неприкаянный шукшинский чудик. На севере вкалывал, не задумывался, а теперь ищет чего-то, сам не знает чего. Купил квартиру в Старом Осколе семь лет назад, а не живется им там с женой и сыном (ни друзей, никого, «нерадостно сердцу – веришь?»). Вот ездит, ищет, куда перебраться.
– Ты-то как живешь? – спрашивал, периодически переходя на ты. –   Работаешь?
– Работаю. В школе, – отвечала.
– Учительницей?
– Учительницей.
– Моя тоже. Не в обиду… Это самое… в школе. Медсестрой. Платят мало. А куда ещё? За пацаном присмотреть, это самое, надо? Именно. Сама понимаешь. Не в обиду, конечно. Платят-то мало?
– Ну-у, – уклончиво тянула я.
– А муж-то, это самое, зарабатывает? Не в обиду. – На этих словах собеседник заглядывал мне в глаза и ласково пытался взять за руку…
Руку его я вполне доброжелательно отводила, но и не пересаживалась. Не хотелось обижать человека – жутко бестолкового (а мой Вася, когда выпьет, какой? Такое же чучело), но безобидного и простодушного.
От Тулы до «Краинки» ехала еще два часа. Но автобус был самый что ни на есть комфортабельный, сидела я впереди – поэтому получила массу удовольствия.
То серо-голубые среднерусские просторы в легкой снежной дымке…
То ровные посадки по обе стороны от дороги…
Заиндевевшие ветки берез, тонко прорисованные белой гуашью на фоне мглистого неба, возвращали на несколько десятилетий назад, в те благословенные времена, когда люди писали друг другу письма и отправляли к Новому году любовно выбираемые открытки – вот с такими видами.
Зимняя дорога. Давно я такой красоты не видала. Когда в прошлом году в это же время ехала в Касимов (тоже наблюдая с переднего сиденья за послушно стелющейся под колеса автобуса и всё равно непокорно убегающей вдаль дорогой), картина была весьма неприглядной: дождь со снегом, грязное месиво по обочинам, плачущие берёзы. Вечор, ты помнишь…
А нынче погляди в окно! Солнца, правда, нынче не было. Но мир за лобовым стеклом автобуса был сказочно-уютным, располагающим к умиротворенному размышлению об истине, гармонии, красоте.

20 ноября, вторник, Тульская обл., санаторий «Краинка».
Жилые корпуса стоят довольно далеко от столовой и от клуба (там – интересующая меня библиотека), поэтому плутания среди старых лип, под которыми расположилась «Краинка», неизбежны.
Главная достопримечательность – аллея писателей. По обе её стороны – малиновые тумбы, на которых установлены или головы, или бюсты, или фигуры в рост следующих товарищей: А.С.Пушкина и А.М. Горького (головы), Д. Байрона и Ф.Шиллера (бюсты), А.Н. Добролюбова и И.С. Тургенева (в рост). Завершают аллею сидящие  Чехов и Салтыков-Щедрин. Я, признаться, поначалу не всех узнала (подписи под скульптурами отсутствуют). Но, зайдя в клуб, увидела табличку, сообщающую, кого же увековечил в гипсе неизвестный скульптор. Пошла сверять написанное с увиденным. Оказывается, Салтыкова-Щедрина я приняла (о, ужас!) за Достоевского, а Байрона с Шиллером не узнала вовсе, поняв только, что нерусские. Остальных опознала верно. Посочувствовала Тургеневу: уж очень Добролюбов смотрит на него решительно, как сам «неистовый Виссарион». Поэтому Иван Сергеевич отвернулся в сторону, вроде задумался о своём.
В библиотеке набрала литературных журналов, которые когда-то называли толстыми. Читаю и ругаю себя за то, что не делаю этого постоянно. Надо всё-таки иметь представление о текущем литературном процессе. Как всегда, пообещала самой себе исправиться и непременно ввести в свою жизнь постоянный библиотечный день. Вообще, из нынешнего далёка моя будущая жизнь выглядит  правильной и размеренной: читаю, пишу – а потом всё остальное. Может, наконец, получится?
Записалась на экскурсию в Оптину пустынь. Очень  рассчитывала съездить отсюда в Ясную поляну. Но эта поездка будет уже после 27-го.
Вечером (маравийя!) позвонил Николай Сергеевич Леонов. Вот уж никак не ожидала! Да ещё так скоро. Сказал, что с удовольствием прочитал мою «Кубу…», что ему понравилось: и правдиво, и романтично. Мы очень мило пообщались.
Плавящееся от благодарности сознание не совсем вмещает в себя факт  беседы с человеком-легендой. Как сон…
Кстати, сейчас глубокая  ночь. Три часа с минутами. Это я так зачиталась.

21 ноября, среда, «Краинка».
Господи, какое счастье – принадлежать самой себе! Читаю, гуляю, сплю, когда захочется. И даже вяжу перед телевизором! Довязываю себе шарф. Вот.
Люба, когда я ей звонила перед отъездом, советовала мне попить что-нибудь успокоительное. Например, смешать настойки боярышника, пустырника, пиона – и принимать по чайной ложке три раза в день. «Будешь спокойная, как удав», – уговаривала Люба. А я и без настоек – как удав. Маленький такой удавчик, сытый, умиротворенный, добрый. Всех люблю. Даже себя. Люблю окружающих меня стариков (преобладающих в контингенте отдыхающих). Люблю свой уютный номер. Люблю небо и липы. И всего-то надо было уехать и почти ни с кем не общаться в течение трех дней. Правда, уже соскучилась. В первую очередь,  о своей семье. Во вторую, – обо всех остальных.
На закате (а он сейчас случается, оказывается, очень рано: буквально после пяти часов вечера, если это время можно назвать вечером, но, по всему выходит, можно), гуляла по скользким дорожкам «Краинки». Небо было… Так хочется сказать что-нибудь типа «офигенное» (или надо – офигительное…) С кем поведёшься… Дети хорошему не научат… Так вот. Небо было потрясающее. На востоке буквально бушевало багровым пламенем, на  западе задумчиво отдавало бледно-фиолетовым, а брюшины тяжёлых, неповоротливых облаков (они все почему-то скопились прямо над головой) были окрашены в малину со сливками. И на этом фоне –  узоры чёрных, узловатых, как натруженные руки, веток старых лип с лохматыми пятнами заброшенных грачиных (или чьих-нибудь ещё?) гнезд.
Быстро стемнело.  Облака поредели – и из-за них выглянула луна – немного заспанная, немного растерянная, но вполне симпатичная и доброжелательная.
Когда возвращалась с ужина, луна, окончательно проснувшись, уже вовсю царствовала на небе, потеснив облака к горизонту. Вокруг неё её же светом сияло красное кольцо: к морозу и ясной погоде. Звёзд было ещё немного, но они всё увереннее проглядывали из-за облаков, которые кто-то упорно стягивал-собирал за горизонтом. Если бы было потеплей, я так и бродила бы весь вечер с запрокинутой головой по дальним аллеям санатория, где никто не мешает глазеть в ночное небо. Но я быстро замерзла, во-первых. И мне всё-таки стало страшно, во-вторых (я же ужасная трусиха). Поэтому я отправилась в свой номер, где тепло и светло. Посмотрела новости. Путин выступал перед молодежью. Пламенно, как никогда. И что-то не всё показалось правдой. А так хотелось бы верить…
Пришёл приветик от Васи: «Рыжуля, сплю… Спокойной ночи!» И после этого мы с ним, «экономя», перекидывались репликами «эсэмэсок» не меньше часа. Почему-то хотелось не говорить по телефону, а именно перебрасываться сообщениями.
Мой муж купил мне в качестве подарка ко дню рождения письменный стол! Написал: «Не понравится – развод». Понравится. Обязательно понравится. Мне ведь так нужен стол – чтобы он был только мой. Я его буду любить. Я за ним буду работать. Каждый день. И напишу  замечательную книжку про Новикова-Прибоя.
В журналах, которыми я обложилась со всех сторон, нравится многое. Впрочем, столь же многое вызывает отторжение.
«Остров любви и свободы» Евгения Шишкина («Наш современник», 2007, №10). Прекрасный рассказ. Надо влезть в интернет: ещё что-нибудь почитать и узнать про автора. Статья А. Лиханова  «И милость к падшим…» (там же). Лиханова много читала в позднем отрочестве, боялась пропустить очередной номер «Юности», где печатались его рассказы. А сейчас, погружаясь в его печальные размышления публициста, председателя Российского детского фонда, понимаешь, как много в нашей жизни лишнего, суетного, пустого, как высоки, важны и гуманны помыслы и деяния этого человека и тех, кто с ним работает…
Всколыхнули душу публикации о Василии Белове. Захотелось его перечитать. Но когда, Боже мой, когда?!
В первом номере того же «Нашего современника» очень порадовал материал о Валентине Пикуле. Надо бы написать об этом в Ригу Антонине Ильиничне, его вдове и биографу, с которой я познакомилась на четвёртом съезде ДПФ прошлым летом. Женщина удивительная. Красивая, обаятельная, остроумная.
В «Новом мире» почитала обзор В. Пустовой «Скифия в серебре». И поняла, что ни «Новый мир», ни «2017» Славниковой, ни «ЖД» Быкова, ни «Американскую дырку» Крусанова – не хочу. Умом не доросла, а душой там, похоже, не пахнет.
Кстати, от «Нашего современника» тоже начало тошнить, как только попыталась освоить навскидку несколько страниц прохановского «Экстремиста» («роман-фантасмагория»). Мне попалось окончание. Открылось на жутком описании абортария и абортов (американская акция по «вырыванию с корнем русского будущего»). Листнула дальше. Дальше ещё хуже. Инцест. Мерзость. Кто это может читать? Только подобные автору индивидуумы, сдвинувшиеся на почве ксенофобии.
В «Октябре» – мастерски сделанный роман И. Сахновского «Человек, который знал всё». Много ума. Несомненный, просто потрясающий дар слова. А света и добра – мало. Видимо, русская классика меня здорово испортила, заставляя замирать в ожидании катарсиса…
Прочитав в «Октябре» рассказ Ю. Буйды «СТВО» и «Парадоски» Петрушевской («пушка пердящий анус войны генералу кажется что это его трубящий фаллос») ещё больше ужаснулась, чем после Проханова. Мир сошёл с ума ? Или со мной что-то не так? И мне не дано видеть гениальности в шизофренической черной бредятине? Может, это моя провинциальность даёт о себе знать?
Кстати, если ты за «Наш современник», то, видимо, любить Рубину (за всё), Улицкую (за «Медею…»), Веллера (за Звягина), категорически запрещается. А я вот, голова садовая, балда безыдейная, «молюсь за тех и за других»…

22 ноября, четверг, Калужская обл., Оптина пустынь, Шамордино.
Поездка в два монастыря: Шамордино и Оптину пустынь.
В Оптиной, конечно, всё впечатляет. Но душа моя больше откликнулась на Шамордино.
Огромный пустынный храм (я, по своему обыкновению, отбилась от экскурсии и бродила там, где мне хотелось) поначалу показался мрачным и холодным. Но стоило только подойти к первой иконе, как мягко задрожал внутри ток благодатной энергии этого намоленного места.
От каждой иконы – тихое мерцающее сияние, потому что каждая вышита бисером, золотом и серебром, вышита с молитвами, прилежанием и любовью кроткими монахинями, которые стекались со всей России и находили приют в Шамордино, начиная с 80-х годов 19 в. Здесь ушла на вечный покой сестра Льва Толстого – Мария Николаевна, сюда заезжал к ней её великий брат перед тем, как отправиться в бессмертие.
Я переходила от иконы к иконе, оглушено вбирая в себя красоту и благость.
Ликов Богородицы было особенно много. К одному из них ноги подвели сами.
Сразу узнала. Сразу. «Неупиваемая чаша».
«Миленькая ты моя, – сказала я Богородице, – миленькая моя, как же это я нашла тебя?»
Я гладила и целовала её, я благодарила и просила. Я рассказала ей всё-всё.
Вышла из храма опустошённая и обессилевшая от слёз.
На обратном пути, в автобусе, уже видя себя со стороны, думала: как же глубоко и навсегда – эта боль, боль за губящего свою душу брата. Казалось, отодвинула его от себя всей своей жизнью. Послал Господь мне и ему в поддержку прекрасную женщину. И я попыталась забыть весь тот кошмар, который пришлось пережить после смерти мамы. И всё равно больно. Как же больно и страшно от мысли, что всё может вернуться в любой момент, потому что не свершилось в нём, в Андрюшке, душевного переворота, не изменился он внутренне нисколько – и только благоприятные обстоятельства и сила воли, терпение Ирины держат его более или менее на плаву.      
 
23 ноября, пятница, Тульская обл., санаторий «Краинка».
Погода сегодня, как и год назад, весенняя. Днём лёгкий-лёгкий морозец, а к вечеру всё потеплело и заслезилось.
Читала. Вспоминала, как прошёл год. Подводила, так сказать, итоги.
 
24 ноября, суббота, Тульская обл., санаторий «Краинка».
Весь день бродила под старыми липами, с наслаждением вдыхая весенний сырой воздух, который всегда действует на меня благотворно-бодряще. Принимала поздравления (в виде звонков и «эсэмэсок») и энергию из космоса, как это каждому велит делать Люба в свой день рождения.
И никакого разочарования по поводу того, что вокруг – далеко не Финляндия. Мне здесь хорошо и спокойно.
Я, пожалуй,  с ч а с т л и в а я  ж е н щ и н а. Вот ведь что удивительно.

P.S. Закончить и отредактировать свои записи мне удалось отнюдь не 24 ноября 2007 года, как планировалось, а только (в силу обстоятельств) двумя годами позже. За это время у Леры со Светозаром родились и подрастают сыночки-двойняшки: невозможно замечательные Владька и Димка. Как порадовались бы все наши, кого давно уже нет… Посмотрела бы моя мама на свою счастливую Капельку, саму ставшую мамой сразу двух мальчиков… 
А моё счастье совершенно удивительным образом прочувствовал Арсен. И каждый день слал мне в Москву (куда я, взяв очередной «творческий» отпуск на год, уехала помогать Лере) «эсэмески». Например, через две недели после рождения малышей он написал:
Всего каких-то две недели (назад)
Ходили в гости, пили, ели,
Страдали, делали дела…
Мой Бог, да разве ж я жила?!

А позже:
Алмазы  в пыль, и горы  в прах,
И в реки обращают льдинки,
Когда качают на руках
Двух капитанов две блондинки.

Или:
А вот ещё прелестные картинки,
С которых грусти улетают в небеса,
Когда две милые московские блондинки
Двух капитанов пеленают в паруса.

Никита Богданов прыгнул с парашютом, как и мечтал. Уже готовится к следующему прыжку. Его показывали по центральному ТВ. Он у нас герой. А ещё больше героиня – его мама. Когда-нибудь, Бог даст, напишу про неё  большой и красивый роман. 
Однокурсник влюбился в другую (в смысле, не в Катьку) бывшую студентку, на 20 лет моложе. Она откликнулась. Но счастье их, увы, было недолгим. Нет ему доли. И Андрюхе моему доли нету. И болит за них душа, а сделать ничего невозможно –  только продолжать молиться. 
Арсен, увы, по-прежнему один. Но я верю, что  ЛЮБОВЬ непременно  придёт к нему. Потому что он, как никто другой, её достоин.  Она уже где-то очень близко.
В Союз писателей стараниями поэтессы М. меня не приняли. Не хватило буквально трёх голосов. Так что шанс ещё есть (в Рязани не очень часто принимают с первого раза). Не могу сказать, чтобы сильно расстроилась. Жизнь всё  и всех нас расставит по своим местам.
Стиральную машину мы с Васей, наконец, купили. Хоть от людей, как сказала бы Бабанька, теперь не стыдно.
Книгу про Новикова-Прибоя я пока не написала, но затею эту не бросила… Мешают работа в лицее, репетиторство и, конечно, люди: их по –прежнему (рядом и вокруг) много, и они по-прежнему нужны и любимы.
А моя Людка, волею судеб, стала домовладелицей в Тверской губернии. Вид из её окна: озеро и лес. Пребывает по этому поводу в безмерной эйфории и разводит на своей земле цветы: в основном, РОЗЫ.
                ноябрь 2006 – ноябрь 2009


Рецензии
Ах, прочла на едином порыве, и сейчас выдохнула только!
Какое "вкусное" произведение, дорогая Людмила!!!
Такое стремящееся, летящее по жизни, со скоростью, зависящей от желания его писательницы!!!
Ваша повесть - это порыв ветра, и минутная остановка, чтобы потом ещё скорее и больше охватить это ускользающее время,историю Вашей жизни и жизни многих родных, друзей и родителей, запечатлеть на бумаге "...без строчек, вдоль и поперёк, и ещё основные слова на полях"...Оказывается, сколько замечательных и знаменитых людей Вы знаете, были знакомы с Кашириным...
Ваш роман - просто кладезь воспоминаний о замечательных людях...Ваша верная подруга Людка - мне кажется, я знаю, кто это...И я с ней не так давно познакомилась "ВКонтакте"...
Сараевский район, село Телятники, там и сейчас стоит на берегу маленькой, но быстрой речушки Вёрдицы родительский дом моего мужа...Его родители давно перешли в мир иной, а дом - продан другим людям...Соседи купили...В молодости мы приезжали туда с маленькими детьми...
Извините, рецензия моя - это впечатление от только что прочитанного произведения...И красной нитью в нём: "Есть такая материнская молитва за чадо своё… Повторяю её про себя несколько раз в день, как только выпадает возможность, – и обязательно на ночь, с ней и засыпаю."...
Вы счастливая женщина, я читаю Ваш роман и верю Вам на все 110 процентов!!!

С наилучшими пожеланиями всех благ и Божьего благословения - Светлана.

Светлана Геннадьевна Бирюкова   26.06.2019 18:38     Заявить о нарушении