Дом-сказка. ч. 3

5
Суббота 19 июня 1937
Ленинград

- Григорий Ильич, хватит чай пить, больного привезли.
- Иду.
Больной  лежал на кушетке приемного покоя,  не молодой, но и не старик,  смотрел безучастно. Лицо его было серым. На рубашке — следы рвоты. Гриша подошел к нему, сел рядом. На вопросы больному легче было ответить жестами, а говорить - очень трудно. Вздутый живот заметно выступал при его худом сложении. Грише удалось понять, что все длится уже минимум два дня.
Когда тот открыл рот, язык оказался совсем сухим, покрытым коричневатым налетом. Прощупал живот - весь болезненный.  Картина кишечной непроходимости  не вызывала сомнения. Гриша опустил ему пониже штаны, тогда  и диагноз прояснился. Справа в паху торчала, уже отливаясь розовым,  ущемленная грыжа. Пока ставили внутривенную инфузию, Гриша записывал историю. Больной посмотрел  на него. Сейчас нужно будет сообщить об операции. Постарался сделать лицо серьезнее, а тут, как назло, в голове родился экспромт и зазвучал сладким тенорком:

«Ущемленная грыжа
До мошонки спускалась,
в этот час ты  ...»

Продолжения  еще не нашел, но пришлось на минуту отвернуться в сторону. Несколько раз медленно вздохнул, повернулся к больному и сказал, что после капельницы потребуется срочная операция. Записал необходимое, пошел к Николаю Сергеевичу в кабинет. Тот сидел, перелистывая чью-то историю болезни.
 
- Григорий Ильич, голубчик, Вы весьма кстати (этот тон ничего хорошего не сулил). Больной товарищ Смирнов из третьей палаты, не ваш ли пациент?
- Вы же знаете, что мой.
- А вы кровь ему переливали?
- Да. Два раза уже.
- И на рентгеноскопию желудка собираетесь его направить?
- Собираюсь, в понедельник пойдет.
- А на хера, позвольте спросить? Вы удивлены, надо же. А ректально его осмотреть не забыли, а печень пощупать как следует тоже?

Гриша застыл.

- Ладно, со всеми бывает, но посмотришь сегодня же, там все ответы. Чего пришел, в приемном что-то есть?
- Да. Ущемленная с непроходимостью, наверняка с некрозом, уже все покраснело. Два дня дома просидел.
- Оперировать хочешь?
- Хочу. Поможете?
- Помогу, куда я денусь. Когда собираешься?
- После капельницы, он сухой совсем.
- Литра два дай, не меньше, а то потеряем.  Что еще видел в приемном?
- Есть одна с подозрением на аппендицит, двое с почечной коликой, получили свои уколы, одна с рожистым и температурой под сорок. А еще я вскрыл пару гнойников, отпущу их скоро. 
- А травмы были?
- Есть несколько с переломами. Травматологи  ими занимаются.
- А ты что?
- Ну, у меня своих много было.
- Я говорил тебе, чтобы каждый день переломы вправлял, гипс накладывал, вытяжение делал. Пропадешь без этого. Это здесь легкую жизнь устроили: и тебе травматолог, и тебе наркотизатор. В другом месте сам будешь  исполнять. А всему виной соседство наше с академиками...

 Он кивнул в сторону окна, выходившего на Оренбургскую улицу, корпуса Военно-Медицинской находились совсем рядом, хорошо видны.

- Они — белая кость, запомни. Они будут командовать, а кто умный, так тот науку станет двигать, не покидая этих клиник. А тебе, друг мой юный, за них за всех работать надо. Иди отсюда, закончи все в приемном, позовешь меня, когда вы там готовы будете.

Через два часа около операционной они стояли рядом и намывали щетками руки, переводя взгляд  с песочных часов на окно. За большим окном вяло кивал зелеными ветками клен.  Наступил поздний час, но еще светило солнце, ворона уселась на ветку прямо напротив, почти у окна, смотрела на них. Взгляд у нее был явно осмысленнным. Гриша скосил глаза на Николая Сергеевича, тот глядел на ворону поверх очков. Похоже, что они решили состязаться. Через минуту ворона не выдержала, повернула голову прочь, хлопотливо замахала крыльями и ретировалась.
 
- Иди-иди отсюда, сволочь такая, а то накаркаешь чего! - Николай Сергеевич не шутил. Своей победе был искренне рад. – Знаешь, Гриша, ты как-нибудь для интереса прогуляйся к «Дому-сказке», встань у входа на углу, посмотри наверх. Там уж птица смотрит так на тебя, будто насквозь все видит, хоть она и каменная. Знаешь где?
- Знаю. Жил недалеко оттуда. Давно.

Они перешли на шепот.
 
- Я не знал. А у кого жил, ты же сирота? У тебя есть родные?
- Родных нет. Меня ребенком взяли в другую семью, когда мамы не стало, там я вырос. Когда-то мой отец спас его, раненого. Остановил кровотечение, успел довезти до госпиталя.
- Когда?
- В пятнадцатом.
- Где был госпиталь?
- Я этого не знаю. Я не успел спросить подробно.
- А где они теперь?
- Их нет здесь. В декабре тридцать четвертого уехали в Вятку.
- Все понятно. Знаешь, тогда уехали, но три года  да еще в небольшом городке можно тихо прожить, даже устроиться. Как нынче-то у нас, так лучше жить не здесь, а подальше.

Они вошли в операционную. Больной спал, уже побритый, запах эфира стоял в комнате. На них надели халаты, перчатки. Гриша стал мыть операционное поле: пах, а потом и весь живот. Накрыли простынями. Операционной сестрой с ними сегодня стояла  Наталия Михайловна, женщина молчаливая, проработала много лет здесь, никто толком не знал о ее жизни. Поговаривали, что  в свое время воспитывалась в Смольном, но покинула его; когда началась война, обучилась на операционную сестру, да так и осталась с этим навсегда. Гриша рад был, что здесь сегодня она, потому что при ней в операционной начальник его никогда не позволял себе того, что мог при ком угодно другом.
Гриша начал операцию. Быстро они вскрыли мешок, оттуда хлынула грыжевая вода мутно-вишневого цвета уже с запахом. Петля кишки лежала на дне мешка, черная, а в одном месте - с зеленоватым пятном.  Влажной салфеткой Николай Сергеевич нежно  взял ее, после чего Гриша рассек ущемляющее кольцо.   Кишка освободилась, оставаясь черной, четко виднелась борозда  странгуляции. Гриша попросил горячий физраствор, на что начальник только усмехнулся:

- Ты решил весь ритуал исполнить? И так ясно, что греть тут нечего.

Это и дураку понятно, но Гриша был уверен, что попробуй он не попросить, последовал бы гнев за неисполнение предписанного.
 
- Ну что ты застыл? Резекцию делать собираешься или ждешь подсказок?
- Собираюсь.

Гриша довольно проворно определил границы удаления кишки, начал мобилизацию. Они работали молча. Гриша почувствовал себя вдруг легко, движения его стали точными. Руки делали все сами, а Гриша словно догонял их. Узлы вязались быстро, ложились надежно. Он убрал сантиметров сорок кишки, попросил швы на анастомоз, стал его накладывать. После первого ряда все выглядело совсем не плохо. Поменяли перчатки. Гриша стал накладывать второй ряд. Николай Сергеевич молчал, изредка переглядывался с сестрой, та едва заметно приподнимала брови. Наркотизатор заглянул над простыней, удивился, что сегодня  продвигаются быстрее обычного, хотя Сергеич дал молодому поработать. Гриша закрыл аккуратно окно в брыжейке легкими швами, после чего Николай Сергеевич крючками раскрыл пошире грыжевые ворота, и кишка с анастомозом, чуть задержавшись в них, будто попрощалась и  вернулась в живот. Убрали мешок, долго мыли все, тут Николай Сергеевич нарушил молчание, попросил Гришу не мудрить с пластикой и сделать самую простую. Он так и поступил, немного замедлил темп, ему даже обидно стало, что подходила к концу эта операция, его первая в жизни резекция кишки  (помогал-то он много, а сам до этого делал только на трупе и на собаках). Он закончил пластику, еще раз все помыл  и закрыл рану швами. Гриша положил повязку и почувствовал, что болит затылок, хочется пить, чешется нос, складка на носке давит на большой палец, тапки неудобные. Гриша  снял халат и перчатки. Николай Сергеевич хлопнул его по спине и спросил на ухо:

- Ну, что, было?
- Да. Было. А вы о чем?
- Ты же сам  сказал, что было. Значит, понял. Это редко приходит. Я пойду к себе.

Больной проснулся. Его переложили в каталку и повезли в палату.
Гриша записал протокол, вышел к жене больного, поговорил с ней, после чего позволил себе  ненадолго уединиться  на лестнице. Пахло карболкой, перегоревшей  капустой из кухни, мочой. Кошка развалилась на подоконнике, за окном палевой дымкой покрыла улицу  белая ночь. Гриша теперь понял, что устал, но это оказалось даже приятно. Он закурил, выглянул в окно, там по пустой улице медленно ехала «черная маруся», видимо, искали нужный номер дома. Напротив сразу в нескольких окнах люди, чуть раздвинув шторы, смотрели на машину не шевелясь. Гриша видел их лица. Машина остановилась прямо внизу, но через секунду тронулась и поехала дальше. Головы в окнах сразу исчезли.
Гриша повернулся и пошел в приемный покой.

 

6
Пятница 31 декабря 1999
Иорданская Долина
Вечер

Вечер только начинался, а батальонный медпункт уже оказался свободен. Могли только вызвать куда-нибудь срочно. Телевизор все время работал, каждый час показывали, как приходил Новый Год еще на какой-нибудь архипелаг, потом  несколько раз показывали фейерверки в Сиднее, снова пережевывали новости из Москвы.  Доктор маялся от безделья. Эти сборы отличались от прежних тем, что раньше он каждую минуту занимался, готовясь к экзаменам. Почти месяц назад он наконец-то сдал последний и самый тяжелый. После этого стал называться специалистом.  Умные люди предупреждали, что после сданного  экзамена случается  депрессия. Рассказывали немало историй, как некоторые начинали дурить, ударялись «во все тяжкие». Многие вдруг менялись на глазах, причем нередко в худшую сторону. Сам же он наутро после экзамена был озабочен похмельем, а когда голова отпустила, стал вспоминать тринадцать показаний к экстренной торакотомии при травме, насчитал только девять, бросился к книжке и замер, когда  понял, что уже не нужно. Эта мысль не принесла ожидаемого облегчения, скорее, тревогу, потом гадливость. Вдруг стало нечем заполнить время, оказалось, что дети выросли как бы без него, а девять лет будто выброшены из жизни. Постепенно Доктор успокоился, оперировал много, а дежурил меньше, читал хорошие книги. Он решил для себя: больше не хочет жизни «по Дарвину» с бесконечной борьбой за выживание и «работой локтями» чаще напоказ и безо всякой необходимости. Здесь искренне  верили, что только так можно внушить уважение к себе окружающих. К сожалению, этим стали грешить многие  его соотечественники  на Родине-Мачехе.

 Уезжая  на сборы, Доктор не все рассчитал, с собой у него не оказалось достаточно книг, и теперь выбирал, какую начнет по второму разу. Амир лежал и читал. В этом году вышел переведенный на древний язык роман Булгакова. Его читали все вокруг. Возникла  мысль попробовать почитать, потому что не верилось, что роман поддается переводу.

- Амир, как продвигается «Дьявол в Москве»?
- Отлично. А, кстати,  хотел спросить. Почему каждый раз он повторяет:  «Иван, у которого нет дома»,  достаточно один раз сказать, правда?
- Это псевдоним, а не социальный  статус. Просто по-русски – короче и в одно слово.

Доктор решил, что не станет пытаться прочитать этот перевод, правда любопытство тут же снова пересилило. Он попросил на минутку книгу, нашел нужную главу  и то место, где «Степа попытался определить, в штанах ли он и не определил». Перевод здесь получился классный. Доктор прочитал несколько раз, чтобы запомнить.  Иврит давался Доктору сравнительно легко. Этот язык оказался точным и кратким, а от этого – заразительным. Доктор запомнил даже момент, когда почувствовал, что говорит достаточно свободно. Это случилось поздно вечером на дежурстве, когда приемный покой переполнен. Напарник уже два часа находился в операционной, и приходилось в одиночку отбиваться от кучи больных. Доктор, плохо соображая, перебегал от одной койки к другой. Какой-то тощий старичок схватил его крепко за рукав, он остановился. Визгливым гортанным  голоском старик сказал:

«Алло, хавер» (товарищ)!

Не задумываясь и выпутывая рукав, Доктор быстро ответил:

«Зеэв тамбови ху а-хавер шельха» («тамбовский волк тебе товарищ»).

 А потом уже сообразил, что именно сказал, и остался собой доволен.

Амир отложил книгу, повернулся к Доктору.

- Слушай, Грегори, ты сегодня утром сказал мне, что была война с Финляндией, у меня из головы не выходит. А зачем?
- По договору с Гитлером Финляндия отходила в советскую «зону интересов». Правда, финнов это не устраивало.
- Какому еще договору?
- Ты же все знаешь, Амирчик, был такой  «Пакт Молотофф- Риббентроп»  (он зачем-то почеркнул «фф» для непонятливого иностранца).
- Знаю, о ненападении, нужно было время выиграть перед войной с Германией. Она была неизбежна все равно.

В тоне Амира появился металл, а голос стал знакомо комсомольским. Он был «левым», что-то почуял, и так всегда переходил к обороне.

- Да. А к нему еще протоколы прилагались о разделе. Вот и делили, и «выигрывали» время.

Амир посмотрел на Доктора исподлобья.  Он вырос в семье, где бабушка чудом выжила в концлагере, точнее, ее, тогда девочку-доходягу, освободили до того, как пришла смерть. Добрые люди довезли до Страны, где заново началась жизнь, без единого родного человека во всем мире. Бабушка объяснила всем домашним, что жизнь ей, им  дала Красная Армия и Сталин, впрочем, в кибуце все думали  именно так.  Амир не любил, когда что-то выглядело иначе, точнее, его больно кололо все, что вносило в эту картину иные краски.

- Получается, что финны выстояли против огромной армии?
- А ты удивляешься? Тебе другой пример привести?
- Ты про нас, что ли?  Ну, так потому, что у этих бардак еще больше, чем у нас. И воевать они никогда не умели. А нам деваться некуда.
- И финнам так же точно некуда. Вот и воевали. Помощь им шла, но слабенькая и с опозданием. 

Комбат  Бени зашел к ним в вагончик. Он - огромного роста  атлет с бритой головой, старым шрамом на затылке. Бени работал водителем рейсового автобуса, жил почти на самой ливанской границе. Этот человек явно способен на большее, но себя не реализовал. Зато Армия восполняла все!  Для него каждые сборы оказывались праздником, жизнь состояла из унылых будней и недолгого счастья службы. Он просто  светился всякий раз, когда батальон собирался вместе. Если перерыв между сборами затягивался слишком надолгo, он мог организовать поход куда-нибудь, только бы все снова собрались. Вот недавно офицеры и ветераны на два дня отправились в пустыню, на ночевку остановились прямо на горе Сдом, сидели до поздней ночи у костров, жарили шашлыки, выпивали в меру, песни пели, потом спали на земле под звездами. Даже патрульный вертолет с изумлением облетел их несколько раз кругами, понял каким-то особым вертолечьим чутьем, что здесь свои, и удалился. А утром ждал сюрприз: подъехал грузовик с прицепом, привез на всех велосипеды, и продолжение пути пролегло через ущелья по узким  тропам и сухим руслам от редких зимних ручьев после дождей.  В конечной точке все оказались покрытыми слоем белой пыли, а многие спешно обрабатывали разбитые, как в детстве, коленки. Бени пребывал тогда  на вершине блаженства.
 
Для Доктора сборы как раз заменяли отпуск, свою дозу action он получал в избытке на работе, поэтому его веселило недолгое счастье комбата.
Бени сообщил, что получил приказ: с февраля Доктор в случае военного положения должен будет находиться только в своей больнице и поэтому вынужден расстаться с батальоном.
 
- Грегори, мне жаль, что ты больше  с нами служить не будешь. Ты хороший парень.
- И мне жаль, Бени. Кого-нибудь присылают вместо меня?
- Да. Послезавтра должен сюда приехать один для беседы. Ты поговори с ним, расскажи, какой у нас батальон, как мы этим  летом  бросок  делали.

Нужно было оставаться серьезным. Вспоминать про летние учения даже не хотелось. После трех дней переходов застряли на полигоне в Иудейской пустыне, где мелкая, будто лунная, пыль  по щиколотки, избавиться от нее невозможно, а  помыться просто негде. Все бы ничего, только жара стояла за сорок.

- Расскажу, Бени, обязательно. А ты хотя бы  знаешь, кто он по специальности, этот новый?
- Нет, не знаю, а это важно?
- В какой-то степени. Ты что, сам не понимаешь?
- Так все же врачи хорошие!
- Кто бы сомневался? Ты учти, что у тебя сейчас служили подряд  два  хирурга, так случайно получилось. А  если придет психиатр или патологоанатом, будет не так весело.
- Но ты с ним поговори.
- Обещаю. Пока. С наступающим.

По связи передали, что неподалеку на шоссе – авария. Команда бросилась в машину, до места добрались минут за пять. Столкнулись две легковые машины. Одна из них выглядела впечатляюще: разбита спереди совершенно, колесо торчит криво. Номера висели белые, палестинские. Несколько мужчин спорили, размахивая руками, у обочины сидела женщина в хиджабе, судя по всему, единственная действительно пострадавшая. К ней сразу рванулся Рон. Доктор и Амир обежали вокруг и убедились, что больше помощь оказывать некому.  Женщина стонала от боли. Правой рукой придерживала левую, которая была сломана.  Дышала хорошо. Давление оставалось нормальным. Они ее уложили, надели пластмассовый «ошейник» (Доктор не знал, как правильно назвать это изделие по-русски). Когда она легла, стала заметной ее беременность. Доктор поставил инфузию, дали обезболивающее,  раствор. Стоявшие рядом мужчины продолжали шумно  спорить и будто не видели их. Вскоре все услышали сирену амбуланса. Машина приехала из Иерихона. Рон по-арабски передал, что видели и что сделали  врачу амбуланса, они поблагодарили, забрали женщину и с сиреной помчались  обратно в Иерихон. Больше делать нечего, собрали свое барахло.  Недосчитались только «ошейника», теперь придется это оформить.
 
Так и вечер пролетел. Продолжали смотреть репортажи из разных столиц. Ближе к полуночи открыли бутылку. До Нового года оставалось минут десять, студенты успели поспорить, наступит этот обещанный BUG-2000 или нет, а если да, то станет ли полной катастрофой или отделаемся неудобствами.
Ровно в полночь вырубился свет.  Все поняли, что оно-таки случилось. Выскочили из вагончика. Вдали Иерихон мерцал огнями, вдобавок, там начались фейерверки, а через пару минут и на базу вернулся свет. Потом оказалось, что кто-то просто пошутил с помощью рубильника. 


продолжение  http://www.proza.ru/2014/07/05/1261


Рецензии
Собрался, было, куснуть за "Утомленное солнце" да во-время заметил, что действие происходит уже в году не 34-ом, а в 37-ом. Все правильно. А Святой землёй впервые заинтересовался в эвакуации, когда мне в руки попался учебник Закона Божия издания 1914 года. Тогда же и стали боле-мене понятны и "был у Христа-младенца сад...", и "дождик, дождик, перестань! Я поеду в арестань... (???) " Бабуся поправила: "Надо петь "на Иордань"... И ещё вспомнилось, как меня оперировали в первый раз по поводу варикоз на правой ноге: доктор Роберт Абдулович Чеидзе высунул голову из-за шторки недалёко от моего таза: "Сыйчас нэмного больно будэт. Нэ боисся?" Я боялся. Бил озноб - никак было не унять...

Гордеев Роберт Алексеевич   10.08.2017 20:04     Заявить о нарушении
Боясь чьих-нибудь укусов, я все время сверялся, наводил справки, чтобы избежать "ляпов". А еще одолевали сомнения насчет предела допустимости в хирургических сценах. Я ведь гляжу на все с другой стороны той самой шторки. О нашей профессии написано много всего, чаще глупого и напыщенного. Хотелось внести свою лепту, потому что очень много всего интересного пережито, а об этом ни у кого не читал. Завел себе правило писать только о том, что знаю, сам видел, серьезно изучал, переживал сам или кто-то другой, но мне достоверно известно. А вообще-то я очень рад, что Вы взялись читать по второму кругу. Это дорогого стоит. Я волнуюсь.
После "Дома-сказки" следует "По какому праву?" Это маленькое авторское послесловие.

Сергей Левин 2   10.08.2017 20:47   Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.