Шипуватый папорть

                Шипуватый папорть (автобио)

Багаторядник шипуватий.
http://avit-al.livejournal.com/34435.html

В этих листьях слишком внешних,
В их точеном очертаньи,
Что-то есть миров нездешних...
                (В. Брюсов. Папоротник)

В 1667г., видимо, на радостях, что не пришел конец света, немецкий поэт Иоганн Карст написал стихотворение, строки которого расположились ветвью папоротника.

Багаторядник – и так понятно. Похож он на расческу с частыми утонченными зубьями. Шипуватий – не значит плохой. Без некой доли шипуватости в нашем писательском деле никак: гладких проглотят, а кто с шипами – зацепится, закрепится. Папоротники – моя давняя любовь. Мистические, изящные, манящие, современники динозавров, весеннее лакомство птеродактилей, знахаркины веники. Обожала спускаться в глубокий сырой овраг, где посреди поваленных деревьев росли они, мужские, женские, может, даже австрийские, кочедыжники, орляки съедобные и несъедобные – мои резные папорти. Папоротники, заворотники, выворотники, изворотники. Лет в 6, наверное, я каким-то невероятным образом умудрилась убедить кого-то из взрослых выкопать в том овраге несколько молодых крепких папоротников, опустить их корнями в ведро с землей, быстренько донести до сада и там аккуратно, присыпав лесной землей, посадить в тени под огромной грушей. Странно, но папоротники не только прижились в незнакомом месте (дикий декоративному рознь), но и вымахали до исторических размеров, раскидали споры, вывели робкие отростки. Через 20 с лишним они почти догнали по длине и размаху старинных львовских сородичей на Лычакивском кладбище. Оставалось каких-нибудь 10 сантиметров (в холке?), но настала адская сушь лета 2010, и уже в начале августа торчали побуревшие скелеты. Возродятся ли они, не знаю. Надеюсь, что да. Но лычакивских не догонят уж точно.   
Чем манят они меня? Папоротники – ошметки реликтовых растений. Кроме них, да еще саговников, хвощей и одного дерева, не осталось никого, кто помнил это буйство зелени. Если бы они рассказали все, чему стали свидетелями, получился бы неплохой роман и несколько научных сенсаций. Но папорти молчат, и мы не узнаем их секретов.

В ничейном уголке с ульями.
http://avit-al.livejournal.com/35185.html
Однажды летом, в деревне Тельчье Мценского уезда, я закопала, без гроба, старую самодельную тряпичную куклу, очень истрепанную, изорванную, пропитанную сыростью нежилого дома. Могила ее утеряна: ограду перенесли, каштаны заболели и их срубили, плеть ежевики переползла намного дальше. Зато расположенное рядом место – отрезанный край соседского сада, который кто-то раньше арендовал под ульи, а после вдруг бросил, меня интриговало. Нигде не было таких мягких трав, гудения пчел, по старой памяти летевших в гнившие ульи, колючих слив и кривых яблонь. Туда мало кто заглядывал. Ничейная – или спорная территория. Нейтральная моя Швейцария. Без забора. Любила там бродить и думать. Можно было негромко говорить самой с собой, надеясь не быть услышанной. Если по пыльной грунтовой дороге внизу, за сливами, кто-то шел или ехал, это сразу становилось ясно: ноги, копыта или колеса попадали на несколько обтесанных каменных плит. Их положили, дабы убрать лужи, по приказанию последнего барина. Обтесанные плиты – есть в этом что-то от масонов. Сливы и яблони уже дичились, падали, их не собирали – кисло, мелко. Ульи чернели. Ничейную землю изредка кто-нибудь скашивал, чаще не трогали, и, чтобы зайти в этот отрубленный уголок, нужно было раздвигать рукой крапиву. Последний раз, когда он показался мне таким же - в августе 1999г., в день солнечного затмения. Выглянуло солнце, я побежала за антикварным пленочным «Зенитом», которому еще подходила современная пленка (только Фуджи) и снялась в страшенной черной футболке, в красных штанах из секонд-хэнда, в коричневых резиновых сапогах (утром шел дождь). Не эстетично, но зато с краешком той самой высокой травы и сплетенных ветвей слив, где прятались гнезда маленьких птичек.
Спустя много лет случайно мне попалась картина польского художника Яна Станиславского «Ульи», она напомнила тот уголок, которого больше нет. Ульи, конечно, иные, деревянные домики, а не колода под соломой, но сад вокруг – есть сходство.

Мадьярка и горянка.
http://avit-al.livejournal.com/35545.html
Из социалистической Венгрии мне привезли красивую сувенирную куклу в национальном костюме, с венком на голове. Ее почему-то назвали Кариной. Карие глаза прикреплялись проволокой, тянущейся от уха до уха через переносицу. Глаза удалось вытащить, избежав пролома черепа, но сняв голову с шеи. Безглазая Карина, с сорванным с головы венком (поблекшие зеленые, красноватые и белые цветки), со смешными панталончиками, с вышитой блузочкой (рукав гофрированный), с ярким красно-желтым узором подола – пала жертвой детского варварства. Потом ее долго пытались починить, вставили глаза, надели голову, заштопали разорванное, но мадьярка была уже не та. Кажется, ее от меня даже прятали. Возможно, меня тяготили тайны кукольной анатомии (подобна человеку?) или просто одолела страсть к разрушению. Психолог, вероятно, заметит, что Карина, как и мое имя Юлия, дань иностранщине, и, залезая кукле в череп, я подсознательно залезала в свой мозг, рвала одежду на ней, чтобы не рвать на себе, била ее вместо себя. Но Набоков велел гнать венских шарлатанов поганой метлой из детского уголка. Да и кладбище загубленных кукол оставляет за собой едва ли не каждый ребенок…
Я не ходила в детский сад. Намеренно поставила себя вне общества. Тогда такие дети встречались редко. Выходя во двор соседнего дома (угол улиц 3 Курской и Русанова), моя бабушка сетовала: все дети в садиках, с кем играть? Но все-таки компаньонка нашлась: младше меня, Юля Резчикова, которую тоже выгуливала бабушка. Юля не ест ничего, кроме пирожных – сказала ее бабушка моей. Вот купишь ей свежее заварное, еще надкусает. И все. Что за ребенок! (специально тем, кто до сих пор меня enfant terrible видит). Во что мы с тезкой играли под присмотром? Весной брали с собой настоящий заварочный чайничек, расписанный изумрудно-желтым узором (срисован с пиалы), клали в него салатовые апрельские почки сирени, получался мнимый чай. А потом эта вторая Юля принесла сувенирную куклу, не новую, пыльную,  черноволосую красавицу в белом, условно-кавказском костюме. Длинное платье, чуть- чуть вышивки по краям блестящими нитками, на голову накинута прозрачная пелена, похожая на фату (куклы-невесты в те годы часто выставлялись на окна 1 этажей, со временем белизна темнела от пыли, фату засиживали мухи). У меня было около 35 кукол, но хотелось эту, чужую, не продаваемую, непонятную. Кто-то умный скажет, что разобрав мадьярку и запав на горянку, я отказалась от Европы и предпочла Азию. Но тогда мы ни о чем подобном не задумывались. Более того, мадьярки, пришедшие с Урала, из чьей истории не вырвать турок, тоже азиатки, а кавказская кукла могла оказаться армянкой, грузинкой и т.п.
Кончилось все тем, что эта кукла мне, естественно, не досталась, и с тех пор я ее больше не видела. Помню, лежала на диване с обиженным видом (о, почему весь мир против меня?!), думая, как же несправедливо все устроено и почему так хочется заполучить эту горянку с нашивками «под жемчужины» на краях длинного белого платья. Родители потом принесли из убогого орловского магазина «Игрушки» некрасивую толстую куклу, темноволосую, коротко стриженную, в оранжевом платьице с зелеными ягодками. До чего же я ее ненавидела! Особенно за надпись на коробке – Юля. Но сломать ее, прочную, цельнолитую, не сумела – руки и ноги этой ужасной куклы не отрывались и не гнулись. Эта история – вопреки всему – меня ничему не научила и не исправила. Я все еще требую моментального исполнения своих желаний, по-прежнему хочу большего, нежели возможно получить (лозунг «Будь реалистом – требуй невозможного»). Могла бы пересмотреть свою жизненную позицию – шипят окружающие. Смириться с тем, что по-твоему никогда не будет и стать как все. Но если как все, не мечтая – зачем тогда вообще нужна такая жизнь?!

Мой Орёл. «Старый универмаг» на улице Пушкина.
http://avit-al.livejournal.com/95082.html
<Это серия о не самых известных уголках родного города>
Сейчас, когда водитель 3-го трамвая объявляет (а чаще не объявляет) остановку «Старый универмаг» (или просто «Универмаг») на улице Пушкина, его редкие пассажиры иногда удивляются –  разве в этом тихом частном секторе был универмаг? Но это не ошибка: в конце 1980-х, в начале 1990-х годов здесь действительно существовал старый универмаг, вокруг которого вились длинные очереди. Маленькой меня тоже часто брали туда за покупками, только добирались мы не трамваем, а шли пешком через Семинарский парк. На обратном пути еще заворачивали в рыжую кирпичную школу (№31), куда меня хотели записать.  Наверное, поэтому я  хорошо помню все, что там было, и кто там был.
В отделе канцтоваров на 1 этаже справа, нам, первоклассникам, в 1989 году продавали то ли 15, то ли 20 тонких тетрадок по справке из школы. На справку продавщица ставила синюшную размазанную печать, чтобы кто-нибудь  хитрый не отхватил по второму кругу. Учиться мне не хотелось, предсентябрьские сборы не радовали, и я плотоядно поглядывала на терпко пахнущие деревянные линейки, угольники и транспортиры. Ими не чертили ни линий, ни квадратов – их грызли, стачивая уголки до основания, как молодые бобрики хлипкую осинку. То ли целлюлозы нам не хватало, то ли совести, но привычка точить клыки о древесину осталась.
Слева на 1 этаже - вечно переполненный народом продуктовый отдел. Продавалось ли в нем еще что-то, кроме компота из слив в больших банках и яблочного пюре, не припомню. Может, иногда завозили пошехонский окаменелый сыр, мороженую мойву или даже колбасу по 2.20, да мы никак не попадали на этот праздник – дефицит мгновенно расхватывали окрестные жители. Хотелось ли что-нибудь стащить оттуда? Разве что двузубую вилку, которой щупали батоны. Она висела на грязной серой бечевке, прилепленная к стыку деревянных поддонов, а потом исчезла – сразу, отовсюду, чуть ли не в один день, и из старого универмага, из булочной в нашем доме тоже.
На 2-м этаже – галантерея, одежда, обувь, косметика, бижутерия. В застекленных кубах лежали расчески, мыльницы, носовые платки, футляры для зубных щеток, все бледных расцветок, а на стеллажах пылились чиновничьи портфели из кожзаменителя и дамские сумки устаревших моделей. Косметику обычно представлял вазелин «Норка» - его брали ради изящно изогнутой черной норки на коричневой крышке: голышам они заменяли тарелки.  Попадалась плохонькая губная помада, тянувшая прогорклым животным жиром, тени для век, липкая тушь, румяна в плошечках. Из бижутерии больше всего мне нравились заколки с огромными зубатыми «пастями», как у глубоководных рыб. «Пасти» были совсем маленькие, средние и огромные. Еще продавались украшения из неблагородных металлов – у меня до сих пор валяется посеребренный перстень с финифтью, который я расплющила, задев рукой край стола. Мама стояла за ним в очереди на открытии старого универмага полдня.
С одеждой там был полный швах. Не забуду синие ворсистые гамаши, траурные халаты, гигантские спортивные костюмы, серые простроченные ватники. Теперь эти вещи встречаются на аукционах, и я очень жалею, что не смогла прикупить что-нибудь, продержать лет 25, а потом выставить на еBay.
Отдельно – люди старого универмага. Скопление в нервозных очередях притягивало, говоря по-современному, всяких фриков и неадекватов. Даже вполне вменяемые покупатели начинали свариться с продавщицами, а те прятали жалобную книгу, подвесив ее высоко, чуть ли не под самый потолок. Появлялись первые ласточки перестройки – политические сумасшедшие. Очередь их старалась обогнуть с жалкой улыбкой на лицах, так как они либо разговаривали сами с собой, бубня под нос о коммунизме, либо встревали в чужие разговоры и переводили все на политику.
Являлись фантастические старухи.  Все в черном, в синем, в мужниных пиджаках, в разбитых башмаках, с  котомками и серыми заштопанными мешками, с клюками и в скорбных платках. С этих старух было можно рисовать картины народных бедствий. Мне почему-то чудилось, будто все они приезжают спозаранку из глухих сёл, а в мешках лежит краюха серого хлеба и затертый добела нищий кошелечек. На самом деле это были в основном городские бабушки из частных домиков неподалеку, регулярно «дежурившие» – вдруг привезут мясо или масло. Добрая весть заставала их порой в домашнем затрапезе, в запачканных фартуках, в стоптанных тапочках, с мешками для свежескошенной на Семинарке травы, и старухи летели застолбить место.
Агония старого универмага растянулась до середины 1990-х. Эпоха всеобщего дефицита неожиданно кончилась. Госторговля умерла. Частная лавочка и бильярд в нем не прижились. Несколько лет он стоял с огромным замком на двери. На запыленные, забитые досками окна прохожие прилепляли яркие обертки и писали черными маркерами разные слова. Сейчас в бывшем старом универмаге магазин «Магнит», и он не представляет никакого интереса. Даже фотографировать его неохота. Зато привлекает внимание то, на что вечно спешащие покупатели старого универмага раньше не успевали поднять глаз – старинные деревянные домики с резными наличниками, истертыми каменными ступенями. Колючие древние боярышники. Раздвоенные липы. Лиственница, обветренная флагом.
И пестрые куры, выгуливаемые хозяйкой на узкой полоске зелени, прямо у трамвая  – хорошо, пока еще без шлейки и намордника. Город все-таки.
Сейчас трамвайную остановку переименовали в «Железнодорожный техникум». Но и она устарела – теперь это уже ж/д институт.

Мой Орёл. Семинарский парк. 
http://avit-al.livejournal.com/96229.html
В детстве меня водили гулять в Семинарский парк – другого ближе не было. Шли почему-то не напрямик, а окольными тропами: мама сворачивала с 1 Курской в конце улицы Русанова, тащила вверх по склону, засыпанному размытыми осколками старых рыжих кирпичей. Я хваталась руками за одиноко стоящее дерево или цеплялась за колючие ветви древнего шиповникого куста. Дальше уже виднелась пыльная дорожка - сразу от нее начинался Семинарский парк. Его заложили еще в 19 веке при Орловской духовной семинарии, но и после ее упразднения в 1918-м этот парк оставался местом спокойных прогулок. Деревья, разумеется, росли уже другие, в здании семинарии располагался ж\д техникум, но Советы сохранили Семинарскому парку и Семинарской улице «клерикальные» названия. То ли о нем забыли, то ли сказалось, что орловские железнодорожники в предвоенные годы обихаживали другой подшефный парк –   Витебский сад, считая «железнодорожным» его, а не Семинарский.
 Когда-то  Семинарский парк мне казался огромным. Высокие черные стволы вздымались в небо, а когда дул сильный ветер, верхушки качались, словно живые. Под деревьями росла шелковая яркая зеленая трава, Попадались мелкие белые цветочки- звездочки, пышные метелки, даже, наверное, в темном сыром углу таилась пара-тройка ломких папоротников. С краю парка, перед техникумом, тогда стояли учебные траншеи, дзоты и непонятные сооружения, очень напоминавшие препятствия для триеровки служебных собак – горки, лабиринты, барьеры. Висели еще стенды по ГО и ЧС – хари в противогазах, силуэты атомного гриба, убежищ и т.п.
Еще около Семинарского парка в 1980-е  была база потребкооперации с расценками на сушеные фрукты, грибы, ягоды, травы, прибитые к ржавому железному листу. Мне тоже захотелось насушить летом в деревне сноп продырявленного зверобоя, привезти и сдать его сюда. Но сказали, будто база ничего не принимает у детей – нужен паспорт. Так во мне удушили Чичикова, о чем, наверное, жалеть не стоит, но немного обидно. Места эти всегда воспринимались настолько личными, домашними – «приватными», как сказали бы теперь, что, увидев в первый день каникул свой 1 «б» класс, шагающий строем по семинарским дорожкам, я расстроилась и перепугалась, ревнуя «свой» парк. К счастью, учительница не стала втаскивать в эту муравьиную массу, крича – а что ты здесь делаешь, Мельникова?
….. Теперь Семинарский парк смотрится старым и заброшенным.  Громадных деревьев, посаженных еще семинаристами, уже, наверное, нет. Да и те, что наскоро воткнули в 1940-е годы после немецкой вырубки, тоже уже не молоды и больны. Зимой на белом снегу бросается в глаза черная осыпь отлетающей коры. Летом в деревья-великаны подозрительно часто попадают молнии, и они медленно тлеют, не загораясь от накопленной сырости. Давно засыпаны траншеи, убраны дзоты, на краю у оврага растут гаражи, некогда густые заросли поредели, чернеют кострища.

Мой Орёл. Набережная Дубровинского и ж/д мост.
http://avit-al.livejournal.com/124686.html
Скоро обещают замуровать в гранитные тиски часть набережной Дубровинского. Пока это не случилось, спешу вспомнить ее дикой, заросшей, какой она была в восьмидесятые-девяностые. Меня вели на речку по улице Русанова, мимо железнодорожной больницы с толстыми зелеными тумбами ворот и бесконечным повторением жирной буквы Ж в черном узоре ее облупившейся ограды. Мимо маленьких деревянных домиков с кривыми яблонями и куцыми палисадниками. Мимо пожарной части. Ее зеленовато-бледная каланча в стиле суровых 30-х былаа видна из окна нашей девятиэтажки,  и я могла рассмотреть в бинокль дежурного, лежа на подоконнике в зале. На асфальте у пожарных сушились мокрые полотняные удавы-шланги, открытые двери гаража показывали отмытые бока оранжево-белых машин со сложенными яркими лесенками. Проверив, не прохудились ли «змеи», шли дальше, к дому на углу улиц Русанова и Фомина. На крыше его и сейчас прилеплена маленькая, всего в пару-тройку квадратных метрах, будочка-пристройка. Мне всегда хотелось туда взобраться. У бледного дореволюционного здания 27-й школы начиналась река Ока. Почти наискось от школьного двора с берега в воду уходили узкие, скрипучие деревянные мостки. С них, еще не сгнивших, не обвалившихся, удили рыбу и даже пытались полоскать белье в серой воде.  Вскоре это стало невозможно – швейная фабрика «Радуга» сливала в реку разноцветные отходы красилен. День вода у набережной Дуьровинского была красная, день синяя, день зеленая  или фиолетовая. Пятна краски зимой не рассасывались. Они долго плавали, окаймляя границы прорубей.
Носиться по мосткам, прыгать и подходить к самой последней дощечке детям категорически воспрещалось – а то утонем. Некоторые особо мнительные мамы держали своих непослушных чад за края одежд и грозились привязать, если им казалось, что мы  неосторожно ступаем по подпрыгивающим деревяшкам. Сидеть на мостках, свесив в реку босые ноги, тоже почему-то не разрешалось.
По всему низкому берегу рыбаки вырыли уступы – их глинистые срезы защищали спины от холодных утренних ветров, а в утрамбованных углах лежали забытые консервные банки с розовыми червями, корки хлеба, пустые бутылки и бумажки. Вода в Оке была  еще не заболоченная, не тинная, без кувшинок и ряски. Сквозь нее виднелись мелкие черные рыбки, осколки гранита, кусочки спресованных углей и размолотый в щепы рыжий кирпич. С углем все ясно – ближайшие частные домики топились углем, крошки его смывались со дворов в Оку. А кирпичи, вероятно, остались от «быков» взорванных в войну мостов. Современные мосты были построены на тех же местах, и под ними плавали куски ржавеющей арматуры. Между этими двумя воссозданными мостами тянулся третий – мост Дружбы. Под ним, на гладкой серо-бежевой песчаной отмели, шныряли длинные узкие ужи, плавали черные, в крапинку и в сеточку, раздутые пиявки. На песок маленькие волны выкидывали пустые плоские серые ракушки- двузубки.  Внутри их раковины  отливала тонким слоем натурального перламутра и я их собирала, надеясь нарезать себе пуговиц. Но ракушки ничем не удавалось расщепить. Уже большой, лет в 11-12, хулигански вскрыла живую  двузубку, выковыряла пласт розоватого мяса, пощупала «ногу» и отшвырнула убитый моллюск в тростники. В девяностые веселые компании их ели – раскалывали створки плоскогубцами, вынимали мякоть и жарили на костре, наткнув на тонкие веточки растущих рядом ракит. В те же 90-е на берегу Оки пастух водил небольшое, голов в 7, понурое коровье стадо. Буренки лениво обмахивались хвостами и громко мычали, пережевывая истоптаную загорающими траву. Кто придумал водить их пастись прямо около набережной – не знаю, но потом стадо исчезло.
У железнодорожного моста, притягивающего своими бордово-бурыми мощными железками и лязгом проходящих электричек, начинался известняковый, желто-серый обрыв Оки. Внизу его, огороженная натянутой на шаткие столбы колючей проволокой, была прорубленная в известняке дверь (!!!), закрытая на амбарный замок и расписанная непонятными цифрами. Раньше мне мерещилось, будто за ней секретный склад – бочки с ядом, например. Что там на самом деле –  не знаю и сейчас.  Скорее всего эта дверь прикрывала люк водозабора или выдолбленную пустоту. Однажды от выдуваемой  толщи отвалился серо-желтоватый камень размером с хороший валун. На его боку просматривался тонкий отпечаток доисторического папоротника. Камень медленно, но неуклонно сползал к берегу и крошился.
Забираться на железнодорожный мост было страшно интересно даже после того, как одного мальчика убило током,  когда он додумался разматывать магнитную  ленту, зацепив ее о контактный провод. Несмотря на эти страшилки, в начале-середине 90-х я туда частенько лазила. К нему вела с улицы Магазинной тонкая тропинка под бетонным забором, а на сам мост нужно было медленно подниматься по разломанным бетонным ступенькам без перил,  стараясь удержать равновесие на пугающей высоте. В те годы эта ветка была позагруженней, но все равно редко доводилось очутиться на мосту, когда по нему несся поезд. Пару раз пробегала электричка или медленно тащился древний товарняк с прицепленными к хвосту черными помятыми бочками. Слезать с железнодорожного моста оказывалось еще неприятней, чем взбираться  – глаза сами опускались в развернутую пропасть, ослепляли солнечные блики, отражающиеся от реки. Упадешь – костей не соберешь. Сейчас РЖД заботливо избавит вас от этой опасности: со стороны Козьего парка, на том берегу мост стерегут охранники и овчарка. Длина ее цепи равна ширине моста,  клыкастая пасть достанет всякого, кто рискнет пройти, почти вжавшись в ограждения. На мосту так же запрещено прыгать, кричать, плеваться, есть, курить и фотографировать (?????!!!)

Мой Орёл. 36  меридиан улицы Ливенской.
http://avit-al.livejournal.com/126390.html
Стоит только приблизиться к развилке дорог на 1 Курской, у женского монастыря- будь осторожен! Ты попадаешь под 36 меридиан, проходящий, если карты не врут, где-то здесь. Меридианы – линии условные, но мысль о том, что они режут земной шар, словно нож - апельсин на дольки, беспокойна и неприятна. Это, получается, стоишь на вытоптанном пятачке остановки, на голову твою угрожает упасть ржавый железный цветок с забытой вывески, одной ногой еще на 35-м, а другой -  уже на 36 меридиане? Мимо пробегает незримо «разрезанная» собака – хвост ее там, голова и уши – тут, а где пребывает ее вертлявое туловище – ни один навигатор не подскажет. Беги, собачка, дальше! Тут много странного. В советское время цех резинового завода «Вулкан» располагался ….. в монастырской церкви. Адское шипение варящейся резины  раздавалось под высокими почернелыми сводами. Церковь потом открыли не сразу – ее долго, мучительно отбеливали. Да и сейчас еще торчат в начале улицы Ливенской гигантские металлические резервуары, чуть прикрытые тополями, цепляются обветшавшие производственные конструкции а ля «Метрополис» –  рудименты советской промышленности. Остались спиртзавод, хлебокомбинат, элеватор, крупорушка. Есть на Ливенской супермаркет, автозаправка, автодром, спецавтобаза, эвакуатор, стойбище поломанных машин, в чьи дырявые бока хитрые граждане втыкают после нового года мертвые ёлки. Был даже магазин конской упряжи. Купи себе хомут с седлом, встань на четвереньки  и скачи галопом,  соперничая с транзитными грузовиками!
Так же на Ливенской можно полностью экипироваться в камуфляж любой армии мира, устроить понарошную войнушку (предложение отменяется – идет настоящая война).
Ливенская улица упрямо ползет в гору. Внизу ее тянется узкая лента железной дороги – ст.Семинарская, а за ней сползает в овраг старинное Афанасьевское кладбище. Сколько раз мое сердце прыгало от страха, когда оттуда мелькали маленькие красные огоньки! Я думала, это светятся огнём св.Эльма металлические кресты на могилках или горят глаза оборотней. Потом оказалось – это свет железнодорожных семафоров. Весной и осенью со стороны улицы 5 августа Афанасьевское кладбище выступало черным островом голых ветвей, грачей и синих колючих решеток. У нас оно считалось местом сборищ сатанистов, я туда ни разу не спускалась. Особенно жутким стало оно после того, как на этом кладбище сгорела деревянная часовня. Молва приписывала это злодеяние ребятам из моей 11 школы, классом старше. Якобы это было жертвоприношение дьяволу.  Местные жители байкам не верили, преспокойно ходили, огибая кладбище, на Леввовражную оптовую базу за колбасой, бананами и белорусскими  глазированными сырками. Супермаркета на Ливенской тогда еще и в помине не было.  Левоовражная его вполне заменяла.  Затем в Семинарском овраге построили гаражи, почти соседствующие с могилами. Это тоже никого не отпугнуло. Только я одна все еще трусила. Впервые пошла посмотреть на Афанасьевское кладбище в 2011, выбрав прекрасный день бабьего лета.  Оно оказалось безлюдным, с побуревшими свернувшимися папоротниками, яркими осенними цветами – и неожиданно всплывшим в низине оврага жилым домом. Единственный ход к нему пролегал через кладбищенскую тропинку, а огород отмежевывался старыми могильными оградками. Картошка и помидоры росли прямо среди крестов. На деревьях выскочили склизкие грибы.

Мой Орёл. Таинственная башня а Грузовой.
Сейчас район железнодорожного вокзала – одно из самых тихих во всем городе. Но так было не всегда. В 1980-е на привокзальных улицах Орла концентрировалась сеть ведомственной железнодорожной торговли, где еще оставался шанс отыскать дефицитные товары. В детстве мне частенько приходилось бывать там с кем-нибудь из взрослых, перебегая из магазина в магазин, из очереди в очередь. Эти «набеги на Привокзальную» мне очень нравились, так как они походили не на обычные рейды за покупками, а скорее на импровизированные экскурсии. И хотя, тогда еще я ничего не знала об истории этих мест, каждый такой «набег» был для меня увлекательным.
История «Привокзалки» начинается с появления в Орле железной дороги в 1868 году. Вскоре после этой даты будет возведен величественный Витебский вокзал в неоготическом стиле, а неподалеку от него возникнет небольшая Привокзальная слобода, где селились первые орловские железнодорожники. К концу столетия, эта слобода из небольшого поселения на окраине города, превратилась в один из перспективных пригородных районов, с собственной церковью Иверской иконы Богоматери и небольшим общественным садом. Увы, от прежних вокзала и сада, но наших дней не сохранилось ничего – они были уничтожены в годы войны. Сама Привокзальная слобода так же сильно пострадала в военное лихолетье. Но и в наши дни о прошлом этого места хранят память названия улиц - Старо-Привокзальная и Привокзальная Грузовая, Багажный и Товарный переулки, остановка трамвая «Грузовой двор» - сохранившие свои старинные названия и после включения слободы в состав Орла.
Орловские привокзальные кварталы, какими я их помню с середины 1980-х годов, уже конечно мало чем походили на дореволюционную Предвокзальную слободу. Но и то, что я видела тогда, тоже стало историей. Для меня одной из достопримечательностей была миниатюрная булочная на Грузовой улице. Хорошо помню ее, занимавшую узкий деревянный дом с закрытыми на железные засовы рыжими ставнями. Булочная была настолько тесна, что покупатели смиренно ждали машину со свежим хлебом на вытоптанной трамвайной остановке, не заходя внутрь. Хлеб разгружали через специально открывавшееся отверстие, сразу же запиравшееся на засов.
В булочную и прочие  «железнодорожные» магазины, мы обычно ехали на трамвае. В конце Грузовой улицы его вагончик неизменно проезжал в считанных сантиметрах от развалин высокой кирпичной башни. Маленькой я всегда ждала этого экстремального поворота, поражаясь, что трамвай не слетает с рельсов и преспокойно едет дальше. Кирпичная башня с покосившейся крышей, чьи выщербленные кирпичи облюбовали вороны, в моем воображении быстро превратились в обиталище ведьм и привидений. Детские фантазии рождались неспроста – им способствовали разговоры пассажиров и окружающий пейзаж. Башню мои случайные попутчики называли то монастырем, то заброшенной мельницей или железнодорожным складом.
А пока я ломала голову над тем, что же все-таки было в ней раньше, трамвай благополучно объезжал башню и шел дальше мимо развалин Иверской церкви. Ее потемневший кирпичный контур выплывал из хмурого тумана огромным пятном. За этими печальными руинами прятались высокие тополя с уходящими в облака черными точками грачиных гнёзд. Зимой, в метель, было неуютно проезжать мимо башни и развалин церкви. К резким скрипам трамвая добавлялась унылая, воющая «песнь» ветра, загнанного в пустоты и выщерблины старинной кладки. Ветры, снега и ливни год за годом вымывали труху из середины кирпичей, оставляя соединения в целости и сохранности, из за чего башня и храм напоминали огромные пустые соты…
  В 1990-е я уже нечасто бывала в том районе. А когда все-таки оказывалась там, удивлялась, насколько все переменилось. В середине 1990-х отреставрировали и побелили казавшуюся безнадежной Иверскую церковь. Год за годом растущие новостройки, теснили старинные домики бывшей Предвокзальной слободы. Лишь одна таинственная башня на повороте Грузовой улицы оставалась неизменной вплоть до конца ХХ века. И проезжая мимо нее на трамвае я снова испытывала трепет от резкого поворота вагона… Но на рубеже веков пришел и ее черед. Вместе с соседними постройками, башню снесли, чтобы освободить место для возведения очередной многоэатжки…
Исчезнувшие объекты всегда кажутся загадочными. Они не пропадают без следа, но остаются фантомами в коллективной памяти города. Так вышло и с давно несуществующей башней на повороте Грузовой улицы. Несмотря на то, что сломали ее относительно недавно, и о ее существовании прекрасно помнят многие местные жители, мне так и не удалось раздобыть ни одной фотографии таинственной башни. Долго не получалось толком выяснить ее вероятное предназначение, не говоря уж об истории…
Чем меньше достоверных фактов, тем больше экстравагантных версий рождает воображение. И разыскивая хоть какие-нибудь сведения об этой старой башне я снова как в детстве представляла ее, то монастырской темницей, то часовней, то водокачкой, то пороховым сладом ближайшего военкомата… Но на самом деле, истинное ее предназначение было куда прозаичней. Не так давно  оказалось, что интриговавшая меня постройка относилась к территории местного Мелькомбината и скорее всего, была мельницей или небольшим элеватором…
История этого комбината началась еще в дореволюционные времена. Тогда это было частное предприятие «Первого товарищества паровой крупчатой мельницы». Затем это производство отошло государству. После войны Мельзавод на Грузовой улице входил в систему снабжения орловской железной дороги. Он обеспечивал мукой хлебозавод у Семинарской станции и пекарню-кондитерскую в переулке Багажном. В честь него некоторое время один из ближайших переулков назывался Мельничным. Но к 1980-м годам это предприятие уже закрылось и пребывало в руинах. В 1990-е на бывшей территории комбината вспыхнул пожар, уничтоживший последние остатки мельничного имущества.
С годами, мне все труднее представить, как выглядела когда-то таинственная башня и окружающий ее пейзаж. Всего за несколько десятилетий местность изменилась до неузнаваемости. Недавно, приехав туда вновь, я с трудом нашла место, где стояла, жестоко «разжалованная» в обыкновенную мельницу, любимая башня моего детства. И то только благодаря, сохранившемуся куску некогда пристроенной к ней стены, которую так и не могли сломать строители нового дома…


Мой Орёл. Курские улицы.
Мои родные  места  в Орле – это  Курские улицы.  На городской карте легко отыскать несколько кварталов, образованных четырьмя строго параллельными друг другу линиями.  Современные Курские берут свое начало от старинных пыльных дорог, по которым везли зерно с юга к Струговой пристани на Оке (часть набережной Дубровинского). Основной путь в  этом направлении пролегал по широкой Большой Курской улице,    ответвлении Большой Новосильской (современной улицы Пушкина). На плане Орла 1879 года  Большая Курская уже названа 1-й Курской.
Проезд поуже был Средней Курской, в плане 1879 года стал 2-й  Курской. 3-я  Курская в ранних планах города называлась Мацневской улицей (по фамилии владельца усадьбы Мацнева), но  в  1879 году она записана 3-й Курской. 4-я Курская, судя по плану  1860  года (и до 1879) - именовалась Никисткой, в честь Никитско-Ахтырской церкви. Четыре Курских остались, когда 5-я Курская (раньше ее еще звали Капитанской)  стала улицей  Фомина.
Теперь  Курские – почти центр, но были времена, когда здесь шумели вековые деревья Селиховой рощи и водились жирные дикие птицы. Одним из первых домовладельцев, рискнувших поселиться в  этой глуши, стал некто Митин, и еще долго Речной переулок был Митинским. Редкие строения первоначальной Пятницкой слободы, окруженные  исполинскими дубами и липами, зараставшие густым колючим кустарником, напоминали загородные дачи. Так было вплоть до конца 18 -начала 19вв.  Сейчас, смотря на  высокую колокольню Никитско-Ахтырского кафедрального собора, уже невозможно представить, что  тут  стояла скромная кладбищенская церковь, специально возведённая в отдаленном уголке. При ней был убогий дом, куда зимой свозили тела жертв мороза, болезней и разбоя. В конце 18 века  губернский город Орёл  разрастается,  маленькое кладбище, оказавшееся уже не на самой окраине, закрыли. Пятницкая слобода переместилась с Курских улиц на дальнейшие кварталы у высокого известнякового обрыва.
С 1775 года на пожертвования местного купечества велось строительство новой, каменной Никитско-Ахтырской церкви, растянувшееся примерно на полвека. За это время успела поменяться архитектурная «мода», поэтому  сама церковь выполнена в стиле барокко, а присоединенная позднее колокольня – несомненный образец классицизма. Это простое и красивое здание остается по сей день главной достопримечательностью района. Простонародное название  окрестного  квартала - «Ахтырка», дало имя улице Ахтырской (ныне улица 5-го августа).
В начале 19 века  участок бывшей Селиховой  рощи отошла к богатому помещику Мацневу…….
В Мацневском переулке поселился лекарь спасавший несчастную Настю в повести Н.С. Лескова «Житие одной бабы». Сначала я даже не догадалась, что  Лесков описал хорошо знакомые мне закоулки Курских улиц.  Уж больно разителен контраст между ними! Только небольшой отрезок 1-й Курской около перекрёстка с улицей Русанова и до  Новосильской еще позволяет мысленно перенестись в неспешный 19 век. Сейчас все реже встретишь  дореволюционную частную застройку. Но  в 1980-е мне удалось застать снос  одного  дома на углу 3-й Курской и Русанова. Пробравшись в развалины, я схватила первую попавшуюся железку и побежала прочь. «Железка» могла  оказаться каминной решеткой старинной ковки, но затерялась.
Раньше рельеф Курских был куда более извилист и травмоопасен. Кроме глубоких, ничем не огороженных, известняковых  выработок и оврагов, на возвышенности медленно текли вверх (!!!!) речушка Пересыханка (Перестанка, Пересканка) и ручей Ленивец. То исчезая, то пробиваясь, распадаясь на недолговечные паводковые «рукава», они создавали новые овраги и промоины. По воспоминаниям старожилов, слева от 1-й Курской  тянулся  ров, от которого осталось лишь  несколько крутых спусков (например, в Гористом переулке). За Афанасьевским кладбищем струился еще одии весенний ручей, тоже Афанасьевский.
В 1843 году, после разорительного пожара, на край Курских улиц был переведен Введенский женский монастырь. Первоначально он относился к уже существующей с 1-й четверти 19 века Христорождественской церкви. Открытый на новом месте в 1848 году, монастырь занимал большую площадь. Обнесенный кирпичной стеной с 4 башнями, он представлял собой  почти город в городе,  включавший  4  церкви (Христорождественскую, Тихвинскую надвратную, Троицкую и Воскресенскую), золотошвейные мастерские, сад, пасеку, школу, гостиницу.  У монастыря имелся даже собственный некрополь, где хоронили не только монахинь, но и богатых купцов-жертвователей.
В 1860-е годы через Курские улицы прошла железная дорога на Брянск. Рельсы «чугунки» изящно легли на дно неуклонно понижающейся ложбины. Прогресс потребовал жертв: железная дорога уничтожила  ярмарку  в конце 1-й Курской - на Курской площади (или Курской Площадной улице, как ее иногда называли) перед Введенским женским монастырём. От Курской площади сохранили лишь  часть  - Рождественскую площадь, примыкавшую к монастырской Христорождественской церкви.  На этом пятачке сезонная торговля еще продолжалась, но с меньшим размахом.
До революции на Курских улицах жили небогатые дворяне, купцы средней руки, мещане, служащие, преподаватели, портнихи, акушерки, иностранные подданные. Промышленное производство ограничивалось ликёро-водочным заводом, чье багрово-красное здание в конце 1-й Курской до сих пор сохранилось (завод «Кристалл»). Попытка развернуть здесь литье металлоизделий в 19 веке обернулась быстрым банкротством. На Магазинной улице  между 2 –й и 3-й Курскими купцы хранили запасы товаров в кирпичных складах. Многие жители занимались садоводством  и огородничеством,  держали домашнюю птицу, коз. Коров отправляли пастись на городской выгон (теперь микрорайон Выгонка). В 19 веке и вплоть до 2 мировой войны местная детвора приходила вечерами встречать стадо. Бурёнки возвращались с верха дороги, называемой тогда Верхне-Пятницкой улицей (с конца 1-й Курской). Казалось, будто коровьи рога появляются прямо из высоких облаков где-то за путепроводом. И лишь затем «материализовывались» сами коровы.  Ныне  схожую оптическую иллюзию можно наблюдать с трамваем 4 маршрута, который появился тут уже в послевоенные годы.
Советская власть разрушила патриархальный уклад. Из торгово-ремесленного-крестьянского район  Курских улиц намеревались сделать  промышленным.  С ярмаркой в конце 1-й Курской было покончено. До конца 1920-х годов на Рождественскую площадь еще привозили свою продукцию крестьяне из Куликовки, Грачёвки и других пригородных деревень. В 1929 году Рождественскую площадь  переименовали в площадь Рабочего городка. Торговать на ней запретили.  Сейчас эта площадь практически застроена. Ее история окончательно завершилась в прошлом году –  это название  исключено из списка орловских улиц.  Но даже в наши дни там все еще остается небольшое пространство, где то выставляют высыхающие саженцы, то отсыпают семечки или комбикорм из тугих серых мешков. 
Обширная территория закрытого в 1923 году Введенского женского монастыря передана близлежащим предприятиям и железной дороге.  Стихийно возникший квартал назвали в духе времени- Рабочий городок. Он находится в прямоугольнике, ограниченным Транспортным, Мостовым переулками, улицей Элеваторной и железной дорогой. Фрагмент монастырской кирпичной стены до сих пор служит забором, а в полую изнутри часовню (на стыке переулков Транспортного и Мостового) складывают сухие ветки. 

Мой Орёл. Тайны больничного сада (3-я Курская, 56)
Никогда не подумаешь, что у знакомых уголков Орла может оказаться страшная история. Например, железнодорожная больница на 3-й Курской улице. Маленькой я любила гулять в ее саду среди шершавых яблонь и корявых боярышников. Даже одно из первых моих воспоминаний – это черные траурные полотнища, мокнущие над входом в здание. Территория железнодорожной больницы всегда считалась местом тихим и уютным – даже несмотря на то, что находилась она не столь далеко от центра города.
Ведь еще относительно недавно, в 1980-е годы,  улица 3-я Курская была спокойна и малолюдна. Почти все дома были невысокими, деревянными. В палисадниках росли низенькие вишневые деревца, кусты шиповника и крыжовника, мальвы и подсолнухи. Когда часть старинных домов снесли, у появившихся на их месте панельных многоэтажек стали прорастать те самые мальвы и подсолнухи. А кое-где каждую весну среди асфальта и выхлопных газов  распускаются чудом уцелевшие вишни и яблони.
Кроме  нескольких больничных  строений, из мало-мальски приметных зданий 3-й Курской улице я помню кирпичную баню и низенькую нефтелавку на углу с Новосильской. Редко-редко по проезжей части проносились машины – обычно грузовики с Ливенской или оранжевые круглобокие бензовозы с Семинарки. Можно было пройти всю 3-ю Курскую от пересечения с улицей Пушкина, посшибать репьи на пустыре за баней (там, где в 1990-е вырастет рынок на Курской), поиграть в саду железнодорожной больницы, подняться выше, у единственной действующей в те времена на весь район Никитско-Ахтырской церкви, дойти до обрыва у железной дороги, так никого и не повстречать на всем пути.
Обширные больничные владения служили запасным двором для малышни с ближайших улиц. Зимой мы лепили там снеговиков – снег за оградой больницы почему-то тает одним из последних. Весной - покушались  украдкой сорвать ветку пышной белой сирени, осенью тащили бабушек собирать расколотые шипастые каштаны. Играли в прятки в самом отдаленном краю больницы, отсчитывали считалки, прислонившись к беленой стене местного морга. Мрачная табличка с названием заведения нас пока ничуть не пугала. А еще мы ходили смотреть «на машинки» - за корпусами железнодорожной больницы была небольшая отгороженная база машин «скорой помощи» с гаражами и широкой заасфальтированной площадкой. Машины все  были уже не новые, серые с синей полосой. Выезжала из ворот только одна из них, а остальные «скорые помощи» месяцами стояли разобранными и даже перевернутыми на этой площадке. И это зрелище нас почему-то забавляло.
Уже в начале 1990-х, подростком, я впервые услышала обрывки разговоров об истории этого места – о расположенном неподалеку холерном кладбище, разрушенном храме, садисте-помещике Мацневе. Но в те времена мне все это казалось городскими байками, не более. Лишь недавно смогла собрать воедино всю историю родных Курских улиц.
Еще 300 лет назад здесь не было ни одного дома, кругом  шумели вековые деревья Селиховой рощи, водились дикие звери и птицы. Лишь ближе к концу XVIII века этот район стал постепенно заселяться. Роща вырубалась под застройку. В начале XIX века большой участок изведенной Селиховой рощи отошел в собственность к богатому помещику Мацневу, построившему на этих вырубках усадьбу с двухэтажным домом, садом и цветником.  Современная железнодорожная больница располагается в бывшей усадьбе Мацнева. По фамилии владельца усадьбы нынешняя 3-я Курская долгое время именовалась Мацневской. Представители дворянского рода Мацневых едва ли не все были, мягко говоря, со странностями. Первый из них Спиридон Мацнев, например, прославился маниакальным скупердяйством. По легенде именно он послужил одним из прототипов гоголевского Плюшкина. А унаследовавший семейную усадьбу Михаил Мацнев 4-й в 1860 году попал на каторгу за жестокое обращение со своими крепостными, где и умер.
В предреформенной России дело Мацнева вызвало большой скандал. В ходе расследования всплыли ужасающие подробности пыток и избиений. Оставшиеся в живых крепостные Мацнева ходили израненные, покалеченные. Следователи скрупулезно описывали обнаруженные на их телах шрамы и ожоги. Рассказывали об исчезнувших красивых девочках, которых Мацнев набирал в горничные, и они подозрительно часто пропадали. В подвале усадьбы была обнаружена даже специальная пыточная – холодный каземат с вмурованными в стены металлическими крючьями и ошейниками. Там «дикий барин» Михаил Мацнев 4-й зверски расправлялся со слугами. Толстые стены надежно гасили крики истязаемых. Современники сравнивали его с другими печально известными  мучителями – маркизом де Садом и помещицей Салтыковой. Приговор Мацневу  подписал лично император Александр II. Есть мнение, что именно жуткая мацневская история, разглашенная в эмигрантской газете «Колокол», стала последней каплей, подтолкнувшей императора обнародовать Манифест об отмене крепостничества.
После суда родственники Мацнева поспешили продать усадьбу с дурной славой. Ее по дешовке приобрело бедствующее первое Орловское духовное училище. С тех пор в местном обиходе этот квартал стал называться Малой семинарией (в отличии от Большой семинарии неподалёку). В конце XIX века на углу Мацневского переулка (ныне – улица Русанова) и 3-й Курской, была построена небольшая оригинальная церковь Кирилла и Мефодия. Некогда большой фруктовый сад Мацнева при новых хозяевах пришел в романтичное запустенье.
Казалось, что с обустройством здесь богоугодного, просветительского учреждения память о страшном прошлом сотрется навсегда, начнется совсем другой период в истории Курских улиц. Но при внешнем благообразии все  обстояло не так уж гладко. Училище было очень бедное, зимой в помещениях стоял невыносимый холод, в разбитые окна метели заносил целые горы снега. По ночам в училище было жутковато. В саду и коридорах суеверным ученикам мерещились голоса, чьи-то быстрые шаги и едва уловимый женский плач…
В бурных событиях ХХ века ужасы дома Мацневых стали подзабываться. При советской власти в корпусах училища устроили больницу. Их, вместе с закрытым еще в 1930-х храмом взорвали фашисты, отступавшие из Орла в 1943 году. Все хорошо известные мне с детских лет здания больницы выстроены уже после войны. Однако, даже во времена господствующего материализма, когда разговоры о духах и привидениях были не в моде, персонал железнодорожной больницы неоднократно жаловался на странный шум под зданием. Правда, эти подозрительные звуки объяснял бурлящими потоками в подземном коллекторе…..

Мой Орёл. Самолёт с площади Медведева.
Детские воспоминания всегда парадоксальны. Совершенно забыла, как выглядела в 1980-е улица Старо-Московская, но зато отлично помню площадь Медведева, которой она заканчивается. А все потому что тогда в ее дальнем углу стоял …… настоящий самолёт!  Серебристый ИЛ-18  с ласточкиными крыльями и смешным «носом», он превратился в любимую детскую игрушку. Не беда, что  этот авиаэкспонат давно стал памятником самому себе, лишившись всех механизмов и приборов. Напрягись немного,  подпрыгни в открытую кабину и воображай себя лётчиком, ведущим свое воздушное судно по чистому небу к экзотическим островам.  Вырванный штурвал вполне успешно заменяла сломанная палка. Вместо рации мы бурчали координаты в кулачок, и никакие родительские крики не могли оторвать от увлекательного пилотирования. Завершив импровизированную «посадку» на пятом круге «аэродрома имени Медведева», «приземлялись» с разбегу на растрескавшиеся плиты, расшибая себе коленки. Самых маленьких «пилотов» взрослые подсаживали «порулить», чуть ли не силой впихивая в кабину, а затем разрешали выпрыгнуть прямо на руки.
ИЛ-18  простоял на площади Медведева почти до самой «перестройки». К тому времени его расшатали, ободрали и разломали вандалы постарше. Со своей предпоследней стоянки самолёт исчез неожиданно: в один ужасный день его перевезли на окраину города, свалив полуразобранный остов на склад железного лома. Там ИЛ пролежал, ожидая переплавки, еще несколько лет. Свинченные его детали до сих пор пылятся в чьей-то домашней рухляди……
Теперь на площади Медведева оставались: большой прямоугольный фонтан с мелкими струйками и популярная булочная на 1-м этаже пятиэтажки.  С фонтаном тоже можно было играть – например, в спасателей. Взобравшись на край неглубокого черного  бассейна, я пыталась  вытащить «тонувших» в воде голубей, распугивая мучавшихся жаждою птиц. В  те годы  вся площадь  казалась голубиным царством: серые, белые, кремовые, они барахтались в фонтане, глотая брызги на лету, клевали хлебные крошки и кукурузные палочки, специально рассыпанные на плитах. Угощение «живым самолётам» покупались тут же,  в булочной с загадочной аббревиатурой ОРС НОД 8. Считалось, что только в нее всегда привозят свежие, еще пахнущие теплом печей, батоны, и даже серый, вязкий хлеб продается лучший. Почти четверть века я ломала голову над тайной – как же расшифровываются странные буквы, и лишь в этом году случайно выяснилось: отдел рабочего снабжения начальника отделения дороги.
Особенно многолюдной площадь Медведева и улица Московская становилась в дни советских праздников. Напротив фонтана, на фасаде завода имени Медведева в 1980-е висели гигантские плакаты в багрово-красных тонах, восхваляющие доблестный коммунистический труд. Накануне 1 мая и 7 ноября с площади был уже едва различим и сам завод, и высоко приподнятый на тумбу памятник Медведеву –  все закрывали полотнища флагов. А на крыше плавно переходящих заводских корпусов по улице Московской  возвышался длинный лозунг  «Слава рабочему классу страны Советов».
Если подняться повыше по улице Московской, на развилке между двумя дорогами сохранялся вытянутый треугольник газона, зацветавшего в мае желтыми одуванчиками. На этом зеленом клину, еще мало страдавшего от быстрого автомобильного потока, рвала их для венков и букетов, пачкаясь липким темнеющим соком и легкой горькой пыльцой. Совсем рядом с одуванчиковым островом была роскошная клумба с яркими, аккуратно рассаженными цветами, но я ее в упор не замечала. Как и футуристически подсвечиваемый стеклянный шар, восхищавший моих ровесников.
В 1990-е годы фонтан засох. Голуби окунались не в его холодную чашу, а разочарованно плюхались в мелкие грязные лужицы, все равно  продолжая  прилетать сюда.  Растрескавшиеся плиты поросли острыми сорняками, бывший постамент самолёта закидывали мусором, и только появление спортивного центра «Атлант» спасло эти места от полного забвения. В 2000-е на стыке улиц Грузовой, Емельяна Пугачева и Старо-Московской обустроили детскую площадку. Этот уголок в официальных документах называют площадью Юности, но упраздняет ли она старую площадь Медведева или отсекает от нее небольшой участок – непонятно. Это была уже другая площадь Медведева – без самолета, без фонтана, не моя, неинтересная, на которую и голову иногда не повернешь, спеша к остановке.
Старшеклассницей я частенько  прогуливала  школу на Старо-Московской улице и ее окрестностях. Незаметная раньше, в середине-конце 1990-х она стала чуть ли не главным проспектом отрочества. Сколько раз, пропуская уроки или не добравшись  на практику, возвращалась на Старо-Московскую, разглядывая косметику и бижутерию в  киоске  у дома-«утюжка». Измеряла лужи  улицы Прядильной или подпирала пористые серые камни у стены трамвайной остановки.  Почему-то именно на Старо-Московской открылся один из первых в Орле магазинов иностранных мод – «ТД Ле Монти», просуществовавший недолго, но зато успевший  показать  увлекательный мир гламура. Отчаянно мечтали повзрослеть, сменить подростковые кроссовки на итальянские «лодочки» из этого магазина, испробовать весь арсенал ярких флаконов и тюбиков с витрины……
Еще на улице Старо-Московской в 1990 годы возвели многоквартирный дом из белого кирпича с красной окентовкой  больших окон. Проходя мимо, я смотрела на него с удивлением и даже с белой завистью, воображая, как было б здорово туда переехать. Сейчас, лет 15 спустя, кажется, будто дом этот стоял здесь всегда и нет в нем ничего особо примечательного. Ныне все внимание переключается на осколки дореволюционной Старо-Московской: изрисованный забор желтоватого известняка и некогда мощный, почерневший амбар напротив. Двери амбара, уже сырые и подгнившие, еще подпирает ржавая старинная щеколда.

Мой Орёл. Эта страшная, страшная баня........
Красят серым низ бани на 3 Курской улице. И с ужасом вспомнила, что когда-то давным-давно я дико боялась здания этой самой разнесчастной бани. Обходила ее за три версты, что весьма глупо. Это была моя первейшая фобия.
Отчего она меня настигла – сама не знаю. Баня как баня. Ничего страшного. Рядовое кирпичное строение без архитектурных изысков. Из серии пройдешь и не заметишь. Никаких переживаний, связанных с водой, у меня не водилось. К тому же в баню у нас никто никогда не ходи и баней меня никогда не пугал.
Пропал этот страх столь же неожиданно, как и появился.
Единственное, чем это можно объяснить – 3 Курская улица тогда была тихой, малолюдной, большинство домиков одноэтажные. А тут вдруг видишь баню в 3 этажа, и она кажется тебе небоскребом Empire State Building

Я http://www.proza.ru/2008/05/07/356

   


Рецензии
Шикарные воспоминания! Было! Написано красочно,ярко! Понравилось! С уважением Маргарита

Маргарита Ефимова-Дашкевич   03.03.2015 16:01     Заявить о нарушении
Это еще не самые шикарные воспоминания )): Самое шикарное - это как я ногу опустила в лунку на льду......

Юлия Мельникова   04.03.2015 09:27   Заявить о нарушении
Обязательно почитаю. Читаю Ваши откровения и вспоминаю своё детство.Здорово!

Маргарита Ефимова-Дашкевич   05.03.2015 17:57   Заявить о нарушении
Про лунку я еще не успела написать. Грех такой проступок в памяти держать, не превратив в рассказ )):

Юлия Мельникова   06.03.2015 11:13   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.