Иван Сергеевич

I.
Невысокий, немолодой, несколько полный человек, одетый в поношенный плащ и помятую шляпу остановился перед небольшим с виду семиэтажным зданием. У здания были все признаки одного из многочисленных госучреждений. Вот только обязательная в таких случаях вывеска, где золотыми буквами на бордовом фоне было бы выведено его полное название отсутствовала. Имелась только порядком заржавевшая табличка с номером здания и названием улицы. Иван Сергеевич Проскуренко, — так звали гражданина в шляпе, — растерянно оглянулся по сторонам, потом достал из кармана плаща скомканную засаленную бумажку и проверил адрес: Июльская, 13. На заржавевшей табличке все еще можно было прочитать то же самое, потому, успокоившись, Иван Сергеевич зашел в здание, с трудом справившись с массивной дверью.
Одолев двери, Проскуренко оказался в холле. Холл был не очень просторным и при этом не очень чистым. На полу тут и там виднелись небольшие кучки дорожной грязи, которую, очевидно, посетители приносили на своих ботинках. На стенах кое-где виднелись выбоины и бахрома облупившейся краски. Впрочем, скудное освещение слегка маскировало недостатки интерьера: из четырех флуоресцентных ламп работала одна и то лишь на половину, а солнце отказывалось заглядывать в грязные окна, убранные частой решеткой. С каждой стороны от входа стояло по ряду жестких кресел с откидной спинкой. С одной стороны все сиденья были разодраны. С другой — было одно, сохранившееся почти в первозданном виде, зато остальные в ряду отсутствовали вовсе. Напротив стульев находилось два окошка. В одном из них виднелась табличка «отошла на пять минут». Прямо напротив него почти до самого пола свисала паутина.
Людей было много. На первый взгляд они представляли собой неупорядоченную толпу, но стоило немного присмотреться, и становилось понятно, что это вполне себе организованная очередь. Спросив, кто последний, Иван Сергеевич занял свое место. Большинство посетителей молчали. Некоторые переговаривались между собой, но, как правило, после получасового ожидания они прекращали разговоры и только озадаченно поглядывали на часы. Наконец, подошла очередь Проскуренко. За окошком сидела недовольная женщина средних лет. У нее была кожа, напоминавшая о сушеных яблоках и редкие волосы. Женщина мельком окинула взглядом Ивана Сергеевича, чуть задержав бесцветные колючие глаза на рукаве его плаща, где-то уже зацепившем побелку, и больше уже не смотрела на него. Проскуренко снял шляпу и, виновато улыбаясь, наклонился к окошечку в желтоватом оргстекле, отделявшем женщину с колючим взглядом от посетителей. С той стороны послышалось глухое:
— Что вам?
— Я Проскуренко. Я подавал запрос… Мне пришло извещение, что осталось только прийти…
— «Проскурено И Эр» или «Проскуренко И Эс»?
— Проскуренко Иван Сергеевич.
— Минутку, — женщина, все так же не глядя на Ивана Сергеевича, ушла в неосвященную глубину отделенной от холла оргстеклом комнаты. Через десять минут она вернулась, чтобы сообщить, что Проскуренко необходимо сначала зайти в кабинет 303А и получить там форму 4Б.
— Вот вам справка. Покажете там, — сказала она.
— Но как же так? Мне пришло извещение, написали, что можно прийти и получить… — Растерялся Иван Сергеевич.
— Ничего не знаю. Такой порядок, — ответила женщина за стеклом, все еще не смотря на Проскуренко. — Следующий!

II.
Ивану Сергеевичу не оставалось ничего другого, кроме как отправиться за необходимой формой. С некоторым трудом отыскав лестницу, он отправился на третий этаж. На лестнице не горел свет. Окна были настолько грязными, что почти не пропускали солнечный свет, которого впрочем, сегодня и так было не очень много ввиду пасмурной погоды. Ко всему прочему, на лестнице было так накурено, что Иван Сергеевич с трудом мог дышать. Когда он дошел до третьего этажа в своем плотном плаще, с него градом лил пот. Обтерев лицо и шею носовым платком, Проскуренко с неудовольствием заметил, что платок вот-вот придется выжимать. После борьбы с дверью, отделявшей лестницу от коридоров третьего этажа, лицо Ивана Сергеевича покрылось потом второй раз. Проволока, из которой была сделала пружина, удерживавшая дверь в закрытом состоянии было толщиной чуть ли не с палец.
Пройдясь немного по коридору, Иван Сергеевич не поверил своим глазам: 701, 745, 700В, 745А, 711… Надеясь, что это какая-то ошибка, Иван Сергеевич прошел немного дальше, но номера все других кабинетов тоже начинались на «7». Коридор был пуст, свет здесь тоже не горел, но поскольку окон в нем хватало, тусклого уличного света было достаточно. Проскуренко озадаченно застыл на месте. Этажом он ошибиться не мог. За время своего восхождения он посчитал не то, что каждый этаж, — каждую ступеньку. Спросить, куда идти, было не у кого. Решив, что нужно спуститься в холл, Иван Сергеевич снова пошел на лестницу. Когда он второй раз открывал дверь, толстая пружина с треском отлетела, вырвав с «мясом» крепление на двери. Двое служащих, устроивших на лестнице перекур, испуганно посмотрели в сторону Ивана Сергеевича, но, опознав в нем обычного посетителя, перестали обращать на него внимания и продолжили свой разговор:
«Сволочь у нас глава отдела. Бумаги, говорит, слишком много уходит. Подозрительно, мол, это. Как будто сам домой бумагу не таскал, когда был чином пониже. Всякому известно, что пачку бумаги реквизировать — это для нашего брата святое дело. За это грех наказывать. Как иначе на нашу зарплату проживешь?», — пожаловался долговязый служащий, сплюнул на пол  и хотел было выбросить окурок, но, заметив, что еще осталось чуть-чуть табаку, сделал последнюю затяжку и поморщился от горечи, которую дает начинающий тлеть фильтр. Второй, более приземистый и плотный, флегматично стряхнул пепел в стоявшую на подоконнике банку из-под детского питания и согласно кивнул.
Иван Сергеевич, не решаясь встрять в их разговор, стоял рядом и слушал с растерянным видом. Наконец, флегматичный господин вопросительно посмотрел на Проскуренко, а долговязый, проследив направление взгляда своего собеседника, снова обратил внимание на Ивана Сергеевича и спросил:
— Могу я чем-то помочь?
— Да нет… то есть да! Дело в том, что мне нужно в кабинет 303А. Я поднялся на третий этаж… Ведь это третий? — Иван Сергеевич озабоченно осмотрел стены.
— В известной степени третий. А в некоторой — все-таки нет.
— То есть, это как? И да, и нет?
— Ну да. Чисто географически, так сказать, все верно. Но дело в том, что у нас сейчас третий этаж на седьмом, — ответил долговязый, и, встретив непонимающий взгляд Проскуренко, объяснил: — Начальник второго отдела некоторое время назад решил, что ему надоело постоянно подниматься так высоко и решил переехать вместе со всем отделом на третий. Чтобы не исправлять циферки, решили поменять местами этажи.
— Но это же… Это же так неудобно!
— Конечно, неудобно. Когда третий был на пятом, беготни было гораздо меньше. Но это же начальник второго отдела! Кто с ним будет спорить?..
— Вот как… Стало быть, мне на седьмой?
— Стало быть, так.
— Большое вам спасибо. Вот ведь: думал, раз триста, значит, третий этаж, а тут такая неожиданность…
— Да ладно, папаша, будто первый раз в госучреждении. А впрочем, рад был помочь.
Иван Сергеевич рассеяно кивнул, с отчаяньем посмотрел вверх, вздохнул и продолжил восхождение. Служащие вернулись к прерванному разговору.

III.
Проскуренко, обливаясь потом, боролся с гравитацией и лестницей казенного учреждения. Продолжая считать ступени, отполированные ногами множества просителей, Иван Сергеевич снова удивился: по пути с третьего этажа на четвертый было в два раза больше ступенек, чем между вторым и третьим, а между шестым и седьмым оказалось ровно двадцать три лишних. В конце концов, Иван Сергеевич поднялся на седьмой этаж. Здесь пружина была еще основательнее, но, к счастью, оказалась заблаговременно вырванной. Теперь с носового платка Проскуренко действительно капало.
К счастью, здесь, на седьмом этаже номер каждого кабинета действительно начинался на тройку. Было заметно, что на некоторых дверях тройка была жирно намалевана  прямо поверх семерки. Без труда отыскав кабинет 303А, Иван сергеевич отстоял небольшую очередь и, робко постучав в дверь, зашел в него. За столом сидел человек неопределенно немолодого возраста в круглых очках и с таким морщинистым лицом, что оно напоминало грецкий орех. Улыбаясь, он трескучим, но добрым голосом спросил:
— Что вам угодно?
— Здраствуйте. Мне форму 4Б. Сказали, к вам. Вот, мне дали справку.
— Да, замечально. Пожалуйста, вот ваша форма, — грецкий орех протянул Ивану Сергеевичу листок и начал что-то старательно записывать мелким и округлым почерком в какой-то журнал.
Иван Сергеевич взял листок, аккуратно сложил его вчетверо и спросил:
— И что же мне теперь?
— Ну как, что, — рассмеялся грецкий орех, — известно, что: вам в кабинет 209.
— Извините, а можно поинтересоваться: на каком это этаже?
— Чудак вы, однако! — еще громче рассмеялся очень морщинистый человек, — известно на каком: на втором! Где же ему еще быть?
— Ну да, конечно, извините ради бога.
— Да ничего! Доброго вам дня.
Иван Сергеевич поблагодарил чиновника, аккуратно прикрыл дверь и отправился на второй этаж. На лестничной площадке третьего этажа он кивнул служащим, все еще стоявшим там, словно старым знакомым знакомым. Те кивнули в ответ и проводили его сочувствующими взглядами.
Спустившись на второй этаж, Иван Сергеевич снова не поверил своим глазам. Не смотря на то, что здешний коридор был хорошо освещен, его конец терялся вдали. Вокруг — ни души. Казалось, даже, что по этому циклопическому коридору гуляет ветер. Впрочем, когда мимо Ивану Сергеевича шурша пролетел обрывок газеты «Сельская жизнь», стало ясно, что дело не в его воображении. Проскуренко поморщился: он боялся сквозняков. К счастью, нужный кабинет был совсем неподалеку. Там его научили, как заполнить форму, поставили на нее печать и куда-то убрали. Затем, не смотря на протесты Ивана Сергеевича, отправили за формой 33Б/4 в кабинет 210. Секретарь напутствовал его такими словами: «Будьте аккуратны. Нужная вам форма, 33Б/4, оранжевого цвета. Но поскольку бумага, на которой она напечатана, имеет свойство выцветать со временем, то она становится желтой и тогда ее очень легко перепутать с формой 33Б/3. А поскольку служащим приходится иметь дело с тысячей таких бумаг и приходится ориентироваться на цвет, их очень часто путают».
Поблагодарив секретаря за совет, Иван Сергеевич приготовился зайти в соседний кабинет, но наткнулся на дверь с табличкой, на которой значилось 235. С чувством смутной тревоги Проскуренко начал осматривать одну дверь за другой. Поблизости 210-го не было. Вздохнув, Иван Сергеевич отправился на его поиски по длинному светлому коридору. За окном темнело. 210-ый все никак не хотел показываться. Был 211-ый, 212-ый, 213-ый, 250-ый, 250А, 250Б и 250Г. К ужасу Ивана Сергеевича был даже 24533-ий, но именно 210-ый никак не получалось отыскать. Проскуренко уже потерял чувство времени (за окном продолжало темнеть, хотя еще часа два назад казалось, что дальше темнеть некуда), когда он нагнал другого просителя.
Его коллега по несчастью был в жалком состоянии: одежда испачкана и ободрана, из карманов торчали сложенные разноцветные бумажки. Судя по длине щетины, он не брился уже вторую неделю. Несчастный хромал на правую ногу, его глаза почти не моргали. Словно остекленевший, взгляд его был устремлен вперед, а губы что-то беззвучно шептали. Иван Сергеевич не решился заговорить с беднягой и все ускорял и ускорял шаг, пока не понял, что бежит. Тогда он остановился чтобы отдышаться. Теперь капало с полы его плаща. Казалось, сердце выскочит. Проскуренко посмотрел на дверь, напротив которой остановился и едва разобрал, что на прибитой к ней табличке значится «210». Глаза заливал пот. Отдышавшись, Иван Сергеевич без стука зашел в кабинет и взял там форму 33Б/4, хотя сначала, как и предсказывал предыдущий секретарь, ему выдали форму 33Б/3. Указав служащему на оплошность и выслушав монолог на тему того, что больно умный сейчас народ пошел, Проскуренко отправился в кабинет 500. Знакомой дорогой идти до лестницы было легче и быстрее. Небритый хромающий господин Ивану Сергеевичу по пути не встретился.

IV.
…Проскуренко решительно открывает дверь с табличкой «500». Служащий смотрит на протянутый листок, услужливо заглядыват Ивану Сергеевичу в глаза. Ему не нужно слов. Проворно срывается он с места, на цыпочках, так что не слышно шагов, куда-то убегает, тут же возвращается и аккуратно кладет перед Проскуренко образец. Пока тот заполняет свою форму, служащий с умилением смотрит на него, и кажется, усмиряет в себе порыв обнять Ивана Сергеевича за плечи. Вот форма заполнена, печати поставлены, Проскуренко смотрит на служащего с такой надеждой, будто находится перед воротами рая, а служащий — не служащий вовсе, а Святой Пётр. Но как гром среди ясного неба раздается:
— Вот и чудненько! Все бумажечки вы оформили, теперь надо одобрения дождаться. Не меньше месяца, конечно, но и не больше двух. Вас известят!
— Но как же! Мне же пришло извещение… Что можно получить… Что просьбу удовлетворили… Как же? Месяц? Два? Я не понимаю!..
— Ну, два — это редко бывает. Обычно месяц или полтора…
— Да как же! — в глазах Ивана Сергеевича появляются слезы. Руки мелко дрожат.
— Ну что же вы, голубчик, ей богу, как маленький. Успокойтесь. Вот подождете месяцок, самое большее — два и тогда вам удовлетворят… — служащий сам уже чуть не плачет.
— Но как же?.. — Проскуренко и правда как маленький. Слезы льют ручьем, губы кривятся, того и гляди человек, недавно переваливший за пятьдесят разревется.
Наконец, служащий, обняв Ивана Сергеевича за плечи, выводит его в коридор и зовет следующего. Ничего не понимая, Проскуренко садится на пол, прижимает лоб к коленям, обнимает ноги руками и заходится тихим, но безысходным и безутешным плачем. Одни просители смотрят на него с состраданием, другие с укоризной. Немногочисленные дети, пришедшие с родителями при виде взрослого плачущего человека сами ударились в слезы. За окном стемнело еще сильнее.
Долго сидел Иван Сергеевич в таком положении и постепенно начал успокаиваться. Вдруг, кто-то воскликнул громким и звонким голосом на весь коридор: «Ванька! Неужели ты!» В сторону воскликнувшего повернулись сразу все головы, даже Проскуренко поднял свою, хоть и не за что бы не поверил, что обращаются к нему. Посреди коридора  стоял человек, одетый в дорогой костюм. По всему было видно, что это чиновник, при том птица высокого полета. Громкий и звонкий оклик мог принадлежать, очевидно, только ему. Глядя на серые лица просителей нельзя было предположить, что они могут издать что-то более громкое и значительное, чем мышиный писк.
Как бы то ни было, чиновник высокого полета, улыбаясь, смотрел на Ивана Сергеевича, и Иван Сергеевич тоже смотрел на чиновника, но с недоумением. Но тот прояснил ситуацию:
— Ванька! Ну ты что, не узнал? За одной партой же в школе сидели!
— Ди… Дмитрий? — начал вспоминать бывшего одноклассника Проскуренко.
— Ну да! Что, я так изменился? А ты вот правда изменился, постарел, лысеть гляжу начал, запаршивел одним словом… — в словах Дмитрия не было злобы. Он был большим чиновником, ему многое было можно, и потому он давно не боялся обидеть людей. Вот и сейчас он без всякой задней мысли или смущения констатировал не очень лицеприятный факт.
— Ну как. Жизнь такая. А ты — молодцом. Цветешь, — ответил Иван Сергеевич все еще дрожащим голосом и шмыгнул носом.
— Ладно тебе, цвету. А ты-то? Чего раскис? Взрослый мужик, а ревешь. Ты что, по делу к нам?
— Да вот, просто расклеился. А так да, по делу. Ну, то есть, пришло мне извещение, что, так, стало быть, и так, удовлетворили вашу просьбу. А я тут прихожу, и меня с бумажками гоняют по всем этажам.
— Это они могут, — с пониманием кивнул Дмитрий. — Пошли ко мне в кабинет, ты мне там все расскажешь. Если в моих силах — помогу по старой дружбе.
Иван Сергеевич поплелся за чиновником высокого полета в его кабинет. В спину ему почти ощутимо впилось несколько десятков завистливых взглядов.

V.
Проскуренко расположился в удобном кожаном кресле напротив своего давнего школьного приятеля. Сначала они говорили о жизни, о том, что у Дмитрия теперь молодая и красивая жена и первенец на подходе , о том, что Иван Сергеевич разводится со своей третьей женой, а сколько у него детей, он уже и считать перестал. Скинув пропитавшийся по;том плащ, Проскуренко потягивал виски из граненого стакана. Виски приятно обжигал желудок и расслаблял мозг. Темнело ли за окном понять было нельзя — их занавешивали плотные красные шторы. Наконец, Иван Сергеевич спросил:
— Дмитрий Андреевич…
— Дима! Ди-ма! — в очередной раз поправил его старый приятель.
— Дима. А на каком мы этаже? Что-то я уже сбился сегодня, а у вас нигде не обозначено.
— Да. Уж четвертый год как вышел указ о том, что надо обозначить, чтоб люди не путались, да что-то все не могут. Надо бы их поторопить, спасибо, что напомнил. А мы на одиннадцатом, если тебе так хочется знать.
— Од-одиннадцатом?! — поперхнулся виски Иван Сергеевич. — Как на одиннадцатом… Это что же… то есть, на самом-то деле это не одиннадцатый? Географически?
— Географически? — рассмеялся Дмитрий Андреевич, — чудак ты. На самом деле одиннадцатый. Как иначе-то?
— Но в здании же всего семь этажей! Я с улицы считал. Как такое может быть?
— Наивный ты человек, Ваня, — фыркнул Дмитрий Андреевич, — если главный скажет: «Быть одиннадцотому этажу!», значит он будет. Это же тебе не филармония какая-нибудь, здесь серьезное госучреждение!
— Не филармония, — со вздохом согласился Ваня.
— Так, ладно. Теперь давай о твоем деле.
И тогда Иван Сергеевич рассказал заново обретенному другу и о своем прошении, и об извещении, и о формах, и о кабинетах, по которым ему пришлось ходить, и обо всем остальном. Дмитрий Андреевич сначала слушал внимательно, потом озабоченно посмотрел на часы, потом зевнул и в конце концов замахал руками: все понятно, мол. Зевнув еще раз, Дмитрий Андреевич позвонил кому-то по телефону. Судя по заискивающему выражению его лица во время разговора и его елейному тону, это был кто-то несравненно более важный, чем сам Дмитрий Андреевич. Может быть, даже Сам. Положив трубку и снова придав своему лицу выражение хорошо осознаваемого превосходства над окружающими, чиновник высокого полета резюмировал:
— Ну, везет тебе сегодня, Ванька. Сам, — Дмитрий Андреевич показал пальцем куда-то вверх, — хочет с тобой поговорить. А он у нас человек душевный. Если кого примет — никогда не обидит. Так что считай, что твое дело в шляпе! Давай, сейчас топай на минус первый этаж. Я бы тебя проводил, да мне некогда.
— Это что еще за минус первый этаж? Подвал?
— Да нету у нас подвала. Не предусмотрено. Но главному, ему нужно, чтобы обязательно в подвале сидеть. Толи каприз у него, то ли фобия какая. Ну вот мы на четвертом этаже окна и замуровали, а ему сказали, что это подвал.
— А как это он не догадается, что его дурят? Ведь не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что раз ты по лестнице поднимаешься, а не опускаешься, то точно идешь не в подвал?
— Он слишком важная птица, чтобы на такие мелочи внимание обращать. Весь в работе, весь в работе…
— Так у вас же и одиннадцатый этаж не предусмотрен… Почему тогда и подвал нельзя тем же образом вывести?
— Ой, много ты Ваня понимаешь, — нахмурился Дмитрий Андреевич, — давай, иди, ждут тебя, да и меня ты отвлекаешь. Потом как-нибудь договорим!
Старый школьный приятель чуть ли не силой вытолкал Ивана Сергеевича из своего кабинета и хлопнул дверьми так, что его секретарша в приемной вместо очередного ногтя накрасила себе розовым лаком кончик носа. Устав удивляться, Проскуренко отправился на четвертый этаж.

VI.
На четвертом этаже и правда не было окон. Но, видимо, далеко не всем удалось смириться с их отсутствием. То здесь, то там окна были нарисованы цветными мелками прямо на стенах. Под некоторыми рисунками можно было угадать кирпичную кладку. Отсутствие окон здесь компенсировалось огромными барочными люстрами, в которых, правда, горели не свечи, а энергосберегающие лампочки. По полу был расстелен длинный красный ковер и вел он к огромным дверям, обитым кожей. На них ничего не было написано, но Иван Сергеевич догадался, что ему именно туда.
За дверьми находилась приемная. За конторскими столами сидели секретарши Самого (их было целых три), а на кожаных диванах сидели и, видимо, ждали приема очень важного вида господа. Некоторые из них с нескрываемым неудовольствием глядели на Ивана Сергеевича, а некоторые дремали. С виноватой улыбкой поклонившись важным господам, Проскуренко сообщил одной из секретарш свою фамилию, и что ему назначено. Та ответила, что его уже ждут и что ему следовало бы поторапливаться. И он поторопился.
В другое время Иван Сергеевич с почти религиозным ужасом переступил бы порог кабинета Самого. Но сейчас на религиозный ужас не оставалось сил. Прикрыв за собой двери, он стал ждать, что ему скажут. Сам оказался невысоким, очень упитанным и розовощеким человеком. Кроме того, он удивительно ловко двигался, не смотря на свою комплекцию. Иван Сергеевич понял это, когда Сам проворно сорвался со своего места и, предложив Проскуренко присесть в дальнем конце кабинета, проводил его туда, при этом буквальна порхая вокруг него.  Ивану Сергеевичу предложили и чай, и кофе, и что-нибудь покрепече, но он от всего отказался. Проскуренко и так уже разморило от усталости, от выпитого виски и от духоты помещения, в котором окна были заложены кирпичом, а вентиляции не предусматривалось. Развалившись в кресле, конечно же, кожаном, он с отсутствующим взглядом уставился на стену. Еще темнело на улице, или уже светлело, теперь нельзя было сказать при всем желании.
Сам кокетливо подмигнул Ивану Сергеевичу, попросил его рассказать о своей проблеме обстоятельно и подробно, подпер свои пухлые розовые щеки не менее пухлыми и розовыми руками и приготовился с интересом слушать.
И Проскуренко начал рассказывать. Ему хотелось одного: покоя, но он знал, что именно сейчас все должно решиться. Остался последний шаг, и его нужно сделать во что бы то ни стало. Во время рассказа Ивана Сергеевича Сам то охал, то ахал, то смеялся как ребенок, то озадаченно хмурил брови, а пару раз рассказчик мог поклясться, что в его голубых и мечтательных глазах начинали проступать слезы. Временами Сам по своему обыкновению ловко выскакивал из кресла, чтобы в знак поддержки и понимания коснуться руки Ивана Сергеевича. Один раз Сам даже нежно погладил эту руку. Затем он возвращался на свое прежнее место и снова слушал и слушал, ни упуская из внимания ни одного слова. И все перепитии повествования вновь отражались на его пухлом лице.
Наконец, когда рассказ был кончен, Сам энергично хлопнул обеими руками по столу, вскочил и снова начал порхать вокруг Ивана Сергеевича, заглядывая в его усталые глаза своими, почти по-детски веселыми и озорными. И тогда монолог повел Сам. Он говорил много, говорил складно и вдохновенно. Сначала он выражал всяческую поддержку и одобрение по отношению к Проскуренко. Даже сказал, что без таких людей жизнь стала бы совсем невозможной, и что такие как он (Сам ткнул себя большим пальцем в грудь) должны кланяться таким, как Иван Сергеевич в ноги, и даже хотел было действительно бухнуться в ноги уже точно ничему не понимающему просителю, но вовремя передумал. Затем Сам перешел на более отвлеченные темы, например, он много говорил о трудности чиновнической службы, о важности миссии чиновника перед народом и государством, сравнивал чиновника то с солдатом, то с пастырем, а потом и с художником, и, почему-то, с плотником (последней параллели Иван Сергеевич не понял совсем). Сам говорил и говорил, не уставая при этом с такой силой и энергией порхать вокруг Ивана Сергеевича, что у того начало рябить в глазах.
А между тем усталость, возраст и духота, которая царила на этаже без окон, давали о себе знать. Иван Сергеевич постепенно сползал все ниже в удобном кресле, его тело обмякало, а глаза слипались. Сердце билось нехотя, будто надрываясь, и казалось, что на него что-то давит. Проскуренко давно перестал слушать Самого, а потом и слышать. Он погрузился в состояние, граничащее между бодрствованием и сном. Он видел себя ребенком, хотя в его видениях уже тогда у него почему-то была наполовину лысая голова, выдающийся вперед живот и давали о себе знать болезни, что возникают от долгого сидения на одном месте. Впрочем, он был счастлив, ка счастливы все дети. Он видел свою мать. Она то целовала его в лысину, то бранила за несъеденную кашу. Постепенно Иван сергеевич стал погружаться все глубже и глубже. Внешние звуки совсем перестали существовать, краски померкли, даже видения потеряли четкость и стройность. Вот он слышит, что его собственная мать посылает его в магазин и велит взять двести грамм формы такой-то и сто пятьдесят такой-то, и просит быть внимательнее, не перепутать цвета. Если такая-то форма будет желтой, а не оранжевой, то выйдет в два раза дороже…
Усердное, но старое и больное сердце Ивана Сергеевича сделало несколько прощальных и нерешительных ударов и остановилось. Тем временем Сам давно уже не обращал на Ивана Сергеевича внимания. И хотя он немного утомился и порхал куда менее энергично, на его красноречии это никак не сказалось. Поднимая темы настолько глобальной значимости, что даже на их формулировку ушло бы объемное сочинение, он, наконец, вспомнил про несчастного просителя и заключил, что его проблема, в сущности, ничто по сравнению с тем, с чем ему каждый день приходится сталкиваться, а значит решить ее для него — раз плюнуть, а раз Иван Сергеевич, несомненно, замечательный и полезнейший для общества человек, то он немедленно этим и займется, как и подобает честному и порядочному чиновнику, призванному служить народу. Стоит только пару строк чиркнуть кому надо, и все будет готово…
Но вот разгоряченное лицо Самого вновь обратилось к Ивану Сергеевичу. Увидев страшную перемену, что произошла с просителем, он моментально побледнел и с диким воплем выбежал из кабинета. Долго он так бежал, потому что никто не решался его остановить. Наконец, когда его все-таки вернули на свою вотчину и отпоили горячим чаем с медом, Сам пришел в себя. Но не было больше в его глазах наивной простоты и мечтательности. Щеки уже никогда не были такими розовыми, а вскоре, будто бы, и потеряли былую полноту. Сам никогда не видел мертвых людей, да и не очень то верил, что человек может взять, да и умереть. Конечно, что-то такое ему говорили, да и в документах, которые он иногда от скуки полистывал, что-то такое встречалось, но никогда он не воспринимал это всерьез. И вот, случилось. Самого с тех пор часто стали видеть задумчивым, чего раньше никогда с ним не бывало, а от его беззаботности и веселости не осталось и следа. Потрясение его было сродни тому, после которого Будда, бывший в то время еще бесшабашным индийским князьком, собственно и стал Буддой.


Рецензии