Дневник Контрабандиста

В холодном зимнем синем небе летела маленькая Птичка. Но замерзла и упала на землю. А там недавно прошло стадо коров. И угодила Птичка прямо в коровью лепешку. Отогрелась малышка, ожила и зачирикала. Пробегала Лисичка, услышала чириканье, подкралась, схватила Птичку и съела.
Мораль: если попал в говно - так сиди и не чирикай!

Иногда трудно выразить чувства не выражая при этом эмоции. Но я попытаюсь. И пусть это останется между нами. Ничего не выдумываю и закрутки сюжета в рассказе нет. В нем правда о жизни моряка, жившего на грани конфликта с Системой. Вот написал и задумался - да кому она нужна, эта правда? Она ведь обжигает, как чистый спирт. А спирт умеет пить далеко не каждый. Поэтому то что называют правдой, разбавляют и подслащивают ложью. Но я старомоден, врать так и не научился. И налью вам правду неразбавленной, как есть.

Контрабанда на флоте - левый товар. Сколько существуют морские перевозки, столько существует контрабанда. Стара, как библейские сказки, а потому имеет право на жизнь. Контрабандой на советском флоте занимались все: матросы, боцманы и мотористы, судовые врачи, механики и штурманы. Контрабанду везли помполиты, эти шестерки от КГБ. Они все были лживыми, двуличными притворщиками. Одного из них я знал лично, он оказался конченым мерзавцем. Имея доступ к информации, грабил квартиры моряков, ушедших в рейс. В этом деле паскудница-жена была его напарницей, стояла на шухере, пока муж набивал чемоданы ворованным добром. А экипажу он читал лекции о морали советского человека, чистой совести чекистов и прочую фигню. Его Система убрала тихонько, не позоря на публике. Своих негодяев она прикрывала. Контрабанду везли и капитаны. Размер сокрытого зависел от должности: чем выше ранг – тем больше возможностей провезти барахла сверх нормы.

Советская зарплата не покрывала риск, многомесячная изматывающая морская работа на рыболовных траулерах, одиночество и тяжелые, выворачивающие внутренности штормы - все это для многих моряков заканчивалось травмами, физическими и душевными. Иногда мы везли домой сошедших с ума, запирали в каютах, откуда доносился их вой. На моей памяти один старший помощник капитана, не вынеся напряжения, выбросился за борт в северных водах Атлантики. Другой, мой коллега, штурман, профессиональный моряк, спился, в нервном срыве прыгнул в холодный океан на Дальнем Востоке, утонул.
Зазевавшегося матроса уходящий за борт трал утащил под воду, другому лопнувший стальной ваер оторвал голову. Подобных случаев было много.
 
А по приходу в порт на судно из управления неслись чиновники. Торопились, пока моряки не увезли домой заграничное тряпье. Чиновники требовали отчет по рейсу и доставали своими придирками с одной целью – получить долю из чемодана моряка. И штурман, механик, любой, кто подлежал бумажной проверке, покорно вкладывал эту долю в разинутый портфель хапуги. Нужно было компенсировать эти взятки и я учился у Системы как стать контрабандистом.
Контрабанда – это превышение нормы ввоза товаров в страну. Во всех странах и во все времена эта практика существует, а сегодня является и реальностью российского туриста. Ну, превысил, ну заплатил штраф. А где можно – дал взятку и вези что хочешь, в любых количествах. А в мои годы советских рабов, выпущенных за границу, за превышение нормы ввоза Система сурово наказывала. Не высовывайся – говорила Система, будь как все. Все должны жить в равенстве нищеты, дабы социальная зависть не разлагала умы. Слово «капитализм» было ругательным и Система строго наказывала тех, кто пытался отбиться от стада. Система, обещала: «..Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!». Придурки радовались. Остальным было жутковато. Но до общего обрезания дело не дошло. Коммунизм, слава богу, сдох. Ну или почти сдох.

НАЧАЛО.
 
Перед строем шести сотен курсантов мореходного училища стояли четверо. Гремел барабан, медные трубы оркестра кидали блики на медали и ордена начальства. Воробьи на деревьях робко затихли, напуганные ревом микрофонов. Четверых награждали дипломами с отличием и вручали почетные направления на лучшие суда Черноморского пароходства. Были аплодисменты и напутствия в новую жизнь. Но направления вручили не всем четверым. Вручавший посмотрел мимо меня и приказал зайти в отдел кадров.
Там я получил конверт, направление в ЧерАзМорПуть – неизвестную мне пока контору. Располагалась контора неподалеку, за углом. Пожилая тетка, открыв пакет, достала из него мой красный диплом и уставилась на меня:
- Мальчик, здесь ошибка, иди назад в свой отдел кадров. У нас здесь отстойник! Алкаши, контрабандисты, прочие, дно флота... Я криво улыбнулся, посмотрел на тетку: - В бумагах все правильно, оформляйте на работу, пожалуйста.

Я получил свою путевку в морскую жизнь. И вышел на Приморский бульвар. На бульваре, отлитый в бронзе основатель города дружелюбным жестом приглашал меня в самое синее море, местные голуби бесцеремонно среди бела дня на виду у гуляющих крутили любовь, усевшись на его голову. Если смотреть на статую Дюка со стороны памятника Пушкину, то свиток в его руке напоминает торчащее мужское «достоинство». Наблюдающий социализм с первых дней, он указывает одной рукой в море и придерживая второй рукой свое «достоинство» намекает, с одесским юмором:
Вот вам море, в море буй
Вместо визы - вот вам х..й!
Я улыбнулся бронзовому графу и открыл бутылку пива. Через два дня лететь в Керчь, где-то там, в грузовом порту, трет причал своим ржавым бортом моя шаланда.

Моим лучшим одесским другом был Жорик. Мы жили неподалеку друг от друга и учились в одной мореходке, правда, на разных факультетах. Мы любили рок, это были шестидесятые, годы Битлз. В мореходке мы сделали свою группу, я был в ней барабанщиком. А Жорик...он был фанатом-гитаристом, я никогда не видел его без гитары в руках. Гитара любила Жорку, а он любил ее, гитара пела в его руках.
Мальчонкой я брал уроки игры на скрипке. Дирижер симфонического оркестра, благословенной памяти Владислав Рульковский привил мне любовь к классической музыке. Но когда умерла мама, меня Система отправила в детдом. И там молодые быдляки набили мне рожу, сразу. Я психанул и пошел учиться боксу.
Через год я поставил на уши весь детдом. Я уже не мог играть на скрипке, в драках были сломаны пальцы. Я бил старшеклассников. Чем противник выше ростом, тем мне было удобнее достать его ударом снизу в челюсть. Из детдома меня после восьмого класса исключили, с поведением «почти двойка». Завуч в своем кабинете вручил мне свидетельство о восьмилетке:  "Если поставим тебе двойку по поведению, то я обязан оформить документы в исправительную колонию. Там тебе конец, покатишься вниз, на дно. Учился ты хорошо, - продолжал он, - но хулиган, разлагаешь дисциплину, подаешь плохой пример другим. Поэтому ставлю тебе тройку с минусом. Дальше сам думай как жить". Дисциплину я не разлагал. Я просто жестко отвечал на хамство и насилие. Потому что с хамом и насильником бесполезно говорить вежливо. Он понимает только силу. А те кто разлагал дисциплину, действовали исподтишка и виляли задницами перед начальством. Этих я бил с особенным удовольствием. Ну да ладно, дело прошлое.

В свои 15 лет пошел работать на завод и продолжил учебу, в вечерней школе. Правда бокс пришлось бросить, слишком уставал на заводе. Тренер приходил ко мне, просил остаться, обещал спортивную карьеру. У меня был хороший удар. Но в моей жизни уже маячила мореходка. Я поступил в нее без проблем, сдав все вступительные экзамены. Там я снова дрался, бил козлов. Я всю жизнь дерусь.
Мой Жорик учил меня секретам гитары. Он любил фламенко! А тот, кто владеет секретами испанской гитары – гитарист от Бога. И вот мы закончили учебу. Мне Система не открыла визу, потому что я был детдомовец, без родителей-заложников. Жорику она не открыла визу, потому что он был еврей. Нынешним молодым этого не понять.
Наутро, после торжественного выпускного посмешища, я зашел к Жорке. Прихватив еще пару друзей, мы прыгнули в трамвай и уехали на десятую станцию Фонтана. Там, в прибрежных скалах, у нас была заначка – пара бутылок белого сухого вина и кусок жести, на котором мы жарили пойманных крабов и мидий. Мы надергали мидий и наловили крабов. Крабы - глупые создания. Дразнишь его правой рукой, он расставляет свои клешни, пытаясь ухватить тебя за палец. Левой ладонью с тыла прихлопываешь его к песку. Попался, дурачок!
Мой друг трет глаза.
-Жорка, ты плачешь?
- А-а, пустое, соль щиплет, - Жорка смеется сквозь слезы. Я знаю, что ему так же больно сейчас, как и мне. Мы ныряем в соленое Черное море, чтоб смыть эту боль. Черт с ними, с гебешниками, жизнь продолжается!

КЕРЧЬ.

Керчь – бандитский город. Всегда был и остается таковым. Но там шпана, серьезных бандитов нет. Мы сидим за ужином, я в кругу своих новых друзей, моряков шаланды. Трое из них - мальчишки моего возраста. Выпиваем две бутылки водки, за знакомство. Пить они не умеют, уже окосели. Я предлагаю прогуляться по набережной, проветриться. Со стола беру нож, инструмент для разделки мяса, страшное в своей красоте оружие. Прячу его в карман тужурки, так, на всякий случай. Окосевшие братишки заметили и следуют моему примеру, суют в карманы столовые ножи. Я хохочу и прошу их не делать этого. Дурные примеры заразительны, а финал может напрочь испортить им жизнь. Я-то это знаю, прошел детдом, уличные драки, кровь и боль. Я нюхал то, что они не нюхали. Но никто меня не слышит. Пьяным – море по колена. Да и хрен с ними! Я и сам в подпитии.
Мы идем по аллее. Впереди две киски, маячат и завлекают своими задницами.
- Девочки, давайте проведем вечерок вместе, - предлагаем им. Они согласны и потихоньку заводят нас в аллейный тупик. А там стоят их бомбилы. 
-А-а-а, так вы наших девочек обижать? – вылез на меня самый длинный. Доставайте бабки, козлы, вам это будет стоить, - он нагло пер на меня. Он не знал, на кого попер.
- Ты, мрачная сука, на одесситов прешь? Я тебя сейчас на перо посажу! Я выхватил нож и здесь его глаза начали стекленеть. Нож был страшным, а еще страшнее ножа был я сам. Я был не в себе, уже завелся. Замах ножа правой. Удар в челюсть левой. Это двухметровое бревно лежит на асфальте. Подбегает один из моих пьяных морячков и неловко бьет лежащего, ботинком в голову. Это уже позорно. Я оттаскиваю пьяного и приказываю всем убраться. Я сам здесь разберусь. Подхожу к стене, где прижались остальные бомбилы. Они в шоке, наверное думали что я прикончил их приятеля.
- Паскуды, я сегодня вас не порежу, - меня трясет, - но я сделаю это, если приблизитесь, твари. Уходя из аллеи подхожу к скамейке, где сидят наводчицы. Беру тех за патлы и изо всей силы долбаю головешками. Они орут от боли. Нет, наверное получилось не изо всей силы. А то бы у них вывалились мозги.

БАТУМИ.

Вспоминаю плавпрактику на пароходе «Крым». Его зафрахтовала ялтинская киностудия, пароход перекрасили в черно-белый цвет и назвали «Цесаревичъ». На борту были известные актеры – Николай Крючков и Светлана Светличная.
Старая посудина коптила небо и дымила черными трубами. Наверное она еще перевозила из Крыма в Турцию войско Врангеля. Шли по «Крымско-Кавказской», или как мы ее называли «Крымско-Колымской» линии, от Одессы до Батуми и обратно. Колымской мы ее называли потому, что нам, курсантам приходилось ишачить - драить палубу песочком каждое утро и весь день чистить, смазывать, красить, мыть и снова чистить старые ржавые железяки. Пароход стонал от ударов волн, все его заклепки и переборки скрипели и как нам удалось не пойти на дно в том рейсе – одному богу известно. Посудину после того рейса списали, на гвозди.
Мадам Светлану я видел лишь однажды, она пряталась от экипажа, стеснялась, наверное. А может ее укачало. Да и киносьемочную группу мы тоже не видели. А вот дядя Коля всегда был с нами, всегда на виду. Он любил жизнь, а мы любили его. Потрясающей душевной красоты был человек! В Ялте, городе крымского вина и горячего солнца, дядя Коля нагрузился винцом и солнышко припекло ему панамку. Мы бережно поддерживали нашего дядю Колю, помогая ему подняться на борт по трапу. Он обнимал нас и все приговаривал: «ах вы мои мальчики, мои хорошие». Дядя Коля был просто золотой мужик! И моряк, настоящий! И артист он был настоящий!

В том рейсе, со мной случилась история, в Батуми. По центральному проспекту шла похоронная процессия. Хоронили Надю Курченко – стюардессу местных авиалиний, которая погибла от рук семьи литовцев, угнавших самолет в Турцию.
После смерти мамы я не могу слышать звуки похоронного оркестра, это выше моих сил. Я сбежал на набережную. Жарко и красиво вокруг. Пальмы развесили свои огромные листья, птицы голосят и море пахнет шашлыками. Субтропики, блин.
Подставилась, дура, - думаю я о Наде. Лежала бы смирно на полу, с остальными пассажирами, сегодня растила бы детишек и улыбалась солнцу. Вместо этого – мрак и холод, в котором плоть сожрут земные черви и никто о тебе не вспомнит. Наверное была пионеркой и комсомолкой. А у всех Павликов Морозовых конец один. 

- Эй, красавчик, позолоти ручку, всю правду расскажу, - прервала мои невеселые мысли цыганка. Я рад этой перемене и даю цыганке три рубля, все что у меня было. В те дни это были большие деньги, моя курсантская зарплата за месяц. Пачка сигарет стоила 20 копеек, бутылка вина - рубль. Цыганка посмотрела на мою ладонь, а потом как-то странно мне в глаза...
-Иди с Богом, красавчик, храни тебя Судьба, - отдала мне мои три рубля и исчезла, так же как и появилась. Я не знаю, что она увидела на моей ладони. Но догадываюсь, что она что-то на ней прочла. Наверное, она меня просто пожалела, не сказала правду. Я с годами свою судьбу познал. И часто, попадая в переделки, вспоминал ту цыганку.


ЧАЙКА ХОДИТ ПО ПЕСКУ, МОРЯКУ СУЛИТ ТОСКУ...

Навигацию в мореходке нам преподавал Василий Иваныч Волобуев. Капитан дальнего плавания, абсолютный профессионал, романтик, влюбленный в море.
Он учил нас, мальчишек, запоминать компасные румбы, читать лоции, понимать течения, нюхать ветер. И давал нам народные приметы: «если чайка села в воду – жди хорошую погоду». Или «если солнце село в тучу – жди моряк на море бучу!». Или «Солнце красно поутру – моряку не по нутру». Или «Если солнце красно к вечеру – моряку бояться нечего». Ну и много других, подобных примет.

Благодаря моему учителю я избежал в последующих своих морских странствиях многих опасных ситуаций, выжил в Антарктике, спасая себя от обморожения, избежал столкновения в районе рыбного промысла Северной Ирландии, где в туманах прячутся коварные скалы и рифы. Я читал звезды и водил морские корабли так, что стал одним из лучших штурманов управления. Меня отмечал заместитель начальника Главка «Азчеррыба», опытный капитан дальнего плавания и замечательный человек. Он принимал в мореходке выпускные экзамены, где мы и познакомились. Да и вообще, должен сказать, что среди профессиональных моряков я не встречал людей с двойным дном. Гондоны у нас не задерживались. Море их выталкивало, как пену.
Я до сих пор помню наизусть румбы компасной картушки, которым учил меня мой  Василий Иваныч, человек широкой души. Светлая ему память!

Регулярно, примерно каждые 6 месяцев, мы отправлялись на плавательскую практику. Это был экзамен на силу воли мальчишки и его желание стать моряком. Море любит сильных. Слабакам в нем делать нечего. После очередной плавпрактики некоторые курсантики исчезали. Забирали документы и подавались в родную деревню, в трактористы. Там не штормит и сиськи домашней коровки всегда полны молока.

Очередная моя плавпрактика была на теплоходе «Адмирал Нахимов». Это был исключительной красоты морской лайнер «Дойчланд», который после войны русские конфисковали-украли у немцев. Документов на ворованный лайнер у них не было, поэтому дальше Босфора его не пускали. В девяностых, амбициозные и малограмотные придурки утопили его на рейде Новороссийской бухты. В лайнер врезался танкер и на дно вместе с лайнером ушли несколько сотен людей.
А в те шестидесятые богом нашей палубной команды был боцман Степаныч, ну пират-пиратом. Руки – крюки, морда – ящиком. Таким он был с виду. А душа у него была золотая! Он любил нас всех и жестко учил морской профессии. А иначе и нельзя было учить.

На рейде грузинского Поти нас прилично долбануло о дно. Бухта мелкая и шторм был сильным. Степаныч нас загнал в форпик, вязать швабры. Когда штормит, то кишки выворачивает, здорово укачивает. Клин клином вышибают – это была методика нашего боцмана. Потому он загнал нас туда, где качка сильнее чувствуется. После удара о морское дно мы по скобяному трапу вылетали на палубу, было жутковато, умирать не хотелось. А Степаныч улыбался и внимательно наблюдал за нами, очумевшими.
Это был декабрь, в Грузии в это время полно спелых мандаринов и хурмы. Мы обьедались фруктами, тащили их на борт ящиками. Как курсант-отличник я был одним из трех рулевых, пользовался привилегиями «белой косточки», так называли тех, кого назначили на капитанский мостик. Степаныч меня тоже отличал от остальных курсантов.

Я постучался к нему по служебному вопросу. Степаныч открыл дверь каюты и я обалдел. Вся палуба была заставлена картонками и ящиками с хурмой и прочими цитрусами. Каюта пахла райским садом. Видя мое смущение боцман рассмеялся: – Вальтер, жена любит делать варенье, повидло, вот везу ей новогодние подарки А почему  бы тебе тоже не сделать подарок семье под Новый Год?
- Да нет семьи, Степаныч. Как то не думал об этом.
- Парень, послушай старого дурака. Купи пару ящиков хурмы, она же здесь копейки стоит! Продашь в Одессе, в одночасье, в десять раз дороже, мы ведь под Новый Год приходим домой. И будут тебе шальные рублики на вино! – боцман приобнял меня.

А ведь он прав и почему нет, - подумалось мне. Я купил пару ящиков хурмы и мандаринов. В Одессе их продал моментально, это был мой первый контрабандный бизнес. В карманах хрустели рубли и мне уже хотелось вернуться в Поти и повторить покупку. Все таки деньги – это зараза.
По приходу в Одессу я стоял ночную вахту, на трапе. Завтра «Адмирал Нахимов» уйдет в Варну. Но без меня. У меня же нет визы. Хотя и шутили «Курица не птица – Болгария не заграница». Меня и туда не пускали. Козлы!
Моросил дождь, превращая снег на причале в чавкающую под ногами кашу. Такая зима в Одессе. Рядом выгружал апельсины сухогруз из Сирии, а может из Греции, не помню. Весь причал пропах ароматом заморских фруктов. Один грузчик бочком, бочком тащил ящик, явно украл его. И тут за ним погнались менты. Грузчик бросил ящик и побежал по трапу, наверх, прямо на меня! Здоровый такой громила.
-Слышь, парень, куда бежать, выручай, - он просил. А позади него по трапу уже карабкался ментяра, с пистолетом. Я ментов не люблю.
- Слушай, - быстро говорю ему, - перебеги надстройку, там дверь открыта, прыгай в море, уходи по воде, иначе поймают. Через пару минут я услышал всплеск тела и пару выстрелов. Хмурый мент спускался с трапа. Грузчик ушел, ночка была темной.
А днем мы пили вино в местной бодяге. Один здоровила улыбался мне. Думаю, что это был тот самый. Мои приключения продолжались.

СОЛДАТСКАЯ КОНТРАБАНДА

Мореходка позади, я в Керчи, на вспомогательном флоте. Землечерпалки чистят и углубляют фарватеры, а наши шаланды вывозят эту грязь в море и топят в отведенных районах. Осенью на мою шаланду пришла повестка. Меня призывали в армию. Чтоб туда попасть - виза не требуется. Я приехал в родную Одессу и пришел в свой райвоенкомат. Все еще надеялся что ошибка, начальство разберется. Я обьяснил военкому что у меня старая бабушка, родителей нет и я единственный, кто помогает бабушке материально. Без моей помощи она ведь умрет. Военком насупился и сказал что о бабушке другие позаботятся, а меня он пошлет отдавать долг Родине и партии на подводный флот, в Севастополь. Поскольку я – профессиональный моряк.
С долгом Родине я был согласен. А партии я ничего не был должен и решил не идти на подлодки. Я люблю надводные корабли и синь горизонта. А подлодки и самолеты не люблю. Оттуда, в случае чего, не выпрыгнуть. И я умышленно опоздал на призывной участок, на один день. Военком был вне себя от злости, я ведь сорвал ему разнарядку. Он топал сапогами и орал, что зашлет меня туда, «где Макар телят не пас».

И он меня заслал. Я попал в спецотряд, где были сироты и хулиганы, мои братья по судьбе. Нас обучали искусству убивать. Убить можно пальцем, воткнув его в глаз врагу и вытащив назад, с мозгами. Нас учили выживать, питаясь... впрочем, здесь я пощажу ваши гастрономические пристрастия. А кто будет плакать по сироте, если того убьют? Даже воробушек не чирикнет...

Я был отличником боевой подготовки, стрелял с обеих рук, в темноте тоже. Этому я научился еще в детдоме. С полей прошлой войны на заводские копры свозили металл, оружие в том числе. Мы оттуда утаскивали патроны и мины, выплавляли из них тол. У нас были гранаты, порох, взрывчатка, пули, пистолеты и самопалы. Иногда мы серьезно дрались, район на район, и пускали в дело свое оружие. И тренировались в стрельбе. Некоторым мальчишкам в тех забавах отрывало пальцы и выбивало глаза. Я отделался легкими шрамами. Ну а в армии, когда на стрельбы приезжали проверяющие, меня начальство посылало дублировать братишек, поражать мишени из своего калаша, когда они мазали.

Зимой, каждым ранним морозным утром мы бегали на лыжах, 10 км для нас было разминочкой. Мы проходили одно знакомое местечко, где жила приятная молодая женщина. Она знала нашу компашку и всегда держала наготове пару бутылок водки, кусок сала и буханку хлеба. А что еще нужно солдату? Это была наша, солдатская контрабанда, которую мы закупали вскладчину. Быстро, в секунды, мы забирали это добро у хозяюшки, оставляли ей деньги на следующий пакет. Через несколько километров бега на лыжах, бутылка водки, спрятанная в галифе, делает синяк на ноге, похожий на гангрену. Но кого это пугало, слушай? Синяк даже помогал симулировать от строевой муштры на плацу.
Мы отрывались от группы, уходили с лыжни, прыгали в овраг.
Там, в сосняке, ножами пластали сало, набрасывая его кусочками на снег. Выпивали водку, закусывали подмерзшим сальцом и черным хлебушком. А потом возвращались на лыжню, срезали дистанцию потайными тропами, которые знали только мы. 

Я был не в ладах с армейской машиной оболванивания и у меня накопилось 40 суток гауптвахты, четыре раза по десять. Все эти отсидки были получены за пререкания с замполитом. Меня пытался завербовать особист, из штаба округа, сделать своим стукачом. Шантажировал отсиженными сутками на губе, обвинял в антисоветчине и угрожал дисбатом. Для тех кто не знает, дисбат – это дисциплинарный батальон, военная тюрьма. Которая калечит и иногда убивает.
Но вовремя подошел дембель. Поздним вечером меня вызвали в штаб. Там сидел командир нашей части, неплохой мужик, в принципе. Но все мы хорошие, когда спим зубами к стенке. Он вручил мне военный билет и напутствовал: «Тебе парень повезло, мне пришло очередное воинское звание. И если я тебя сейчас отправлю в дисбат, его аннулируют. Поэтому торжественных проводов не будет, даю тебе 15 минут на сборы и пошел вон из армии!  Хотя ты и хороший солдат.
- Есть, товарищ подполковник! – я развернулся, щелкнул каблуками и побежал в казарму. Это был самый приятный армейский пинок под зад. Солдату на сборы много времени не нужно. Через десять минут, закинув вещмешок на плечо, я быстрым шагом шел на станцию, где пахло поездами, цивильным миром, свободой! Прощай муштра!
В Одессе, в военкомате мне поставили отметку в военном билете о том, что я зачислен в запас. Я вышел на мой родной Приморский Бульвар. Море было синим-синим. Я улыбнулся Дюку и мне показалось что он мне подмигнул. И стало так хорошо на душе! Я ведь дома! И море мое плещет рядом.

НАКОНЕЦ, ЗА БОСФОРОМ!

Я пришел в мореходку, к командиру нашей группы.
- Валентин Степаныч, ну что мне делать? Я же моряк, в море хочу!
- Вальтер, Система тебя не признаёт. Ты детдомовец, нет родных, нет заложников. Хочешь в море - женись и сделай Системе заложника. Она тебя в море выпустит, надеюсь. И забудь об этом гнилом Черноморском пароходстве, где одни жлобы, барахольщики и стукачи. Иди в китобойку! Там всегда нужны хорошие моряки. Там ты пробьешься.
Как оказалось впоследствии, Валентин Степаныч конкретно дал мне правильный совет. Я женился и у меня родился сын. Подал документы на визу и однажды меня вызвали в особый отдел УАКОРФ. Управление Антарктического Китобойного и Рыболовного Флота находилось на Дерибасовской угол Карла Маркса, в самом центре Одессы. В кабинете на меня уставился красномордый чекист:
- Партия оказывает тебе доверие, моряк. Мы тебе открываем визу и надеемся что ты нас не подведешь? Я согласно кивнул. Долго ждал своего моря. Мне мое море они сейчас одалживали, взамен на сына-заложника.

У Жорки умерла мама, чудесная была женщина. И он начинал спиваться, жутко было это все ему пережить. Я его понимал, сам похоронил свою маму еще мальчишкой. Отец увез Жорика в Израиль и я окончательно потерял контакт с другом. Так бы хотел обнять его еще разок, моего любимого Жорку!
На рыболовных траулерах я уходил в длинные океанские рейсы. По полгода без земли. В море мне было легче, чем на земле. Но Система не отпускала, следила и дышала в затылок повсюду. В одном из рейсов на траулере первым помощником капитана, или помполитом, «помпой» оказался еврей. Заведущим продовольственным ларьком тоже был еврей. Я вспомнил своего друга Жорика, которому не открыли визу по национальному признаку. Этим не только открыли, но и посадили на большие деньги. Мореходок эти два еврейца не заканчивали. Мой Жорка шел напрямую, а эти два прохвоста пошли в обход.
Многие ошибочно называют таких умными. Хитрость и изворотливость, присущая этой нации, имеет мало общего с наличием ума. В этом я убеждался очень много раз, на протяжении всей своей жизни. В советском социализме воровали все, у кого была возможность украсть. У завпродов на флоте таких возможностей было немеряно, все украденное легко списывалось в море.
Перед рейсом  судно получало снабжение, завпрод отправлялся за  продовольствием. Продбазы были разбросаны по всему городу: на одних складах-морозильниках мясные туши и колбасы, на других овощи и консервы, на третьих деликатесы - черная икорка, балыки, коньяки и водка, капитанский резерв для угощения в иностранных портах буржуйских чиновников.
У завпрода, который мотался на грузовичке, получая все это добро здесь и там, всегда была возможность заныкать и оставить часть своей семье, обменять мясо на икорку и колбасы, продать налево, здесь и там. Все завпроды этим грешили. У жулика всегда бегают глазки. У нашего завпрода они бегали.

Помполиты были при капитанах, как в Красной Армии были комиссары от ЧК при командирах полков и дивизий – на флоте они следили за моряками, составляли списки групп при посещении загранпортов, плодили и всовывали в эти группы стукачей, вешали морякам на уши коммунистический бред, шпионили в портах  и писали отчеты-доносы в Особый отдел. И получали за это почти капитанскую зарплату.
Как - то выдался  безрыбный день, вытаскивали «пустышку». В ожидании подьема очередного трала сидим в рыбцеху, курим и треплемся о том о сем.
- Пока мы тут рыбу морозим, «помпа» свою рыбку ловит, - говорит один. Шмонает наши личные вещи, контабанду вынюхивает. Я его на этом застукал, - зло гасит окурок матрос. У меня от такой новости сохнет в горле: Ну так чего треп разводить, пошли к капитану, - говорю. Смелых нашлось пять-шесть моряков. Но в каюте капитана они все оробели, я излагал нашу жалобу один, остальные сидели как бараны, опустив глаза. И у меня возникло нехорошее предчувствие, что они своим молчанием меня предали, подставили.
Капитан выслушал жалобу, вызвал помпу и старпома, попросил повторить всё в их присутствии. После этого отпустил всех моряков. Кроме меня.
Вальтер, ты хороший моряк, - он был краток, - но не подбивай команду на бунт. Иди.

Меня вызвал к себе в каюту «помпа». Он шипел и брызгал в меня слюной, крича что лозунг «диктатура пролетариата» в СССР не снят. На что я напрягся и спросил у него - кто из нас двоих есть этот самый пролетариат? Бездельник, получающий вдвое больше матроса или матрос, который работает на бездельника? И вышел, не хлопнув дверью. Наш кэп уважал меня как моряка. Я был старшим рулевым и в сложных морских условиях  всегда находился за штурвалом. Но я не знал что у моего кэпа были шашни с буфетчицей. Помпа о них знал и капитан был у него на крючке. Спас меня старпом Феликс.

Вахту я нес со старпомом, моим старшим наставником, опытным моряком. Он учил меня работать с картами, лоциями, приборами. Мы с ним, работая в паре и используя систему «Лоран», выводили наш траулер на рыбные косяки, рисовали карты морского дна и читали их, как иной читает Библию. Во многом, благодаря ему, я стал впоследствии хорошим штурманом, закончив еще одну мореходку, снова с «красным» дипломом.
А после того случая помпа собрал парт-актив и совал морякам на подпись свой донос, в котором было его требование закрыть мне визу. На ночной вахте Феликс жестко приказал мне заткнуться и не фрондировать. Позже наш траловый мастер, с которым у меня сложились дружеские отношения, сказал мне, что на том парт-активе в ответ на донос помпы Феликс потребовал или закрыть инцидент или закрыть визу и ему тоже. Такая закрутка уже могла и помпе стоить визы. У Феликса были связи. И помпа примолк.

ЛАС ПАЛЬМАС – ЛЮБОВЬ МОЯ!

К этому необычному местечку  у меня давняя любовь. Возвращаясь из длинного рейса, мы заходили на Канары, взять свежих помидоров-огурцов и накупить барахла нашим женам. Предлагаю вам отрывок из воспоминаний о моем любимом Лас Пальмасе.
После шестимесячного тяжелого рейса в 1971 году наш траулер зашел на Канары. На подходе к островам, едва горы засинели на горизонте, эфир заполнили песни и музыка Европы, по которым мы истосковались в удушливых штормах скучной Африки. В Лас Пальмасе у нас была точка. Местные дельцы по ночам на своих лодках привозили дешевое пойло и барахло, в обмен на цветной металл.
Втихаря от своих соглядателей и стукачей мы обменивали всякие латунные и бронзовые железяки на это добро. Утром в городке нас узнавали, угощали. Мы покупали тряпки, джинсы, прочее, все - довольно приличного качества. За эти шмотки мы платили испанскими песетами, николаевскими рублями и петровскими пятаками. Дома, в совке  нам за это платили хорошие деньги Барахло у нас скупали оптом цыгане, прямо в порту. Как эти прохвосты проникали в порт – загадка. Но это была наша контрабанда, наш бизнес! Наверное, в постсоветское время, российские яхтсмены идущие через Атлантику и сегодня этим занимаются. Ничего в этом зазорного нет, во все века моряки везли контрабанду.

Спрос рождает интерес! Я напряг своих шалопаев в Одессе и они добывали для меня серебряные российские и советские монеты, бумажные николаевские купюры, петровские медяки и прочую нумизматическую шелуху. Я сбывал это все в Лас Пальмасе, а мальчишкам в подарок привозил настоящие американские джинсы. Цыганам на продажу мы везли косынки с люрексом, мохер для вязания кофточек, нейлоновые пальтишки, прочие заморские тряпки. Прятали левое барахло за обшивкой судна. Этим тонкостям меня научили контрабандисты и пьяницы, в первый год после окончания мореходки, спасибо Советской власти, которая отправила меня на практику к этим контрабандистам.

В Севастополе, у валютного магазина для моряков, предложил джинсы симпатичной молодой женщине. Я поначалу не признал в ней Софию Ротару. Но красавица застеснялась. Певица жила в Ялте и иногда навещала севастопольский торгсин, единственный в Крыму магазинчик с заморскими товарами. А зря отказалась. Джинсы бы хорошо облегали ее попку. Она бы таких штанишек в том магазине точно не нашла.

В Лас Пальмасе нас обслуживала шипчандлерская фирма «Совиспан». Доставляли нам харчи. Я подружился с некоторыми испанцами из той фирмы. Советскими там работали все стукачи из КГБ. В длинных рейсах увлекался рисованием и один из набросков понравился моему испанскому знакомому. Я ему ту картинку подарил. Он наверное хранит ее до сих пор. А может и выбросил. Короче, ночью на причал приехала машина. Тихонько, меня забрали с борта и мы уехали в бар. Там была теплая компания, хорошая, живая музыка и выпивка. Поддав винца, я вспомнил своего друга Жорку. Он научил меня фламенко. И я попросил гитару. Когда местные выпивохи услышали русский романс «Очи черные» в оранжировке фламенко.....в баре стало тихо. Это был бенефис подвыпившего русского моряка. Испанцы предлагали остаться. Обещали помощь и работу. Но я понимал, что Система достанет моего сына, который оставался у нее в заложниках, ему будет худо. Ему чекисты сломают жизнь. А меня самого выловят и отвезут в совтюрьму, на Колыму. И я отказался.

Наутро мы уходили домой. За Гибралтаром нас встречала Средиземка, пошли знакомые пейзажи. Острова Эгейского моря пронзительно пахли цветами и хвоей. Таких ароматов нигде в мире больше нет. В Босфоре напряглись наши стукачи, следили чтоб никто не спрыгнул за борт, не сбежал к проклятым буржуям. Помполит, этот главный стукач,  прятался под шлюпкой, украдкой щелкая фотоаппаратом, снимал военные корабли НАТО, готовил отчет своему гебешному начальству. А за Босфором было самое синее в мире. Но для меня оно было черным. Там, на одесском берегу, нас ждали пограничники, со своими собаками. Там была Родина - мачеха. Которая мне уже порядком надоела...

(продолжение в "Кругосветка на китобойном охотнике").


Рецензии
Вальтер, с удовольствием прочитал. На "Крым" когда-то мы от резерва ЧМП ездили снимать всё мало-мальски ценное перед тем, как отправить его на гвозди. Натурально ценного там уже не было ничего.
На "Нахимове" было несколько моих друзей, все уцелели.
А в "Антарктику" я попал уже после переименования объединения.
Познакомившись с Вашими рассказами, я включил Вас в список "Авторов, пишущих о море" - недавно составил такой. Почитаю продолжение.

Михаил Бортников   04.06.2017 09:37     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.