Закрома сибирской тайги

ЗАКРОМА СИБИРСКОЙ ТАЙГИ

Село  Крутояровка стоит на крутом берегу реки Кеть. Выше этого места во всей округе ничего  нет. Осенней порой, когда вода в реке спадет, и выступят песчаные косы и мели, яр как бы поднимается еще выше. Голубовато-серая стена с рыжевато-коричневыми прослойками величественно возвышается над рекой.

С высоты яра открывается великолепный обзор реки, по берегам которой привольно, во всю ширь раскинулась сибирская тайга. Идет ли буксир с караваном барж, нагруженных лесом и пиломатериалом, катер ли какой или рыбак на лодке – крутояровцы сразу же их заметят. Под яром стоит пристань-дебаркадер, к которой раз в неделю приваливает бочком пассажирский пароход. От пристани наверх яра тянется крутая деревянная лестница.

С утра и до позднего вечера яр живет бойкой жизнью, слышатся звонкие ребячьи голоса. Здесь постоянно крутится, играя в свои игры, ребятня; сидят на бревнах пожилые со стариками и, добродушно поглядывая на ребятишек, ведут неторопливые беседы; а ближе к вечеру собирается молодежь – поют песни под гармошку, гитару или устраивают танцы. У рыбаков и охотников свои разговоры – сидя на бревнах, травят бесконечные байки, и над рекой по временам раздаются то безудержный хохот, то яростные споры и прогнозы на предстоящий охотничий или рыбный промысел.

Сегодня воскресенье. Раннее утро. Река неторопко, тихо катит свои воды, чтобы через многие сотни километров встретиться со своей старшей сестрой Обью, и такое впечатление, будто безмятежный покой сковал ее воды, и они замерли в своем беге. А на яру, на бревнах, уже сидят несколько пожилых мужиков и о чем-то тихо, вполголоса, словно боясь разбудить еще дремлющую природу, переговариваются.

Но вот из-за леса вынырнуло солнце, и тотчас же раздались высоко в небе трели жаворонков, слышится свист, рассекающих воздух крыльями птиц, жужжание шмелей и пчел, шелест воды под яром. Жизнь разливалась над неохватным взором сибирским таежным краем.

-----------
Крутояровский совхоз «Светлый путь» помимо выращивания овса, ржи и гороха немало внимания уделял и промыслам, которыми щедро делилась сибирская природа – заготовкой пушнины, рыбы, сбором кедровых орехов, грибов и ягод, для чего существовали специальные бригады промысловиков.  Кроме этого содержал большую совхозную пасеку. Все эти дары природы сдавались в райпотребкооперацию, и приносило совхозу дополнительно немалую прибыль.

По соседству с совхозом, в десятке километров вверх по реке, располагался лесопромышленный комплекс, который заготавливал и перерабатывал древесину для мебельной промышленности и строительства – береза, сосна, лиственница и кедр.

Наш поисковый отряд – а это бригада буровиков во главе с мастером, геолог и геофизик – проводили в этом районе поиск термальных минеральных вод, и попутно проводили исследования на наличие признаков месторождений угля, металлосодержащих руд и нефти. Об этих признаках свидетельствовали  архивные документы конца ХIХ, начала ХХ веков, предания и легенды коренных народов – селькупов, эвенков, а также староверов, проживавших в этих краях с давних времен. Поскольку район проводимых работ находился недалеко от села, я квартировал в селе, в доме бригадира охотников-промысловиков Михаила Кондратьевича Брисюка.

Михаил Кондратьевич, или, как его здесь уважительно именовали, Кондратыч – плотный мужик среднего роста, широк в плечах. Полное смуглое лицо его украшали густые, со свисающими на украинский манер длинными кончиками, усы. Волосы черные с легкой проседью, чуть-чуть волновались на крупной голове. Кондратыч, был родом с Украины, из-под Чернигова и сохранял верность своему родному языку.  В разговорах, когда возмущался или волновался, смешивал украинскую речь с русской, с мягким произношением буквы «Г» и получалось это у него настолько своеобразно, что не улыбнуться было невозможно.
 
Хозяйка дома Анна Филипповна,  миловидная, спокойная  женщина с полным приветливым лицом, на котором проступал, несмотря на возраст, легкий румянец. Поверх головы всегда носила платок, завязанный узелком на затылке.
Их сын, Петька, девятнадцатилетний парень, рослый, голубоглазый.  Петька год назад окончил школу и остался в родном совхозе, работал в бригаде отца. Поступил на заочное отделение Томского лесотехнического института. Такой же, как и отец, заядлый охотник и рыболов.

С первых дней моего вселения к ним на постой между нами – Анной Филипповной, Кондратычем и Петькой, сложились добрые, дружеские, почти семейные отношения.

Стояла изнуряющая жара, и жена его, Анна Филипповна, решила сделать нам небольшой сюрприз – сварила фруктовый суп и охладила его. Мы с Кондратычем  уселись за стол. Анна Филипповна подает ему тарелку с этим самым супом. Кондратыч сделал удивленное лицо, рассматривая то, что налито, ковырнул ложкой, стрельнул в жену суровым взглядом и с шумом отодвинул тарелку.

- Шо це таке за суп? – уставился он недоуменно на жену. -  Як его исты?

- Это, Миша, фруктовый суп. В такую жару только его кушать. И вкусно и полезно, - стала объяснять ему жена.
 
- Та плювать мени на жару! – возмутился Михайло. – Якой то суп  сладкий, то не суп, а компот! Борщ мени давай.

Видимо Анна Филипповна была готова к такому повороту. Забрав тарелку с фруктовым супом, ушла на кухню и через минуту вернулась, неся в руках тарелку с дымящимся борщом.

- О це дило! - воскликнул он, глядя с вожделением на борщ. Заправил его двумя ложками сметаны и стал аппетитно работать ложкой.

- Кондратыч, а где Петька? – спросил я, с удовольствием поедая фруктовый суп. – На рыбалке?

- Та ни, на стану он, - вытирая обильный пот с лица, ответил Кондратыч. – Промышляе рябчикив  и глухарив. – Часика через два сам туди поиду. Проверить трэба кедровник, та на пасику зайти.

- Может, и меня прихватишь с собой, а Кондратыч? – попросил я. – До готовности скважины еще дня четыре-пять, так что на пару деньков я свободен.

- О це дило, Федорич! – одобрительно заметил Кондратыч. – А то сидишь целые дни з своими графиками, уси косточки замлили. Самый раз размяться трошки, а то аппетиту не будэ…. Я тоби покажу нашу Прикетскую тайгу в повний краси. Пойдемо….

После обеда он ушел в правление совхоза. Вернулся не через два часа, как предполагал, а через четыре, около пяти часов.

________
Стан Кондратыча располагался на правобережье  в пяти-шести километрах вверх по течению реки и представлял собою низенькую избушку с печкой-каменкой и двумя широкими лежаками.

- А ось и наш стан, Федорич! – весело объявил Кондратыч, когда лодка уткнулась в песчаный берег яра.

Я глянул на часы. Без четверти шесть. Вечерело. Предзакатное солнце пылало над тайгой огненным шаром. От заросшего густым кустарником берега реки тянуло настоянным смородиновым запахом. Созревала ягода.

Петька стоял на самом краю обрыва, лихо сдвинув на затылок серую кепку и, растянув губы в радостной улыбке, помахивал нам рукой.

- Здравствуй, батя! Привет, дядя Гена! Как раз к ужину подгадали.

- То добре, сынку! А то ми вже дюже зголоднили совсим, - Кондратыч одобрительно похлопал сына по спине.

Привязав лодку к вбитому толстому колу, мы с Кондратычем поднялись на кручу и вместе с Петькой направились к костру. Из большого котелка с глухарем струился вкусный запах и приятно щекотал ноздри. Котелок с кипятком для чая булькал, позвякивал крышкой, и от этого казался живым. Догорающий костер изредка потрескивал, распространяя смолевый пахучий дымок.

Мы с Кондратычем уселись на сосновые чурбаки, и Петька налил в наши чашки ароматный бульон. Потом положил в них по изрядному куску глухарятины, исходящей паром.

- Ух, ты, здорово! – не удержался я от удивления и восторга. – Настоящая таежная еда! Мы хоть и в тайге работаем, но такое случается редко. Обычно используем мясные и рыбные консервы.

- А у нас, Федорич, другой еды и не бувае, - сказал Кондратыч. – Вси ци консерви не визнаэмо. Беремо з собою тильки хлиб, чай, соль да цукор, остальное дае тайга.

Поужинали на славу, похваливая Петьку. Напившись крепко заваренного со смородиновым листом чаю, закурили. Костер почти затух, подернулся белесым пеплом, лишь изредка вспыхивали искорки от догорающих угольков, как прощальный привет уходящему дню.

- Завтра, Федорыч, я покажу тоби наши кедрачи и еще кое-чего. Потом сходим на пасеку, - дымя цигаркой, пообещал Кондратыч. – А теперь пойдемо вкладатыся спати.


Я проснулся от солнечного лучика, ласково прикоснувшегося к моему лицу, затем скользнувшего на глаза. От его прикосновения я прижмурился и удивился. Как это он умудрился забраться в избушку сквозь мохнатые, густые ветви кряжистых кедров, растущих рядом с избушкой? Как сумел заглянуть в крохотное оконце низенькой избушки? Открыв глаза, осмотрелся. Широкие нары, на которых с вечера улеглись Кондратыч с Петькой, были пусты. Я натянул сапоги, влез в энцефалитку и вылез наружу. Кондратыч сидел у костра, над которым висели котелок с кипятком, дымя густым паром, в другом котелке варилась уха.
- Утро доброе! Ну и спать я горазд…! – поприветствовал я Кондратыча.

- От и чудово! – с доброй улыбкой ответствовал он. – Добре, добре! Здорови сон сцелюэ вид у сих болячек. Иди, вмывайся, да приступимо до сниданку.

- А где Петька-то?

- Тамо где-то…, - не глядя махнул рукой в сторону реки.

Спускаясь с яра к реке, я увидел Петьку. Он плыл на лодке вдоль берега, сильными взмахами широкого весла загребал воду, и лодка стремительными рывками неслась против течения. Шумно отфыркиваясь, я принялся умываться.

- Доброе утро, дядя Гена! – поздоровался Петька, причаливая лодку к берегу.

- Здорово, Петька! Куда это ты успел уже смотаться?

- А вот, - Петька показал веслом на нос лодки. Там лежали две огромных рыбины. – Ездил в нашу курью проверять жерлицы.

- Ого, молодец! Рыбины-то какие! – не сдержал я своего восхищения. -  Давай я тебе помогу, - я взял их в обе руки, покачивая снизу вверх, словно взвешивая. – Каждая килограмм на десять тянет, никак не меньше.

Рыбины были пестрые, по бокам черные полосы, а спины с прозеленью выгибались горбом. Петька горделиво улыбался, польщенный моей похвалой.

- Смотри, Кондратыч, что твой Петька вытворяет! – потряс я рыбинами, подходя к костру.

Кондратыч даже привскочил с чурбана и кинулся нам навстречу, хлопая руками по бокам, приговаривая:

- Ох, язви их, нияк царицины доньки! Ввалилися все-таки!

- Почему, батя, ты назвал их дочками царя? – спросил Петька, округлив глаза.

- Та як же? Бачишь, спины обаполом и з пазаленню? – объяснял Кондратыч. – Им рокив сто точно. У них, у  щук-то, так заведено:  кто самий старий, той, стало бути, и царь. Ну, так! Або цариця. У  тих спины зеленим мохом покриваються, яким за двисти-то рокив. А эта ще зелениэ тильки. Давненько они тут колобродят, та усе не попадалися, хитрюги. И все-таки ввалилися…

Мы с Петькой, закинув головы, громко хохотали.

- Давай-ка, Петро, хватит иржати. Обихаживай их, та у колоду з силлю. Круто тильки соли – не шкодуй соли, иначе их потим не прожуешь, - распорядился Кондратыч.

- Ладно, батя.

- Вин у нас головний кормилец – и рибалка, и охотник, и шишкар чудовий, - тихим смешком засмеялся Кондратыч, ласково поглядывая на сына и горделиво добавил. – Гарний хлопчик! И уже охотник першорядний! Мой корень!

- Да, хорош у тебя сын! - я одобрительно посмотрел на Петьку, который уже раскромсал щук на большие куски, тщательно натирал солью и укладывал их в большую колоду, выдолбленную из лиственницы.

- Ну, так…, - гордо сказал Кондратыч, разводя руки в стороны.

Ласковый ветерок, дующий с реки, приятно освежал лицо. По реке вниз по течению, поблескивая в лучах солнца белыми боками, величественно проплывал пароход.

- Давайте снидать, рыба вже зварилася и чай поспив, - сказал Кондратыч. – Поснидаемо и в дорогу. А ти, Петро, останешься на стану.

Позавтракали  аппетитно пахнущей стерляжьей ухой, запив ее круто заваренным  чаем, Кондратыч закинул за плечи ружье, опоясался патронташем, и мы отправились в тайгу.

Пройдя с километр по разнолесью, вошли в густой кедровник.  Кедры здесь были удивительно толстые, кряжистые и высокие, с такой густущей хвоей, что солнечные лучи не пробивались до земли. Деревья почти до самой земли были усеяны шишками. Кое-где росли чахлые кустарники, и пробивалась реденькая трава. Земля была укрыта, как периной, толстым слоем похрустывающей под ногами хвоей. Хоть день выдался и жаркий, но в кедровнике стояла настоянная на хвое, приятная прохлада. Огромные мохнатые деревья закрывали небо. Было сумрачно.

- Кондратыч, неужели вы все шишки собираете? Их же тут пропасть!

- Яке там все! – с горечью махнул рукой Кондратыч. – Який кедр поблизу вид рички, с того и ведемо збир. Вивозити-то не на  чем. Живемо ще як при царе Горохе. А знаешь, скильки можно з них ореха зняти? При середним урожае з наших кедровников його можно зибрати пивтори-дви тисячи тонн. А якщо перевести його на кедрови масло, худо-бидно можно получить з кожной тонни вид пяти до шести пудив першосортного кедрового масла.

- Це орех…. А само дерево? – помолчав немного, продолжал Кондратыч. – Йому ж цены  нэма! Скильки красивих, полезных вещей з нього можна зробыти! Прекрасно рижеться, стружеться, лакуеться и гнеться. Клеиться з любой деревиною. А живиця? Вона и в медицине потребна, и в радиотехници…. Э, та що говорити! Тильки з розумом к этому делу пидходити треба. Не рубати з плеча. Вирубати тильки отслужившие свий срок дерева. Треба памятати  и не забувати, що кедр  до того ж и кормилец всякой лесовой живности. А зараз що робиться?
Кондратыч замолчал. Видно было, что тяжело он переживает за тайгу и ее обитателей. Потом он заговорил снова. С воодушевлением рассказывал о пушных богатствах тайги, о боровой и водоплавающей дичи, о дикоросах и других промысловых угодьях.

- Да, богата кладовая тайги, - согласился я с ним. – А скажи, Кондратыч, до какого возраста кедр плодоносит?

- Рокив триста-чотириста кормит всих, не просячи взамин ничого.

- Ничего, солидный возраст…

- Погодь, Федорич, ще не то покажу. Ахнешь! – пообещал он.

Километров через девять кедровник начал редеть. Чаще появлялись сосны, ели, березняк. На склонах холмов видны были широкие поляны с растущими ягодниками. По дороге к ним нам повстречалось небольшое стадо лосей. Они паслись, выискивая мшаник, а находя, мягкими губами осторожно выщипывали его. Увидев нас, лоси насторожились, подняли головы, но поняв, что с нашей стороны угрозы нет, успокоились и снова склонили рогатые головы к земле.

- Какие красавцы! – тихо сказал я Кондратычу.

- И…и…, не кажи. Диво природи! Сколько рокив живу в тайге, объиздив ее вдоль и впоперек, а намиловатися на цих рогачив не можу, - ответил он. – Як побачу их, так душа свититься! Грациозни тварини, кажу тоби!

Пройдя километра два, мы спустились в обширную долину, окаймленную невысокими холмами. Я в недоумении остановился – на склонах холмов как будто кто-то расстелил ковры красно-зеленого цвета.

- Что это там, Кондратыч, за чудо? – спросил я.

- Иде?

- Да вон на склонах краснеет.

- То брусниця, Федорич,- заулыбался Кондратыч.

- Ну и ну…! Диво настоящее!

Из брусничника то и дело выпархивали рябчики. Стоящие редкие березы пестрели от их количества. Взлетят, посидят и снова падают в брусничник. С громким хлопаньем крыльев взлетали тетерева и глухари и тут же падали в траву.

- Годуеться птица, силу до зими  набирае, - пояснил Кондратыч, сдержанно улыбаясь. – Вон, диви, яка там чорнота, - Кондратыч показал рукой на склон другого холма. – Це чорниця. Ее тут видимо-невидимо. Це место дуже богато на ягоди – наши ягидни угодья. Е тут и чорна смородина, и кислиця, и малина, и клюква по болотам. Тильки от всю-то ее не зберешь, богато пропадае.
 
- А скильки тут грибив, Федорич…! – помолчав некоторое время, продолжал рассказывать Кондратыч. – Яких  тильки нема! Любой гриб найдешь: билий, грузди, маслюк и рижик, вовняшки, подберезовик и пидосичник…. Не линуйся, тильки збирай. Ось наши крутояровцы и промишляють. И соби наготовят – намаринуют, насолят, насушат, та ще и в райпотребсоюз здають немало. Тайга-матинка чого тильки не нарожджуе!

Пройдя еще с километр, вышли к реке. С высокого берега виден был обширный плес. Река здесь как бы успокаивалась, замедляла бег и тихо, величаво несла свои воды. На крутых берегах ее кудрявились темно-зелеными кронами крепкие, роскошные кедры вперемешку с соснами и пихтами. Лишь изредка среди них небольшими островками белели березы.

День близился к вечеру и пора уже подумать о ночевке. Расположились на высоком мысе, к которому почти вплотную подступала тайга. Рядом пел свою вечную, звонкую мелодию Чертов ручей, как назвал его Кондратыч. Взяв ружье, он ушел в лес, а я занялся костром. Вскоре в отдалении послышался глухой выстрел, потом второй, а минут через двадцать появился Кондратыч, держа в руках двух рябчиков.

Плотно, с аппетитом поужинав, мы посидели еще немного, попили терпкого чаю, покурили, после чего Кондратыч улегся спать у затухающего костра.

Тишина разливалась по всей тайге. Я отошел на кромку берега. Сижу и прислушиваюсь к этой тишине. Даже Чёртов ручей и тот будто спрятался, исчез под землей, затаился в таежной чащобе.

С замиранием сердца сижу, любуюсь течением таежного закатного вечера. Меня охватывает какое-то странное состояние восторга, вызванное сказочным, ежеминутным  изменением природы. Такие таежные вечера в Сибири особенно хороши!

Когда закатное солнце коснется макушек деревьев, вот тогда и начинаются удивительные превращения тайги и заиграет она всеми своими красками. Лучи вечернего закатного солнца проникают в самые непроходимые и затаенные уголки притихшей тайги и буквально творят чудеса. Чащобы леса пронизаны низким солнцем до самой последней былинки, вся тайга вдруг полыхнет волшебным костром. С каждой минутой полыхание меняет свой окрас, постепенно затухая, пока не погаснет совсем. И поползут тут длинные таинственно - мистические тени. Кажется, что деревья ожили, причудливо переплетаются ветвями и перемещаются с места на место.  Это начало таежных сумерек. Вот солнце уже опустилось в лес, коснулось земли, и только тонкий его лучик, как последний вздох, мятежно взлетел ввысь и заскользил по густо синеющему небу, пока надвинувшаяся темнота окончательно не прихлопнет его и не окутает тайгу полностью.

Тьма окончательно скрывает очертания отдельных  деревьев, складки рельефа, придающие земле неповторимость, лишает их выразительности. Все расплывается, становится бесформенным. Но вода в реке все еще полыхает багрянцем затухающего заката.

В такие вот минуты мне искренне становится жаль тех людей, которым за всю свою городскую жизнь ни разу не доводилось побывать в сибирской тайге. Они даже и не подозревают о существовании таких дивных вечерах и, тем самым, обкрадывают самих себя, обедняют собственную жизнь.

Но пора спать. Завтра раненько снова дорога. Путь по тайге не легок, что и говорить. И расстояния там другие. Таежные километры длинны. Километр асфальта или проселочной дороги для пешехода неравнозначные величины. Здесь на каждом шагу колоды, буреломы, непролазные заросли. И на преодоление этих препятствий нужны силы и время. Вот и выходит, что на десять километров по карте по затратам сил и энергии, по меньшей мере, приходится все двадцать.

------------
Бледно-голубое небо раннего утра. Солнце еще не взошло, но по огненно-розовым пятнам, застилавшим восточную сторону, угадывался наступающий солнечный день.

В сумраке рассвета мы осторожно шли по тайге, боясь наткнутся на какой-либо сучок или на колоду. Через полчаса Кондратыч остановился в настороженной позе, прислушиваясь к чему-то, и жестом подозвал меня к себе. Утреннюю тишину нарушали какие-то непонятные звуки, похожие на скрип. Он осторожно раздвинул кусты тальника и еле слышно прошептал:

- Дивись…

Сквозь легкую пелену тумана, я увидел озерцо, покрытое копошащимися серыми пятнами, и пораженно смотрел, не отрывая взгляда на это чудо. Такого скопления уток в одном месте видеть мне еще не доводилось.

- Вот это да! Вот чудеса-то! – прошептал я.

- Ось тоби и ще одно наше богатство! Утиное озеро, так у нас його називають, – тихо произнес Кондратыч. – Ладно, пишли, не будэмо их тревожить.

Стараясь не производить шума, мы осторожно отошли назад и вскоре вышли на тропу, ведущую на пасеку, как пояснил Кондратыч. Тропа змейкой бежала на невысокий холм. Деревьев становилось меньше, зато больше появилось полян. Трава здесь была гуще, чем в других местах, и пестрела от обилия всевозможных цветов. Перевалив через холм, тропа пересекла обширную поляну, вбежала в лес и минут через сорок привела нас снова на небольшую полянку, на которой и расположилась совхозная пасека. На краю ее вплотную к лесу стоял добротный дом пасечника с пристройками, а на самой поляне выставлены ровными рядами многочисленные ульи.

Какой-то старик строгал на верстаке тоненькие дощечки. Это и был пасечник.

- Зустричай гостей, Поликарп Степанич! – весело крикнул Кондратыч, подходя к дому.

Старик отложил рубанок в сторону и из-под руки, поднятой козырьком над глазами, посмотрел на нас.

- О…о…, рад, Михайло Кондратович! – воскликнул старик. – Очень рад тебя лицезреть! Давненько, с неделю, поди-ка, тебя не было. Все тайгу стережешь, ногами ее меряешь. Похвально! А что за человек с тобой? – с любопытством поинтересовался Поликарп Степаныч.

- Познайомься. Це геолог, про який я тоби минулого разу говорив, який у нас поселився-то.

- А…а…. Ну, ну. Очень рад! – обменявшись рукопожатием, мы познакомились. – Геологи тоже таежный народ, - добро улыбнулся старик.

Кондратыч с пасечником долго вели разговоры. Обменивались новостями, говорили о пасеке, о роении пчел, о ремонте ульев, о сборе меда и предстоящем охотничьим сезоне.

Я сидел на аккуратной скамейке, и пока они обсуждали свои дела, смотрел на старика, которому было явно за восемьдесят лет, не отрывая глаз, что называется. Внешность его поразила меня. Он был красив какой-то особенной красотой, которая немногим выпадает на старости лет. Сказочный лесовик! С длинной совершенно белой бородой, с такими же белыми волосами, ниспадающими на плечи и схваченными вокруг головы желтой витой веревочкой. Добрые, заметно поблекшие, голубые глаза, вокруг которых разбегалась сеточка тонких морщин. Он напоминал мне убеленного сединами мудреца или волшебника.
 
Потом мы пили чай с душистым медом. За чаем я его спросил:

- Вам, Поликарп Степанович, не скучно жить в тайге одному-то?

- Да как же можно скучать в тайге, мил человек? – удивился он моему вопросу. – Тут только с виду однообразно, а присмотришься – такая жизнь кипит повсюду, на удивление! Да я и не один, вовсе. Со мной мои труженики – пчелы. С ними не заскучаешь. То одно требуют, то другое.

Напившись вволю чаю с медом, мы тепло попрощались с пасечником и отправились в обратный путь, на стан Кондратыча.

Сколь мне приходилось бродить по таежным просторам, но теперь я смотрел на тайгу, будто другими глазами – не как на украшение природы, а как на несметную ее кладовую.


СИБИРСКАЯ ТАЙГА – КОРМИЛИЦА ЩЕДРАЯ! НАДО ТОЛЬКО ПО-УМНОМУ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЕЕ ДАРАМИ, НЕ В УЩЕРБ СЕБЕ И БУДУЩИМ ПОКОЛЕНИЯМ, ВСЯЧЕСКИ ОБЕРЕГАТЬ, ЧТОБЫ НЕ ОСКУДЕЛИ ЕЕ ЗАКРОМА!


Геннадий Сотников, август 2014г.








Рецензии
Вот именно, надо оберегать. У нас раньше на окраине города можно было собирать голубицу и клюкву, а теперь уезжаешь за 30-40 км..

Владимир Шевченко   11.03.2015 14:07     Заявить о нарушении
Спасибо, Владимир, за понимание и поддержку! С уважением,

Геннадий Сотников   11.03.2015 17:04   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.