Осень, которой не было

                Осень, которой не было

Этой осенью я вдруг ощутил себя огородным пугалом. Чучелом. Хотя в Большом городе охранять от ворон было, вроде бы некого. Однако волосы стали неуловимо напоминать сено, или солому… В отличии от Петровских солдатиков разницы я не видел никакой. Из тела, понятная и органичная, улетучилась гармония. Если Вы подумали, будто эти ощущения гротескны – ничуть. Гротесками у нас занимаются более маститые писатели. Я же просто стал чувствовать себя неуютно.
Всё лето мы с женой занимались ремонтом. Белили потолки. Клеили длинные и тяжелые от клея языки обоев. Спали вдвоем на детской кровати, пока сын гостил у бабушки. Питались, естественно, кое-как. Спорили по пустякам и мирились по мелочам. А мирились непременно, так как кроме детской кровати спать в квартире было негде.
«Вот заживем, когда почти все выкинем» - был мой главный аргумент. Жена же если и не соглашалась, то предпочитала поддакивать.
Целых два месяца из голых стен и гулких перекрытий квартиры соображалось жилье.
Сначала – согнутый пополам листочек, где квадратиками и прямоугольниками обозначались необходимые для уюта потребности. «Шк» - был подписан прямоугольник шкафа. «Див» - естественно диван. Чтобы добавить немного живости в аскетичность рисунка, на диване – палка-палка-огуречик – я подрисовывал себя. Жена хмурилась.
Потом появились мастера – в их задачу входило выравнивание и утепление стен. Вероятно в их двадцать пять они уже чувствовали себя маститыми специалистами, поэтому появлялись в любое, удобное только им время. Лицо одного из них украшал идущий через все лицо шрам – я был уверен, от огромного птичьего когтя. Поэтому приходил он постоянно с пивом. Хотя может быть эти вещи и не были связаны.
Второй уважал исключительно кефир. В количествах чрезмерных. На мой насмешливый взгляд хмуро ответил: панкреатит и язва. Я бы дал этим мастерам именно эти прозвища.
После окончания работ они оставили у нас уровень и обсчитали себя на приятное нам количество денег. Математика видимо не вязалась с панкреатитом и язвой. К чести нас с женой, деньги обнаружились спустя долгое время.
Я вошел в белое-белое и гулкое до эха помещение нашей будущей спальни. Расчехлил укутанный полиэтиленом диван – единственный цветной предмет в комнате. Лег на него с ногами. Буквально вспомнил, как это делается. Стены и вымытое до скрипа окно представляли собой образно говоря, белый лист. Лишь за окном, в подтверждение реальности жизни, виднелось сочное июльское небо и подуставшая от жары листва тополей.
Легкие и летние – оба в белых брюках – мы с женой отправились за обоями. В магазине, по размером  напоминающем графство Лихтенштейн, почти без препирательств (разве что я хотел красные квадратики, а жена – зеленые) мы обогатились десятком тугих, как гильзы, рулонов. Принесли их домой и, будучи ещё не распакованными, они уже развеселили нашу белизну.
Испачканные клеем, в меру счастливые, мы прикладывали к стенам сползающие эти языки и совместно цокали языками своими. Некоторая пестрота рисунка должна была успокоиться мебелью – так мне казалось.
Когда я снова лег на диван в уже оклеенной, красно-белой комнате, образный красно-белый лист стал как бы ещё белее. Творить на нем можно было творить еще больше. В наш обиход вошли незнакомые слова: галтели, кабель-каналы.
Безмозглые дыры с обкусанными проводами закрылись розетками.
Нам так важно было то, что мы впервые строили совместный, такой, какой хочу я и хочет она – дом. Это была наша личная и наша общая квартира.
Пришел черед мебели. Не мебели даже, только необходимых её остатков. Нетерпеливые и нагловатые бомжи дежурили в тени тополей, ожидая вялящегося на них богатства. И богатство не кончалось довольно долго. Мы дошли до того, что навыкидывали даже немного лишнего… Посмотрели друг на друга и… рассмеялись.
Собака в восторге скользила когтями по отциклеванному полу и пугалась своего звонкого лая. Потом, набегавшаяся, рыжим кренделем лежала посреди свежепостеленного на разложенном диване белья.
Июльские ночи побурели августом. Ночами, под мерцающий телевизор, мы строили планы, но уже меньшего масштаба. Кресло там, стол здесь… Ах да, ещё и совместный отпуск…
Воспоминания о прошедшем лете правильно начинать с заглавного дня! Бывают море, солнце… но вот если нету дня этого, то получается: ну море, ну солнце…
Мы проснулись на даче. Было так рано, что утро казалось прохладным. Я смял пачку сигарет и отправил мятые сигареты в печь. Мы вроде бы так договорились с вечера.
В тот день нам захотелось разнообразия. Озера – которых шесть в разной удаленности от дома даже с утра были начинены телами купальщиков. Нам захотелось куда-то… В Приозерск нам захотелось - вот куда.
Легкие, обласканные вниманием, неотравленные с утра, ловят забытые оттенки запахов, мельчайшие обертона их. Идти совсем легко, хотя конечно с сигаретами это не связано. Утренняя свежесть и пустота утренних дачных улочек, пустая пахнущая металлом и ветром платформа. Три прекрасных, пьющих пиво из банок мужика – наши единственные попутчики на платформе. Нам с ними ещё дальше, чем там, где мы есть, хотя мы и так за семьдесят километров от города.
Разморенные мужики небриты, потны, один из них протягивает сыне спинку вяленой рыбки, нежно держа ее прокуренными пальцами:
- Возьми, сынок… Мясо мя-агонькое.
Жена вопросительно смотрит на меня. Я киваю. «Спасибо» сына – заинтересованное.
Пахнет рыбой, пивом и папиросами мужиков. Пахнет цветами, а вдалеке, неслышимая ещё, появляется головка поезда.
В поезде утро кончается. В Приозерск поезда ходят редко – несколько раз в день. В поезде уже переговаривающийся народ и свободны далеко не все кресла. Оставив жену и сына, сажусь отдельно. Наполненная кислородом, голова гудит. Хочется спать. За окнами – озера.
Мне всегда интересно, что там твориться, внутри этих, карельских озер, кажущимися спокойными и голубыми на их поверхности. Там же обитают многокилограммовые лещи и пудовые щуки… Как они живут между собой так, что мы практически никогда их не видим?
Мысли мешаются с полудремой и опять с полумыслями… Финские название: Петяярви, Мюллюпельто… Петяярви – знаю – Петровское озеро.
Пассажиров становится меньше, мы воссоединяемся на лавке, мечтая с ребенком о том, как чудно было бы иметь хибару на самом берегу Вуоксы. Ловить этих самых щук и лещей… Не думать о сигаретах – улыбаюсь я про себя.
Приозерск – это в первую очередь затекшие ноги. Это старушки с телегами, куда ж без них… Это солнце и пристань с множеством лодок. И запах почти моря. Вся поверхность Вуоксы в рябящих бликах и там, наверное, тоже… рыба.
Мы сворачиваем по улице в сам город, хотя мне смешно называть этот поселок Городом. Поселок, который старше Города чуть ли не на пятьсот лет.
Изгиб. Площадь. Храм. Памятники Петру и Ленину в разных концах площади – словно вратари в воротах соперничающих команд. Я за Петра.
Рядом, в доме Культуры – творческий вечер Ирины Мазуркевич. И не лень ей ехать в эту благословенную даль? 
Свежо и ещё  не жарко, выносим из лавки звенящую бутылку кваса. Открываем тут же, весело обливаясь пьем неосевшую пену. Мимо что-то прошмыгнуло – под ногами ли, над головой? Счастье?
Какие-то непетербургские развлечения – зайти, например в огромный магазин «Рыбалка» без желания чего либо покупать… Долго глядеть на гибкие удилища и разноцветные резиновые лодки… Желтые и серебряные блесна.
А вся улица полна ярким и нежарким светом…
Эта история про пугало, хочу напомнить я. Хочу напомнить, чтобы обойтись без госпожи Истории.
А хитрая История так и жаждет проявить себя в танках, что памятниками освобождения Приозерска стоят при входе в Крепость. И – Крепостью самой.
Корела причесана. Вокруг неё – ладной, скамеечки. Внутри – газон, по которому ходить. Вырос этот газон, я полагаю, на крови. Новгородской, шведской, русской…
А так – все те же птички, человечки… С крепостной стены – рыбки даже…
Хорошо хоть мороженное не продают.
Перед лавкой сувениров – якорь. В принципе – тронь, кто хошь. Но мурашки и мурашки бегут, когда читаешь, что якорь был добыт в сражениях Петра с вечными его противниками – шведами… Никуда от неё, Истории, не денешься… У меня волосы дыбом встают от этого, а люди на, фотографируются…
Возможна ли ловля памяти на блесну… На блесенку?
А потом было вот что: мы возвращались обратно. Мы хотели заглянуть на рынок и купить себе тоже какого-нибудь обитателя Вуоксы, что при нас так и не высунул нос. Но у нас уже не было сил. В главном скверике, где мы сели отдохнуть, сын сфотографировался со статуей кошки Багиры и человеческого детеныша – Маугли.
А я – я сфотографировался с женой и до сих пор уверен, что это наша лучшая фотография…
Мы попробовали местных пирожков в опять же пустом и тихом кафе пустого и тихого городка, поглядели, как прямо за окном хлебозавода, одна за другой, куда то вниз, как по эскалатору спускаются новоиспеченные батоны и потихоньку двинулись в сторону станции.
Поезд, на который мы спешили, отменили. В нашем распоряжении оставалось ещё солнечных два часа.
Мы пересекли блестящие рельсы, по песку спустились к воде. Жена с сыном решили пойти купаться на пляж, за лодочную станцию. А я не пошел. Я сел на практически белое от воды бревно, подставив спину солнцу. Я должен был наблюдать, как вот сейчас, когда я останусь один, исчезнет счастье. Мне не хотелось бы, чтобы это случилось незаметно…
Спустя пять минут моего одиночество какой-то байдарочник, а главное жуткое трепло, скомкал момент. И вместо того, чтобы тихо отлететь, смялось оно и полетело в грязноватую у вокзала воду вместе с его историями про сазанов, язей, лосей, людей… Вставляйте, кого хотите.
Жена и сын вернулись минут через сорок. Светлые волосы сына были мокры и взъерошены. Обувь они держали в руках.
- Обуйтесь, - приказал им я: Здесь куча осколков.
- Пора? – понимающе потупилась жена.
Я промямлил что-то неопределенное, поднимаясь с бревна, и пошёл вверх по откосу.
Хотелось курить.
Обратно мы ехали в два? Три? Раза больше. Жевали фруктовое мороженое, запивая его сладкой газировкой. Выйдя, наконец, из поезда, я обнаружил,что у меня совсем отекла больная нога. Идти стало больно, а главное медленно. Асфальт центральной дороги размяк и приобрел жирный запах.
Не доходя до дома, я сел на лавочку. Из открытой сыном двери в дом вихрем выскочила собака… Бросилась ко мне, нарезая вокруг самой себя круги…
- Иди сюда, бедная…- говорю: Иди, усатенькая…

В лавке сувениров жена купила мне глиняную кружку. Ото всех иных кружек в доме я тут же отказался. Она была глиняная, неладная, с толстым, неровным дном. Глина, из которой была сработана кружка, тоже, надеялся я, была пропитана кровью… Шведской конечно же, кровью. И не чай, но тяжелое, переспелое пиво по моей задумке должен был цедить в неё толстолягий и волосатый до бровей Гунар…
В тот август на глаза мне попалась книга. Из тех, что чудом оказываются на чердаках заброшенных дач. Грозное название книги : «Песнь о нибелунгах» как будто бы пошла комплектом подарка к глиняной чашке. Как так срастается иногда?
Всю книгу – а нетонкая была книга – древние герои резали друг друга с умилительной фатальностью… Причем симпатий автора (ну был же таки какой-то автор) я заметил ни на одной из сторон.
Укорачивающиеся в августе вечера проносились один за одним под свисты копий и мечей неугомонных и кровожадных нибелунгов. Чай, соответственно, горячими глотками отхлебывался из той самой чашки.
Почему я рассказываю об этом так подробно? А потому, что во всё это время я не замечал за собой признаков предосенней, непонятной и непременной печали…
Просыпаясь рано, мы с сыном завтракали и, пока ещё солнце лежало поближе к лесным верхушкам, отправлялись на озеро. Мы купались практически одни на безлюдном ещё пляже. Немного поболтав, сын окунался ещё раз.
А я ждал.
Однажды в темной воде у берега я наконец заметил несколько подвядших березовых корабликов, словно горстка уснувших, неярких бабочек. Течение, за неимением оного, никуда не несло их и они парили то ли на поверхности воды, а может даже немного выше. Слишком убедительными признаками осени…
Сын нырнул… Осень исчезла. И я её опять не почувствовал. Только собака глядела куда-то сквозь природу, замерев и подняв декоративную лапку. Что-то они слышат такое, собаки.
Признаки осени я искал на пестром ранку, где вчетыредорога продают парное мясо, домашних кур, овощи с грядки… Несомненным признаком осени могли быть пучки для солений, с длинными укроповыми соцветиями. Они пахли также, как и тогда, когда этими признаками являлись, ничуть не слабее… Мы с сыном покупали даже домашний, кислый, набивавший оскомину квас… Или вяленных щук… Но все это было летом.
Осенью прошлой, в конце сентября, мой приятель взял нас с сыном на рыбалку. Мы уехали в Лосево. Тогда было всё – включая улов. Но нам запомнился именно один запах. Как пахла пойманная, намотавшаяся и уже не пружинистая щука. Сперва она висела на крючке, потом томилась в автомобиле. Ночь провела в холодильнике. Но запах, запах щуки никуда не делся. Щука пахла сырой землей. Землей не могильной, нет – древней сырой землей, в структуре которой листья, воды, останки живых существ… Я всю зиму носил в себе этот запах той осени…
К концу августа закапало небо. То дождем, то, что конечно предпочтительнее, звездами.
Ночами я спускался с крыльца, держа в руках все ту же кружку с остатками чая. Авось попадет и закипит? Не кипело. Небо лежало длинное, млечный путь снова никуда не тек. Врезавшаяся в него ветка березы, той, что у дома, казалась черней самой черноты. Млечный путь никуда не тек, а сын говорил мне:
- Папа, смотри, спутник…
Это был не спутник, думал я, это просто среди звезд зачем-то двигалась одна единственная точка.
Несколько раз я пытался уехать в город. Уехать вечером и выйти на станции уже в темноте, почему-то теплой, в отличии от нашей, загородной темноты.
Приходя в квартиру, я включал ночник. Спал не раздеваясь. Плевался от осени городской, которой не было и в помине. Плевался и с новой надеждой ехал обратно.
Листьев в озере стало больше, они сбивались в буроватые стайки. Пропорционально количеству листьев, уменьшилось количество купальщиков. Вскоре мы с сыном остались вдвоем. Озеро становилось тихим, вода в нем тяжелой…
Как-то, совсем уже под конец, в последнюю неделю, сын вытащил меня на рыбалку. Мы зашли с другой стороны озера, где дно резко обрывается в глубину. Было сухо и сумеречно. Когда-то из этого озера мы умудрялись вытаскивать мудрых, губастых карасей, но по какой-то природной прихоти караси исчезли и в воде то тут, то там, выплывали иногда мелкие, страшноватые бычки. С надеждой на неулов я сел спиной к корням сосны, сын же справился с длиннющей, качающейся как мачта, удочкой.
Пару раз дернуло. Сын напрягся – дети – жестокие охотники. Повело.
На конце лески трепетал ничего не понявший, крошечный бычок… У сына от восторга дрожали руки.
Я осмотрел леску. Дурачок проглотил червя так, что вынуть крючок из его губы не было никакой возможности. Леска пропадала в глубине его маленькой прожорливой глотки.
- Отвернись… - сказал я.
- Да ничего, - храбрился сын.
Я дернул посильнее, сжав рыбку в кулаке.
Розовые потроха вместе с крючком остались у меня в руке. Рыбку я бросил в воду. Бычок прилип распоротой пастью к поверхности, едва шевеля плавниками.
- Пап, смотри, он плывет, - почувствовав жестокость, сын попытался меня приободрить.
- Серега, никуда он не плывет, - отвернулся я. Отвернулся и заплакал.

Я устал от поисков и хотел в город. Темнеть стало рано, а развлекать ребенка в маленьком дачном домике вечерами – не удовольствие, но мука. Даже внезапно появившиеся грибы уже не могли удержать меня, грибника, в общем, не самого последнего.
Уехали так: Ну, сегодня или завтра? Недолго думали: «Сейчас»! Погрузили развеселую собаку в персональную сумку – ей все одно, лишь бы ехать…
Закрыли двери…
Уже сидя в тамбуре, я понял, как я устал от этого вечного отсутствия. Счастье, промелькнувшее, пропархнувшее между нами там, в Приозерске, в самый лучший день лета, не может быть постоянным. Так. Но нельзя проводить все остальное время в его, счастья, ожидании. Я провожу. Я не прав и ничего не могу с этим поделать.
Помогите, подскажите мне… Нет, конечно я никого не просил.
И ещё я помнил, какие нежно-розовые потроха у, казалось бы, страшных на вид, на деле безобидных, бычков.    
В вагоне включили свет. Забытым уже чувством захотелось вдруг закурить. И неуместно, до кома в горле, вспомнилось вдруг название фильма, который я так и не удосужился посмотреть: «Последнее лето детства».

Когда долго не живешь в городе всей семьей, некоторые вещи делаются необязательными. Ну, я не знаю… Обед. Будучи один – кинул, куснул, глотнул… Не сыт, да и не голоден вроде. Я затрудняюсь представить себя одного за обеденным столом, на котором жарко дымится суп, томится второе блюдо… Ещё и тарелка с хлебом в недоступном уголке.
Теперь все иначе. Перед обедом в воздухе висит какая-то обязательность, переходящая в напряженность. И на третий день на вопрос:
- Ну, что, обедать будем? – я отвечаю коротким «нет» и, предупредив непонимание жены: «Пойду, прогуляюсь».
Возле квартиры напротив – нетрезвый до неприличия сосед. В таком виде жена не пускает его домой и он, как безумная испуганная птица, то бьётся в запертую дверь, то ненадолго затихает.
На этот раз – в его руках его же летние туфли. Хочется написать «его же лётные туфли» - может он улетит отсюда куда-нибудь, как та же безумная птица? Нет, туфли остаются летними – на мой вопрос мимоходом он невнятно отвечает что-то насчет лучшей сохранности туфель в руках. «На ПЕРЕДНИХ лапах» - уточняю я про себя.
Ладно – посмеялись, улыбнулись… Я про себя. Сосед – про меня. Разошлись.
Хочется каких-то простых вещей, сопутствующих осени – крепкой сигареты… Кружки холодного пива. Листопадной улыбки проходящей мимо красавицы… Курить – вроде бросил. Кружка холодного пива уже не бывает одна, а приходит с сотней подруг и забирает неделю времени. А листопадной улыбки, если честно, просто мало… Хочется не только улыбку, но и более пикантные подробности…
Я шел, удивляясь тому, как раньше в этом времени года я находил романтику. То есть нет – как ЛЕГКО я находил романтику осенью раньше. Хотя ещё не совсем осень – скорее календарная, чем фактическая… Но и календарная – начало нового учебного года, потом следующее начало учебного года и так множество лет. Даже в ВУЗе. Но тогда – это в первую очередь люди, которых не видел целое лето. Позже люди – уже во вторую… В первую девушки, которых не видел целое лето. А потом она – одна-единственная, с которой не был целый месяц, она с родителями была на Югах… А не был с ней уже в другом, более тесном смысле.
Эти ощущения формируют сентябрь. И осень тому не причина… Но при чем тогда бурые листья, плавающие в каждом изгибе Канала, от самой Коломны? И приходящие в осеннюю голову высокопарные понятия: бессмертие, вечность… Которые, по сути дела для нас-то с вами понятие – абстрактнее некуда.
Приносит же ветер в голову эти листья…
Я дошел до какой-то скамеечки. Сел. Закурил. Зачеркнул. Не курю ведь…
Ладно. Главное и нужное снова не схвачено, любоваться не на что, хотя вроде бы и хотелось…
Я вернусь домой, где жена удивленно спросит:
- Ты уже? – а потом непременно добавит: Хочешь суп, он ещё горячий…
И я отвечу: Да, да… Конечно… И буду думать совсем о другом.
Я буду думать о спектакле, на который мы ходили весной. Тогда, я помню, тоже чего-то не хватало в весне…
Так вот. Это была история о… Просто История. В спектакле участвовали двое – он и она… Временной промежуток, что они играли – лет пятнадцать… Актрисе, к счастью, было уже около сорока, а то и немного больше. Он – толст, смешон, не важен он. А вот она… Я сказал «около сорока, к счастью» потому, что я мог и хотел отвлекаться от её внешних данных.
Она любила его по их сценарию, по сценарию же моему любил её я. Она была гор-да, муд-ра… Неверна, наверное. Конечно, неверна… Чрезвычайно умные женщины редко бывают верными. В отличие от умных мужчин.
Почему я вспомнил все это – потому, что это была восхитительная роль. Холодная и мудрая роль… Ну это вы поняли. И в темном зале, по режиссерской задумке увешанным ватниками, было зябко. И торжественно.
Это я все о том же, об осени… Хочу так… И торжественно тоже. Чтобы на поверхности воды и на поверхности кожи скапливались одинаковые страшные мурашки.
Холодает. Спящая на одеяле собаченция перебирается «под» и, засыпая, приятно чувствовать обычно под коленями её теплые меховые косточки.
Сын устает в школе… Точнее, в школе, на легкой атлетике, от уроков домашних и естественной детской неорганизованности. Плохо засыпает от перебора впечатлений.  Жена устает на работе. Но здесь причина сложнее. Она поменяла работу и за те же деньги делает теперь этой работы вдвое меньше. Да, и от этого безделья устает.
Устаю и я. Но я то, понятно, от мыслей…
Да и с одеждой, как всегда, не разобрался. Днем жарко, вечером холодно даже в кожаной куртке. Пока разбирался – глянул под ноги. Дорога домой через двор – желто-красная.
Поднял с земли красивый, сочный еще лист. Второй… Третий. И бросил. Искусственная сентиментальность – отвратительна. Хуже, пожалуй, только ненатуральная нежность.
Помните, я начал с ремонта? Так: что-то ещё висит и мешает, недокупленны какие-то важные мелочи, неподкупленны… а, нет… это нет. 
А так хочется уюта. Хотя бы уюта. Одна усатенькая уютна сама по себе…
Вечерами на тему окончания ремонта мы с женой не говорим. Сплошные «У». Ужин, уроки, Ургант… Какой уж тут среди этого согласия гласных – «Р». В смысле, ремонт.
Но – хочется довести дело до кончика, потому как до конца вроде есть.
Оставил сына с тещей. Встретил с работы жену. Пошли в кафе… Погода, естественно, нелетная. Да и с одеждой, как я уже говорил, я не разобрался.
Сели.
- Знаешь что, жена - говорю. Вообще-то она почти всегда знает, да и в этот раз…
Достала блокнот, приготовилась записывать…
Мы сочинили цвет штор, виртуально прикрутили карниз все таки к… (стене? Потолку?) я забыл, тут было главное вовремя согласится. Придумали штанги для повседневной одежды. В общем никаких «У».
Выпили по две чашки кофе… Вышли, все в дела-ах… Богатые.
Погода – нелетнее некуда. Тем более в моей куртке, где сломана молния и запахнуться от ветра нет никакой возможности.
- Пройдемся? – спрашивает.
- Холодно, - отвечаю.
- Ну вот до туда… (До какого «туда» не знаю, не смотрел)
- Холодно, извини…
- Жаль, а я так надеялась сегодня с тобой пройтись…
- Я не так оделся…
- Ну что же, придется завтра одной идти, раз тебе со мной холодно…
- Мне не с тобой холодно, а в принципе….
- Да я понимаю, - это уже чтобы уязвить…
Человек я спокойный, а вот вещество – взрывчатое. Ну вот и превратился в вещество – прямо на середине улицы. Ну и высказался не самыми изящными словами. То есть – наорал матом. Не потому, что я хам, а потому, что других путей отпора жене я не знаю. Хотя попробуй – докажи…
Тут же захлопал машинально по карманам в поисках сигарет… Ключи. Паспорт.
Стрельнул одну – у идущего навстречу подростка. Даже тот от холодного ветра согнут, сигарета в кулаке, чтоб не искрила.
Ещё и зажигалки нет… Тем временем к метро подошли – стою, озираюсь. Зажигалки нет даже у чернокожих солдат неизвестной армии. Казалось бы – такими губами только и курить. Нет – разводят руками.
Нашлась таки зажигалка. Курить уже отвык, приближенная к глазам сигарета во рту кажется толстой.
Без удовольствия затянулся. Вкус отвратительным не показался… Божественным, правда, тоже… Не покидало ощущение, будто я делаю несложную, но никому не нужную работу без видимого результата.
На полсигареты настигло точное: незачем.
Жена сторожит в сторонке. Если бы она ушла, уехала бы в метро, мне было бы спокойнее. Чего стоит? Ждет, что извинюсь? Так и я от неё жду того же самого – только не за грубость, а за занудство. Вечная биллиардная партия: раскатились подальше, набрались потенциальной энергии и – ба-бам-с лбами… Раскатились опять. Лежим.
Докурил, тотчас стрельнул вторую, оказавшуюся и вовсе ни к чему. Домой-то все равно надо…
В метро ехали, как чужие – она читала. Чего читала – не вижу. Хотя так всегда – читает что-то, молчит… Потом оказывается – «Улетающий Монахов» прочтен… Или «Молодой негодяй» Лимонова… «В окопах Сталинграда» - молча. На книжных полях сражений может происходить что угодно – убийства, прелюбодеяния… За минуту до своей станции она аккуратно закроет книгу, не забыв заложить страничку закладкой. Уложит книжку в сумочку.
Потом шли до дома – и тоже молча. Я наконец не выдержал…
- Иди, - предлагаю: Я ещё посижу…
Жмет плечом. Уходит так, как будто этого и ждала. Зачем, спрашивается, возле метро стояла?
Как же мне муторно! Внешне я совсем спокоен, если я встречу какого либо соседа – вполне смогу посмеяться с ним на смешную ему тему. На деле мне – тошно и муторно. Вспомнилась история про Куприна – она, история эта, всегда вспоминается мне в такие минуты – чтобы писать, Александр Иваныч снимал себе в Петербурге отдельное от семьи жилье… Вот и мне бы так – только чтобы не писать, а дуться…
Пошел через двор, разбрасывая листья, купил в ларьке целую пачку… Снял липнувший к рукам целлофан. Закурил ещё одну.
Мне хочется себе растормошить… Но даже на фоне сильной эмоции – злости, ощущения не проявляются сильнее. «Красно-Желтые», Цоевские дни стоят во всей силе, только откуда её взять – печаль…
И мне почти что хочется плакать, но увы, от какой-то дешевой жалости к самому себе, от сигарет, которые я с таким рвением хотел бросить, от того, что у всех – жены как жены, и у меня… у меня тоже – жена как жена.
Бросить все – жену, страну… Уехать к черту, а желательно ещё подальше. Жениться на молодой, шестнадцатилетней таичке… Говорят, они умеют доводить мужчину до оргазма, сидя на нем и не двинув ни одним мускулом. Снаружи, естественно. Наши жены тоже могут, но не до оргазма, а до бешенства.
Я сидел на скамейке возле дома и замерзал. И всё же домой идти было бы отвратительным.
Я сидел спиной к входной двери, не оборачивался на выходящих из двери людей. Так и сейчас – не обернулся.
- Пап, ну чего ты сидишь, - раздался голос сына за спиной: Пойдем с усатенькой пройдемся.
Усатенькая, в подтверждение этих слов, грациозно помахивала роскошным опахалом рыжего хвоста. Я поднялся со скамейки:
- Это мысль, - говорю. А что ещё я мог сказать, а?
Конечно, помирились. Закрылись от ребенка в большой комнате, покричали, повозмущались… Поцеловались.
Тайка откладывается.
Тайка откладывается, я курю эту дрянь на балконе в полтретьего ночи. Мне не спится. Тугие шарики фонарного света выхватывают ветки с листьями и листья упавшие. Красное как-то теряется ночью и листва кажется только желтой.
«Конец сентября, а ещё по сути дела и дождей-то не было» – думаю я. Может быть вот тогда…
Я понимаю, что вру, и всё же надеюсь… На красные листья, мелкие дожди… Потом я буду надеяться на первые заморозки… А потом вообще – ждать весны. И весной искать того, чего мне не хватает для полного… Эх!
Есть у меня приятель – а у приятеля есть девиз… А это синица, которая часто ворует пшеницу… Это я так. Вот его девиз: «Жизнь прекрасна и удивительна». Прямо скажем – ничего оригинального. Кроме того, что он действительно в это верит.
Я – нет. Не верю.
«Жизнь печальна… но удивительна» - говорю себе я, пребывая в хорошем расположении духа. Что я говорю о жизни в плохом – это моё дело и вам лучше этого не слышать.
Жизнь печальна, и давайте на этом окончим. А вот достучаться до этой печали – искусство. И я в сегодня и в сейчас злюсь оттого, что не могу туда достучаться.
Даже тогда, когда вокруг все желто-красное и почти волшебное.
И даже тогда, когда наступят первые заморозки.
Что-то не так с осенью во мне. А не в мире.
Раньше мы с родителями довольно часто выезжали в осенние наши пригороды – Пушкин, Ломоносов, Петергоф… Я помню вот что: дворники все время сгребали листья. Листья снова падали, а дворники снова и снова гребли, причесывая ещё и ещё давно причесанную траву. Дворники сгребали листья в немаленькие кучи. А я любил в этих кучах лежать… И сейчас… Сейчас мне хочется лежать в такой куче, смотреть в едва голубое, акварельное небо и услышать голос незнакомой (я же гля
жу в небо) девочки… Я вдруг подумал – не так важно, что она будет говорить.
Просто небо, запах, голос… Может опять – мышкой ли прошмыгнет, пролетит незаметно…
Как у Бродского: «я сижу на стуле, трясусь от злости». Ремонт. Капремонт. Мегаремонт. Гиперремонт. Я не слышу дыхания жизни. Ремонтировать нечего.
И я всё же надеюсь, что не всё пропало.
Я курю на балконе в полтретьего ночи. На улице – ни души, ни звука… Я хочу оказаться в плацкарте, уходящем далеко отсюда… Вместо этого я тушу сигарету и возвращаюсь в постель, где усатенькая поудобнее залезает под коленки, с её точки зрения, устроившись весьма уютно.
Вы когда-нибудь гляделись в отражение в ведре. Когда стылая вода, только что вынутая-вытянутая из колодца, ещё не успокоилась и тяжело плещется в своих невольных пределах? Вы замечали, как в воде отдельно существуют и купаются глаза? Только осенью чувствуешь эту странность. Эту связь холодной воды и собственных глаз.
Кажется, что вот это все – выплакал, а не зачерпнул. И оттого глаза – две дохленькие, плавающие кверху серыми брюшками рыбки уже бесполезны… Они опухли от отсутствия слез… Хотя, по сути – от самих слез.
А глаза – один хрен, плавают на своих местах. Крякнешь над ведром. Подхватишь поудобнее и потащишь, куда следует, немного проливая в правый сапог или, если изловчишься – на него…
 Сегодня я проснулся в пустой и солнечной комнате. Я проспал уход на работу жены. Побег сына в школу. Я проснулся так тихо, что умудрился не разбудить даже собаку. Я просто открыл глаза. Потом все таки пошевелился, заставив усатенькую пошевелиться под одеялом. Потом лениво ползти, волоча задние лапы, потягиваясь, вдоль моего тела к моему лицу. Собака зевнула, пискнув при этом высокую какую-то ноту. Припала языком к уху, поскольку я вовремя отвернул губы.
Из пасти у неё почему-то пахло так, как от маленького ребенка. 
Я не хочу подниматься, я не вижу в этом смысла. Пугало упало, свёрнутое, например, играющими ребятишками… И пугалу уже не встать. В комнатах не могут включить отопления… Зачем тогда вообще вылезать из-под одеяла?
Я нехотя встаю, отдирая голову от подушки… Умываюсь и, одев брюки – завтракаю.
Наряжаюсь в белую куртку и выхожу из дома. Я выбрит, свеж… Я выхожу из дома. И… меня хватает только на это.
Пугало больше никуда не хочет, ему уютно торчать в своем огороде. И пугало ловит себя на том, что мысли пугала об осени острее и ярче её привычного вида…
Мысли об осени – как воспоминания о первой любви, что ли?
Я поднимаюсь обратно в квартиру. Сосредоточенно включаю пишущую машинку… На минуту закрываю глаза, сосредотачиваюсь.
Я опять буду выдумывать собственную осень, которой нет сейчас даже у меня самого, и которая вряд ли была у меня когда-то раньше.
Эрзац-осень. Или – карманная осень. Фантомная осень. Осень, которой у меня никогда не было.
Осень, которой у меня никогда не было.
Не устроится ли охранять бахчевые культуры? По профессии… Точнее, по призванию.
А вчера девочка восточного вида, условно на тайку похожая, талия узкая, на талии пояс с хлястиком… Высокие сапоги… Проплыла мимо меня, девочка, а я остался стоять пугалом. Ветер заигрывал с её, и шевелил мои волосы. Сено – солома… А ведь мне ещё только тридцать пять!       
 
   
 


Рецензии