Закат

Борис Михайлович Харитонов во второй половине дня вышел на лоджию, осторожно придерживаясь цепкими скрюченными пальцами за дверь. В летние и тёплые осенние дни в течение последних нескольких лет он любил посидеть в кресле-качалке, погреться на солнышке, выходить на улицу стало тяжеловато. Так и в этот раз он уселся, прикрыл грудь и ноги пледом, натянул на голову бейсболку, прикрывающую глаза от бьющих прямо ярких лучей заходящего солнца, стал наблюдать за медленным и плавным закатом, вспоминать свою долгую, насыщенную и хорошими, и не очень хорошими событиями жизнь, и размышлять.

Девяносто девять, через три дня ровно сто – полный аж до самого края век. А мог ли когда-либо ранее я подумать, что доживу до ста, до такого солидного и почтенного возраста? Последнее время мне почему-то часто вспоминается детство, беззаботное детство. Родители живы и бабушки с дедушками, всё так явственно помню, но как подумаю сколько пролетело – оторопь берёт... Не могу понять, что же во мне переменилось? Иногда кажется, что душа осталась прежней, детской...

Жили мы в двухэтажном деревянном домишке на окраине города. Сейчас это не окраина, а самый центр. В нашем небольшом, но хорошо ухоженном дворике росло несколько фруктовых деревьев. Мне нравилось, просыпаясь летним утром, смотреть на ветку вишни, усыпанную спелыми, сочными бордовыми ягодами, которые заглядывали прямо ко мне в окошко. Протягиваю руку, достаю парочку ягод, потом выскакиваю во двор, лезу по разлапистым веткам на дерево и до завтрака вволю наедаюсь кисло-сладких ягод. Так хорошо это себе представляю, даже оскомина во рту... Открою глаза, смахну наваждение и понимаю – душа хоть во многом и детской осталась, но тело уже не то – не только на дерево, с трудом переступаю небольшой порожек на лоджии. В детстве сто лет казались недосягаемой гранью, лежащей далеко-далеко за горизонтом, до которой идёшь и идёшь, а она отодвигается и всё также далеко, и до неё никогда не дойдёшь... Однако дошёл!

Повзрослев, я задумался о превратностях судьбы, и недостижимость векового возраста стала казаться уже не потому, что грань находится за отодвигающимся недосягаемым горизонтом, а совсем по другой причине – жизнь полна опасностей. Войны, бандиты, кирпич с крыши или большая сосулька упадёт на голову, машина переедет, поезд, трамвай, самолёт разобьётся, судорога в воде,  – всего не перечтёшь.

А сколько страшных болезней и эпидемий, от которых не знаешь как уберечься лечение ещё не придумали. Один рак чего только стоит! А спид? К счастью, когда мы рысачили, его ещё и в помине не было. Удивительно, но от всех опасностей и напастей я каким-то чудом уберёгся. Теперь помешать мне дожить до ста, надеюсь, никто и ничто не сможет. Жаль, что все друзья, знакомые, коллеги, с которыми довелось когда-либо работать, общаться, уже давненько в лучшем из миров, и прихвастнуть солидным возрастом не перед кем. Правда, то, что они в лучшем из миров, проблематично, говорят это ради красного словца. На самом же деле есть ли другой мир и лучше ли он этого никто доподлинно не знает. Никто оттуда не возвращался, никто оба мира не имел возможности сравнить.
 
Если я со своим дряхлым, но каким-никаким телом не могу уже получать от жизни удовольствие, то, когда останется (и останется ли?) лишь одна бесплотная душа, какое удовольствие сможет получать она? Ни поесть, ни попить, не говоря о выпить, ни женщины, ни преферанс, ни бильярд, ни книгу почитать, ни телевизор посмотреть. Какой интерес летать в космическом пространстве сгустком электромагнитных, биологических или других волн неизвестной природы, порхать невидимой бабочкой, без всяких органов чувств? Дурь несусветная! Но кто-то верит в такую дурь и счастлив. Все чувства и ощущения идут от головы, от мозга; и память в голове. А если головы нет, что будешь чувствовать и помнить?
 
Кого мне благодарить? – себя, родителей, природу за то, что хоть голова у меня осталась на месте и доживаю свой век без слабоумия, без Альцгеймера, без маразма. Хотя стоит ли это благодарности? Некоторые считают это великой божьей милостью или природы лишиться перед уходом разума. Но, может, мне только кажется, что я в своём уме? Не исключаю, что другие, взять хоть моего правнука, имеют на этот счёт иное мнение. Нет, слабоумием у меня не пахнет...

Всю сознательную жизнь пришлось мне работать головой – думать, считать, комбинировать, решать житейские и производственные проблемы, вот шарики и не заржавели. Тела будто нет, иногда совсем не чувствую, не могу управлять им, а голова всё-таки осталась – “Голова профессора Доуэля”. Вот подумал голова осталась. К чему это?.. А ведь было и тело, неплохое тело. В молодости гонял в футбол за команду города. Получали призы, благодарности, был не последним в команде игроком. Сейчас вряд ли кто помнит. Когда играть перестал, ещё довольно долго держал неплохую форму. Побегать час – другой, подтянуться с десяток раз, поднять одной рукой двухпудовую гирю не составляло труда... Да, лет до восьмидесятипяти, пожалуй, тело ещё как-то чувствовал, теперь не тело – каркас.

Зажился ты, Борис Михайлович, на этом свете, зажился! Печально сознавать. Какой теперь смысл в твоей жизни? Лизонька, жена любимая, умерла, давно. Единственный сын Женечка с невесткой трагически погибли. Близкие друзья Павел Семёнович и Виталий Алексеевич еле до восьмидесяти дотянули. Остался один, хоть есть внучка и правнук, но всё равно один-одинёшенек. Поговорить не с кем, позвонить некому...

Жаль, что Павла Семёновича нет! Как он меня укорял, как увещевал: ведёшь, мол, неправильный образ жизни, обленился, перестал заниматься физкультурой, малоподвижен, переедаешь, выпиваешь (пил я всегда в меру, но он говорил, что вообще не надо употреблять алкоголь), куришь – пора бросать. Вот, Пашенька, бросил и пить, и курить, правда, курить бросил не так давно – всего лет пятнадцать тому, но, увы, уже после тебя.

Было дело – и женским полом увлекался. Лизонька моя, думаю, не знала, хотя – кто знает? Женщины, когда выгодно, могут молчать и терпеть. Где ты сейчас, друг мой любезный, со своим правильным образом жизни? А я ещё здесь! Но как тебя об этом уведомить? Видишь ли, неправ ты был, неправ! У каждого человека своя жизнь, своя судьба. Никто достоверно не знает, что для него хорошо, а что плохо. Судить по другим не всегда верно. Жизнь переиграть заново невозможно. Одну жизнь, например, не пьёшь и не куришь, а вторую – и то, и другое, а потом сравниваешь и выбираешь себе правильный третий путь.

Не угадаешь, никогда не узнаешь правильным ли шёл путём. Один знакомый из-за курения, например, остался жив. Докуривал сигарету и не стал втискиваться, как делал обычно, в автобус, а те, кто втиснулись, заскочили последними, погибли – в заднюю дверь автобуса врезался тяжёлый самосвал. Не курил бы знакомый – погиб бы наверняка. Другой знакомый вёл очень правильный образ жизни: ел полезную пищу, не пил, не курил, кроме жены других женщин не знал. И что же? Торопился к жене, перебегал улицу не на перекрёстке и попал под машину. А шёл бы к любовнице или выпить с приятелем кружку пива – не оказался бы под колёсами. Кто знает, что с ним могло произойти в дальнейшем? Однако, чтобы с ним потом ни случилось, прожил бы он всё равно дольше.

Ну, а мне приходится последние годы доживать с внучкой и правнуком. Внучка хорошая, ничего не скажешь, врач, день торчит на работе, берёт ночные дежурства, чтобы сын её, мой правнук, лоботряс, заканчивающий то ли школу, то ли лицей (не пойму, чем они отличаются), смог пойти учиться в институт. За учёбу лоботрясов сейчас нужно платить. Прийдёт внучка с работы уставшая, перекинется со мной парой слов: “Дед, поел? Ну, дед, как дела? Как самочувствие?” – на большее у неё ни сил, ни времени нет.
 
А какие у меня дела? Какое самочувствие? Самочувствие – когда ты себя чувствуешь, а я разве себя чувствую? Даже боли нет – пропала. Какая может быть боль, если тела не чувствую – тяжело ходить, ложиться, вставать. Только перед дождём тело даёт о себе знать, ломит спина, колени, суставы... Особенно трудно подниматься по утрам. Если бы мог, непременно вставал ранним утром посмотреть восход солнца. Восход радует больше, чем закат. Нарождение нового дня, как и нарождение новой жизни, лучше, чем угасание – не навевает грустных мыслей.

Ночами перестал спать, совсем не сплю, в голове – обрывки мыслей, образы. Вспомнить потом ничего не могу – абракадабра какая-то. Бывает, наплывают цельные воспоминания о различных периодах жизни, но как-то не последовательно один период за другим, а вперемешку и с такими мельчайшими подробностями, что диву даёшься, как это могло удержаться в голове. Из головы, наверное, ничего не уходит, голова ничего не забывает. Это – чердак, на котором хранятся все старые вещи, все события жизни. Рачительный хозяин всё ненужное и негодное не выкидывает на свалку, а сносит на чердак. Вдруг из старья что-то понадобится – покопается на чердаке и непременно найдёт...

Из воспоминаний всплывает то одно, то другое. Недавно война всплыла, словно вчера вернулся после ранения из госпиталя, детство часто наплывает, зона, институт, работа... Мысленно многократно проживаю свою жизнь, анализирую, нахожу где был прав, где – неправ, как лучше можно было поступить, какое нужно было принять решение, как кому-то ответить. Исправить, к сожалению, ничего нельзя, но в голове всё равно прокручиваются варианты.

И это всё ночью. Такие ночи последние годы. Спать – не сплю и из постели еле-еле выползаю к полудню. Когда умываюсь, вольно или невольно, приходится смотреть на себя в зеркало... Боже мой! Какое лицо! Не знаю, можно ли то, что вижу в зеркале, называть лицом? Смотреть больно и неприятно – настоящее печёное яблоко. Побриться нормально не могу – морщина на морщине. На голове – немного жиденьких волос, а в носу и ушах – пучки, дремучий лес. Вот что я сейчас. И пользы от меня никакой. Нет, есть, конечно, но очень небольшая: мизерная пенсия, о которой и говорить-то стыдно.

Когда работал главным инженером на обувной фабрике, польза от меня была всем – и семье, и людям. Соображал тогда хорошо. Научные работнички рассчитали нам нормы – сколько материала на какую обувь должно уходить. Я – производственник, не научный работник, но соображал получше многих из них, и нормы пересчитал, сделал свои выкройки с меньшими отходами, и фабрика стала выпускать гораздо больше продукции. Неучтённой продукции, неучтённой, понятно, государством. Мы эту продукцию ещё как учитывали и сбывали по районам области – разлеталась, как горячие пирожки. Опять-таки каналы сбыта находил и со всеми договаривался я. И нам была польза, и народу польза. Хорошей обуви в стране не хватало – дефицит был всегда, как впрочем, и во всём остальном.

И что же? Вместо ордена или благодарности получил семь лет лагерей. Нынче бы миллионером стал, олигархом, обувным королём. Не повезло – рановато родился, не в ту эпоху. Но нам не дано выбирать, где, когда и у кого рождаться. Многие захотели бы родиться в королевских семьях, в государстве жили бы одни короли, а работать некому. Отсидел весь положенный срок. Мне ещё повезло – попал на швейное производство, а не на лесоповал. Много различных усовершенствований предложил я и сделал на зоне, за что стал и там уважаемым человеком. Лагерная администрация относилась ко мне неплохо, с пониманием и разрешала многое, чего другим заключённым не позволялось.
 
Хорошо, что мозги у меня оказались на своём месте, многое я предвидел и заработанное не хранил в деревянных, а в долларах, в драгоценностях, в антиквариате. Милиция, как ни искала, как ни старалась, найти и конфисковать всё припрятанное так и не смогла. Со временем цена припрятанного росла и росла. Вот и квартира и всё в ней куплено на эти кровные, выстраданные и высиженные денежки.

Жизнь могла бы пойти у меня иначе, в ином направлении, мог в науку податься. Предлагали, уговаривали после института в аспирантуре остаться. Долго я размышлял, но выбор сделал свой. Кто знает, стал бы кандидатом или доктором наук, лучше бы прожил свою сотню лет? Кто знает, дотянул бы вообще до ста? Возможно, не сидел бы, но и не было того интереса, не получил бы порцию адреналина, не обеспечил бы любимой Лизоньке роскошную жизнь, да и внучка не имела бы сейчас большую квартиру в центре города... Эх, Лиза, Лизонька... Никак не могу смириться, что ты так рано покинула меня. А внучка и правнук, наверное, не чают, когда освобожу их...

Внучке приходится для меня специально готовить – общую пищу без зубов с шатающимися вставными протезами есть не могу. За мной какой-никакой уход нужен: убрать, постирать, купить лекарства, одним словом, хлопот со мною многовато. Внучку жаль, личную жизнь не может устроить. В этом есть и моя доля вины. Хотя, честно говоря, проблем с едой я ей особых не создаю: мне всё равно что есть, что заглатывать, вкуса совершенно не чувствую, деликатесы там, не деликатесы – безразлично. Правильно говорят: “ешь, пока рот свеж!” Раньше любил вкусненько поесть: икорка, балычки, буженинка, колбаски, сервелаты всякие, сыры, марочные вина, коньячок – всё было, никогда в доме не переводилось.

За хорошие деньги и в Советском Союзе достать можно было всё и жить по-человечески. И машина была, и дача. В рестораны мы с Лизонькой частенько захаживали. Ну, а теперь что с того? Какая теперь разница от того, что я ел и пил раньше? Абсолютно никакой! Осталось ли что-либо от того у меня во рту? – одна горечь. Даже послевкусия нет, все былые ощущения прошли, расстаяли и испарились, как талая вода под солнцем. Лишь воспоминания, игра воображения.
 
Нет, возможно, внучке всё же хочется, чтобы я тянул лямку как можно дольше – буду семейной гордостью и надеждой, что её сын и внуки с моими генами тоже станут долгожителями. До сотни всего несколько дней, но, уверен, ни она, ни правнук об этом не вспомнят. Да и сам я вспомнил случайно. Время у меня измеряется пузырьками выпитых лекарств, упаковками таблеток и витаминов. Каждый месяц: сердечные капли, таблетки от давления; каждые полгода – упаковка витаминов. Вот так, по заканчивающейся упаковке и вспомнил, что скоро день рождения, юбилей.
 
Живу долго, но жизнь не всегда была сахаром – Первая мировая, революция, Гражданская война. Подростком видел, прочувствовал сполна все тяготы того периода, но в войнах не участвовал по малолетству. А в Великой Отечественной участие принимал, правда, прошёл не всю, – из-за ранения через два года комиссовали. Участие в войне и награды всё же не помешали сослать в лагеря. Зато теперь один раз в году, на 9-ое мая, присылают поздравления или юбилейную медальку подкинут.

Прошёл и голод, и холод, и разруху, и пятилетки, и строительство коммунизма, однако выжил и понял, что при построении коммунизма руководители использовали неверный в корне посыл, внушали нам: трудитесь в поте лица, не жалея сил, чтобы следующие поколения жили при коммунизме – в изобилии, при полном достатке, ни в чём не нуждаясь. Неверно это, несправедливо, даже глупо! Человеку даётся одна-единственная жизнь. Почему же кто-то должен вкалывать, голодать, терять здоровье, отказывать себе во всём, в том числе и в элементарном... И всё ради кого-то. Кого? Разве жизнь того, ради которого жертвуешь своей, ценнее? Честнее бы распределить тяжкий труд строительства коммунизма на все поколения равномерно. Кто знает, кто будет после нас? Стоит ли нам ради них жертвовать собой?

Кстати, о последующих поколениях. Представитель его мой правнук – настоящий лоботряс. Он-то наверняка мечтает, спит и видит, когда занимаемая мною комната освободится, он перейдёт в неё, сумеет удобно разместить в ней компьютер, другие электронные штучки-дрючки со всякими прибамбасами, сможет включать на полную мощность бум-бум-бум и, главное, получит выход на лоджию, чтобы потихоньку от мамы покуривать. Понимаю! Кому не хочется поскорее начать жить в более комфортных условиях? Но желать ради этого смерти близкого человека, благодаря в том числе которому он появился на свете, нехорошо, попахивает гнилью.

Так чем его жизнь ценнее моей, не теперешней, когда её цена равна нулю, а в целом, когда в молодом и зрелом возрасте я должен был за это поколение вкалывать, в философском смысле? Если бы понадобилось, я, не задумываясь, отдал бы жизнь за близких: за детей, внуков, правнуков... Но представить ситуацию: я вкалываю, надрываюсь, а какой-то мой последыш – неуч, лентяй, бездельник и лоботряс купается в роскоши, ни о чём не думая, ни о ком не заботясь, не вспоминая даже тех, кому он всем этим обязан, трудно, считаю это совершенно несправедливым.

У меня даже нормально поговорить с правнуком, к сожалению, не получается, да и не о чём. Совсем мы не понимаем друг друга, не находим общий язык. Нет, говорит он вроде бы по-русски, но на непонятном для меня диалекте, смеси какого-то жаргона с английским. Но можно ли только его винить за это? Не знаю!

На какой современной литературе можно сейчас учиться? Иногда просматриваю книги, которые читает внучка. Что за язык? Толстые, Чехов, Достоевский, Бунин разве на этом языке писали? Жаргон и мат почти на каждой странице. Неужели эта писанина будет когда-нибудь считаться великой русской литературой? Хорошую библиотечку собрал я для сына: классика русская и зарубежная, поэзия, искусство. Но внучка читает всякую дрянь, белиберду, а правнук вообще ничего не читает – за книгой его никогда не видел, говорит, что читает по компьютеру. Этого тоже не пойму... Что за удовольствие от чтения с экрана? Удовольствие получаешь, когда держишь в руках хорошо изданную с неразрезанными ещё страницами книгу.

Меня раньше хлебом не корми – дай почитать. От хорошей книжки не мог оторваться, читал запоем, даже ночами. Поразил Марсель Пруст. Действия почти никакого, тем не менее, это и есть самая настоящая беллетристика. Какие фразы! Описание обычной комнаты занимает несколько страниц и так красочно, без повторов. Одно предложение на половину страницы, а то и более. Откуда он брал, где находил изумительные эпитеты, метафоры, гиперболы, сравнения? Читаешь – и наслаждаешься. Много прочитал я книг, и на зоне удавалось читать. В голове уйма интересного напичкано, но меня не станет, куда всё денется? Куда уйдут мои размышления, знания, эрудиция, моя способность решать проблемы? Всё пропадёт, всё пойдёт прахом. Поэтому мне сейчас не хочется познавать новое, не хочется читать, хотя прочёл далеко не всё из намеченного ранее. Когда не видишь перспективы, познавать новое, ломать голову, читать, чтобы в тебе это просидело, продержалось всего день-другой, нет смысла.

Раньше любил посещать художественные выставки, однако современное искусство совершенно не понимал. Не понимал, что автор хочет сказать или показать своей мазнёй. На холсте различные завитушки, спиральки, геометрические фигуры, разбросанные по всему полотну части тела. Доходить стало не так уж давно. Наконец-то понял – ничего, абсолютно ничего автор не хотел сказать, ничего не хотел показать. Это приманка для зрителя. Зритель останавливается у картины, пробует найти в ней какую-то логику, закономерность, проследить где и как фигуры или части тела соединяются, что из этого может получиться, затем задумывается над смыслом. Но смысла-то и нет, – король голый. Однако досужие эстеты и критики смысл придумают сами и разъяснят его самому автору и остальным невеждам, посоветуют как, под каким углом нужно смотреть на чёрный квадрат, чтобы увидеть в нём самом или за ним нечто гениальное.
 
Вот музыка – другое дело. Музыка воздействует не на разум, а на душу, на чувства, вызывает различные эмоции. Не надо думать, не надо никому ничего объяснять, хотя и здесь могут быть нюансы... Если знаешь какому событию посвящено произведение, каково было в то время душевное состояние автора, то получаешь большее наслаждение, чем от простого прослушивания. С большим удовольствием слушал я классику: Баха, Моцарта, Бетховена, Шопена, Чайковского. Каждого композитора особенно приятно слушать при определённом настроении или состоянии души. Конечно, если хочется потанцевать, под такую музыку не попляшешь. Есть музыка, действующая на душу, а есть – на ноги. Под неё ноги сами просятся в пляс... Всему своё время... Сейчас даже любимую классику не хочется слушать. Почему – не пойму: то ли эмоции кончились, то ли уши, как говорят, увяли?

Эх, Борис Михайлович, признайся – отстал ты от жизни, стал допотопным мастодонтом. И сейчас наверняка есть замечтельные писатели, поэты, художники, композиторы. Но ты, воспитанный на эстетике социалистического реализма, воспринимаешь их со своей колокольни, так и не сумев перестроить мозги. Ведь смотрел же ты долго на какую-то мазню и не мог оторвать взгляд, что-то тебя в ней зацепило. Значит, эстетически эта мазня на человека воздействует. А для чего служит искусство? – для получения эстетического наслаждения.

В эпоху Ренессанса жили не только великие Рафаэль, Леонардо, Микельанджело, но и многие другие, большинство из которых кануло в Лету, мы о них ничего не слыхали и ничего не знаем. Так же и с писателями. В одно время с Толстым и Достоевским жило много посредственных и плохих писателей. И о них мы тоже ничего не слыхали. Так же будет в дальнейшем и с современными мастерами: чьи-то работы и произведения будут востребованы и действительно станут классикой, но мне не суждено будет это узнать. Да и кого ты из молодых современных писателей знаешь? Никого! Просмотрел несколько книжонок, что приносила внучка, но ни одна из них не зацепила, не захотелось прочитать полностью. Мат и похабщина в современной литературе мне не нравятся.

Да и юмор в последнее время стал глуповатым. При Советах, которые сейчас почём зря ругают последними словами, в юморе соблюдались некоторые нормы приличия, как в боксе – не били ниже пояса. Сейчас весь юмор ниже пояса, иначе не будут смеяться и на концерты ходить перестанут. А что за песни пошли? Благодаря правнуку приходится их слушать, в одной квартире никуда от этого не денешься – речетатив, как у старого акына, что видит, о том и рассказывает...

Мат, похабщина... Неужели я стал брюзгой? Раньше сам осуждал таких. Друзья бы засмеяли. Как это так? – большой любитель скабрезных анекдотов, а тут  ниже пояса. Ещё, может, и женщин упоминать не следует? Нет, я не против анекдотов ниже пояса, но в своей компании, а не прилюдно, со сцены или по телевизору, когда рядом смотрит и слушает молодёжь, годящаяся тебе во внуки и в правнуки. Стыдно становится перед ними. И о женщинах, пожалуйста, послушаю с удовольствием, но не о том, сколько раз была замужем, с кем, как и сколько раз спала. Это огромнейшее заблуждение будто старики забывают, что с женщинами надо делать. Помнят старики – не сомневайтесь!

Вот, только подумалось о женщинах, как она тут как тут: мимо лоджии проходит, каблучками цок-цок-цок постукивает, дамочка с такими длинными и стройными ножками – просто заглядение, да и фигурка – прелесть, аппетитная. Жаль, не обратил внимание на её лицо. Хотя с такими ножками, которые мы называли подставками, да и с тем, что они держат, лицо вообще не имеет никакого значения. О, да! Старики ещё как помнят, что надо делать с женщинами! Но с одной лишь памятью ничего не сделаешь. Сейчас как по Крылову или Эзопу: виноград-то зелен, оскомину набивает. Мысли и чувства остались, а остального – нет, только что глазами и остаётся пожирать, и пожирать скрытно.

Что-то я размечтался, лучше об этом не думать, а думать о бесконечном, о вечном.
Судя по себе, думаю, что многим, достигшим определённого возраста, жизнь становится довольно безразличной. До того момента инстинктивно цепляешься за жизнь, ищешь в ней смысл, – все любят копаться, искать смысл в жизни. Некоторые ищут до самой смерти, но так и не находят. Сам дошёл до понимания смысла весьма поздно, но всё-таки дошёл, понял.

Смысл жизни весьма прост: живи, старайся получать удовольствие, наслаждайся данной тебе природой и родителями уникальной возможностью своего появления на свет, своим существованием. Невозможно представить у скольких такой возможности не оказалось. Была потенциальная возможность. Половых актов совершено неизмеримо больше, чем случилось зачатий, а зачатий – гораздо больше, чем рождений! Звери, птицы, рыбы, насекомые, у которых есть примитивный мозг или даже совсем безмозглые, тоже живут и получают от своего существования удовольствие, умирать не хотят, удирают от преследователей, изворачиваются, обходят ловушки. Кто-то действует инстинктивно, а кто-то осознанно. Глупую рыбку поймать или прихлопнуть безмозглого таракана бывает не так-то просто...

Но человек понимает: деваться от смерти некуда, куда бы ни прятался, как бы ни ухищрялся, что бы ни делал, из её цепких костлявых лап не вырвешься, не убежишь. Сенека в своих письмах к вымышленному другу уговаривал того не бояться смерти и повторял эту мысль на разные лады почти в каждом письме. Мне не очень понятно к чему подобные уговоры. За свою долгую жизнь я видел много смертей: родные умирали, друзья – и на фронте, и в мирное время, знакомые, коллеги... Не знаю, боялись они смерти или нет, но никто из них в истерике не катался по полу, не бился головой о стенку, не рвал на себе волосы...

Если человек постоянно помнит и думает о смерти, то он как раз её и боится, но пытается убедить в обратном не столько других, сколько самого себя. Только мудрый человек, по мнению Сенеки, презирает боль и смерть. Мне кажется, что боль вовсе не следует презирать, и лучше её переносит не мудрый, а более терпеливый. А смерть? Зачем её презирать? Надо смириться и воспринимать её, как неизбежный закон природы.

Однако Сенеке всё же надо отдать должное, – он действительно был настоящим философом-стоиком и человеком мудрым. Свою убеждённость, свои принципы он доказал на деле: ушёл из жизни, хоть и по повелению своего ученика – тирана Нерона, но ушёл сам и ушёл достойно...

Давным-давно древние люди догадались придумать противоядие от смерти и придумали Бога. Бог смерть в физическом понимании не отменяет совсем, но делает бессмертной душу человека, даёт надежду на воскрешение из мёртвых. Красивая сказка, в какой-то мере мудрая и нужная для людей слабых духом. Сильные духом используют эту сказку для управления слабыми и для заработка – на хлеб с маслом и ещё с икоркой. Не все, конечно, есть и сильные духом, чаще всего малообразованные, но искренне верующие. Вера в воскрешение помогает легче переносить смерть близких. На войне совершать героические поступки легче, если не сомневаешься, что потом когда-нибудь воскреснешь. Но для воскрешения нужно жить правильно, как угодно Богу, как установлено священными иерархами.

Многие приписывали своё спасение в крайне тяжёлых ситуациях единственно вере и своим горячим молитвам. Случалось такое на кораблях, терпящих бедствие при сильнейшем шторме, в самолётах. В благодарность за спасение люди сооружали на свои деньги часовни, храмы, соборы. Это служило доказательством искренности их веры и укрепляло веру у других. Но неужели среди множества людей, которым спастись не удалось, не было искренно верующих и страстно молящихся? Были, конечно, были! Но сообщить потом кому-либо о своих горячих мольбах и то, что они не помогли, эти люди не смогли – погибли. Избирательность в действиях Бога кого хочу спасу, кого не захочу – не спасу, церковники трактуют легко и просто: “На всё воля Божья!” Точка! С этим не поспоришь, никакие аргументы здесь не нужны, не работают, не применимы.

Мудрым себя не считаю, жизнь меня закалила, и смерть уже не страшит, хотя постоянно свербит в голове больной вопрос: когда уйдёшь навсегда, куда денутся все полученные знания, удовольствия, эмоции, дружба, любовь, ненависть, ревность, мысли и раздумья? Умом понимаю: уйдут, к сожалению, без следа, но сердце щемит – жаль. Мысли ещё можно оставить на бумаге. Правда, не все. Не всё можно выразить словами, не всё сформулировать. В голове часто роится много всякой всячины, казалось бы, полнейшей чепухи, но из этого иногда может возникнуть хорошая идея.

А как можно передать свой неповторимый, индивидуальный мыслительный процесс? Поглощён вроде бы мыслями о женщине, а тут в голову неожиданно приходит идея нового фасона обуви из остатков материала. Передать такое невозможно, никакой компьютер повторить этот мыслительный процесс не способен, не в состоянии. Кто-то считает процесс божественным, но на самом деле – это нейронные соединения, связи, образовавшиеся случайным образом в голове и исчезающие, когда голова умирает. Всё уходит с тобой...
 
Раньше мысли о смерти отравляли жизнь. Ложился спать, вставал, что-то делал, а мысли о бренности существования сидели подспудно в голове, выплывали, прорывались наружу и отвлечься от них было не так-то просто. После пятидесяти начал вести обратный отсчёт годам, сначала от восьмидесяти, – отец и дед в этом возрасте умерли, затем, подойдя поближе к намеченному рубежу, положил пределом сто. Сейчас даже смешно об этом вспоминать. Некоторые животные хорошо знают свой предел. Слоны, перестав получать удовольствие от жизни, чувствуют приближение смерти и идут на своё кладбище, спокойно ложатся, не сопротивляясь более никаким хищникам, и дожидаются кончины.
 
Чувствую, что критического момента безразличия к жизни достиг лет пять тому назад. Если бы меня тогда спросили почему же я не отправился в мир иной, раз жизнь стала безразлична, – сделать ведь это легче простого, – я бы ответил: не отправился в мир иной именно потому, что мне безразлично где быть. А если бы решился уйти в мир иной, это означало, что мне иной мир не безразличен, а нравится больше этого, и я отдаю ему предпочтение. Когда человек умрёт, ему всё равно прожил он сто лет или двадцать, или не жил вовсе. Родным и близким какое-то время это не безразлично, но самому... Пожалеть о том, что не дожил, что-то не доделал, сам покойник никогда не сможет.
 
Живу сейчас скорее по инерции, по первому закону Ньютона: сохраняю своё состояние неизменным, пока не получу хороший тычок в спину или пинок под зад. В этом мире меня никто и никто не держит. Ложусь спать и не знаю, проснусь или нет, и меня это совершенно не тревожит, не пугает. Всё что мог, на что был способен, кажется, сделал, однако не уверен – был бы шанс начать всё сначала, пошёл бы тем же самым путём снова или выбрал бы другой.

Верно сказал Экклезиаст: “Суета сует, – всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его?..” Мудро сказано. Ещё лучш это выразил античный поэт Паллад: “Наг я на землю пришёл, и нагим же сойду я под землю. Стоит ли стольких трудов этот конец мой нагой?” Чтобы мы в жизни не делали, перед вечностью это никакого значения не имеет. Уйти, пожалуй, я готов в любую минуту, лишь Харон подаст сигнал. На моём месте слон уже пошёл бы на гору покоя... Вряд ли молодые поверят, но зависти к остающимся здесь у меня нет. Их жизнь пролетит также быстро, в мгновенье ока, дуновением ветерка, как и моя, как и жизнь всех покинувших белый свет.

Не всё ли равно какой временной отрезок тебе выпал на оси бесконечности и где его начало? Большой отрезок, малый отрезок, раньше, позже – в любом случае это ноль по отношению ко всей прямой. И не всё ли равно, что ты делал на земле: чинил ли старую обувь, лечил людей, продавал или делал выдающиеся открытия. Для мудрого человека это не имеет никакого значения. Как хорошо заметил Цицерон: “Что может мудрому показаться великим в делах человеческих, кому ведома вечность и весь простор мира?” Главное: ты наслаждался жизнью, получал от того, что делаешь, удовольствие, был счастлив – и больше ничего.

Какие только даты и надписи на надгробиях я видел, навещая Лизоньку и сына с невесткой! Один прожил двадцать лет, другой – пятьдесят, третий – век. Один профессор, другой – инженер, третий – просто человек. Но через сотню или даже несколько десятков лет какое это будет иметь значение, кого это будет волновать? Может быть, у надгробия молодого кто-нибудь вздохнёт: “Как жаль! Такой молодой!” Но тому-то что? На кладбище профессия и возраст уже не важны – все равны, несмотря на то, что кто-то лежит в дорогом склепе, а над кем-то стоит простенький деревянный крест.

Единственно чего не хотелось бы – испытать сильную боль, хотя она, по утверждению мудрецов, не бывает продолжительной. Если можешь долго её терпеть – она не очень сильна, если не можешь, то быстро гибнешь.

Нравится как у Экклезиаста сказано про солнце: “Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит”. Смотрю на кроваво-красный закат и становится немного грустно. Жизнь не вечна, но после меня какое-то время всё будет оставаться таким же, как и при мне: люди будут ходить на работу, ездить отдыхать на тёплое море, влюбляться, рожать детей; деревья весной расцветать, а осенью сбрасывать листву; дома, заводы, фабрики, институты – всё будет на своих местах. Прогресс будет, обязательно будет, и я его не увижу, но это не на долго. Не только человек, но и само человечество в целом, к сожалению, не вечно, как не вечны Земля и Солнце. Каждый миг, каждое мгновение Солнце теряет энергию, но продолжает светить землянам, восходит и заходит.
 
Солнечная система, уверяют учёные, существует около четырёх с половиной миллиардов лет, а вся Вселенная на девять – десять миллиардов лет больше. Для человека это очень много, бесконечно много, а в космических масштабах – ерунда. Вообще-то вечность представить трудно. Интересную притчу о вечности любил повторять мой дед:

“Стоит высокий столб из алмаза. Один раз в столетие смотритель вытирает с него пыль. От соприкосновения с губкой столб понемногу истирается. Обязанность протирать столб передаётся смотрителями из поколения в поколение. Так вот, время, когда столб полностью изотрётся, будет всего лишь мгновением в вечности”.

Когда ребёнком я стал осознавать себя, не было ощущения, что мне пришлось долго ждать своего появления на белый свет, положим, от момента зарождения жизни на земле. Миллионы и миллиарды лет существования Вселенной для меня пронеслись в одно мгновенье, были спрессованы и разжались в момент рождения. С этого, собственно, мир для меня и возник.

Когда меня не станет, время исчезнет и погибнет весь мир. Мы познаём окружающий мир посредством чувств и ощущений. Их нет – и познавать нечем. У мёртвых времени течения нет, и после смерти гибель Вселенной, сколько бы ни прошло миллиардов лет, для них – мгновение. Вселенная исчезнет, сожмётся в некий объём с бесконечно плотной массой, вероятно, это случалось уже много раз, или разлетится, если центробежные силы окажутся больше гравитационных.

Какой-то философ сказал, что смерть каждого человека равносильна гибели целой Вселенной. Это абсолютно верно! В каждом из нас заключена вся Вселенная, и с каждым она погибает, с этим нельзя не согласиться...

Но вот что интересно: есть нечто общее между закатом солнца и человека. После заката солнца ещё некоторое время остаётся светло, отсвет, напоминающий, что недавно оно здесь было. И после смерти человека некоторое время остаётся его отсвет, память о нём – был человек, суетился, работал, ел, пил, спал, радовался, огорчался, страдал, любил, ненавидел, ревновал, изменял, одним словом, жил, существовал... Однако уже и отсвет солнца исчезает, становится прохладно, пора возвращаться в дом. Да, пора, брат, пора...

Борис Михайлович вошёл в комнату, проследовал потихоньку в туалет, кое-как побрился, побрызгал порезанные места одеколоном, как мог срезал копну серых волос, торчащую из носа и ушей, умылся, причесал жиденькие волосы, вернулся в свою комнату, переоделся в чистое бельё, лёг на кровать и отвернулся к стене. Больше с постели он не поднимался и через три дня на четвёртый, на следующий после своего столетия, день тихо, без боли и стонов, отошёл в иной мир.

Внучка и правнук о его юбилее даже не вспомнили. Внучка несколько раз заглядывала после работы в комнату деда, задавала традиционные вопросы, но тот только немного приподнимал руку, показывая, что слышит, но не хочет, чтобы его беспокоили. То, что дед несколько дней ничего не ел, внучка даже не заметила, не обратила внимание. Кастрюльки с его едой стояли в холодильнике. Раз они не в мойке, значит, еда ещё есть. Приоткрыть же крышку, заглянуть внутрь кастрюльки и отметить, что еда не убывает, внучка не догадалась. Но, если бы и догадалась, вряд ли что-либо могло повлиять на деда, что-либо изменить.

Борис Михайлович полностью выполнил свою земную миссию, довёл до конца последнюю задачу: дотянул до столетия и решил освободить близких людей от излишних забот и хлопот. Решив отдать предпочтение миру иному, остановить его уже было нельзя.
В последний путь, устроенный с огромной помпой за счёт города, его провожало несколько сотен человек. На похороны пришли футболисты городской команды, игравшие за неё в разные годы, несколько футболистов приехало даже из других городов; пришло руководство и работники обувной фабрики, для которой усопший сделал многое в бытность свою там главным инженером; пришли ветераны Великой Отечественной войны; пришли представители администрации района и города, соседи из близлежащих домов.
 
Много людей провожало Харитонова в последний путь, но ни один из них не удосужился при жизни Бориса Михайловича хотя бы раз его навестить, позвонить, остановиться перед лоджией, хорошо видимой с улицы, поздороваться, поговорить пару минут, перекинуться несколькими фразами, или просто приветственно махнуть рукой. Отсвет его жизни ещё какое-то время будет светить другим, но для него это уже не имеет никакого значения.   
    
   


Рецензии
Владимир, доброго дня.…Трудная, хватающая за сердце, философия старости! - Душа не может смириться с состоянием тела. И хотя оно напоминает «каркас» мозг помнит всю жизненную череду событий – вплоть до мимолетных встреч. А какое было прекрасное время! - Детство, взросление, работа, любовь книги, музыка…движение к богу, вера в воскрешение…Так не хочется думать о смерти… Она отнимет все яркое и прекрасное в его жизни! « Я- СИЛЬНЫЙ»– Но, к сожалению, уйду! Увы…
Хороший получился рассказ. Творческих Вам удач, Лена Широкова


Лена Широкова   03.09.2019 08:43     Заявить о нарушении
Лена, благодарю Вас за внимательное, осознанное прочтение
рассказа и отклик. Да, так не хочется думать о чём-то нехорошем...
Однако деваться некуда.
С уважением и пожеланием творческих успехов,
ВМ

Мотлевич Владимир   03.09.2019 23:14   Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.