Глава 8. Оккупация

Летом 1942 года немецкая армия вплотную подошла к Ростову на Дону. Сражение за Ростов склонялось не в нашу пользу. На расширенном заседании райкома партии секретарь райкома, Андрей Сергеевич Воробьёв, напомнил присутствовавшим:
- Товарищи, в соответствии с известным вам постановлением ЦК партии в случае оккупации фашистскими захватчиками нашего района мы обязаны остаться на месте, уйти в подполье и организовать сопротивление. Хотя наши войска упорно стоят за Ростов, мы здесь надеясь на лучшее, должны готовиться к худшему.
Далее секретарь райкома предложил план создания подполья. Было принято решение: организовать две группы. Основная подпольная группа должна состоять из взрослых мужчин, прошедших армейскую службу. В задачу этой группы входило  выполнение боевых заданий. Вторая группа – истребительный отряд, в задачу которой входило уничтожать всё ценное, что мог бы захватить и употребить враг себе на пользу или использовать против нас. Было решено: этот отряд сформировать из молодых ребят допризывного возраста. Обсуждались вопросы конспирации, взаимодействия с Советскими воинскими частями, какие задачи должны выполнять подпольщики. Заседание прошло активно и по деловому. Как оказалось впоследствии, все принятые решения были правильными, и поставленные задачи были выполнены. И в то же время оккупация всех разделила на три части – предателей, трусов и истинных сынов отечества. Последних оказалось намного больше. Они  не по долгу, а по совести  из любви к родине ценой своих жизней с честью до конца исполнили свой долг. Их дух сопротивления и неуёмная жажда победы давали им силы и смелость.
Но до изгнания оккупантов из нашего края было сто пятьдесят тяжелейших кровавых дней.
Ожесточённое сражение за Ростов на Дону окончилось в пользу вермахта. Красная Армия оставила ворота Кавказа. Немецкая армия, не встречая на своём пути серьёзного сопротивления, продолжила наступление со скоростью танков на восток – к Сталинграду. Наступление было столь стремительным, что беженцы, покидавшие оккупированный Ростов, не могли оторваться от немцев. Их догоняли, расстреливали, давили танками.
Фронт приближался к станице. Несколько дней было слышно, как где-то далеко от станицы гремела канонада. Вечером и ночью на горизонте были видны яркие вспышки взрывов. В ночь с 27 на 28 июля 1942 г. секретарь райкома партии связался с руководителем истребительного отряда:
- Мы не успели вывезти зерно. Перед рассветом амбары нужно поджечь. Предупредительной стрельбой не допустить того, чтобы люди могли брать зерно из горящих амбаров. Стрелять из укрытий, чтобы немцы впоследствии не смогли выявить наших из истребительного отряда.
- Может быть, позволить всё-таки нашим станичникам взять хотя бы немного зерна. Ведь год трудились, и всё напрасно  получится, - стал просить руководитель истребительного отряда.
- Нет! – твёрдо отрезал секретарь. – Немцы будут знать, что у людей есть зерно и будут их терроризировать. Вышибут из них всё: до последнего зёрнышка, до последнего куска хлеба. Этого нельзя допустить.
Василий по обыкновению проснулся с восходом солнца. Вышел на улицу, глубоко вдохнул прохладного ещё не раскалившегося от летнего зноя воздуха. Он почувствовал запах свежего выпеченного хлеба. Василий стал наслаждаться знакомым с детства приятным  ароматом. Как вдруг встрепенулся: «Откуда это? Что это?» Не сразу дошло до Василия. Из хаты выскочила Катерина:
- Где-то пшеница горит, - встревоженно сказала она.
Василий обвёл вокруг взглядом.
- Вон! На окраине станицы у Дона дым пошёл! -  обеспокоенно сказал Василий. – Амбары в заготзерно горят.
- Надо бежать тушить!
- Не надо, Катюша, - стал успокаивать её Василий. Он знал – что происходит.
Через короткое время начал подниматься высоко густой сизый дым, и появились языки пламени. Запах печеного хлеба  смешался с едкой гарью. Послышались крики, надрывные голоса, бабий вой и беспорядочная стрельба.
- Такого пожара я не видела в своей жизни. Мне страшно, Василий. Что это? – Катерина заплакала.
- Это значит, что вот-вот сюда войдут немцы. Зерно жгут, чтоб им не досталось.
На следующий день, 29 июля,  станица была оккупирована немцами и румынами.
Станичники знали о зверствах фашистов из сообщений по радио, из писем с фронта. Но теперь они увидели их ненависть к людям своими глазами и были потрясены этим. Одна еврейская семья, проделав путь в двести километров на восток, остановились на ночлег в нашей станице. Утром шестилетний мальчик - беженец, услышав рёв моторов, ускользнул от пригляда родителей и вышел на улицу. Колонна немецких танков шла по станице. Один танк остановился, из него вышел офицер, достал пистолет и выстрелил мальчику в голову. Потом он сел обратно в танк и, как ни в чём не бывало, загремел дальше. У офицера не было приказа расстрелять этого паренька. Он сам приговорил этого юного отрока, ещё не жившего на свете и не совершившего никакого преступления, к смертной казни, и сам же привёл приговор в исполнение. Свобода и безнаказанность тёмной личности привела к жажде насладиться властью неправедного судьи и жестокого палача над беззащитным мальчуганом.
Длинным косогором в кочевых кибитках, запряжённых лошадьми, спускались в станицу румыны. Издалека они были похожи на большой табор цыган. Когда они подъехали ближе, то станичники их разлядели: румыны были одеты в потёртых шортах, грязных от пыли и пота рубашках с короткими рукавами, помятыми и выгоревшими на солнце матерчатых шляпах и стоптанных башмаках. Они как голодная саранча сразу кинулись лазить по домам, погребам, сараям, огородам, курятникам, свинарникам. Под ножами завизжали поросята. Закричали куры, словно в курятники залезли хори. Навзрыд завыли бабы: «Ах, вы окаянные обиралы! Последнее выгребли». Тащили всё и даже не только то, что можно съесть. Слышно было, как одна женщина возмущённо кричала румыну:
- Отдай моё ведро! Оно мне нужно!
Каждое утро эта женщина тщательно мыла его и вешала на плетень сушить. Румын замёл это ведёрко, налил колодезной воды, сунул своё пыльное лицо и пил как конь, наслаждаясь прохладой колодезной воды в тот жаркий июльский день. Затем он, издавая нечленораздельные звуки удовольствия, опрокинул ведро с водой на себя, и только потом что-то грозное прорычал в ответ той женщине, мол, отцепись, а то получишь… Люди между собой стали говорить:
- Вот вам и оккупация…
- Да…. В своём дом – не хозяин.
- Не только в доме, но и везде мы теперь никто.
- Могут убить любого, и разбираться не будет никто: было, за что или не было.
- Глядите. Вот, что он ходит, приглядывается ко всему? – одна женщина, кивая в сторону чем-то озабоченного румына, полушёпотом спросила собеседниц.
- На другом краю станицы уже поймали одну девушку, - также тихо ответила другая.
- Ой, Господи! Спаси и помилуй нас грешных. – Все перекрестились.
- Что делать теперь? Как жить?
- Надо своим помогать. Гнать их отсюда, - озираясь по сторонам, тихо сказал один из присутствовавших.
- Как? Что мы можем? – начали беспомощно недоумевать женщины.
- Живите тихо, спокойно. Случай сам доведётся. – Тут участвовавший в разговоре мужчина обвел женщин многозначительным взглядом и добавил. - Тогда уж не отнекивайтесь.
Эти просто, сказанные слова ободрили женщин. Им уже не казалось, что так всё безысходно.
- Другого выхода нет. – Все стали соглашаться.
Для всех действительно оказалось, что другого выхода нет. Однако некоторые всё-таки нашли другой выход. Через несколько дней из подвалов и чердаков повылазили дезертиры.   Появились предатели. Хотя их было малое число, но они представляли большую опасность – много знали про своих станичников. Им нравилась не только чёрная немецкая форма полицаев, но больше та практически безграничная власть, которую им дали оккупанты над своими земляками. Однако не все сотрудничавшие с фашистами были кончеными негодяями. Жизнь в оккупации была подневольной.  Под угрозой расстрела могли принудить к сотрудничеству любого, даже того, кто ненавидел фашистов и ждал своих освободителей. Тогда перед человеком вставала сложная  психологическая драма, которая могла продолжаться всю жизнь.


Рецензии