Свой человек

1

Григорий Иванович Кондратенко тридцать лет проработал в крупной научно-производственной организации. Разбитной, весёлый, компанейский, за словом в карман не лезет – свой человек в любой компании. Да и должность его такова, что надо уметь ладить с людьми и находить с ними общий язык. И он это хорошо умел делать – находил подход к любому, знал с кем можно выпить, кого пригласить на рыбалку, кому преподнести небольшой презентик, а где просто рассказать парочку забавных анекдотов со смачным южно-украинским говорком, переплетая русские и украинские словечки, на что был великолепным мастером.

Родился Григорий в 1935 году после ужасного голода 1932 – 33 годов, забравшего множество жизней по стране в целом и, особенно, в Украине. В то время умер и его старший брат Петя, которому было всего двенадцать лет. Грише увидеть брата не довелось, однако своим появлением на свет он обязан именно ему, его смерти. После потери единственного сына Глафира Степановна с мужем решили, что им обязательно нужна замена умершего Петеньки. Гришенька родился, когда матери было уже сорок.

По тем временам и понятиям возраст женщины для деторождения считался не вполне подходящим. Не очень многие женщины рисковали рожать в таком возрасте, но Глафира Степановна очень любила Петеньку и не могла успокоиться с его потерей, пока не родила другого ребёнка. Конечно, полностью смириться она не смогла и во всю свою долгую жизнь, но новый ребёнок требовал к себе внимания и заботы, и, потеряв одного, мать просто дрожала над Гришенькой, он поглощал все её мысли; и боль от потери постепенно притупилась. Фотография брата, сколько Гриша себя ни помнит, где бы только они ни жили, куда бы ни переезжали, всегда вешалась на стенку, и всякий раз мама, глядя на неё, утирала платочком слёзы.

Иван Васильевич Кондратенко – отец Гриши, выходец из рабочей, чисто пролетарской семьи в раннем возрасте вступил в партию большевиков, был агитатором и пропагандистом, неоднократно задерживался царской охранкой, несколько месяцев отсидел в тюрьме, активно участвовал в революции и в Гражданской войне, был ранен, лечился в госпитале – таковы вехи его богатой событиями биографии. За ним в госпитале присматривала молодая красивая медсестричка Глашенька, которая вскоре стала его женой.

Глашенька, Глафира Степановна Кондратенко, в девичестве – Перепеличко, вышла из семьи чиновника самого низшего ранга – коллежского регистратора. Матери Глафиры – Фёкле Петровне тоже было за сорок, когда она родила Глашу. Возможно, поэтому и Глаша в сорок лет не побоялась рожать. Семья Глаши была не богатой, но жила в достатке. Родители дочь любили, лелеяли и делали всё, чтобы она получила хорошее образование. Глаша окончила гимназию, умела неплохо играть на фортепиано, говорила по-французски. Во время Первой мировой войны она, девятнадцатилетняя девушка, добровольно пошла на фронт санитаркой. Находясь на передовой, вытащила из-под огня раненого молоденького офицерика. Рана у него, к счастью, оказалась не опасной, и он вскоре выздоровел. Офицерик влюбился в красавицу Глашу, та ответила взаимностью и вышла за него замуж. Однако жить вместе им не пришлось – через пару месяцев молодой муж погиб. Затем Глаша окончила курсы медсестёр, и это стало её основной профессией на всю жизнь.

После вторичного замужества и рождения сына Петеньки Глафира Степановна продолжила работать медсестрой в местной городской больнице, а Иван Васильевич стал партийным функционером – работал на разных партийных должностях. Отец Глаши – Степан Потапович Перепеличко, умер вскоре после окончания Гражданской войны. Оставшаяся вдовой Фёкла Петровна не смогла жить одна и через несколько лет переехала к дочери. До переезда Фёклы Петровны Глашино семейство жило дружно.

После переезда начались ссоры и скандалы. Иван Васильевич и тёща невзлюбили друг друга. Глаша разрывалась между мужем и матерью, пытаясь их примирить. Иван Васильевич иногда на некоторое время смирялся, но потом опять начинал выговаривать жене, что ему тяжело жить с тещёй, её змеиным взглядом исподлобья, её неискренностью. Глаша убеждала мужа в обратном: говорила, какая мать добрая и отзывчивая, как она исполняла все её прихоти и капризы, как Петенька любит бабушку. Иван Васильевич очень любил Глашу и, скрипя зубами, продолжал жить в семье. К тому же он, человек партийный, знал, что партия не одобряет разводы.
 
В тяжёлые голодные годы, которые впоследствии назовут в Украине Голодомором, Иван Васильевич еле выжил, он почти ничего не трогал из выдаваемого ему на семью пайка, старался поесть в партийной столовке и что-либо ещё прихватывал оттуда домой для Петеньки и Глашеньки. Он весь кипел, когда видел как тёща с жадностью поглощает то, что ему хотелось, чтобы поели сын и жена. Конечно, всё семейство было истощено, но Петенька умер не столько от самого истощения, сколь от того, что организм не смог сопротивляться болезни, подхваченной в школе. Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая жизнь Глаши с Иваном, если бы Фёкла Петровна не умерла через год после Пети. У неё обнаружилась странная болезнь, начали атрофироваться мышцы, и она зачахла в течение двух месяцев. После её смерти супруги решили завести другого ребёнка, в результате чего и появился на свет Гришенька.

Семья Кондратенко жила неплохо, оба родителя работали, Гриша посещал детский садик. После смерти Фёклы Петровны из родных у них никого не осталось. Дед и бабка Гриши со стороны отца умерли ещё до революции, жили они тяжело, заливали жизнь водкой и почти одновременно умерли от белой горячки. Жизнь семьи была нарушена Отечественной войной. Иван Васильевич в первые же дни ушёл на фронт полковым комиссаром, получил тяжёлое ранение, провалялся долгое время в разных госпиталях и вернулся домой инвалидом. Глафире Степановне с Гришей пришлось при подходе немцев к городу срочно эвакуироваться, поскольку муж был известным в городе партийным деятелем, и немцы не оставили бы их в живых. За ними неожиданно заехала машина, и на сборы им дали всего пятнадцать минут. Немцы уже подходили вплотную к городу, задержись они ещё хоть на полчаса и выехать бы уже не смогли.

Прожили мать с сыном всю войну в Казахстане, натерпелись лиха, познали и голод, и холод – тёплых вещей с собой не захватили. Там Гриша пошёл в школу и окончил два класса. После возвращения Глафиры Степановны с Гришей из эвакуации их уже поджидал Иван Васильевич в старой квартире, которую с большим трудом ему удалось отстоять от успевших занять её других беженцев. Помогла партийная власть. Квартира была почти полностью разграблена, всё надо было начинать сначала. Мало-помалу жизнь стала налаживаться, приходить в норму, входить в прежнее русло, но случилась беда: умер муж. После его смерти Глафире Степановне пришлось растить Гришу одной. В свои пятьдесят она всё ещё оставалась по-женски привлекательной, за ней пытались ухаживать солидные мужчины, вдовцы, но замуж она решила больше не выходить. Всю себя посвятила сыну, души в нём не чаяла, вложила в него любовь и за безвременно умершего Петеньку.

Глафира Степановна вернулась на работу в свою старую больницу. Чтобы Гришенька ни в чём не нуждался, пришлось ей работать по полторы, а то и по две смены. В таком ритме она работала вплоть до ухода на пенсию. А ушла она на пенсию в возрасте шестидесяти пяти лет. После смерти отца Гриша стал самостоятельным. Он понимал как тяжело матери тянуть семью: кормить, одевать, обувать, да ещё подсовывать ему деньги на карманные расходы, чтобы он мог позволить себе и в кино сбегать, и мороженое купить. Доход семьи скромный: небольшая, даже полуторная, зарплата медсестры и пенсия, которую Грише стали выплачивать за умершего отца – фронтовика и инвалида. Гриша старался помогать матери чем только мог: уборка квартиры и покупка продуктов большею частью лежали на нём. Гриша научился неплохо готовить. Когда уставшая Глафира Степановна приходила с дежурства, ему было приятно покормить маму горячим обедом. Он получал огромное удовольствие, наблюдая как мама с неподдельным аппетитом поедает его кулинарные творения.
 
С учёбой в школе у Гриши не было особых проблем, учился средне, школу окончил почти без троек, но не безобразничал, не хулиганил, маму из-за поведения сына в школу не вызывали. После окончания школы Гриша решил, что в институте ему учиться будет трудновато, понимая, что багаж знаний для этого у него не вполне достаточен. Он поступил в среднее профессиональное учебное заведение: в торгово-экономический техникум, поскольку с детства приобрёл навыки закупки продуктов, научился торговаться на рынках. И это было ему по душе. Впоследствии эти навыки и полученное образование очень ему пригодились и помогли стать хорошим снабженцем.

Последние двадцать пять лет Григорий Иванович проработал начальником отдела снабжения. Начал работать в научно-производственной организации ровно в двадцать пять лет, отслужив после техникума положенные три года в армии и отработав пару лет в какой-то небольшой конторе. Начинал простым снабженцем, вроде мальчика на побегушках, но сумел в нескольких случаях показать на что он способен: раздобыл очень нужное для проведения экспериментально-исследовательских работ оборудование и материалы. Когда пожилой начальник отдела, не сумев справиться с заданием, засобирался было на пенсию, надеясь, что его будут уговаривать ещё остаться поработать, то удерживать его не стали. Безусловным кандидатом на освободившееся место оказался Григорий Иванович Кондратенко, и он его занял.

При социалистической системе планирования достать, выбить нужные материалы или оборудование можно было, только имея хорошие связи, иными словами – блат. Григорий Иванович, будучи общительным и далеко не глупым человеком, тонким психологом, легко заводил нужные знакомства. Начальство родной организации было им чрезвычайно довольно. Его награждали грамотами, дарили ценные подарки, выдавали денежные премии, неоднократно его портрет - передовика социалистического соревнования, вывешивали на доске почёта. Правда, он по этому поводу шутил, что не знает с кем соревнуется. Научные и инженерно-технические работники могли ещё как-то между собой соревноваться: досрочно сдавать проекты, писать научные статьи, подавать заявки на изобретения, делать рацпредложения. Но по каким показателям соревноваться ему и с кем – объяснить никто не мог. Григорий был, конечно, доволен признанием своих заслуг в успешной работе организации, ему нравилось получать грамоты и благодарности, но больше – денежные премии. Дома с женой или с друзьями он подшучивал над собой: победил, мол, самого себя.

Григорий женился в двадцать пять лет, после перехода на работу в научно-производственную организацию. Встретил он там девушку, молодого инженера, с которой учился в одной школе, но на три класса постарше. Маша, теперь Мария Александровна, уже тогда, в школьном возрасте, обратила на себя внимание Гриши. Она жила недалеко от него. Наглядно они знали друг друга, но лично тогда не познакомились, никогда не перебросились даже одним-единственным словом. В юном возрасте три года играют большую роль. Теперь же Григорий обрадовался, столкнувшись в обеденный перерыв в столовке с Машей, и обратился к ней как старый знакомый. Она узнала его тоже, и во время совместного обеда успела рассказать, что уехала учиться в другой город, окончила институт и решила вернуться домой.

Молодые стали встречаться и через полгода поженились. Глафира Степановна выбор сына одобрила. Родители Маши зятем тоже были довольны – симпатичный, порядочный молодой человек, не злоупотребляет спиртным, не курит. Что ещё вроде бы нужно?
Нужна была ещё квартира. Около четырёх лет молодые жили вместе с Глафирой Степановной. Через три года у них родился сын, которого назвали в честь умершего дедушки Иваном. Вскоре после рождения сына Григорий с Марией получили от организации двухкомнатную квартиру. Со связями, которые Григорий успел завести во всех сферах жизнедеятельности, молодые быстро обставили квартиру хорошей мебелью, приобрели всё необходимое. С маленьким Ванечкой полностью занималась бабушка Глаша, вышедшая уже как три года на пенсию.

Кроме будущей супруги Гриша встретил в организации и старинного школьного друга Семёна Перельмана, с которым последние несколько школьных лет просидел за одной партой. После школы Семён уехал учиться в провинциальный российский город, окончил с отличием институт и тоже решил вернуться в родной город. Когда Григорий устроился на работу, Семён уже работал в той организации три года и без отрыва от производства успешно занимался диссертационной работой. Дружба одноклассников возобновилась, они стали дружить семьями, и ни одно семейное торжество не обходилось без друзей.

Директор научно-производственной организации, матёрый националист, вызывая Григория Ивановича к себе, давал ему некоторые, не совсем официальные, поручения, от которых отказаться было нельзя, и наедине говорил: “Григорий, так ты ж у нас не хохол, а яврей – во все дыры пролезть можешь, всех знаешь, уговоришь, словчишь, где надо, но добудешь усё, что требуется. Настоящий яврей тоже всё добудет, но всё только для себя, всё в семью тянет, а ты стараешься для всех – и для нашей организации, и для страны. За то тебя и уважаю!” Подобные замечания в отношении национальности в дружеской манере ему делали и другие сотрудники, с которыми он поддерживал добрые приятельские отношения. Собственно говоря, в плохих отношениях он не был ни с кем. Григорий и на самом деле внешне смахивал на еврея: чернявый, слегка вьющиеся волосы, карие выразительные глаза. Разговором и манерами он тоже больше походил на еврея, чем на украинца.

Случилось, что Григорий очень полюбил рыбалку. Началом увлечению послужило то, что по какому-то торжественному случаю ему в организации подарили набор для рыболова-любителя. Григорий вначале подарку не обрадовался, но близкий друг Сэм, как он называл Семёна Перельмана, пристрастил его к рыбалке. В дальнейшем он частенько выезжал на рыбалку с Сэмом и Соломоном Кагаловским, ставшим ему тоже близким другом. В летнее время они выезжали на рыбалку в пятницу вечером, с ночёвкой. У Соломона была палатка, где они втроём свободно размещались. Когда клёв был плохой, они по большей части травили байки, анекдоты, говорили за “жизнь”. Если и выпивали, то по чуть-чуть. А когда случался удачный улов и Григорию попадалась большая щучка, друзья его подначивали:

– Гриша, ну, ты ведь наш, еврей, так попроси Машу, чтобы научилась фаршировать рыбу. Моя Сонечка её с радостью обучит, – полушутя, полусерьёзно заводил друга Семён, – разве ты не знаешь, что каждый еврей должен, особенно по субботам, есть фаршированную рыбу? А иначе какой же он еврей!
Гриша посмеивался и в свою очередь парировал:
– А вы сами-то, друзья мои, разве настоящие евреи? Вот разве только по паспорту. Сало наворачиваете – аж за ушами трещит, и маца у вас раз в пять лет бывает, не помню, когда в последний раз меня угощали.

Глафира Степановна, практически одна воспитавшая сына, привила Грише вакцину интернационализма, учила не делить людей по нациям. Все нации, говорила она, хорошие, только люди в каждой встречаются и хорошие, и плохие. Григорий впитал это с детства и к национальному вопросу относился совершенно спокойно, но как-то само собой получалось, что тяготел он больше к евреям, почти все его друзья были евреями. Он знал, что им можно доверять – не предадут и не продадут, и сам был таким же надёжным другом. В еврейской компании он был полностью своим. При нём и Марии рассказывали, не стесняясь, любые еврейские анекдоты, обсуждали вопросы антисемитизма в стране, ситуацию в Израиле и, конечно, всегда старались Гришу подначить, делая упор на его внешность. Григорий обладал тонким чувством юмора, на подначки никогда не обижался и любил повторять старый, с большой бородой, анекдот, который некоторые из компании считали не анекдотом – скорее, реальностью.

– Хлопчики, а вы знаете почему ректор Львовского университета нэ бэрэ до сэбэ ни евреев, ни чернявых украинцев? – с украинским акцентом и словечками, хотя абсолютно чисто говорил по-русски, спрашивал, улыбаясь, Григорий.
Следовала пауза, все замолкали, ожидая, чтобы Гриша, наверное, уже в сотый раз, сам ответил на свой же вопрос:
– Штобы не помылытыся – чтоб не ошибиться! Так что – не переживайте! Не только вас, но и меня бы тоже во Львовский университет не приняли.

Единственное, что ему не нравилось в еврейской компании, и он говорил об этом откровенно: разговоры об эмиграции в Израиль. По его глубокому убеждению, родину покидать не следует, это неправильно и нехорошо. Он пытался объяснить друзьям, что негативное отношение к евреям возникло на религиозной почве, а в атеистическом обществе религиозные предрассудки и заблуждения рано или поздно отомрут, люди оценят по достоинству еврейский народ, его трудолюбие, ум, вклад в науку и культуру, и антисемитизм обязательно себя изживёт, но родина-то будет потеряна навсегда.

Друзья не старались его переубедить, полагая, что у каждого своя голова на плечах, и каждый подобную проблему решает для себя самостоятельно.
С горечью провожал Григорий два года назад своего лучшего друга Сэма Перельмана в Израиль. Он получил из Израиля от друга несколько писем и ответил на них. В перестроечное время это уже не стало опасным. Иногда Сэм звонил другу по телефону, и Григорий никогда не упускал возможности увещевать его вернуться, объясняя изменившуюся в стране обстановку и отсутствие государственного антисемитизма. Сэм на увещевания посмеивался и говорил, что будет приезжать только повидаться с друзьями и проведать могилы родных.

И вот этому моложавому на вид человеку, очень подвижному, энергичному с ещё довольно чернявой головой, лишь проглядывающей кое-где проседью и с небольшой плешинкой на макушке, исполняется – трудно поверить! – пятьдесят пять. Днём на работе Григория Ивановича поздравила администрация. Ему выдали денежную премию и пообещали не выпроваживать на пенсию по достижении шестидесяти лет. Уверили, что он уйдёт, когда пожелает сам, а может, и тогда не отпустят – очень уж ценный он работник. Сослуживцы заглядывали к нему в кабинетик с поздравлениями и небольшими подарочками. Он наливал каждому стопарик, на закуску: кусочек хлеба с кружочком колбаски и солёным огурчиком. Себе же, для проформы, наливал чуть-чуть, капелюшечку, – ведь надо целый день продержаться, а вечером ещё предстояло отметить юбилей в ресторане с родственниками, коллегами и близкими друзьями. Григорий Иванович очень обрадовался звонку Сэма Перельмана из Израиля. Приняв поздравления от друга и его жены, поблагодарив за тёплые дружеские пожелания, он опять не удержался и посетовал, что Сэм уехал, когда в стране открылись хорошие перспективы и возможности, и что с его светлой головой много чего можно было бы сделать, многого достичь.


2

Матери Григория на ту пору стукнуло девяносто пять. Она жила в отдельной однокомнатной квартирке недалеко от сына. Когда внук Ванечка женился, родители его жены подарили молодым однокомнатную кооперативную квартиру, и Глафира Степановна отдала им свою двухкомнатную и переехала в их квартиру, поближе к сыну. Из дома она почти уже не выходила. Сын, невестка и внук с женой помогали старушке как могли и чем могли. Сын почти ежедневно навещал мать. В юбилейных торжествах сына Глафира Степановна принять участие физически не могла, но ей очень хотелось в день рождения увидеть его, обнять и поцеловать, как она это делала всегда раньше: и когда Гришенька был маленьким, и когда учился в школе, и когда работал, если не бывал в тот день в командировке.

Несколько раз Глафира Степановна звонила сыну, просила заглянуть к ней хоть на несколько минуток. Но Григорий не мог выкроить время – целый день на работе был загружен принятием поздравлений от сослуживцев, отвечал на звонки друзей и знакомых, и немалые хлопоты по организации банкета: нужно было ещё достать некоторые продукты и напитки, что в перестроечные годы было чрезвычайно трудно, почти на грани невозможного. Но Григорию Ивановичу хотелось, чтобы банкет прошёл на отличном уровне, и ему пришлось всё время быть на связи с нужными людьми.
Григорий неизменно отвечал на звонки матери, извинялся, что при всём желании заскочить к ней не сможет, но на следующий день обещал обязательно зайти прямо с утра и не на пять минуток. Гриша действительно зашёл к матери, как и обещал, утром, на  следующий после юбилея день.

– Вот, мамочка, и я! – бодро поздоровался он, обнимая и целуя мать. – Принёс тебе вкусненького поесть и кусочек юбилейного торта. Не обижайся, ну подумаешь, зашёл на денёк позже. Ты бы видела, вчера я весь день крутился, как белка в колесе. Один день ничего не значит. Ну, что за один день измениться может?..
– Сынок, для тебя день ничего не значит, у тебя за день, может, и ничего не изменится, а для меня каждый день – это очень много, – резонно заметила Глафира Степановна.

Не взглянув на принесенные вкусности, она вытащила из комода почти истлевший от старости пакет, достала пожелтевшую от времени фотографию и протянула сыну. На фото была маленькая чернявенькая девочка.
– Не понял? – спросил Григорий Иванович. – Кто это и зачем ты мне её показываешь?
– Переверни, сынок, фотографию и прочти.
– Эсфирь Соломоновна Гринберг, 1898 год, – прочитал Григорий Иванович. – Кто это, мама?..
– Сынок, да это ведь я! Да, да, не удивляйся, это я, твоя родная мама.
Григорий Иванович застыл в изумлении с раскрытым ртом и не смог вымолвить ни слова. Немного придя в себя, сел молча на диван рядом с мамой и приобнял её за плечи.
   
– Мои настоящие родители погибли, когда мне было три года, – начала рассказ Глафира Степановна, – и приёмная мать, Фёкла Петровна, перед смертью мне рассказала, что в тех местах прокатилась волна еврейских погромов. Ты слыхал что это такое?.. Думаю, слыхал. Меня приютила украинская семья, соседи родителей. Приёмная мама сказала, что они пытались защитить нас, спрятали у себя, но погромщики нашли родителей и убили, и соседям за укрывательство тоже досталось: сильно избили, сломали приёмному отцу ногу, и он потом всю жизнь хромал. В той соседской семье детей не было, и они решили приютить оставшуюся сиротой симпатичную соседскую девочку. Видишь, и имя мне дали созвучное: была Эсфирь, сокращённо Фира, а стала Глафирой. Посмотри, сынок, правда, я была хорошенькой девочкой?..

– Да, мамочка, ты была самой хорошей и самой красивой не только в детстве, но и всегда. Пожалуйста, продолжай! – с нетерпением попросил Григорий, обхватив от свалившейся ошеломительной информации голову руками.
– Я была ребёнком, и приёмные родители окружили меня теплотой, заботой и лаской так, что детская память выкинула из головы всю мою прежнюю жизнь, и я не сознавала, что являюсь приёмной дочкой. Приёмные родители переехали специально в другой город, чтобы ничего ни им, ни мне не напоминало о случившейся трагедии, чтобы никто из соседей-доброхотов не рассказал мне, маленькой, ужасную правду. В семье об этом не говорили и никогда не вспоминали.

Правду о себе я узнала буквально за несколько дней до смерти приёмной матери. Она тогда уже толком не могла говорить, знала, что ей остались считанные дни, и не захотела унести с собой тайну в могилу. Рассказала мне то, что я тебе сейчас говорю, и показала, где находится моя детская фотография. Ты тогда ещё не родился и бабушки не видел, не знаешь. И мой приёмный отец умер давно, почти сразу же после Гражданской войны. Твоему отцу я ничего об этом не сказала; он и моя приёмная мать не любили друг друга, и я не хотела ещё больше раздувать их взаимную неприязнь.
 
После того, как я узнала о себе правду, у меня в памяти начали всплывать картинки детства и образы настоящих родителей. Я вспомнила даже то, что у меня был родной брат постарше меня, но имени его я так и не могла вспомнить. Мне захотелось узнать что-то о своих действительных родителях, о своих корнях, найти их могилы, может, найти каких-то оставшихся родственников. Но я даже не знала, в каком городе жили мои настоящие и приёмные родители; приёмная мать мне не сказала, хотя я об этом её спросила. До войны я поиском не занималась, ты был маленький, я работала, папа работал. После войны сразу тоже не сложилось: отец вскоре умер, мне пришлось с утра до вечера работать, отпусков я не знала. Занялась поиском, когда ты сам уже стал прочно на ноги, начал достаточно зарабатывать, и я смогла спокойно выйти на пенсию.
 
Раньше я не хотела тебе говорить о своём происхождении, чтобы не портить тебе жизнь. Ты сам знаешь, как относились в нашей стране к евреям. Слава Богу, ты на себе этого не испытал. Зная твой характер, я была уверена, что ты непременно стал бы ощущать себя евреем. Я же видела, почти все твои друзья – евреи. Не знаю, я так и не смогла понять: делал ли ты это осознанно, по зову крови, или так вышло случайно. Мне казалось, что ты бы стал гордиться своим еврейством и испортил бы тем свою жизнь. Я этого очень боялась и не хотела. Но пришли, как мне кажется, другие времена, думаю, теперь ты можешь узнать всю правду. Как я упомянула, приёмная мать не сказала мне, в каком городе они жили. Я вначале думала, что ей трудно говорить или тяжело вспоминать, но позже поняла – не хотела. Ты обратил внимание, где детская фотография была сделана?
Григорий взял фотографию в руки и, присмотревшись, прочитал: “Фотосалон Моисея Фейгельсона”.

– Да, сынок, фотосалон Моисея Фейгельсона. Это дало мне ключ для поиска. В нашем городе имеется еврейская община и синагога. Я пришла туда, показала одному пожилому еврею фотографию и попросила, чтобы он расспросил своих, может кто-то знает или что-либо слышал об этом салоне. И как ты думаешь?.. Через несколько дней я пришла в синагогу опять, и этот пожилой человек сказал, в каком городе жил и работал Моисей Фейгельсон. Я поехала в город, где жили мои родители и где родилась я. Не знаю, помнишь ли ты, как тридцать лет тому назад я уехала от тебя на целый месяц, сказав, что еду отдохнуть к подруге.

– Помню, мамочка, конечно, помню. Ты никогда так надолго от меня не уезжала, – выдохнул Григорий и поцеловал мать.
– Так вот, лучше бы я туда и не приезжала.
Глафира Степановна, задумавшись, умолкла и поднесла платочек к глазам.
– Да, лучше бы мне туда не приезжать! – сквозь слёзы проговорила она и разрыдалась.
– Стоп, мамочка, стоп! – испуганно сказал Григорий. – Успокойся! Ты меня так огорошила, просто наповал убила. Надо привести мысли в порядок, переварить всё, что ты сказала. Ты успокойся, и я должен успокоиться и прийти в себя. Я зайду к тебе позже. Нет, лучше зайду завтра с утра, на свежую голову. Сейчас мне надо прилечь, голова дико разболелась, раскалывается, будто обухом топора треснули. Ты мне завтра подробно всё расскажешь, а я буду записывать.

Григорий ушёл от матери с тяжёлой головой и пролежал весь оставшийся день на диване в раздумьях. Выходит, неспроста коллеги и друзья подначивали его, что больно уж он похож на еврея. Но что это сейчас может изменить?..
Ближе к вечеру к родителям пришёл сын Иван с семейством, чтобы помочь доесть оставшиеся от банкета закуски. Григорий не подсел к столу, сославшись на головную боль и рези в желудке, и не стал даже играться с внуком. Об ошеломляющем открытии он в тот день не сказал ни жене, ни сыну. По установившемуся за многие годы обычаю Григорий каждый вечер звонил матери, чтобы пожелать ей спокойной ночи. В тот вечер он не позвонил – не смог подняться.

Утром следующего дня, пришедшимся на воскресенье, Григорий взял толстую тетрадь, пару авторучек и отправился к матери. Подойдя к квартире, позвонил в дверной звонок, чтобы предупредить, что пришёл, поскольку он всегда открывал двери своим ключом. Зайдя в комнату, он увидел, что мама сидит на диване в той же позе, в какой вчера он её оставил, слегка наклонившись и упёршись головой в нагромождение окружающих подушек. Пакет с фотографией и какими-то бумагами, который она держала в руках, валялся на полу. Григорий испуганно подскочил к ней и дотронулся: – она была уже холодной. В бессилии что-либо сделать он сел подле неё на пол и зарыдал. До его сознания дошло, что мама имела в виду, говоря, что один день для неё значит очень много. Она истратила все жизненные силы на сопротивление, на борьбу со смертью, чтобы успеть рассказать сыну правду. Рассказав главное, борьбу она прекратила. 

Похоронили Глафиру Степановну на центральном городском кладбище рядом с могилой мужа. Через несколько дней после похорон Григорий взял в руки пакет, бережно хранимый матерью. Достал ее детскую фотографию и стал сравнивать с фотографиями в зрелом возрасте, которых, к великому его сожалению, оказалось не так уж и много. Стало до слёз обидно, что раньше не думал об этом. Теперь, сравнивая фотографии, он находил во взрослой женщине знакомые до боли черты: большие, карие с поволокой, как у лани, глаза, аккуратный носик с небольшой еле заметной горбинкой, придающей лицу особый шарм, лоб, губы. Да, без сомнения, на детской фотографии была его мама.

Затем Григорий вытащил из пакета страницу из газеты “Губернские вести” от 7 августа 1898 года, сложенную в несколько раз. По неровным краям было видно, что страница оторвана впопыхах. По-видимому, решил Григорий, мама оторвала страницу из библиотечной подшивки. Просматривая её, он нашёл раздел уголовной хроники, где описаывалась странная смерть целой еврейской семьи – владельца мелкой скобяной лавки Соломона Гринберга. От отравления погибли хозяин, хозяйка и сын семи лет. В семье, указывалось в газете, была ещё трёхлетняя девочка, которая после смерти родителей бесследно исчезла. Корреспондент высказал предположение, что её забрали какие-то родственники.

Тут было о чём Григорию Ивановичу задуматься. Сперва он рассказал обо всём жене и был весьма удивлён её ответом:
– Гриша, да я всегда знала, что ты еврей.
– Откуда, Машенька, ты могла это знать? Я узнал это только за день до смерти матери, возможно, даже в день её смерти.
– Гришенька, а ты посмотри на себя в зеркало. По-моему, все, кроме тебя, знали или думали, что ты еврей. Чернявенький, вьющиеся волосы, носик, твои манеры. Идём далее: не пьёшь, вернее, пьёшь, но очень редко и в меру – не припомню, чтобы видела тебя когда-либо пьяным, не буянишь, не сквернословишь, замечательный отец, кстати, и муж тоже. Ну, скажи, много ли ты знаешь подобных мужей среди других? Молчишь... то-то! Ничего страшного. Еврей ты или украинец, или русский, мы тебя любим любого, каков ты есть, кем бы ты ни был.
– Машенька, да не в этом сейчас дело. Здесь, в старинной газете ещё прошлого века написано о странной смерти целой семьи моей мамы и о её пропаже. Мне надо узнать всю правду, я хочу съездить в её родной город и, если ещё не очень поздно, всё выяснить. Мама не успела мне досказать всю историю, а я был настолько ошеломлён, что перестал тогда что-либо понимать и воспринимать.

3

Взяв неделю в счёт очередного отпуска, Григорий Иванович уже через несколько дней был в родном городе матери. Он спросил у пожилого человека, похожего на еврея и действительно оказавшегося им, где находится синагога. Григорий немедленно туда пошёл, но она оказалась закрытой. Проходящий мимо мужчина сказал, что там люди собираются по вечерам в пятницу и по субботам. Пришлось ждать пятницы. В справочном бюро он поинтересовался жителями с фамилией Гринберг. Ему дали один адрес. Приехав по этому адресу, он обнаружил, что живут там уже другие; Гринберги квартиру им продали и уехали в Израиль. В телефонной книге никого из Гринбергов, кроме уехавших, он не нашёл. Затем Григорий съездил на старинное городское кладбище, где был еврейский участок, бродил по нему несколько часов, но старых могил так и не нашёл. Ничего другого ему не оставалось, как дожидаться пятницы.

В пятницу он одним из первых пришёл в синагогу. Подошедший к нему служка объяснил, что заходить с непокрытой головой в синагогу нельзя, это не церковь, и дал ему ермолку. Постепенно в синагогу начал собираться народ, мужчины рассаживались на скамьях, доставали молитвенные книги; женщины шли на второй этаж. Пожилой прихожанин подошёл к Григорию и что-то спросил его на идиш, на котором он, благодаря своим еврейским друзьям, знал лишь несколько, да и то не совсем приличных, слов и фраз. Григорий пожал плечами, показывая, что вопроса не понимает, и попросил показать раввина. Мужчина указал на человека в чёрной шляпе с седой окладистой бородой, которому на вид было не менее восьмидесяти. Раввин молча выслушал Григория и сказал, что поможет, но сперва нужно провести службу.
Дождавшись окончания службы, Григорий снова подошёл к раввину. Тот попросил его присесть и подозвал к себе ещё одного старика.
 
– Лазарь, – обратился раввин к подошедшему мужчине, – ты в этом городе старожил, живёшь с самого рождения. Помнишь, ты рассказывал о семействе Гринбергов, об исчезновении их маленькой дочки.
– Конечно, помню! – удивился Лазарь. – Как такое можно забыть! Это интересует юношу, сидящего рядом с вами?..
– Да, Лазарь! Этот юноша имеет к ним прямое отношение.
– Гадкая была история! – начал рассказывать Лазарь. – Об этом говорили многие годы, пока здесь жили родственники погибших Гринбергов. А потом, в войну, немцы всех оставшихся здесь евреев уничтожили. Уцелевшие Гринберги разъехались кто куда. Так вот какое дело. Жил себе Соломон Гринберг, имел маленькую лавочку. У него была красавица жена Рахиль, сынок семи лет и дочка трёх лет – настоящая куколка. Мимо этой малютки, говорят, спокойно никто не мог пройти: улыбнутся, погладят по головке, дадут конфетку, купят мороженое, в общем, все её любили.

– Да, мама у меня была красивая, – вставил Григорий.
– А рядом с Гринбергами жила украинская семья, – продолжил Лазарь. – Бездетная. Хозяин, колченогий от рождения, служил в городской управе мелким чиновником. Несколько раз его жена пыталась родить, но рождались мертвые дети. Так эта женщина безумно полюбила еврейскую крошку Эсфирь. Так звали малютку. Она брала её к себе домой, возила гулять в парки, кормила, поила, в общем, вела себя, как родная тётя или мама, или как очень приличная нянька. Девочка, конечно, к ней привыкла, тоже полюбила её и с охотой шла к ней в гости. Так вот что эта украинская дамочка учудила. Она стала уговаривать Рахиль отдать девочку ей, предлагала огромные деньги. Но скажите, юноша, вы когда-нибудь видели еврейскую маму, которая бы продала своё дитя? – Лазарь выжидающе, в упор, поглядел на Григория Ивановича, и тому пришлось отвечать на риторический вопрос:
– Конечно, не видел! Никакая мать не продаст своё дитя.
– Э, нет, не скажите! Продают, ещё как продают. Вы этого просто не знаете, – покачал головой Лазарь.

– Так такую женщину разве можно назвать матерью? – не удержался Григорий.
– Лазарь, не отвлекай молодого человека дурацкими вопросами, рассказывай по существу. Синагогу скоро закрывать надо, – поторопил рассказчика раввин.
– Рахиль послала, как бы это сказать помягче, ту соседку куда подальше. Так вот, в один не очень прекрасный день соседка зашла к Рахиле, чтобы взять куколку с собой погулять. Девочка с радостью пошла, потому что та её очень баловала. А вечером того же дня случилось несчастье: вся семья Гринбергов отравилась – все умерли, а соседи с ребёнком пропали. Они свой дом заранее продали и скрылись в неизвестном направлении.

– А фамилию соседей, забравших девочку, вы знаете? – спросил настороженно Григорий.
– Знаю, знаю... сейчас только припомню, – ответил Лазарь, прикрыв глаза. – Что-то птичье...
– Случайно не Перепеличко? – подсказал Григорий.
– Да, точно! Вспомнил, только не Перепеличко, а Перепеличенко.
– Ну, а почему их не арестовали? Вы же говорили, что у Гринбергов были родственники.
– Да, у Соломона было несколько братьев и сестёр. Я родился лет через десять после той трагедии, но хорошо помню Израиля, Боруха, Аврума, Ривекку. Но что вы говорите?.. О чём вы спрашиваете?.. Конечно, они обращались в полицейское управление, чтобы нашли отравителей и вернули девочку, дали, говорят, большую взятку какому-то крупному полицейскому начальнику. Но вы же знаете как при царе относились к евреям?.. Сейчас, правда, не на много лучше...

– Лазарь, прошу без лишних комментариев! – перебил говорящего раввин, сурово на него взглянув.
– Им, царским чиновникам и полиции, было наплевать на наши страдания, наши “цурес”. Начальник, получивший хорошую взятку, скоро вышел в отставку и уехал из города. Вот всё, что я знаю.
– Огромное вам спасибо за информацию. Не могли бы вы мне помочь найти могилы семьи Соломона Гринберга или других родственников? – спросил Григорий.
– Что вы, молодой человек! – покачал головой Лазарь. – Немцы не только евреев поубивали, но и вообще память о нас хотели стереть: все старинные памятники уничтожили. Сейчас неясно, кто в какой могиле лежит и лежит ли вообще там кто-то.

– Да, юноша! Так вы, как я понимаю, являетесь сыном Эсфири Гринберг, а по паспорту кто вы? – спросил раввин Григория.
– По паспорту я Григорий Иванович Кондратенко, а мама до замужества была Глафирой Степановной Перепеличко. Лишь перед смертью, месяца ещё не прошло, как её не стало, она мне рассказала о себе. Но всё досказать не успела, внезапно умерла.
– Но ей должно было быть прилично-таки лет, – заметил Лазарь.
– Девяносто пять, – подтвердил Григорий.

– Мне кажется, это она к нам приезжала, – задумчиво сказал Лазарь. – Давно это было, помню, уже после войны. Жив был ещё старый Пинхус, он с ней разговаривал и сказал нам тогда, что пропавшая девочка, Эсфирь Гринберг, кажется, нашлась. Ну, она была уже не девочка, а наверное, бабушка. Здесь до последнего времени жила ещё семья Гринбергов, они не так давно уехали в Израиль, но они не были вашими родственниками. В наш город их занесло случайно, после войны.
– Вот как жизнь может обернуться! – философски заметил раввин. – Молодой человек, а вы знаете, что по еврейским законам вы являетесь евреем?..
– Да, знаю! – ответил, кивнув головой Григорий. – В Израиле еврейство считается по матери. У меня там близкий друг живёт, пишет мне, рассказывает о жизни, обычаях.

– Молодой человек, – вновь обратился раввин к Григорию Ивановичу, – а знаете что?.. Я вам-таки выпишу справку от синагоги, что настоящее имя вашей матери Эсфирь Соломоновна Гринберг и, значит, вы являетесь евреем.
– Спасибо, конечно, но для чего эта справка мне может понадобиться? – недоумённо спросил Григорий.
– Кто знает, всякое в жизни случается, пусть она у вас будет, не помешает! – заключил разговор раввин.

Вернувшись домой, Григорий рассказал родным обо всём, что выяснил. Затем, взяв на работе оставшуюся часть отпуска, занялся своими делами. Перед тем, как выйти на работу, неожиданно для всех он написал заявление на увольнение по собственному желанию, чем вызвал огромное недоумение у начальства и сотрудников. Затем заказал разговор с Тель-Авивом. Зайдя в кабинку, он услышал взволнованный голос Сэма:
– Гриша, что случилось?.. Мы ведь не так давно говорили, я звонил тебе в день рождения.

– Дружище, много чего за это время случилось, много воды с того дня утекло. Моя мама умерла.
– Я не понял, ты говоришь, что Глафира Степановна умерла?.. Так ли? Правильно ли я тебя понял? Повтори!
– Да, Сэм, ты меня правильно понял: моя мама умерла. Только она, оказалось, была не Глафирой Степановной, а Эсфирь Соломоновной Гринберг.
– Гриша, Гриша! – прокричал Сэм. – Что ты сказал?.. Причём здесь Гринберг?
– Сэм, ты что не расслышал?.. Настоящая фамилия моей мамы Гринберг. У неё были приёмные родители, но об этом долгий разговор, целая детективная история. Расскажу тебе как-нибудь после. Понял, Сэм?
Последовало долгое молчание.

– Сэм, почему молчишь?..
– В каком городе и в каком году родилась твоя мама? – спросил с дрожью в голосе Сэм.
– В 1895 году в городе ....
Последовало опять долгое молчание...
– Жаль, как жаль, что моя мама не дожила до этого дня. У моей мамы девичья фамилия тоже Гринберг, Малка Аврумовна Гринберг. Твоя мама, выходит, двоюродная сестра моей мамы, а наши деды – родные братья Соломон и Аврум. Семья Соломона погибла, их отравили, а маленькая девочка Эсфирь бесследно пропала. Родственники всю жизнь её искали, а она долгие годы жила рядом со своей двоюродной сестрой, и вот, наконец-то, нашлась.

– Да, Сэм, мама перед смертью рассказала мне правду. Я недавно побывал в её родном городе и многое выяснил. Но я тебе звоню вот по какому поводу. Я подал документы в ОВИР, хочу жить рядом с тобой. Ты ведь теперь мне не только лучший друг, но и брат!
– Гришка, брат, ты не представляешь, как я рад это слышать. А как же твоё: оставить родину?
– Не хочу и не могу жить на родине, которая не захотела вырвать маленькую девочку из рук убийц её родителей.

Через несколько месяцев Семён Натанович Перельман встречал Григория Ивановича Кондратенко с семьёй в международном аэропорту имени Бен-Гуриона. 

 


 


Рецензии
Да, удивительные судьбы!
Хороший рассказ, Владимир.
Странно получается : не
знали ничего о существую-
щем брате и написали абсо-
лютную аналогию. Это как?

С уважением!

Фаина Нестерова   19.09.2019 11:53     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.