Леший

Леший

Мы часто и много фантазируем, такова уж человеческая натура. Летим в своих мечтаниях в больших межзвездных кораблях к другим планетам, вдыхаем в них жизнь или налаживаем на свой манер существующую, зачастую забывая о своей далеко не совершенной и до конца неосвоенной еще планете Земля. А жить-то приходится на ней нам, поскольку она – Колыбель Человечества. Родительница наша.
 
Человек и Природа – цельное понятие. Человек в тесном взаимодействии с природой должен всеми способами, придуманными цивилизацией, оберегать ее, пользуясь ее щедротами, преображать, облагораживать, творить чудеса на ней. Мы же, наоборот, к великому сожалению, только пакостим, гадим на ней, губим ее, ни на минуту не задумываясь о завтрашнем дне, о грядущих поколениях, которым оставляем ее в наследство.

Но есть люди, которые душой, природным наитием чувствуют это и становятся ее ярыми защитниками, рискуют порой жизнью, оберегая Природу от породивших ею же двуногих существ, именуемых себя человеками.
Вот об одном из таких людей и пойдет рассказ.

----------------

Наша Восточная геофизическая партия перебазировалась на новый участок работ. Участок находился северо-западнее  небольшого села Тамбовка и начинался в пяти километрах от него. Базу партии на этот раз решили не размещать в селе, как обычно, а обустроить в тайге, в начале участка – и от села недалеко, в случае чего, и к маршрутам ближе.

Вертолет приземлился на небольшой, но достаточной для него, поляне. Выгрузили все наше снаряжение, осмотрелись. На краю поляны, в лесочке, протекал говорливый ручей с чистой прозрачной водицей. Здесь и решили ставить палатки. В лесу было достаточно хворосту и сушняка для кухни.

Шел 1966 год. Стоял душный июньский день. Солнце перевалило за зенит. Обустраиваемся. Полным ходом идет строительство лабаза для продуктов и кухни. Палатки поставлены в первую очередь.

Мы втроем – я, Женя Семакин, техник-геофизик и «бич» Серега, недавно освободившийся из колонии и,  устроившийся на сезон на работу в партию, занимаемся заготовкой жердей для навеса на кухню. Звон пилы и стук топора гулко разносятся по тайге. И вдруг, как выстрел….

- Стой! Бросай струменты! Не то стрельну! – раздается грозный, требовательный окрик.

От неожиданности мы на мгновение замерли. Распрямляем спины, видим…, стоит в десяти шагах от нас крепкий по виду старик в кепке, брезентовой куртке и вылинявших, неопределенного цвета штанах. Борода густая, белая, аккуратно подрезана. Из-под надвинутой на лохматые брови кепки пристально глядят на нас цепкие, чуть раскосые, черные глаза. В руках направленное на нас ружье двустволка.

- Ты чего, батя? – справившись с оторопью, спрашиваю.

- Бросайте, говорю, не то стрельну счас! – прикрикнул он.

Видим, старик не шутит, возьмет да и пальнет сдуру. Пойди, пойми, что у него в голове. Бросили на землю топор и пилу, стоим, ждем, что дальше.

- А теперь пять шагов назад, - требует старик.

Выполняем. Подобрав инструмент, смягчившимся голосом спрашивает:

- Кто такие будете? Вроде всех сельчан знаю, а вас что-то не упомню.

- Геологи мы, дед. Только что прибыли, - поясняет Женя. – Потому и не знаешь.

Он недоверчиво, прищурив глаза, с подозрением посматривал на нас.

- Геологи, говорите? Чтой-то мне ничего не известно по этому поводу. А уж я-то бы знал непременно, в первую голову.

- А ты кто же такой, батя, будешь, чтоб тебе непременно сообщали? – спрашиваю в свою очередь я.

- Лесовик я, вот кто, - отвечает.

- Это что же, вроде лешего что ли? – хохотнул Серега.

- Ага, вроде…, - сердито ответил старик. – Ведите к своему начальству, коли вправду геологи, - требует он.

Вернулись в лагерь, как арестованные, под конвоем старика. Народец наш, побросав дела, с любопытством обступил нас. И тут же полились ироничные насмешки в наш адрес.

- О-о…, достукались, преступнички! – паясничал Славка Куваев, тоже из «бичей», известный в партии балагур и остряк. – Правильно, дед, к стенке их. А то, ишь…, рожи бандитские наели!

- Кончай балаган, Слава, - говорю я. – Лучше позови Николая Егоровича.
Но Николай Егорович Ждан, наш начальник, уже сам шагал к нам. Подойдя, он с недоумением вертел головой, смотрел то на старика, то на нас, ничего, видимо, не понимая в происходящем.

- Что у вас тут случилось? Что произошло? – спрашивает.

Рассказываем ему, что и как.

- Ах, вот в чем дело! – с облегчением вздохнул Николай Егорович. – Простите, уважаемый лесничий, как Вас по имени-отчеству?

- Шишонков… Юрий Гаврилыч, - представился старик.

- Юрий Гаврилыч, отпустите Вы этих арестантов, и пойдемте со мной. Я покажу Вам все разрешительные документы, касаемые порубки леса и отстрела диких животных. Чтоб у Вас никаких сомнений не возникало на этот счет, - и увел старика к себе в палатку.

- Что, арестанты? – обходя нас вокруг, придирчиво оглядывая, нахмурившись, со всей серьезностью спрашивает Славка. – Стирки и сушки ваши штаны не требуют? – и оглядывается в сторону собравшихся. Раздается дружный хохот. Славка продолжает и вроде бы удивляется. – Нет, братва…. Ты смотри-ка, и штаны у них сухие и никаких пятен не видно! Сами только вспотели с перепугу, а так ничего…. Сдюжили хлопцы! – язвительно замечает он, обращаясь к публике.

Хохот продолжается. Рады поржать, черти! А тут такой случай представился. Как же…! Но, зная Славку и его шуточки, мы без всяких обид хохочем вместе со всеми.
Прошло два дня. Вернувшись с маршрутов и отужинав, сидим по обычаю у костра, травим анекдоты, вспоминаем смешные случаи из жизни, дурачимся. Молодежь же в основном. Серега рассказывает, как они обманывали лагерных вертухаев и медработников, чтобы увильнуть от работы. Его прерывает возглас Славки:

- Хо! А вот и Леший наш пожаловал. За тобой, Серега, никак? Много болтаешь, кореш.

И действительно, из леса к костру шагал, слегка прихрамывая, наш знакомец-лесовик. Подошел, оглядел всех, спросил:

- Дозвольте, ребятки, посидеть с вами?

- Милости просим, батя! Сиди, сколь хошь, - ответил за всех Славка, а Серега продолжил свой рассказ о лагерной жизни. Ребята похохатывали, слушая его треп, посмеивался в бороду и Леший.

- Ладно тебе, Сергей. Кончай свой треп, - вклинился в паузу Николай Егорович. – Я вот хочу спросить нашего лесничего…. Юрий Гаврилыч, как Вы в Вашем возрасте умудряетесь наматывать на ноги десятки километров по тайге ежедневно и не уставать? Мы вот много моложе Вас, а походишь по маршрутам целый день и возвращаешься, не чуя под собой ног. А на Вас, погляжу, никакой печати усталости? Как так? Или секрет какой знаете?

- Ну, что Вы, какой секрет! – улыбнулся старик. – Я тоже устаю хоть и привычен с детства к тайге. Мой батька служил объездчиком, с раннего возраста таскал меня за собой по лесам. Матушка-то рано померла, мне и пяти лет не было. Батя вдругорядь не женился. Так и жили с ним вдвоем. Да-а..., - помолчал немного, почесал бороду и продолжил. – Я в детстве-то, когда подрос чуток, шибко озорной был. Сорвиголова, что называется. И в кого такой…? Отец-то мой был серьезным мужиком, нравом крутенький. А я…? Росточком невелик, тощий, как  не знаю кто, а вот, поди ж ты…! Это уж позже, с годами, я выправился. Особая примета у меня – уши. Во, видали, какие лопухи? – старик засмеявшись, снял кепку и потрогал свои уши. – Не то от природы они такие уродились, не то батька вытянул!?
Уши у него и впрямь были большими и торчали в стороны, как локаторы.
- Счас-то они как-то скрались малость, а в то время выделялись на худом лице моем и тощей фигуре особенно, - продолжал Юрий Гаврилыч. – А еще потому, что часто к ним весьма неласково прикасалась батькина рука, отчего уши мои всегда были пунцовые и горели, что твои фонари. Но я батину трепку принимал, как должное, потому что понимал ее справедливость. Однако поделать с собой ничего не мог. Мы с пацанами почти ежедневно совершали дерзкие набеги в сады и огороды местных куркулей. С тех пор меня и прозвали на деревне Лешим. Так это прозвище и приросло ко мне. И до сих пор в глаза и за глаза сельчане так  зовут.
Раздался дружный смех.

- Вы чего, ребята? Я что-то не то сказал? – непонимающе, оглядывая всех раскосыми глазами, спросил старик.

- Ты, батя, не обижайся, но мы тоже с первой встречи окрестили тебя Лешим, - смеясь, сказал Женя.

- Нет, чего ж…! Все правильно. Я же лесовик – лесной человек, стало быть, Леший и есть. Лешим-то когда-то в старину, сказывал батя, называли лесного Бога. А я привык, знаете, к этому прозвищу, - он посмеялся вместе со всеми и продолжил. – И ведь, что интересное-то? Хозяева садов хватали во время наших набегов непременно меня, иногда вместе с Мишкой, моим закадычным дружком. Остальные пацаны умудрялись как-то вовремя смыться. Хватали нас и волокли к родителям, и получали мы заслуженную трепку. Батя мой, я уже говорил, был строгий, горячий мужик.
Отблески костра играли на его лице, глубокими тенями залегали в крупных морщинах, переливались в густой, седой бороде.

Леший достал кисет, оторвал листок от свернутой маленькой книжицей, газеты, неторопливо свернул цигарку. Прикурив от вынутой из костра головешки, сделал две глубокие затяжки и молвил, вроде бы извиняясь:

- Как привык на фронте к махорке, якрить ее, так и не могу, до сей поры, окромя ее ничего другого курить. Кашляю, - пояснил он.

Все с интересом ждали продолжения его рассказа.

- Время тогда было голодное, вот мы и промышляли. Яблоки здешние кислые, а  нам тогда казалось, что слаще и не бывает, - затянувшись цигаркой, продолжал Леший. – Отец у Мишки погиб вскоре после революции, и жил он с матерью. Тяжело им приходилось, голодно жили. Батя мой им частенько подсоблял: то дровишек подкинет, то сенца. Дружили мы с Мишкой с давних пор, уже и не упомню с каких, несмотря на совершенно разные характеры. Парнишка он был тихий, мечтательный, большой фантазер, но смелый, и в отличие от меня, крепкий и сильный. Вечно где-то витал в заоблачных высях. То мечтал стать великим путешественником; то геологом – вот как вы, -  открывать секреты Земли, пробираться в глубины ее; то большим ученым – изучать глубины океанов. С ним всегда было интересно. А я не обладал такими фантазиями, я хотел стать лесничим, как мой батя. В каждом деле или поступке видел лишь практическую ценность. Жаль, Погиб мой дружок, в первый же год войны погиб…. Будь она проклята! – он надолго умолк. Над костром нависла звенящая тишина, только сучья потрескивали. Наконец, словно очнувшись, Леший продолжил:

 - Но фантазиями, как известно, сыт не будешь, вот Мишка вместе со мной и совершал набеги на сады, полакомиться яблоками, грушами, - продолжал рассказывать Леший. -  И драли нас с Мишкой, как бывало, в один день и даже час. Меня - батька, Мишку – мамка, - засмеялся Леший. Раскурив потухшую цигарку, продолжил. – Но окромя этого озорства, у меня была другая страсть – лес. Благодаря бате, я прикипел душой к нему, прирос. Лес я, ребятки, обожал! Во всякое время года уходил иногда в лес и проводил там долгие часы. Ходил, смотрел на деревья, определяя какие здоровые, а какие больные. Разговаривал с имя. Да, да! – видя на наших лицах недоумение, пояснял. – Ведь каждое дерево, ребятки, каждый куст, каждая травинка даже – это же живое существо! Их понимать надо. Вот, к примеру, решился ты срубить дерево, так ты спервоначалу поговори с ним ласково, объясни ему, для каких таких нужд оно понадобилось тебе, попроси у него прощения. Оно, дерево-то, для добрых дел завсегда прощает. Это так, да…, - Леший на минуту снова задумался, помолчал.

- Для многих же людей любые деревья – это что? Просто лес. Лес и ничего большего. Особенно для тех, кто сыт. А для нас же в те годы лес был и кормильцем и поильцем. Среди множества лесного разнотравья и кореньев оказывается столько съедобных, что мы с Мишкой, да и другая ребятня, зачастую только ими и питались. Плюс к этому – ягоды, грибы. А ранней весной любили лакомиться березовым соком. Бывало, подойдешь к березе, ковырнешь ножичком ее белоснежную кору, и оттуда заструится живительный, с золотистым отливом, сладкий сок. Пьешь этот божественный напиток и испытываешь непередаваемое блаженство, - Леший даже почмокал губами. – Да сами вы в детстве наверняка бегали в лес за соком….

- Точно! – оживился обычно немногословный и неулыбчивый Виктор Кормухин. – Все верно, мы тоже в детстве набирали этого сока полные трехлитровые банки. И пили с упоением. Он же еще и целебный, оказывается.

У костра возникло веселое оживление. Стали наперебой вспоминать случаи, как сами в детстве бегали по лесу в поисках саранок, чешуйчатые луковицы которых были лакомством ребят, собирали на лугах черемшу и дикий лук, пили березовый сок, как пучило потом животы от всей этой зелени.

А Леший покуривал уже вторую цигарку, слушая наши воспоминания, и улыбался.

- Слышь, батя, а ты и в самом деле выстрелил бы? – обратился к леснику Серега, когда воспоминания ребят иссякли.

- Что вы, ребята! – мелко хохотнул в бороду Леший. – У меня ружье-то никогда не заряжено. Ношу с собой лишь для острастки. Да если б и заряжено было, выстрелить в человека не смог бы. Хватит, на войне настрелялся….

- А как же…? А если вдруг со зверем каким встретился? С медведем, например? – удивился Серега.

- А я с имя в ладу живу, сынок, - успокоил его Леший. – Для них я свой, знают меня. А вот с двуногими – самовольными порубщиками да браконьерами – приходится воевать.

- Юрий Гаврилыч, а не страшно Вам в одиночку, да еще, как говорите с незаряженным ружьем, ходить по тайге и вылавливать лесных воров? – спросил Николай Егорович. – От них ведь всего можно ожидать.

- Страшно? – переспросил Леший. – Бывает, конечно…. Людишки всякие есть.  А в тайге всегда надо быть настороже. В меня уже пару раз постреливали, но, слава богу, обошлось.

 - Расскажите, батя, - послышалось со всех сторон.

- Так, чего…. Припугнуть, видать, хотели. А может, и промахнулись…. Кто их знает? Один-то раз пальнули из ружьишка. Дробь жутковато прошипела в нескольких сантиметрах над самой головой, срезала осиновую ветку, свесившуюся на коре позади меня. Да, страшно сделалось, чего греха таить. Война пощадила меня до самого конца, ни единой царапины, и только уже опосля ее окончания наскочили на мину, осколком от которой раздробило мне колено. А тут в мирное время помереть от какого-то ворюги…! Обидно, даже как-то. По звуку выстрела я определил, что стреляло ружье Пашки Страхова, известного на селе браконьера. Ружья-то, почитай, я знаю почти каждого сельчанина, так что не трудно было определить. Но прямых доказательств у меня не было, а, как известно, не пойман – не вор.  Своими догадками я поделился с председателем сельсовета. Тот пообещал попристальнее приглядеться к Пашке. На том дело и кончилось.

- Вот, сволота! – цыкнув слюной, выругался Славка Куваев. – Убить же ведь мог, паскуда! Значит, дед, судьба тебе долго жить.

- Знать, так-то, сынок….

- А кто второй раз стрелял, Юрий Гаврилыч? – спросил Николай Егорович. – Узнали?

- По правде сказать, второй-то раз сам виноват. Не доглядел. Случайно наткнулся на самострел. Тимоха Пашутин на лосиную тропу поставил, якрить его-то. Лосятинки, вишь, ему захотелось свежей. Ну, его-то я в два счета вычислил. Пуля жакан над самым ухом просвистела и впилась в дерево. Опять повезло, значит. Выковырял я ее ножичком, повертел и сразу понял чья – Тимохи Пашутина. Он один отливал такие пули. Во-от…. Два года ему и назначили. Отсидел, вернулся. Теперь не балует и на меня, говорит, зла не держит.

- Да-а, ну и работенка у Вас Юрий Гаврилыч! Опасная…, - покачал головой Николай Егорович. – А семья есть у Вас? Как они к этому относятся?

- Семья-то? А как же…, как у всех, уважаемый. Поздно, правда, женился, опосля войны уж. Старуха моя – Марья Кузьминишна, да два сына. Старший -  Петька, по моей линии пошел. Тоже прикипел к тайге. Учится в городе в лесном институте на лесовода. Младшенький – Матвейка, скоро школу кончит. Ничего, терпят….

- А Вы что кончали, если не секрет, конечно?

- Э-э-э…, мил человек, какой секрет? За моей спиной только три класса церковно-приходской да таежная школа. В двадцать третьем году батя помер от воспаления легких, а я семнадцатилетним подростком на добровольных началах стал продолжать его дело – охранять лес. После образования колхоза правление поставило меня официально на должность лесника. Потом война. После войны опять в тайгу – куда ж еще? Так до сих пор и живу тайгой. Прирос пуповиной к ней. Гоняю самовольщиков, охочих до общего добра на дармовщинку.

От костра по лицам сидящих прыгают золотистые блики и тени. Оранжевые языки огня мечутся, взлетают вверх. Костер потрескивает, выбрасывая по временам густые снопы искр. Отсветы его дрожат на ближних деревьях и кустах. Сумерки сгустились, небо почернело и кажется бездонным.

- Пойду, однако, - сказал Леший, вставая. – Засиделся с вами….

- Куда же Вы, Юрий Гаврилыч? Оставайтесь, заночуете у нас, темно уже, - предлагает Николай Егорович.

- Самое время караулить несознательных элементов, - улыбнувшись, молвил Леший и пояснил. – Темень да непогодь – главные пособники в воровских делах. Они, ворюги-то, как думают? Леший, мол, тоже человек, спит, поди, по ночам, а я тут как тут – «Кидай струменты, а то стрельну!». Шалишь, брат, Леший не глупее тебя! Так что прощевайте покуда…. Спасибо, что слушали старика! – закинув ружье за спину, Леший вышел из круга костра и беззвучно растворился в темноте.

Мы же еще некоторое время продолжали костревать, обсуждая этого человека, восхищаясь его преданностью и любовью к тайге, нетерпимостью к браконьерам и самовольным порубкам леса, его самоотверженностью и смелостью.
Вот такой он – Юрий Гаврилович Шишонков по прозвищу Леший!

---------------

Так вот…. Если вы углубились в лес просто так, на прогулку, то можете натолкнуться на такого вот Лешего, а точнее сказать он сам на вас выйдет. И коль вы с добрыми намерениями пришли в лес, подойдет, поинтересуется вашими делами, посидит, покурит вместе с вами, расскажет что-нибудь интересное из лесной жизни, распрощается и пойдет дальше. Но если вы пришли с неблаговидными целями, то не обижайтесь, заберет все ваши инструменты  и под конвоем уведет в сельсовет или же в другое подобное место. На другой день он вернет владельцу все, а может и не вернуть – зависит от обстоятельств.  Но прежде проведет с вами длиннющую, утомительную политико-воспитательную лекцию: о сохранении леса и всего живого в нем, о том, что лес это общее достояние народа, а не только отдельных, несознательных элементов, какими вы предстали в данный момент. Затем выпишет вам приличный штраф и…, впредь не попадайтесь, не то – «Кидай струменты, а то стрельну!».


Геннадий Сотников


Рецензии
Замечательный рассказ!За окном январь, метелица, а я словно у костра согрелась от ваших строк. Очень точный портрет человека, всю жизнь прожившего в единстве с природой - душевная теплота и открытость. Описания природы - выше похвал!

Галина Попкова   05.01.2015 09:26     Заявить о нарушении
Таких людей, как "Леший" остается все меньше и меньше. А жаль... Спасибо, Галина! С признательностью,

Геннадий Сотников   06.01.2015 08:56   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.