Мой друг Иван Шампанзюк

— Ну че, Лерик, седни в гости идем?

Я сидел на корточках, красил стенку у плинтуса. Сержант Шампанзюк подошел совсем близко, подлез вздутыми мысками сапог мне под задницу и стал покачивать меня из стороны в сторону. Красить я прекратил; прислушивался, как урчит у него в животе.

— Че завис? — Шампанзюк хотел от меня реакции. — Классный мужик, солидол, здесь, на второй улице. Пришиздень, ну да и мы сырки глотать умеем.

Я молчал.

— Счастья в голосе не слышу, боец! — рыкнул  Шампанзюк и пинком повалил меня набок.

Уходил, тяжело, по-хозяйски топая.

Странный он, мой Шампанзюк. Крупный увалень, ленивый для зла. Лоб мыслителя, мозги счетовода. Совесть по нулям, но полно добродушия.

Это он устроил нам халяву с командировкой на дачу генераловой тещи. Целый день вдвоем: свежий воздух, душ всегда под рукой — курорт! Сам он с Геленджика, ему так, с удобствами-то, расслабясь, привычней.

Сгребаюсь с пола, и снова за кисточку. А странный он все-таки, Шампанзюк! Враз меня раскусил, в бане еще, но пристал грамотно, после отбоя — вывел в сортир. Курил и смотрел сверху, будто он взрослый дядька, а я пацан, хоть два года и разницы.

— Ты ж педик, Лерик? — спросил, скорей, утвердительно сквозь дым. — Жить тебе здесь неделю от силы, если не я. Либо ты при мне и делать все, что скажу, либо, мля, вешайся!

Говорил он просто и без понтов, даже с сочувствием.

— Никому не скажете? — спросил я зачем-то на «вы». Или в глазах у меня от дыма двоилось?

— Могила! — пообещал Шампанзюк как-то по-оперному мрачно и очень двусмысленно. — А терь шиздуй в котельную, воин, будем знакомиться…

Любовником Шампанзюк оказался не столько страстным, сколько основательным и вдумчивым, внимательным к своим ощущениям.

За окнами казармы была голодная муть 90-х, и то, что бойцы «торговали джоппами», не смущало ни их самих, ни отцов-командиров. Те отжимали свое.

Жить-то хотелось всем: юность ведь, понимаете?

Среди прочих Шампанзюк выделялся не только ростом, гранеными кулачищами и лоснящейся будкой. Менеджер он был просто от бога, за что его ценило даже офицерье. Этому бизнесу он у себя на курорте, наверное, наблатыкался. К тому же, повторю работал на совесть и с удовольствием. Вопрос «Что почем?» стал для всех нас заменой Гамлетова вопроса — так-то по жизни мучительно абстрактного, разве нет?

Наверно, я его по-своему, но любил, и он отвечал мне той грубой, шершавой взаимностью, без которой я и впрямь бы, наверно, повесился. Он формулировал это очень просто и слишком точно: что в моих двух дырках он просверлил резьбу на свой болт дай-дай — теперь только шлифует.

Кончая, он всегда матерился — но это уже не для женщин…

Случались в нашей жизни и посторонние мужики. Впрочем, это был жестко бизнес,  ничего личного. Конечно, бойцы знали про наши с ним особые отношения, но Шампанзюк был в казарме главный авторитет, ему личный пидор был положен по статусу. Или они ждали, когда Шампанзюк сдристнет на дембель?

Я этого не знал, порой заговаривал с ним о грядущих возможных для меня ужасах, Но он только мотал башкой и ржал:

— Ссышь, земеля?..

Однако по роже его я понимал, что он что-то уже придумал.

*
А с Кузьмичем мы вот ведь как познакомились. Шли из магаза с пакетами — Шампанзюк жестко контролировал, чтобы местные торгашки меня не обсчитывали. И вот вдруг из зарослей перед забором увидели мы глаза. И такие ждущие, прямо жрущие нас остановившиеся глаза, что я аж споткнулся. Подумал: маньяк, наверно! Но  Шампанзюк, лишь хохотнув, сшиб кепку мне на нос:

— Примечай номер, земеля!

Номер дома был 63. Шампанзюк еще пошутил: почему не все 69? Дом и впрямь был огромный, нелепый: половина деревянная, старая, а часть кирпичная — совсем уже новый коттедж.

После этого раза два Шампанзюк один в магазин ходил. Я понял: у него возник очередной «план-конспект». Это он так называл наши вылазки за баблом. Вообще Шампанзюк нравился мне еще и тем, что он уважал, хоть и прол, науку, и со мной, бывшим студентом, терки любил за историю. Патриот был стихийный, а особенно насчет Екатерины и Сталина в подробностях любознательный.

Вспоминаю его нынче с нежностью. Даже все эти его прикольчики. Например, как он любил проссываться мне в джоппу во время помывки, называя это по-детски «клизьмой». Я-то привык к твердому, взрослому «з» в этом слове.

Но он не стеснялся со мной ничего в себе детского. Сморкался, к примеру, в ротак мне. И всякие другие похожие штучки. Впрочем, опять вот я сбился на лирику. Вернусь-ка к сюжету.

Хотя спасибо Шампанзюку: в те голодные времена я прибавил 2 кг исключительно благодаря дружбе с ним. А время было ужасное, бандитское, всякие сволочи и пиндосы грабили нашу страну, оттеснив нас тогда на обочину…

И вот, значит, после обеда он мне сказал:

— Собирайся!

Я, было, метнулся в душ да упал от его подножки:

— ТАК пойдешь!

Мне было неловко идти в незнакомый дом немытому и с «личинками» в «топке». Все-таки она — мой рабочий инструмент, наверное, на сегодня… Конечно, проблемы можно решить на месте, но хотелось изначально благообразия.

И вот, когда все вокруг стало в отключке от зноя, и зло и сонно стрекотали одни кузнечики, мы вышли на дачную улицу.

Шампанзюк был какой-то по-факирски медлительный, точно готовился фокус мне показать. Несло от нас круто, и известка, подсохнув, ссыпАлась нам в широченные рабочие голенища, но мы знай себе шли и зноя не замечали.

Ветерок жарко вспархивал на наших мокрых молодых почти без щетины мордах и на груди. Жесткая от грязи куртка у меня была расстегнута, а Шампанзюк свою перекинул через плечо.

По дороге приспичило мне проссаться: мы пивасиком накачались. Но Шампанзюк запретил, и я ковылял, все на свете уж проклиная.

Вот и дом под номером 63. Шампанзюк нажал на звонок, сказав в домофон кратко:

— На месте!

Мне ну очень хотелось ссать, и я не думал в этот миг о грядущем. Но вот калитка открылась, и оно, грядущее, наступило для нас, на нас…

Господи, поскорей бы!..

*
Мы влезли во двор с сильными следами зависшей отчаянной стройки. Но коттедж  с эркером внизу и с двумя лоджиями над ним отчетливо теперь выступил из прежнего хлама.

Плотный, приземистый мужик, бритый налысо и в зеленой робе на голое тело крепко, по-товарищески пожал нам руки. Я смотрел на его брюшко поверх штанов — ветерок теребил на нем длинный трогательно доверчивый пух. Еще из растительности на нем были усы, а так никаких особых примет. Встреть я его на улице — подумал бы: работяжка или прораб, роба-то чистенькая.

Он глядел на нас искоса и пристально, и я сперва впрямь подумал: что за прораб за такой порочный? С ним, что ли?..

Я еще не знал, что это был «сам» Иван Кузьмич, то ли шурин, то ли деверь одного сильно важного генерала.

Я сразу честно сказал: мне срочно надо отлить. Но хозяин будто нас не расслышал и повел к дому, к старой части его, где на терраске под солнцем гордо сверкало над перильцами на столе горлышко бутылки.

Я удивился: почему со мной сразу так бесчеловечно-то?

На терраске и впрямь стол был накрыт, хоть и на старой клеенке: кастрюля, чайник и торт. Ну, и бутылка, конечно.

Адски ухмыльнувшись, Шампанзюк пошептался с хозяином и ткнул мне идти в дом. Там за дверкой в предбаннике валялась пара брезентовых рукавиц и стояла пара резинух, впрочем, аккуратно отмытых. Шампанзюк ткнул мне на сапоги, хихикнув.

Я проссался с немыслимым, коровьим шумом и с наслаждением.

Шампанзюк сделал то же в другой сапог.

— Он извращ? — шепнул я, кивнув на терраску.

— Целочка! — Шампанзюк хихикнул опять. А я подумал: че он надо мной, сцуко, прикалывается?..

Потом мы сели за стол. Кузьмич нас радушно, хоть и немногословно, потчевал, кидал вопросы про службу.

После третьей рюмки он совсем расстегнул штаны, брюшко его вывалилось наружу, и теперь, как розовый кот в пуху, покоилось у него на коленях.

Честно говоря, водка и сейчас на меня плохо действует, я безбашенным становлюсь. А тогда, да в жару — и подавно.

После четвертой я стал хихикать, поглаживать Кузьмича по брюшку именно, как кота, потягивая легонько за пух.

Кузьмич всем своим рабоче-крестьянским загорелым лицом в крупных складках удивился, а Шампанзюк махнул огурцом в руке:

— Не серчай, Кузьмич! Вот с каким кадром нынче служить приходится! Ну-ка, чмошник, полез под стол!

Это он мне сказал. Я, хихикая, конечно, полез. А Шампанзюк говорит:

— Соска он опытная — сам тренил, не боись, Кузьмич! Петушара конкретный, но лично мой, проблемы с медициной исключены.

Он отвалился от стола и расстегнул себе. Вывалил вместе с яйцами, невзирая на запах.

— Кто не без греха, — глухо, расстроенно рассудил надо мной Кузьмич и развел коленки.

Штаны у него оказались только на верхнюю пуговицу застегнутыми, а трусов и вовсе не наблюдалось.

Я пролез туда рукой, достал главное. Штука средняя — после Шампанзюка игрушка, хотя да, тоже занятная…

— А че он хихикает? — строго спросил надо мной Кузьмич.

— А мчудак потому что. Ему отсосать — как в увал дернуть. Праздник, короче!

— И в казарме терпят такого?

— Не терпят — завидуют! Мне…

В подтверждение слов Шампанзюк выставил ногу далеко в сторону, ляпнул на сапог кусок торта:

— Жуй пока не фуй! Животное…

Я, хихикая, начал жрать и подлизывать. На зубах захрустел песок — ясно, не сахарный. Потом подобрал губами с полу кусочки осыпавшегося безе.

— А сапог до конца? — сурово уточнил Шампанзюк.

Я полизал, но уже без особой радости.

— Еще дать? — сержант протянул другую ногу.

Но я молчал, глядя не на него, а почему-то на Кузьмича. У того вся башка точно пылала, налившись кровью.

У моей сладкой морды кружило сразу две осы.

Чтоб избавиться от внимания ос, я обтер рожу о вымытый мною сапог сержанта. И снова, без команды залез под стол, точно в укрытие.

Хер хозяина полувстал, гневно выпростав из мясистой крайней плоти багровую сочившуюся головку. Хер был похож на младенца Кузьмича (ведь был же когда-то и он младенцем!), в складчатом бежево-сизом капоре.

На меня накатило умильное, нежное вдохновение похоти.

Но рука Кузьмича крепко шлепнула меня по лбу и стала выделывать с младенцем — вторым Кузьмичом привычные им обоим, видать, кренделя.

Я замер с раскрытым ртом.

— Накажи его, — послышался изменившийся хриплый голос хозяина.

Шампанзюк, принагнувшись, грубо вытянул меня за шкирняк. В эту секунду я и впрямь испугался…

*
Я лежал, скорчившись, прикрыв голову руками. Мне было страшновато малька, но, прежде всего, интересно.

Впрочем, какой уж мой «интерес» — так, несколько «любопытственно»…

Судя по его голосу, разозлил я хозяина. Лежал теперь, точно на ладони, протянутой горячему солнцу, и две осы все гудели туго и голодно.

Топот Шампанзюка. Так я и знал: Остывшая уже жидкость потекла мне на руки, под голову.

Новая порция окатила до задницы.

— Убрал теперь! Эй! — сержант пнул меня. И словно на лету подсказал:

— Тряпки нет.

Я стал ползать по доскам пола. Часть сырости приятно проникла на грудь.

Доползши до Кузьмича, я поднял голову, посмотрел прямо ему в глаза и нагло вдруг ухмыльнулся. Я как бы говорил всем видом ему:

— Че, приссал, мужик?

— Чмырдяище! — рявкнул Шампанзюк и присунул раструб резинухи мне а голову.

И сквозь наступившую резиновую ночную вонищу я услыхал тиихй, как стон, голос хозяина:

— Трахни его!

Шампанзюка, кажется, самого повело. Он сгреб меня за шкирняк и метнул на опасно вздрогнувший парапет терраски.

На дело мы шли, естественно, без трусов, так что через полминуты сержант был во мне, кажется, весь, вместе с яйцами… Ветка одичавшей малины с мелкими ягодками то билась в лицо мне, то улетала прочь.

В какой-то миг далеко от нас, на своей одинокой планете застонал кузьмич.

Шампанзюк гнал и гнал, драл меня уже чисто для своего удовольствия, хрипя и похрюкивая. Я устало подумал, что опять, судя по запаху, придется мне хавать его «вафлю в шоколаде»…

*
После, усталые, вымытые (Кузьмич обдал нас из шлангов с грубыми прибаутками), с двумя пакетами, набитыми хавчиком, мы выползли на вечернюю дачную улицу.

Шампанзюк был доволен, я измучен и опустошен до звона какого-то внутреннего.

Длинные тени выползали из-под заборов.

— А резинухи-то он прибрал, — сержант лихо сплюнул. — Смекаешь?..

— Ну?

— Хер гну! Нюхач он отчаянный, Кузьмич этот. Будет рожу туда совать и дрочить, дрочила долбанный…

Шампанзюк подкинул движением головы грязный кепарь над головой, тот сразу приземлился на место:

— В прошлый раз все подмышки мне вынюхал-вылизал. Душ-человек!

— Извра-ащ, — покачал я головой не без легкого осуждения.

— Сто пудов извращ! Трахаться сам опасается, желает, чтобы при нем другие работали. Ты ему, кстати, понравился. Но не верит пока, что такая тварь, как ты, Лерик, с одним только кувыркается. Напугал ты его! Ты меня ссышь, а он — тебя! Так-то он у параши у нас получается…

Шампанзюк прищурился и сказал уже серьезно, основательно:

— Надо бы на хвост ему, Лерик, сесть. Тогда точняк и без меня ты не пропадешь. Еще звал вместе с тобой.

Шампанзюк внезапно остановился. Умытое широкое лицо его просияло азартно, мечтательно. Он взял меня за плечо и посмотрел в глаза мне, словно читая грядущее:

— А точняк он, целочка, станет весь уж наш! Не отвертится!

19.01.2015


 


Рецензии
Привет "Зассанцам" из пятнадцатого года!

Феликс Бобчинский   23.01.2015 12:23     Заявить о нарушении
Привет-привет! )))

Cyberbond   24.01.2015 13:44   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.