Бакенщик

                Бакенщик


                1

Отслужив положенный срок на Тихоокеанском флоте, Иван Дроздов три года «бродяжничал» по Дальнему Востоку и Забайкалью. Работал сезонным рабочим в геологических партиях, в буровых бригадах на бурении скважин, в леспромхозе на лесоповале. В конце концов, ему надоела и эта тайга со своим беспощадным, жгучим гнусом, и этот край с неистовыми реками и речушками с нерусскими названиями, с бесконечными горными кряжами, на которых выворачиваешь ноги, с хлябями многочисленных болот.

Ему осточертела и сама эта бродяжья жизнь. По ночам ему чаще и чаще стала сниться родная деревня Иштак у подножия могучего кедровника с кудрявыми раскидистыми кедрами-красавцами, рядом с которыми блекли здешние деревья, спокойная в своем течении река Томь и тетя Зоя – единственный, оставшийся в его жизни, родной человек. Ивана отчаянно потянуло в родные края, к спокойной размеренной жизни. Долго не думая, он подал заявление на увольнение в контору леспромхоза, где работал в последнее время и, получив расчет, отправился на родину.


Тетя Зоя   радостно суетилась, накрывая стол для любимого племянника. Шесть лет не виделись – шутка ли? Да и не писал Иван ей ничего…. Нет, одно письмецо, правда, он ей прислал, в котором писал о своей демобилизации. И все, и более ничего…. И сейчас она суетилась, стараясь накормить племянника чем-нибудь вкусненьким. Но что у старушки могло быть вкусненького? Выставила тарелку дымящейся рассыпчатой картошкой, политой куриным жиром и обсыпанную зеленым укропом; запеченную в печи курицу с аппетитной коричневой корочкой; нарезанные огурцы и помидоры, соленые груздочки и вазочку с дешевыми конфетами к чаю. Вот и все, что есть….

- Что будешь пить, Ванечка? – оглядев стол, осторожно спросила тетя Зоя.

- Водку, тетя, - отозвался из кухни Иван, где, фыркая от удовольствия, умывался под знакомым с детства рукомойником и добавил. – Если есть, конечно…

- Как не быть? Есть, Ванечка, есть…. На всякий случай держу, мало ли…, - поведала тетя Зоя. – А то у меня еще и наливочка имеется… рябиновая. В прошлом годе рябины-то страсть как много уродилось, ветки под ее гроздьями, чуть ли не до земли свисали, - радостно тараторила она. – Потому и зима ноне была лютой. Примета такая в народе….

- Нет, тетя, лучше водку, не люблю сладкое, - сказал Иван, входя в горницу.

Они сели за стол друг против друга. И посыпались на Ивана вопросы: что, да где? Когда и как?

Иван подробно рассказывал о своей службе, о своем «бродяжничестве», где приходилось работать, о людях таежных.

Тетя Зоя слушала, подперев голову руками и изредка, украдкой вытирала слезу кончиком платка, то охая, то ахая, то осуждающе покачивала белой головой.

Иван с аппетитом поел, встал из-за стола. Надел морскую фуражку с «крабом», расстегнул пуговицу на рубашке, чтоб лучше была видна тельняшка, сказал:

- Пойду, тетя Зоя, пройдусь, посмотрю наш Иштак. Соскучился по нему.

- Сходи, Ваня, сходи…, - одобрила она.



                2

Прошло несколько дней. Надо было устраиваться на работу, но работы в самой деревне не было, а работать в соседнем леспромхозе, расположенном в десятке километров от Иштака, ему не хотелось. И не потому, что работа тяжелая, работы он не боялся, но у него душа противилась губить живые деревья. Он и так уже их много погубил – хватит.

В один из таких дней, Иван взял удочки, что бережно хранила тетя Зоя, пока его не было, и пошел на Томь, на свои когда-то облюбованные места. Деревню от реки отделял массив кедрача, выходящий к самому ее берегу. Отшагав три километра, он вышел к сторожке бакенщика, стоявшей на крутом берегу реки. Сторожка была небольшая и старая. Из мебели в ней, насколько помнил Иван, был только старый стол с точеными ножками, венский старый стул с изогнутой спинкой, табурет да кровать железная с пружинной сеткой. Стены ее источил жучок, и все они были обсыпаны словно мукой. И еще была печь с оторванной дверцей – своего рода камин. В бытность пацанами они любили прибегать сюда, к старому Кузьме-бакенщику, слушать его необычные рассказы из своей жизни, разные рыбацкие истории. Он и показывал им рыбные места.

Сидя на корточках, Кузьма красил белой краской отремонтированный бакен. Он был так увлечен этим занятием, что не заметил подошедшего Ивана.

- Здравия желаю! – громко гаркнул Иван, приложив к фуражке руку.

Кузьма вздрогнул от неожиданности и повернулся к нему. Перед ним стоял бравый, ноги колесом, матрос.

- Фу ты, леший тебя дери – напугал…, - отложив кисть, вытер руку тряпкой и протянул Ивану. – С прибытием, стало быть,… товарищ Дроздов! Отслужил? Когда прибыл?

- Отслужил, дядя Кузьма. Приехал вот…. Неделю уж как…

- Вот и хорошо, вот и хорошо, - обрадовался Кузьма. – Слава богу, есть теперь, кому дело передать, - почему-то радовался он. – Кому ни попадя-то не хочется, а ты, как-никак, моряк. Хоть и бывший теперь.

Старик за годы, что отсутствовал Иван, заметно сдал, постарел. Волос на голове почти не осталось, лицо ссохлось и еще больше покрылось морщинами. Только глаза остались прежними – зелеными, добрыми и насмешливыми.

- Что-то я тебя не пойму, дядя Кузьма…. Ты о чем? – Иван смотрел на старика с удивлением.

- Что тут понимать-то? На пенсию мне уж давно пора. Годов-то сколько уж…? Скоро семьдесят стукнет, да и силы уже не те, - пояснил Кузьма и поскреб облысевшую макушку. – Так что, Иван, рекомендую – заступай на мое место, если, конечно….

- Дядя Кузьма, ты это серьезно?

- А то шучу что ли? Я в сурьез говорю…. А может, ты уже, где нито робишь, а? – старик пытливо посмотрел на Ивана.

- Да нет еще…

- Ну, вот и договорились, - серьезно сказал Кузьма, как будто вопрос уже решен. – Хозяйство мое немудреное, работа не пыльная, спокойная, сам знаешь. Так что, давай…

- Так сразу?

- А чего резину тянуть? Вот послезавтрева придет портовый катер, и оформимся. Делов-то.
 
- А что? – после некоторого раздумья Иван махнул рукой. – А…а…а…, была не была! Поработаю сторожем при бакенах.

- Почему сторожем? – обиделся Кузьма. – Да ты знаешь, какая наша работа ответственная? Чуть что не так, вот тебе и авария: или на мель сядут суда-то, пароход какой или баржа, или столкнутся, не приведи бог. Сторожем…. Хот ты! Нет, Иван, ты зря этак-то…, - осуждающе покачал головой Кузьма.

- Да пошутил я, дядя Кузьма. Не обижайся, - оправдывался Иван. – Знаю, что работа ответственная, хоть и лежебокая.

-Лежебо…о…окая…, - передразнил Кузьма. – Сам ты лежебокий. Я смотрю, ты за рыбкой собрался, ну и иди, не мешайся тут под ногами. Путаешься тут….

Кузьма вновь принялся за покраску бакена, а Иван, улыбаясь, пошагал вдоль берега.

- Так слышь, Иван, я тебя послезавтрева жду. Катер придет…, слышь, не подведи. – крикнул ему вдогонку Кузьма.



                3

Так Иван и стал бакенщиком и вот уже четвертый год исправно несет свою службу. Работа легкая, стариковская, но Ивану нравится. Нравятся эти тихие закатные вечера, утренние зорьки, этот первозданный покой в природе и водная гладь Томи.

Иван крепок телом, среднего роста, широкоплеч и широкогруд, косолап. Лицо крупное, горбоносое, с резкими чертами, словно грубо вырубленное топором неумелым мастером. Щеки изрыты оспинками – последствия перенесенной в детстве оспы. Рот большой с пухлыми губами, подбородок выдается далеко вперед. На голове густая рыжая копна. Сам о себе он говорит: «Черт топором меня делал, да не доделал». По этой же причине он не стремился ни к женщинам, ни к обществу. «С моей рожей да фигурой только ворон пугать», - отшучивался он, когда об этом заходила речь.

Участок реки у Ивана небольшой. Каждый вечер он зажигает фонари на четырех бакенах. Два бакена стоят вверх по реке, два – вниз. Иван в лодке сидит уверенно, свободно, гребет без видимого напряга. Его руки-лопаты лежат на веслах тяжело и крепко. Лодка движется быстро, мощно разрезая носом воду. Вода под ним журчит, пенится, уключины размеренно поскрипывают, и берег уплывает все дальше и дальше. Сторожка на фоне кедрача почти неразличима и все ближе и ближе бакен. Сначала Иван зажигает верхние бакены – по левому берегу белый, по правому берегу красный. Потом спускается вниз и там зажигает. Бакены горят ровно и их огни далеко видны в наступающих сумерках. Иван довольный гребет вверх, к сторожке. Закрепив лодку, поднимается наверх, садится на толстый кедровый обрубок, служащий ему вместо скамейки, закуривает, всматривается в реку и слушает тишину. И тишина эта полна звуков и в то же время остается тишиной, когда уже малейшее дуновение ветерка не касается деревьев, словно боясь потревожить тот царящий в природе покой, который бывает только в конце лета по вечерам.

Где-то по реке раздались другие звуки. «Шлеп…, шлеп…, шлеп…». Шлепанье плиц по воде разносилось далеко окрест. Вслед за шлепаньем возник певучий трехтоновый гудок и долго отдавался по лесистым берегам, заблудившись в деревьях. Это с низовьев шел буксир, тянувший за собой баржу. Буксир был один из тех старых паровых судов, которых теперь сыщешь разве что в музеях речного флота.

Далеко впереди на другом берегу яркой точкой то затухающей, то вновь разгорающейся, светил костер. По воде от него тянулась прерывистая тонкая полоска света. «Рыбаки промышляют или туристы вечеряют», - подумал Иван. Ему хорошо в такие минуты, в душе нарастает тихая радость.

Иван влюблен и в этот с детства родной глухой кедровник, и в свое одиночество, и в реку Томь. Ему по душе это безмолвие, когда ничто не мешает любоваться тихими вечерами, полыхающими в полнеба закатами, зарослями тальника по берегам, развесистыми зелеными космами берез, растущих по краю кедрача. А еще у Ивана есть одна страсть – песня. Он знает их множество и постоянно, что бы ни делал, где бы ни был, мурлычет какую-нибудь мелодию. И любит петь. Но в голос поет редко, когда выпьет и когда вдруг накатит что-то. Вот как сейчас, когда душа отчего-то ликует и радуется – накатило, значит.

Иван отбрасывает окурок, откашливается, наполняет полную грудь воздухом, устремляет взгляд вдаль и запевает. Поет старинную народную песню "Ой, да степь широкая", поет по своему, врастяжку, как певали старики, которых он в детстве слушал с упоением. Песня хватает за самое сердце, тревожит душу. Начинает он петь негромко, как бы в раздумье, но постепенно голос его нарастает и нарастает, звенит, туманит голову, взмывает ввысь. Слушая его, забываешь все, хочется без конца слушать и слушать это чарующий густой бархатный баритон.



                4

Очень часто ближе к вечеру, у сторожки Ивана останавливаются проплывающие мимо с верховьев или поднимающиеся снизу туристы или рыбаки, кто на лодках, кто на байдарах, а кто и вовсе на плоту. Разный народ здесь бывает: и рабочие, и студенты, и инженеры и даже ученые – любители путешествий и приключений. Как водится, старший из них поднимается по крутому берегу к Ивану.

- Хозяину сего приюта салют! – наигранно бодро здоровается с Иваном.

Иван не реагирует, молчит, сосредоточенно плетет из ивовых прутьев новую вершу, всем своим видом показывая занятость. Приезжий опускается перед ним на корточки и спрашивает, но без прежней наигранности и не бодро, а неуверенно, с заискивающей ноткой в голосе:

- Послушай, друг, переночевать у тебя можно?

Иван как бы неохотно отрывается от работы, долгое время смотрит на него, ответно здоровается и интересуется:

- И много вас будет?

- Трое, - отвечает тот и тут же спешит добавить. – Мы хорошо заплатим, не сомневайся.

- А я и не сомневаюсь, только плата ваша мне без надобности, а место завсегда найдется, - после недолгого размышления равнодушно, тягуче говорит Иван. – Складывайте вещи в сенях, - и на правах хозяина начинает расспрашивать: кто такие, откуда, куда путь держат….

Удовлетворив любопытство, бросает ковырять вершу и начинает проворно разводить костер. Он уже по опыту знает, что «приблудные», так он называет таких гостей, будут готовить ужин и непременно с выпивкой. Иван так-то не пьет, но с хорошими людьми, если его угощают, не грех и выпить, считает он. Иван оживляется, глаза весело поблескивают.

Тем временем гости начинают переносить в сени сторожки свой немудреный скарб: рюкзаки, котелки, весла и прочие мелочи.

За ужином, как и следовало ожидать, выпивают. Предлагают и Ивану, но он скромно опустив глаза, сначала отказывается. После вторичного приглашения, как бы делая им одолжение, соглашается. Берет своей здоровой, черной от загара, лапищей стакан.

- Со знакомством, значит, и за ваше счастливое окончание пути! – возглашает он и выпивает.

Пьянеет Иван на удивление быстро, с первого же стакана. Лицо становится сосредоточенным, а глаза уже лучатся теплыми искорками. Приходит тот момент, когда на него «накатывает», душа просит песню. И вот среди всеобщего разговора, шуток, анекдотов и смеха, вдруг зазвучала песня. Мягкий баритон выводит негромко всем знакомую песню:

                Ой, то не вечер, то не ве…е…чер,

        Все примолкли, с удивлением вслушиваясь в густой красивый голос.

                Мне…е малым-мало спало…о…о…ось,
                Мне малым-мало спало…о…о…ось,
                Ой, да во сне привидело…о…ось.

        А голос все нарастал и нарастал, и песня разливалась вширь.

                Мне…е во сне…е…е привиделось,
                Бу…у…дто конь мой вороно…о…о…ой
                Ох, разыгрался, распляса…а…ался,
                Ой, да разрезвился подо мно…о…о…ой.

Голос певца наполнился мощью, непонятной тревогой и взлетел ввысь, к выступившим на густо-синем небе звездам. И те, казалось, перестали перемигиваться, завороженные песней и чудным голосом.

                Ой, налетели ветры злы…ы…е,
                Ой, да с восточной стороны…ы…ы…ы,
                Ох, да сорвали черну ша…пку
                С мо…ей буйной головы…ы…ы…ы.

Голос постепенно спускался с высот и утишался, становясь спокойным, затухающим.

                А есау…у…ул догадлив был,
                Бы…ы…стро сон мой разгада…а…а…ал.
                Ох, пропадет он говори…и…и…ил,
                Ой, да твоя буйна голова…а…а…а.

Голос смолк, и песня растворилась в пространстве. Наступила тишина. Гости, ошеломленные и изумленные, некоторое время сидели в немом оцепенении, а потом все разом загомонили, восторженно заговорили об Иване, его таланте.

- Слушай, друг, и такой талант ты прячешь от людей! – с недоумением говорил Ивану старший. – Да тебе на большую сцену надо…. В оперу или на эстраду…. С таким-то голосом!

Другие дружно поддержали его, наперебой советуя Ивану, кто поступать в музыкальное училище, а кто сразу в Томскую филармонию.

- Не по Сеньке шапка, - отшучивался Иван, довольный произведенным эффектом. – Моя стихия – вот она! – он широко развел руками. – Этот кедровник, эту реку, эту ширь, эти звезды и работу я ни на что не променяю, ни на какую сцену. Суматошная городская жизнь не для меня.

- Зря, Иван, талант надо отдавать людям. Ты все-таки подумай.

- А я и отдаю людям, вот вам, например, да и другим, которые приезжают, - с простодушной улыбкой говорил Иван. Глаза его хитро и весело поблескивали в отсветах костра. – А вообще-то я пою больше для себя, когда просит душа, и рвется на волю песня.

На другой день «приблудные», как правило, уплывают. Рано поутру переносят свои вещи на плот или лодку, прощаются с Иваном.

- Хороший ты парень, Иван, - говорят ему на прощанье. – Спасибо тебе за приют и за песню! Счастья тебе, и чтобы не растерял щедрости души своей – пой и радуй людей!

Иван долго еще стоит на берегу, провожая их погрустневшим взглядом, потом, вздохнув, берет канистру с керосином и спускается к своей лодке. Надо плыть, гасить фонари на бакенах и замерять глубины.


Геннадий Сотников


 


Рецензии
Рассказ изумительный! Какая красота и простота повествования.Замечательно выписан главный герой и мир, внутренний и внешний. Низкий поклон автору

Галина Попкова   10.06.2015 15:44     Заявить о нарушении
Спасибо Вам, Галина, за высокую оценку рассказа! У меня был шурин, который любил петь старинные казачьи песни своим приятным баритоном и именно так, как певали в старину - с растяжкой, подчеркивая интонацией грустные и задорные моменты. Это и подтолкнуло меня к написанию рассказа. С искренним уважением,

Геннадий Сотников   11.06.2015 06:40   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.