Между двух

Между двух



Пробка началась  задолго до Литейного моста.  Почти сразу после Смольного. Пока мы тащились по набережной, я держался, звонил всем, кто готов поболтать,  просматривал завалявшиеся в портфеле бумаги, выталкивал прочь из машины мерзкие мысли. С середины моста  видно, что  пробка особенная, прокопченная  дымом,  идущим  со стороны Военно- Медицинской Академии.  Соскочить  с моста на набережную  не дали румяные гаишники,  отправили на экскурсию по закоулкам Выборгского района.   А что делать, если мне как раз туда, откуда дым? – А что хочешь, то и делай,  не задерживай движение.  И  ползешь, обгоняемый дымом, мнешь деревянную шею, мечтаешь о туалете, и только о нем,  и даже шепотом ничего плохого никому не желаешь. Уже на рабочем месте я у знал из городских новостей, что клубами дыма исходил клуб Военно-Медицинской  Академии,  никто не пострадал, очаг потушен, беду от больницы отвели,  все свободны,  ущерб подсчитают без вас.

- Ах, сказал я коллегам, покачивая головой, и слегка сокрушаясь в голосе.
Этакий   безобидный дом горел, не Рейхстаг, не  склад меховых изделий, ничем не заслужил горькой участи. Был я в нем случайно лет пятнадцать назад,  там уже тогда украсть  было нечего. 
Коллеги кивнули, не прислушиваясь, оставаясь в работе, и почти не сочувствуя ни мне , ни курсантам, лишившимся клуба.  Мне бы , по их примеру,  сунуть нос в белые бумаги, и без того два часа потерял.  Но в ноздрях  все еще щекотало дымком,  два часа  отзывались обидой,  я чихнул, и сказал спасибо  всем, кто пожелал здоровья.  Нет бы остановиться на этом, в носу же першило, а не в глотке. Но я не сдержался –не громко сказал, но так, что все слышали: уж лучше  в какой-нибудь час пустых коридоров, безлюдный, бесцветный, зашелся бы языками дом на Литейном,  призвал бы  пожарных, оставил по себе пепелище.  Стоит ведь без пользы. Никто  – заметил  я сам себе – не пожалеет, если завтра учреждение, что слилось с серым домом, не возобновит работу по расписанию. Даже те, кто в нем работают,  не пожалеют.  И кто-то из коллег буркнул, что уж конечно, никто не пожалеет, но дом этот  стоять будет  вечно, без пользы, без радости, но будет стоять. И  лучше  нам по этому поводу не горевать, а просто жить, например, работать.  И я ушел в работу, и было мне там хорошо, обиды забылись, нос очистился.    И лишь когда стемнело настолько, что пробок  не было видно,  и все засобирались  домой, я напоследок щелкнул мышкой,  и вслух прочел заголовки городских новостей: 
- Вот те на,  пожар в театре на Литейном!!!  - И немедленно  был пойман на слове, вспомнили товарищи по работе,  кто совсем недавно  просил огня, огня.  Я замолчал, притих,  и провел вечер, в раздумьях над каждым  словом.
 
А что же  он, тот , кто слышит пожелания, называйте его как хотите? - Он  не живет в нашем городе, откуда ему знать, какой дом на Литейном я имел в виду. Мог бы, конечно догадаться, что театр  трогать нельзя, клуба ему мало. Но я не обсуждаю культурные запросы того, кто не сидит в партере,  и  живет вне пространства. Может быть, и мне пора забросить театры, почистить мысли, подумать о словах ,  об их  порядке ,  хорошо о них подумать ,  даже если слова иногда не нравятся, если кажутся пресными , если хочется их заменить чем-нибудь посолонее, поострее, поершистей и позанозистей. И нечего зубоскалить  в адрес серого дома, он сер без слов.    О чем же тогда шутить?  И с кем?  Да если бы дело было только в шутках!  И почему это только со мной?
Люди вокруг меня  продолжают  отпускать  колкости  по разным адресам. И  все юмористам  сходит с рук, любые двух  и трехсмысленности понимаются  правильно, последствий никаких,  все смеются.  Начинают говорить умолчаниями – и окружающие понимают между слов.  Один лишь я немее всех немых.  Молчу, и  вспоминаю  Мидаса, и остерегаюсь  лишний раз коснуться блестящего предмета. 


Беда еще и  в том, что жизнь  привела театр в наш дом. Кажется, мы готовились к домашнему спектаклю, полному двусмысленностей. В нем появлялись Зевс и Дионис, и речь их не была пряма. Вот почему меня угораздило взять с собой в поезд Мифы Древней Греции, полные неправильно понятых вопросов и пожеланий. 

Поезд «Репин» еще недавно ходил туда-сюда между Петербургом и Хельсинки. Сидячие купе на шестерых, лицо в лицо, коленка в коленку, бедро к бедру, видно, что сосед читает, слышно,  кто ему звонит, в любой беседе ты невольный  соучастник, на всякий чих здравствуешь, на зевок отводишь глаза. Ты -  узник шести кресел, зритель, которому не покинуть спектакля,   из середины, если куда надо, не вдруг  доползешь до края.  В тот вечер я  оказался между двух девушек, с обеих сторон по бедру, по плечу, по сережке,  по пряди, дрожащей от моего дыхания. Будь я Репин,  посчитал бы за  счастье  написать портреты моих попутчиц. Тем более, что соседи напротив,   на кого-нибудь да походили: тот, что коленями упирался в мои колени, да это же Запорожский писарь,  прическа в кружок, улыбка сдержанная, за спиной хохочут, а он вроде со всеми заодно, но  вроде и сам по себе. Тот, что у окна – и вовсе автопортрет Ильи Ефимовича : шевелюра непослушная, галстук аккуратный, в голубую полоску.  Третий, что у прохода, румян, выбрит, пачка сигарет в кармане рубашки, похож на друга отца, дядю Витю – музыканта. Дядя Витя  приходил к нам домой, когда мне было лет пять или около этого.  А девушки – нет, ни на кого не похожи.  Их и писать художнику.   Но не  ляпнул ли я  лишнего?   Мы  о том сегодня и речь ведем : как легко  быть неправильно  понятым. Неловко построил фразу,  и нет  возможности  объяснить, уточнить,  исправить, направить в нужное русло, остановить… Опровергаешь, дополняешь, хватаешь человека за руки, хочешь втолковать, что совсем другое имел в виду, но он не слышит, никто не слышит. Все  считают, что объяснения излишни,  желание высказано, и дело за исполнением. Тебе говорят : не беспокойся, набирайся сил, собирайся с мыслями, все будет так, как ты пожелал.

 Пришел тот случай, когда моя бдительность уснула. В нашем спектакле надлежало появиться Дионису, и я читал про него, упорно читал, старался читать, делал вид, что читаю.  От Хельсинки до Коувалы  я прочел  всего три  страницы. А попробуйте, сосредоточьтесь, если то  ухо щекочет  девичья завитушка, то локоток под мышку лезет, то Запорожский писарь начнет  любезничать с обеими моими соседками.   По рукам поверх моей книжки ходит   электронный носитель с картинками из иных миров, туда же тычет палец с серебряным колечком и со страстными комментариями.  И если Илья Ефимович поглядывал в окошко, приискивал домишко для картины на финскую тему,   то писарь с музыкантом все внимание обратили на девушек. Писарь бросил писать,  музыкант не пошел  курить, оба были обаятельны, предупредительны, шутили умно, улыбались без фальши,  и оба завидовали идиоту напротив, что сидит между двух граций,  и мусолит  книгу. 
После Коувалы поезд начал опаздывать. Больше часа  прождал электричку, замешкавшую в глубинах Финляндии,  что позволило мне сбегать за мороженым для всех попутчиков. Я вернулся, всем улыбнулся, на мое место никто не посягнул. Теперь я сидел между двумя языками, которые облизывали шоколадные шарики, и сам тоже облизывался. Мне бы за своим языком проследить, но я   предоставил ему  разбираться с   мороженым, и все норовил пристроить книжку перед глазами, чтобы  читать и облизываться. Смешно, правда? – По левую руку рыжая, как багряница,   копна, по правую -  волнистые русые волосы спадают  двумя  струями  ниже плеч, а я занят какой-то Семеллой непонятной внешности!!!  Поезд, зевнул, потянулся,  тронулся, но из графика  выбился, на каждой стрелке  вставал, насуплен, и  уступал дорогу длинным гремучим составам.  Бурлаки умаялись, и тянули все медленнее. Мороженое съедено, пальчики облизаны, языки натруженные не спешат трепаться, писарь зевает,  рыжая  слева  пристраивается к моему плечу, дергается, поднимает голову, трет глаза, и снова клюет перевесившим носом.  Русая  не находит себе места, достает зеркальце, что-то  поправляет, что-то ищет в своих глазах, тренирует  загадочный взгляд,  и тянет, тянет время, играет с ним в отставалки. Пока она при деле, я бросаюсь в мифологию.  Стараюсь читать про Диониса, а   страницу про Мидаса перелистываю, чтобы не расстраиваться. Но Диониса перебивает Адонис, я листаю пять страниц назад, но на втором абзаце  сну надоело играть с рыжей по правилам, и он наносит ей тяжелый, как мешочек  дроби,  удар, вдавивший ее голову  в мое плечо.   Ему мало  одного сонного ума,  он врывается в мое  левое ухо, я становлюсь невольным свидетелем чужого сновидения.  Спящей красавице не терпится пораньше сбежать с работы, чтобы успеть привести себя в порядок перед спектаклем.  В сумочке лежат два билета, до третьего звонка два часа, а она все еще в рабочем халате. Она стоит, и удрученно смотрит на мальчишку, сидящего на бетонном полу лицом в колени.   Новичок, две недели на автокаре, въехал в спешке в штабель пустых поддонов, стукнулся носом о руль, вытер кровь рукавом едва не от плеча, и приходит в себя на ледяном  в любое время года    полу.  Начальник в светло-голубом костюме  смотрит на кровавый  лампас на рукаве, и отсылает  мальчишку домой.

- Ну что ж – говорит – я взял  этого недоношенного, мне и расхлебывать. Куда бы пиджачок повесить? – Сяду  в автокар, я когда-то с этого начинал. К ночи справимся.  Домой я тебя потом отвезу. 
Билеты в сумке обуглились по краям, соседка справа повела носом, а я услышал  слово, за которым  увидел эпилог спектакля.  Дионис должен был сказать публике что- то такое:

Я – Дионис, я бог немного недоношенный,
Папашей- Зевсом в небрежении  не брошенный
Пусть недозрелый в чем-то, пусть я невоздержанный,
Но   винам  до -  и недодержанным   приверженный.

Меня зовите, коль хотите, просто Зевсович,
Папаша мой, решив, что сын -  пустая бестолочь,
Что от таких, как я , нет пользы на Олимпе,
Приставил парня к ремеслу «налей да выпей».

На этом слове  чужой  сон  снова прорвался в мое ухо. Актеры, уже в костюмах и в гриме,  прибежали из театра, и  играючи, перебрасываясь на ходу репликами из спектакля, без антракта перекидали ящики  в соседний зал. Теперь перед девушкой в  рабочем халате стоял ее любимый артист с размазанным по лицу гримом, и показывал  ладони:
- Что делать?  До первого звонка пятнадцать минут,  а я весь в занозах.  И рыжая попутчица наклонилась к ладоням кумира, и по одной повытаскивала занозы зубами.
-  Теперь бегом в театр, переодевайтесь на ходу – скомандовал любимец  публики, и все показали спины.

Вот ремесло – сказал я сам себе – дави на ягоду да радуйся,
Следи, как можешь,  за брожениям и градусом.
Ориентируйся в брожениях общественных,
Не допускай  собраний, и компаний трезвенных.

Соседка справа отодвинула зеркальце почти  на вытянутую руку, и я увидел ее глаза. А она – мои.  И поняла, что давно уже  в моих глазах не отражалось ни строчки из лежащей на коленях книжки,  и кажется, начала читать мой  недоношенный эпилог.

А если, что, труба зовет на дегустацию,
И тут со мной незаменимые  три грации.

«И тут со мной незаменимые три грации» - отстучал неторопливый поезд,  дернулся, почти остановился, но  продолжил все затихающее  движение, повторяя «три грации,  три гра,  гра, гра,   граница, стой, кто идет. 

В руках появляется шесть паспортов, приходит пограничник с располагающим к себе чуть-чуть кашляющим  акцентом, смотрит на страницу с фотографией, и обращается к каждому по имени.  Так он нас знакомит. И  оказывается, что я уже несколько часов сижу между двух  Май. Поезд слегка дернуло, стряхнув сон со всех пассажиров.
- Так вы можете загадывать желание ! – сказали все пятеро попутчиков  в один голос.
- У меня нет заветных желаний – буркнул я, не опасаясь никого разочаровать.  Пассажиры напротив потеряли ко мне интерес, но две виновницы  оживления не отставали.
- Нет уж извольте – говорила Майя  слева, поворачиваясь ко мне вполоборота : были бы мы Тани или Лены, мы бы вас пропустили через границу. Но мы – Майи редко на одной скамейке сходимся, в моей жизни это первый случай.
- И  я   хочу, хочу, хочу – захлопала в ладоши Майя  справа- я никогда еще не исполняла ничьей мечты.
- Но девушки, у меня нет мечты.
- Как так?!  - дружно подняли головы соседи напротив,  побросав i-pad, уронив журнал, не запомнив страницы.  Пришлось  держать ответ перед всем купе.
-  Мечта должна быть заветной, желание тоже. И это заветное не должно зависеть от моей воли.        Если я скажу, что хочу на Остров Пасхи,  любой из вас вправе спросить: А почему до сих пор не съездил? И я вам честно отвечу, что рутина заела, подробности вы знаете. Был бы я девушкой с подозрением на бесплодие, может быть,  и попросил бы у провидения ребенка. Но представляете  разочарование, если провидение не справится с задачей!  Но у меня нет такой проблемы.    А если мне чего-то не досталось,  значит, я этого  плохо хочу. 
Остановиться бы  на этом месте, сделать вид, что ищу достойный пример в греческой мифологии, да и заняться своим эпилогом. Но две Майи перемигнулись за моей спиной,  и правая спросила, отчаянно округляя  глаза :
- Но  бывает в жизни случайная находка. Что-нибудь, без чего можно и обойтись,  но что так приятно получить  в виде нежданного  дара.
- Да, что-нибудь такое – задергала плечами левая : или любовь с первого взгляда, или метеорит  из туманности Андромеды    шлепнется на ваш дачный участок.
- А вдруг, он кого-нибудь убьет?
-  Но я же так, для примера, вы придумайте что-нибудь свое.

Все это говорилось в нетерпеливо топчущемся  на границе поезде.  Один раз опоздав, он  повсюду наращивал  опоздание.  Мое молчание множило нетерпение.  Мне попасть   бы пальцем в книгу, да  напомнить, как  Мидас   просил  золота, и сами знаете, что получил. Или зевнуть в кулак, и сказать умиротворенно,  что ехать еще далеко, что есть время подумать, поискать  подсказки в мифах…  Но мне захотелось довести свою мысль до конца.  Я  не   настроен был на игривый диалог, на дружескую перепалку, в другой бы раз, но не сейчас. Хотелось быстренько отвязаться от всеобщего внимания, и схватить за хвост ускользающие последние строки  эпилога.   Но  девушки соскучились по тонкой игре, им хотелось проверить меня на чувство юмора,  посмеяться над попутчиком, без зла, но посмеяться. Не обидеть, но и не отпустить, вынудить раз за разом принимать вызов, развлекать их вольно или невольно. Вот чего им хотелось в нетерпеливом,  опоздавшем к закату и к восходу луны, к разводке мостов, и к ночному кино, ко всему, чего ни тронь, опоздавшем составе.
Да, конечно, я их раскусил. Но это мало помогало, в этой игре я мог только защищаться, это была детская игра в «волков и овец», в которой при правильно выбранной тактике всегда побеждают волки. Какая польза овце в том, что она знает следующий ход? – Все равно не уйдешь. А так  хотелось уйти от щекочущих   вопросов, мне хватало щекочущих  ухо девичьих волос. Не лучше ли в самом начале игры объяснить  соседкам, что за скучный субъект  им попался, между ними уселся, без мечты, без заветных желаний, без фантазии, без ничего.  Я начал с простой  фразы : Я хочу вас обеих разочаровать. И черт меня дернул открыть рот  сразу после свистка локомотива.  Идиоту  понятно, что  поезд свистнет, и  тронется.  Успел лишь начать : «Я хочу вас обеих», и нас  дернуло, тряхнуло, рвануло,   всех троих потянуло друг к другу, я ткнулся носом в плечо правой, слегка стукнул коленом колено левой, и произнес уже ненужное «разочаровать».   Но какое это последнее слово имело значение?! – Все купе услышало  мое пожелание, которому теперь надлежало  сбыться. «Я хочу вас обеих разочаровать»  – повторил я четко и достаточно громко, но никто  не поверил. Теперь я всех заинтересовал, заинтриговал, и всем показалось, что мое пожелание услышано за пределами купе, а стало быть, принято к исполнению. 
Что делать? Что дальше говорить?  Просить прощения? – не за что. Опровергать свои слова поздно, приступать к исполнению, даже в шутку, неприлично.  Я покраснел, как закат накануне большого ветра,  но постарался не опускать взгляда. Девушки снова перемигнулись.  Им захотелось продолжить  игру, тем более, поезд , дернувшись, потерял пыл,  и тащился с черепашьей скоростью.   

- Я даже не могу  опровергнуть свои слова, я  не могу сказать, что вы не привлекательны. Да наоборот, еще как привлекательны, и если бы моя, да и ваши жизни складывались по-другому….
- Не умничай – перебила  правая Майя, и утопила пятерню в волнистых волосах. -   Желания исполняются без если.
-Пожелание высказано, но это ничего не значит. Едва ли оно выполнимо  в поезде. А   от вокзала у каждого свой путь. Вы не обязаны давать мне номера ваших телефонов, электронные адреса, ИНН, и не знаю,   что еще. Если пожеланию суждено сбыться, то мы еще встретимся. Или случайно, или какая-нибудь сила бросит меня вас искать. В моей жизни уже такое было,  я дважды находил девушек в больших городах, зная лишь имя, не зная даже фамилии. Во времена, когда не было социальных сетей.   
- Расскажите, расскажите, нет, лучше расскажи , расскажи – ведь мы уже на ты!!!- захлопала в ладоши  и застучала каблучками левая Майя. 
- Расскажите – поддакнул автопортрет – ему было скучно без сюжета для картины .
- Не знаю, что и рассказывать. Первый раз дело было в Красноярске.
- И что? – спросил  писарь, и почесал пером лопатку.
- Нашел. Интуиция, только и всего. Как работает интуиция? Об этом еще никто не рассказал.
- Расскажите – улыбнулся улыбкой дяди Вити из детства  мужчина у двери.
Вот беда –  раскрыл рот, и больше не будешь молчать. Пришлось  выдумывать подробности на ходу. Я увлекся, я врал не стесняясь, я не заботился, верят ли мне мои попутчики, но казалось, что вранье должно сойти  с рук. Сквозь выдумку в голову лезли, и удивительным образом запоминались еще какие-то строчки :

А если что, труба зовет на дегустацию,
И тут со мной незаменимые три грации,
И разлетается на клочья целомудрие,
А если кто сидели пресные и хмурые….
 
Мысль снова ускользала, зато Сибирская байка приобретала неожиданный оборот. Я нагло пользовался тем, что ни один из попутчиков не бывал в Красноярске, и строил на ходу несуществующий город, пускал по нему трамваи  с  обледенелыми стеклами, отбивающие колесами турецкий марш,  выкапывал подземные переходы для  бурундуков, и виадуки для маралов, пускал по Енисею плоты, запряженные двухвостыми сомами, и возводил на плотах небольшие пагоды.   Теперь я уже гнал от себя следующую строчку эпилога.  Надо было продолжать выдумывать, заболтать, зажевать, защелкать языком чертову оговорку.     Когда я построил еще один мост,  возвел над ним навес, под которым день и ночь играли любительские театры, в глазах попутчиков не появилось ни намека на недоверие.  А меня пронзила мысль, что завтра  Красноярцы не узнают своего города. И не простят! 
- Нет, простят, кому мешает театр на мосту?  А если кто не любит театр? А если кто?

А если кто – едва не произнес я вслух  - сидели пресные и хмурые,
Они в улыбке трехметровой расплываются,
И наливают, подливают, допиваются
До превосходной, до сто раз десятой степени,
Поют про море ли, про Волгу ли, про степи ли,
Поют по-русски, по-французски, на иврите ли,
Так  наливайте, же артистам, зрители.


 Видимо, я на какое-то время замолчал,  и никто не потребовал продолжения рассказа.  Все, кроме дяди Вити, задремали.  Недремлющий музыкант из детства пошел курить.  Я тоже ухитрился выбраться из купе.  Мы стояли в Выборге.  Я соорудил на перроне сцену под навесом, и разыграл эпилог спектакля.
 
На Финляндский мы приехали в самый сонный час. Обеих Май встречали мужчины. Мы помахали друг другу, девушки расселись по машинам, и исчезли в дебрях мегаполиса.  Мне надо было перейти через Неву, а оттуда полчаса пешком, приятная ночная прогулка мимо несгоревшего большого дома.  Время  было непонятное.  То ли вот-вот сведут Литейный мост на полчаса, то ли я этот момент прозевал, и тогда  только ждать утра или брать такси и ехать через вантовый.  Но тут  и случилось то самое необязательное чудо, о котором говорила  правая Майя.  Всех безлошадных пассажиров  ждали микроавтобусы для развоза по домам. Я не поверил. Если бы мы с опозданием прибыли в Хельсинки, это другое дело… Но я не   говорю  о реальности, я о чуде. Я даже хотел отказаться, но водитель сказал, что мост уже свели, и пешком  можно не успеть до второй разводки.  А автобус, если что, повезет нас  в объезд. Я  уселся рядом с,  кажется, единственной  на весь поезд женщиной, которую никто не встречал. Но нет, в последний момент к нам подскочила еще одна.
- Забыла шарфик в вагоне, пришлось возвращаться – объяснила она свою задержку, и уселась рядом со мной с другой стороны.
- Как вас зовут? – зачем-то спросил водитель.
- Сима – ответила женщина с шарфиком.
- Да, мне сказали, что надо дождаться Симу.
- И я Сима – сказала женщина  без шарфика. – хорошо, что я уже здесь. А то вы бы уехали с одной Симой.
- Куда ехать – спросил шофер, - и за объяснениями пути  восторги по поводу совпадения имен забылись.
Пролет моста начал подниматься, едва не дав нам   пинка  в зад,  когда мы проезжали мимо даже ночью серого  дома , который я однажды чуть не подпалил. На фасаде, обращенном к Литейному, горело одинокое окошко.
- Недремлющее око – подумали две Симы.
- А может быть, и зря я желал плохого этой громадине – подумал я, сидя между Сим. – Все-таки люди, что за серыми окнами,  заставляют земляков следить за своей речью, отличать то что надо сказать от того, что не обязательно. Вольно или невольно берегут чистоту языка. – И одинокое окошко подмигнуло моим мыслям одобряюще. Но женщины  приняли сигнал  на свой счет, и Сима без шарфика вдруг вспомнила:
- Да вы же сидите между двух Сим. Загадывайте желание.
И что тут делать. К чему приводят самоотводы с объяснениями, я уже убедился. Попросить провидение, чтобы избавило меня от обязательств перед двумя Майями? – Но вдруг опять что-то не так скажешь, не в том порядке, и  сработает не в ту сторону…
- Загадал еще до моста – соврал я дамам, водителю, и  двум пассажирам в переднем ряду.
- Неужели вы  всего лишь хотели   проскочить мост?
- Нет, что вы, это очень личное, и пока  не сбылось – соврал я повторно.   А соврав,  подумал :  а не загадать ли,  чтобы  тот, кто меня слышит, научился понимать недосказанное, отметать лишнее, и что-то еще , о чем я подумать  не успел.  Мы повернули на Кирочную, и Сима   с шарфиком попрощалась.  Да и мне оставалось ехать три минуты. Едва я вышел из микроавтобуса, как  вспомнилась рыжая Майя, и занозы в ладонях  любимого артиста.
- Какой был бы кошмар, если бы по моей воле начали выполняться желания, в которых человек не признается сам себе!

Что еще можно добавить? – высказанное  в поезде пожелание пока не сбылось. Время идет, Репин уже не ходит.  Но думаете, этот случай меня чему-то научил? Думаете, я перестал высказывать идиотские пожелания? – Вовсе нет.  Да я однажды  чуть человека не убил. За что? –  Всего лишь за громкий храп. И нет оправдания в том, что за этим храпом    Зевс – громовержец не слышал своих громов, и разбазаривал во все стороны немые молнии.   Кто в сердцах не твердил про себя бессонной ночью, что прибил  бы такого пародиста Зевса  топором и не только?  И ничего, утром храпун шел по своим делам, не подозревая об опасности, которой избежал. А мой –то сотрясатель воздуха  с утра схватился за сердце. Я ужаснулся, я, не разжимая рта, наговорил о себе столько всякого, что  доктор прибыл быстро, укол помог моментально, сердечный  встал на ноги, и пошел своей дорогой. Я же остался при своих проклятиях в полном недоумении:  желание, едва не  загаданное между двух Сим, оно сбылось или нет ?   




 


Рецензии