Письмо к В

Вот уже в который раз Р. сел за письменный стол, сметая с него скомканную бумагу. Какие-то листы были почти полностью исписаны мелким почерком, на других было не больше трех—четырех строк. Задумчиво покусав кончик ручки, Р. снова принялся за письмо.

«Уважаемая…», — Р. зачеркнул слово, но продолжил писать на испорченном листе, справедливо рассудив, что при таком неэкономном использовании бумаги ему может ее не хватить, — «Дорогая В.!»

«В очередной раз признаюсь Вам в искренней и горячей любви, и тут же без обиняков сообщаю Вам, что не смотря на эту любовь, или даже скорее благодаря ей, я пришел к единственно правильному в нашем положении решению: нам необходимо расстаться.

Вам, быть может, кажется странным, что, подтвердив свои чувства к Вам, я тут же отвергаю Ваши, но в этом весь я. Противоречивость заложена в моей натуре и составляет значительную часть моего существа, в чем Вы, вероятно, уже давно убедились. Ах, если бы это была единственная моя склонность, осложняющая жизнь и мне, и окружающим! Но, увы, есть и другие, и именно в силу их наличия я должен отвергнуть Вашу любовь, как бы невыносимо больно мне не было об этом думать».

Р. зевнул, медленно потянулся, сменил позу на более удобную и продолжил.

«Как вам известно, меня никоим образом нельзя отнести к разряду людей надежных и достойных, осознавая это, считаю своей святой обязанностью огородить Вас, чистое и наивное существо от того ада, в которую превратится Ваша жизнь, если Вы свяжете ее с моей. И разве если бы я не любил Вас, неужели заговорил бы с Вами об этом, неужели бы не воспользовался Вашей чистотой и Вашим доверием в своих корыстных целях? Можете не сомневаться, что воспользовался бы, и вот Вам лишнее доказательство, что Вы имели несчастье полюбить ужасного и недостойного человека. Но поскольку я без памяти люблю Вас (считаю необходимым лишний раз уверить в этом), не могу поступить иначе».

Р. смахнул навернувшуюся на левом глазу слезинку (последнее время он часто воспалялся), поерзал на стуле и с видом старательного ученика, решавшего домашнее задание, вновь взялся за перо.

«Чтобы сделать наше расставание совсем неизбежным (о, каких трудов стоит мне сдержать слезы, поминутно заливающие бумагу!) призна;юсь Вам, в том, в чем последние месяцы боюсь признаться самому себе. Проанализировав наши с Вами взаимоотношения (Вы, вероятно, знаете, что склонность к анализу — моя неотъемлемая оригинальная черта, сколь возвышающая меня над не сознающими себя массами, столь и обрекающая меня на непрекращающиеся страдания), я пришел к выводу, что испытываю тайное постыдное удовольствие, расстраивая Вас, доводить до исступления и слез. Не поймите меня неправильно, я горячо Вас люблю и желаю Вам счастья, по крайней мере, этого страстно желает одна моя половина, но вторая… о, она упивается вашими муками, и сама находит наслаждение в собственных мучениях! Видите теперь, что вместе нам быть не суждено, а если и суждено, то все равно нам лучше избежать такой возможности, ибо каждый день наблюдать за Вашим несчастьем мне будет невыносимо.

Возможно, мои объяснения покажутся Вам путанными, но я и сам не в силах разобраться хоть в чем-то из-за чехарды, которая происходит в моей голове. Как бы то ни было, единственное средство, которое, как мне кажется, сможет помочь хоть как-то наладить мое душевное состояние — это одиночество. Конечно же, еще и этот вывод обосновывает невозможность нашей совместной жизни.

К тому же есть еще одно обстоятельство, ничтожное по сравнению с другими, а стало быть, даже не стоящее упоминания и не имевшее бы какой либо силы в том случае, если бы были устранены те преграды между нами, о которых я говорил выше. Однако учитывая, что мне необходимо убедить вас в правильности своего решения, все же упомяну и его. Дело в том, что моя семья никогда бы не одобрила наш союз из-за Вашего положения и происхождения. И если бедность (бог с ней, ведь известно, что не в деньгах счастье) по сути не так уж и важна, то преодолеть старинные предрассудки относительно людей вашей национальности, укоренившиеся в моем, несомненно уважаемом и почтенном семействе не возможно в силу известной косности мышления людей старшего поколения, не присущей, я Вас уверяю, мне. Против своей семьи пойти я, конечно, не могу, а союз с Вами, несомненно, как минимум испортил бы отношения с моими родственниками, а как максимум — стоил бы мне, если можно так выразиться, изгнания. Как бы ничтожен и зол я не был, я очень дорожу семьей, ведь это те люди, которые не обманут тебя и останутся с тобой в любом случае, хотя бы и в силу непреодолимой привязанности, определенной природой, родная кровь, как говорится».

Подумав, Р. тщательно зачеркнул последний абзац и начал с новой строки.

«Как бы то ни было, взаимное наше счастье невозможно, как, я полагаю, и мое личное, однако возможно счастье Ваше, счастье с более понимающим, добрым и любящим человеком, свободным от тяжелых размышлений и рефлексии, которым я часто предаюсь. Вероятно, Вам стоит подыскать кого-то из своего круга, ведь, как известно, люди более низкого происхождения не подвержены возвышенной, но от того не менее мучительной аристократической меланхолии.

Прошу Вас, поймите меня правильно, мое решение продиктовано исключительно заботой о вашем будущем, и далось оно мне крайне не легко. Я больше не в силах наблюдать Ваши страдания, мне невыносимо осознавать, что я гублю Вас. Но в то же время хочу заверить, что поступаю так исключительно потому, что всем своим порочным сердцем люблю Вас. Итак, прощайте же навеки!

Не Ваш (ради Вашего же блага) Р.»

Переписав письмо набело аккуратным мелким почерком, Р. вздохнул будто после тяжелого, но приятного труда, зевнул и лег в постель. Было далеко за полночь, его покрасневшие глаза словно царапал песок, но уснуть у молодого человека все не получалось. Удовлетворенный своей работой, он словно в приступе эйфории беспокойно переворачивался с одного бока на другой. Р. отпугивал все ближе подбирающийся сон своими метаниями, будто то был осторожный и робкий зверек, пугающийся каждого шороха. Наконец, беспокойный и хаотичный бег мыслей остановился. Р. погрузился в неглубокий и неспокойный сон.

Ему снилось детство, снилось будто бы снова вернулись беззаботные светлые дни, пора, когда Р. знал еще слишком мало об окружающем мире чтобы быть несчастным, а минутные расстройства легко было исправить с помощью новой красивой игрушки или вкусной сладости. Но затем декорации сменились. Вокруг были одноклассники, с насмешливыми лицами они дразнили его за непропорционально большой нос. Заливаясь слезами обиды, Р. чувствовал, как его нос набухает, становится все тяжелее и больше. Одноклассники стали смеяться еще громче, хотя лица их теперь казались взрослее, а голоса ниже, в нестройном хоре хохота стали проступать почти басовые нотки. Наконец нос Р. стал настолько тяжелым, что ноги больше не могли вынести такого веса и голова повлекла все тело вниз. С глухим, но тем не менее сочным и громким стуком молодой человек ударился об пол, со зловещим треском проломил его и полетел куда-то вниз.

С истошным криком Р. проснулся. Осознав, где он находится, молодой человек вытер пот, выступивший на лбу, перевернулся на другой бок и тут же снова уснул. Теперь Р. снилось, что он вернулся в лоно матери. Только обволакивающее тепло и убаюкивающая темнота были вокруг, и лишь изредка доносились настолько искаженные и приглушенные звуки, что нельзя было догадаться, об их источнике. Здесь были невозможны ни страх, ни боль, ни разочарование. Осознавая, что ни завтра, ни послезавтра, ни через сто лет ему не нужно будет идти на службу, не нужно будет объясняться с В., Р. улыбался безусым беззубым ртом. В том мире сна ему никогда не нужно было рождаться — это было непреложной истиной и не вызывало вопросов, как не вызывает их любая нелепица в мире сновидений. Не ощущая груза ответственности и бремени тревог, он плыл в бесконечном океане беспросветного покоя и улыбался.

На от раз Р. проснулся он после полудня, выспавшимся и в хорошем настроении. От первого сна остались смутные воспоминания, которые совсем рассеялись к вечеру, а второго сна он не помнил вовсе.


Рецензии