Анфимыч. Хроники Гражданской войны

 Автор   С. Щелкунов.
Анфимыч.
Анфимычев двор находился на краю хутора. Уже больше недели, как красные покинули эти места, и теперь Анфимыч приступил к исправлению разрушений причиненных его дворовым постройкам во время последнего боя между красными и казаками, когда хутор несколько раз переходил из рук в руки.
Анфимыч, перед занятием хутора красными ушёл в леса по Хопру и переждал там, пока родимый хутор не был очищен от них.
Майское солнышко приветливо обогревало старую спину и жгло загорелый затылок, покрытый поседевшими остатками былых кудрей, на которых криво сидела замасленная , как блин фуражка с измятым козырьком и околышем, бывшим когда-то красного цвета.
Мозолистые, заскорузлые руки уверенно держали лопату, ногой вгоняемую в рыхлую землю; прилипавшую к ней. Анфимыч обносил свою усадьбу рвом, взамен сгоревших плетней. Изредка он любовно поглядывал на двухлетнего правнука Васятку, спавшего до этого в тени на тряпье, а теперь разбуженного солнышком и старавшегося поймать хотя бы одного из жёлтеньких катышков-цыплят, посматривавших на мальчугана своими бисерными глазёнками и привлечённых крошками хлеба от куска пирога, съеденного перед тем Васяткой.
Из левад, начинающихся почти подле самого дома Анфимыча, тянуло свежестью, и доносился мягкий посвист иволги, вдруг сменявшийся резким её мяуканьем. Чистое голубое небо без единого облачка манило к себе хлопотуний ласточек, взлетавших к небу во время охоты своей за легкокрылыми мотыльками и мухами.
Анфимыч выпустил лопату из рук, отёр покрытую потом и вечным загаром шею, и отмахнулся от надоедливой мошкары, заползавшей в глаза, ноздри и за воротник. Оглянувшись он приметил вывернувшихся из-за левад трёх человек и, приложив щитком руку к глазам, внимательно стал всматриваться.
Не спеша подходили к его двору два казака в затрёпанных шинелишках и запылённых сапогах, один, придерживая болтавшуюся с боку шашку в потрёпанных ножнах, а другой, вскинув на плечо поржавевшую винтовку. Между ними мерно шагал рослый упитанный человек в новеньком френче, разорванном однако у ворота и у правого обшлага, и в тёмно-синих брюках полугалифэ. Резкий контраст с его одеянием представляли стоптанные, готовые развалиться, порыжевшие сапоги и замызганная спортсменская шапчёнка, едва державшаяся на его угловатом черепе.
- Здорово ночевал, деда – приветствовали Анфимыча подошедшие казаки.
- Слава Богу! А это кто-ж с вами? 
- Красный! С Филоновой в штаб гоним.
- Вон они какие! – с любопытством уставился на пленного Анфимыч, и в его выцветших, стариковских глазах мелькнуло злобное выражение.
- Из каких-же он будет-то?
- Да вроде за старшего у них был, а сам будто из русских.
- Ишь, сволочь! На чёрта вы его таскаете? Прикончили бы его по дороге, и нехай иде нибудь в яру валяется! – раздражался всё более Анфимыч, поглядывая то на свои сожжённые базы.
- Приказано на допрос доставить, вот и ведём … А что, деда, нет ли у тебя водички холодненькой? Смерть – пить хочется.
- Сейчас, сейчас, соколики! – засуетился старик, направляясь в хату. Казаки опустились на обрубок вербы, лежавший подле куреня, а красногвардеец присел напротив них на корточки.
Через несколько минут Анфимыч возвратился, держа на плече оглоблю, в сопровождении матери Васятки, черноглазой бабёнки лет двадцати, несшей большой кувшин холодного  молока и половину пшеничного пирога.
С поклоном передав принесённое казакам, молодайка удалилась, Прихватив по дороге с собою Васятку, а Анфимыч, с нараставшей злобой, искоса поглядывал на красногвардейца. Вдруг, неожиданно для казаков, занявшихся молоком, Анфимыч взмахнул оглоблей и, крякнув, как дровосек, вгоняющий топор в дерево, опустил её на голову пленника.
- Получай, проклятый! Вот тебе.
Раздался тупой звук удара. Казаки встрепенулись. Красногвардеец сел на землю, вытянув ноги, и оглушённый ударом, раскрыл рот, как рыба вытащенная из воды на берег. Небольшие светлые глаза его округлились от ужаса, уставившись прямо на Анфимыча.
- Будите теперь наш хлеб грабить да скотину угонять?! Будите теперь наших баб портить да детей бить?!  - хрипло выкрикивал Анфимыч и снова взмахнул оглоблей. От усилий и волнения старческие дрожащие руки нанесли неверный удар.
Оглобля скользнула по передней части черепа и, проведя ссадину на носу красногвардейца, тяжело упала на его вздрагивающие ноги. Глаза пленника, всё ещё седевшего в прежнем положении, наполнились солёной влагой, и он отрывисто засопел носом, причём видно было, как от прерывистого дыхания вздрагивал его живот.
Тонкие струйки крови медленно поползли по его лицу изо рта и носа. После третьего удара красногвардеец свалился на землю, закатив глаза, и лишь по лёгкой икоте, да по слабой судороге, изредка пробегавшей по ногам его, видно было, что он ещё жив.
Казаки, привыкшие к ужасам войны, забыв про молоко, молча смотрели на Анфимыча и красногвардейца, равнодушные к расправе и не решились прекратить её.
- Собаке собачья и смерть! – проворчал Анфимыч, стараясь подтащить красногвардейца к начатой канаве.
Один из казаков помог старику, и Анфимыч с остервенением принялся работать лопатой, забрасывая землёй сброшенного в ров пленника. Скоро земля сравняла края канавы, и Анфимыч слегка притоптал её.
Казаки, пошептавшись меж собою, причём один из них досадливо передёрнул плечами, подошёл к Анфимычу и, передавая ему опорожненный кувшин, проговорил:
- Ну прощай деда. Спасибо за молочко! Не поминай нас лихом!
Анфимыч недоумевающе, как бы очнувшись от тяжёлого сна, поглядел на них и грузно опустившись на обрубок вербы, держа пустой кувшин в руках. Некоторое время он глядел вслед казакам, зашагавших по пустынному хуторскому проулку и вздохнув неожиданно для самого себя, заплакал, растерянно и и робко поглядывая иногда по сторонам, как напроказивший ребёнок.
 Ночью Анфимыч никак не мог заснуть. Добравшись до лежанки, он думал, что мёртвый сон охватит его сразу,  таким уставшим чувствовал он себя. И прикрывшись старой шубёнкой, он, казалось, готов был забыться под треньканье сверчка,  - так настойчиво требовало покоя его стариковское изношенное тело.
 Блохи, к которым Анфимыч давно привык и не обращал на их вкусы ни малейшего внимания, теперь заставляли его ежеминутно переворачиваться с боку на бок, и он с ожесточением скрёб костлявыми пальцами свою усыхающую кожу.
Лунные лучи сквозь небольшое окошко с разбитыми стёклами падали внутрь хаты и постепенно приближались  лежанке. Их наглый свет тревожил Анфимыча, ожидавшего какойто неведомой напасти, а седые волны туманных испарений, тянувшиеся над землёю от уснувших левад, пугали его, заставляя опасливо всматриваться в светлый четырёхугольник  окна.
Свежий воздух, проникавший в разбитые глазки, не приносил ем облегчения, а всё тело его по-прежнему горело огнём, внезапно сменявшимся мелкой противной дрожью. Анфимыча била нервная лихорадка.
- Старый чёрт! Тебе пора уже на гроб гвозди воровать, а ты человека убил?! – упрекал он сам себя.
- Да нешто это Каиново отродье человек?! – вопрошал какой-то смутный голос.
- Это хуже паука, за которого, говорят, сорок грехов прощается, ежели его убить.
- А муки-то, муки сколько я через них, иродов, претерпел! Один сын убит под Филоновой, другой расстрелян ими! Из трёх внуков тоже ни одного не осталось! Ванятка от ран помер, Сергунька – Васькин отец в лазарете через горячку Богу душу отдал, а младшего Федюшку, с собой красные угнали.
 А парень-то какой был! Семнадцати лет, а в работе с тридцатилетними поспорит! Бравый, красивый, силач на хуторе промеж своих сверстников – чисто я в молодости, как в Аршаве (Варшаве) служил!
- А все-же сумно мне, что я его убил. Как ни как, всё-таки человек, хотя и красногвардеец. Может у него так же ребятишки есть, как наш Васятка? В честном бою дело отдельное, а то ведь я его безоружного ухлопал, Господи прости!
И то сказать – сердце не стерпело! Как я по хозяйству справляться буду? Одно бабьё да ребятишки дома остались. Скотину угнали, хлеб весь разграбили, ну как тут не убивать их сволочей! Не мути народ православный! Поделом вору и мука!
А сердце Анфимыча вновь сжалось сладкой болью, как тогда, на обрубке вербы, и в этом ощущении слились радостный порыв удовлетворённой мести, ноющее чувство раскаяния, торжество победителя и опасение ответственности за содеянное.
Предательские слёзы вновь подступили к глазам, а грудь напряглась, стараясь задержать, готовые прорваться всхлипывания. Лунные лучи, пройдя лежанку, освещали теперь заслонку, закрывающее устье печи, и Анфимыч, не испытывая более раздражающего их действия, понемногу стал забываться в тревожной дремоте, прерываемой вздохами, переходящими в непроизвольные стоны.
Под утро Анфимыч вскочил с лежанки и, торопливо одевшись, вышел во двор. Предрасцветный ветерок шелестел в молодых листьях вербы, росшей у порога, а на востоке небо светлело с каждым мгновением. В левадах мелодично турчали просыпавшиеся горлинки, а взъерошенные жаворонки бегали вдоль дороги, готовые подняться вверх для встречи солнца радостной песней. Анфимыч быстро запряг в старые дроги уцелевшего кривого на один глаз коня и вывел его за ворота.
Работа кипела и скоро Анфимыч, откидывая землю, встретился с остекленевшим взором уже мёртвого красногвардейца. Старик тяжело перевёл дух и, перекрестившись, глянул на свою хату. На пороге, потягиваясь со сна всем своим молодым телом, стояла Васяткина мать, собравшаяся идти доить недавно купленную корову.
- Настя! Иди ка подсоби! Да дай мне пару дощек! -  окликнул её Анфимыч и удивился, сам не узнав своего голоса. Настя робко приблизилась к деду. Со страхом и брезгливостью взялась она за мертвеца и помогла его взвалить на дроги, не осмеливаясь ослушаться Анфимыча.
Дед чмокнул, дёрнул вожжами и лошадь не спеша поплелась к выгону, где приютилось унылое хуторское кладбище. В дальнем углу его, ещё свободном от постояльцев, Анфимыч принялся приготовлять недавнему врагу последнее убежище. Отдавшись всецело работе, он не обращал внимания на лошадь, лениво пощипывавшую весеннюю травку.
Окончив рыть могилу, дед протяжно вздохнул и осторожно, словно боясь причинить мёртвому боль, стащил его за плечи, по подставленным доскам в уготовленное для него ложе и заботливо уложил его там, скрестив ему руки на груди.
С трудом выбравшись из ямы, Анфимыч принялся засыпать её землёй и тщательно выровнял продолговатый холмик, выросший над телом убитого.
С минуту Анфимыч стоял в раздумье, не замечая светлых слезинок, катившихся по щекам и прятавшихся в седой взлохмаченной бороде. Затем он скинул фуражку, истово перекрестился и, стал на колени, поцеловав влажную землю, тихо прошептал:
- Прости, брат! Когда Анфимыч приподнялся, солнце уже выглянуло над краем земли и мягким розоватым светом заливало покосившиеся кресты и обвалившиеся могилки скромного кладбища, сгорбленную фигуру старика и дремавшую лошадь.
С земли, навстречу солнечным лучам улыбались золотые звёздочки скромных одуванчиков, а на верху славословили жаворонки. 


Рецензии
А Спартак,а Пугачев,а декабристы-народовольцы?-здесь все очень не просто .Это же образованные и героические Люди, из правящих сословий,а не маргинальные активисты-мятежники ,может они и не хотели "донских повестей" в Будущем , о том ,как братья убивали друг друга и считали друг друга-врагами?-это же прямое следствие запаздывающего Модерна(гражданский конфликт) на переферийной территории . Через призму этого конфликта и видны: кассовые,этнические ,религиозные противоречия:одно дело убить по приказу долбаннного Начальства,да и то -непросто,а убить самому,да еще и соплеменника-этот грех не отмолить и отвечать на Высшем Суде -придется,поэтому люди "ведут " пленника в Штаб,а не убивают на месте.Здесь огромные проблемы с Истиной и не каждый человек готов на убийство по своей воле,пусть начальство (шоб ему подохнуть)- решает само и "маленький " человек по своему мудр и ответственнен перед своей Совестью!-не ты подвесил Жизнь на волоске и не тебе ее обрывать,помни, в минуту гнева, о Боге!.

Александр Соколенко 2   04.06.2019 06:16     Заявить о нарушении
Вся проблема в том, что многие забыли одну из заповедей - не убий. После чего кровь за кровь.

Геннадий Коваленко 1   04.06.2019 10:34   Заявить о нарушении
Здесь есть нюанс:если пацан,прокачанный вульгарной пропагандой марксизма и мог заблуждаться в некоторых истинах,то старый казак -это православный христианин и наверняка должен отличаться от троцкистов-уклонистов(горлопанов),как Преображенский отличается от Шарикова:"постарайтесь прожить жизнь с чистыми руками",но Вы и показываете(вернее-Автор очерка),что существенной разницы нет:сараи и даже дом ,можно снова построить,а кто вернет обществу убитые души и как этим душам доказать свою правоту,если они мертвы? . Вот и Саблина убили ,а не ограничили в свободе,если в этом была необходимость,т.к. нельзя было допустить ,чтобы такие Люди дожили до переформата девяностых,вышли по амнистии и сказали :ба!-знакомые все лица!-опять правят непотопляемые ,нетонущие ни при каких обстоятельствах...

Александр Соколенко 2   05.06.2019 03:27   Заявить о нарушении
Соколенко, не пишите вы глупостей и не употребляйте идиотских штампов про вульгарный марксизм и православных христиан, Преображенских и Шариковых. Один такой православный христианин с генеральскими погонами, из этих самых Преображенских, приказал вешать всех попадавшихся рабочих на фонарях города Ростова в церковные праздники. Увлёкся этим этот православный христианин так, что когда сдох как собака от гангрены, местный епископ отказался его отпевать.

Геннадий Коваленко 1   05.06.2019 09:26   Заявить о нарушении
Ну вот и поговорили,пусть теперь читатель судит о степени нормальности собеседников.

Александр Соколенко 2   05.06.2019 09:40   Заявить о нарушении
Соколнко. А сказать то и нечего. Действительно лучше вам помолчать.

Геннадий Коваленко 1   05.06.2019 15:29   Заявить о нарушении
На это произведение написано 13 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.