Макс, я верю в тебя

               

    Макс издал свою первую книгу.
   «Сделано», - сказал Макс и отвалился на диван. Гостья быстренько одевалась. Макс отдал ей причитающиеся евро. И включил «Кинси».
    «Она тоже не смотрела «Кинси», - расслаблено подумал Макс.
  «Кинси» он смотрит двадцать седьмой раз. И все время путается в шкале - тройка или четверка? Может все-таки двойка. Но точно, что не шестерка.
  Когда Макс получал гонорар, он вызывал проституток. Проститутки не досаждали ему навязчивыми женскими заботами. Макс иногда сомневался - футбол с пивом или еще раз проверить себя на тройку или четверку.
   Посмотрев фильм первый раз, Макс вычитал в многоликом Интернете: «Альфред Чарльз Кинси - американский биолог и сексолог, профессор энтомологии и зоологии, основатель института по изучению секса, пола и воспроизводства. Шкала Кинси - попытка измерить сексуальную ориентацию людей по шкале от ноля до шести - от абсолютной гетеро, до исключительной гомо». Голливуд же сделал ошизительно страстную экранизацию. Все до одной проститутки Макса не смотрели «Кинси», но обладали знаниями и умениями от единицы до шестерки. Макс веселился от души.
   Макс работал в Украине, встретился с одним русским. Они были ровестники. Русский ходил сутулившись и косолапил. Когда Макс посмотрел ему в спину, то подумал, что русский твердо стоит на тройке. «Мы равны», - подумал Макс. Они вместе валялись на пыльном полу в аэропорту Донецка. Разговаривали они без остановки глаза в глаза.
  «Кто есть Достоевский? - пытался перекричать грохот боя русский. - Достоевский садомазохист. В «Игроке» он так и говорит, - и цитировал: «Ну да, да, мне от вас рабство - наслаждение в последней степени приниженности и ничтожества! Черт знает, может быть, оно и есть и в кнуте, когда кнут ложится на спину и рвет в клочки мясо».
   Русский договорил, и Макс получил осколок в руку. Русский не смущаясь крови стал перевязывать. И тут русского убило.
   С русским было удобно, - этот сутулый странного образа мышления человек быстро находил общий язык со всякими вооруженными людьми. Макс особо не вникал в ситуацию - кто прав, кто виноват. Его гонорар, как репортера крупного Парижского издания не предусматривал оплату душевных переживаний. С Достоевским было туго, - Макс обратил внимание, что русские превосходно умеют запутать собеседника. Достоевский. Цитировать Достоевского у русских считается особым шиком, - виртуозно владеть языком, предполагать совершенно невероятные исходы, делать безумные заявления и посыпать голову пеплом, - поначалу это вызывает удивление, непонимание, потом интерес, даже озлобление. И Макс научился думать по-русски. Они прожили вместе три дня. Все эти дни они ели из одной тарелки, пили плохую водку и спали спина к спине. И говорили. Русский много и нудно философствовал, цитировал без остановки из «Игрока» Достоевского:
   - С девушкой Полиной у писателя, пардон, Алексея Ивановича, были натянутые отношения, если не сказать более того. Он даже желал бы убить ее. Так странно и образно звучит: «Знаете ли вы, что я когда-нибудь вас убью? Не потому убью, что разлюблю иль приревную, а - так, просто убью, потому что меня иногда тянет вас съесть». Мне кажется, что главный герой постоянно провоцировал Полину к каким-нибудь экстравагантным действиям. Его душа была трепещущая и жаждущая ощущений. Бывают же души холодные и расчетливые. Этим душам можно совершать даже смертельное убийство и подлость. Предавать. Они страдать не станут потому, что не умеют с рождения. Если же душа старомодна и трепетна, и чувствам поддается более, нежели разуму, то случается тогда попадать человеку во всякие неприятные истории. И если сильно везуч человек, или же есть у него тайное предназначение (что значит указ божий), то выкручивается он из таких подобных гнусных историй, если уж не полностью легко, то вероятнее что с наименьшими потерями (думается мне, что это все ангел-хранитель). Первое время прямо-таки невыносимо жить, потому что, во-первых, страх мучает, что еще не все разрешилось, а во-вторых, мучает неимоверный стыд за совершенную мерзость. Потому что сколько себя не оправдывай, не доказывай, что вроде и не так было, как помнится, а вроде поприличнее, но дрянь и мерзость ничем теперь не вытравишь из природы и жизни вокруг, потому что ужасно маркое это все - пакость. Единственно, что помогает, так только время; неизвестно каждый раз, сколько должно пройти времени, но каждый раз бывает закономерно - чем гнуснее премерзкое, тем дольше забывается и успокаивается согрешившая душа. Но странно не то, что мы грешим и пакостим, и что время нужно, чтобы преступление наше стерлось из нашей памяти и окружающих. А то стыдно и непонятно, что, как только сотрется, так тут же мы готовы на новую пакость. И только момента подходящего ждем, чтоб страсть загорелась, и оправдания выдумать... 
  Когда все закончилось, русского завернули в зеленый мешок и унесли. Макс гладил онемевшую после промедола руку. Он писал свой репортаж, краем уха слушал. Коллеги обсуждали случившееся. Кто-то сказал, что русский был известнен в своих кругах, что бывал и раньше на войне, что жизнь его бросала из места в место, что жил он где-то посреди океана, писал, издавался, но как-то не срослось у него, и поехал он снова на войну. Тут его и убило. Поминали его просто без слез и сожалений. Молча. «Чудные они, эти русские, думал Макс, - и умирают как-то прямо по Достоевскому». В компьютере Макса была рукопись, которую этот странный русский оставил ему, болезненно улыбаясь: «Может прочтете на досуге. Вроде ничего получилось. Вдруг заинтересует кого-нибудь из ваших французских издателей». Макс из вежливости согласился - почему бы не поупражняться в русском переводе. Через неделю он уехал из Украины. Получил гонорар, выступил на Парижском телевидении, заплатил очередной гостье причитающиеся евро и отправился на курорт долечивать руку.

    Дождь лил неистово. Стояла дурная некурортная погода. Макс промок и промерз до костей пока дошел от гостиницы до берега моря. Дождь с грохотом колотил по пластиковому корпусу яхты. Порывы ветра выли в вантах и рвали туго натянуты шкоты. Яхта тревожно качалась у причала. Макс постучал по корпусу. Через несколько секунд наружу выбрался капитан.
     - Велкам! Забирайтесь быстрее, - крикнул он Максу и сразу же провалился внутрь.
    В самой яхте все было как-то неустроено. Макс оказался в кают-кампании. Зеркала, тусклые потолки, затертое кожаное кресло капитана, навигационные приборы. В рекламе все выглядело немного по другому - солиднее. Пузатая бутылка виски с незнакомым названием одиноко стояла на столе. Чувствовался легкий запах краски. Было в общем-то все прилично, но расхристанно что ли, - эти русские словечки были сложны к произношению, но иногда помогали Максу объяснить необъяснимое.
     - Контрабандный товар. Из Японии, - многозначительно кивнул хозяин на виски. - Жюль. Капитан Жюль. Располагайтесь. Удобства в носовой части. Спать в корме. Погода шикарная, хороший ветер. Вы один?..
   Макс растерялся на мгновение. Что-то в этом капитане ему показалось не то, чтобы опасным и неприятным, но до боли знакомым, де-жавю, - во-первых говорил он по-английски, но даже не это настороживало, а сама манера говорить - не оставалось никакого сомнения в правильности сказанного. Макс теперь же подумал, что человек этот абсолютно надежен, почувствовал себя комфортно и бухнулся на потертый кожаный диван.
     - Макс. Мы сегодня не выйдем?
     - А что нам мешает?
   Тут Макс подумал, огляделся - а где команда? Как же они вдвоем управятся с корабельными механизмами, вантами, шкотами, нешуточным ветром, в конце концов.
     Будто предчувствуя вопрос, капитан Жюль сказал:
     - Не волнуйтесь, вдвоем запросто управимся. Яхта - это совершенный механизм моря.
    Наверное в юности капитан Жюль был худощавым подростком, подтянутым и жилистым. К тридцати стал крепышем. К пятидесяти, а по мнению Макса капитан Жюль был немногим старше него, выглядел внушительным широкоплечим мужчиной, как однажды слышал от русских - будто медведь пятилеток. Максу доставляло удовольствие представлять портреты, описывать и перекладывать естественные ощущения от знакомств на бумагу. Внешность капитана Жюля и в самом деле вызывала уважение. Его пронзительный взгляд, не тяжелый, но волевой подбородок, широкий умный лоб, короткая стрижка с сединами на висках располагали собеседника к общению. Хотелось с ним сидеть рядом, слушать, будто заранее знаешь, что истории, рассказанные им будут ошизенно по-голливудски интересными. Шкала Кинси... Макс подумал про свои тройку и четверку. И почему-то не смог думать о капитане Жюле. Было явно не уместно. Разговоры с этим человеком создали у Макса ощущение, что капитан Жюль находился вне шкалы, и вообще вне различных придуманных людьми систем измерения. «Электрический ток, - подумал Макс. - Каким же прибором измеряется электрический ток?»
  Виски называлось «Bleck». Они выпили. Разговор вился вокруг погоды и некоторых особенностей круизной двухмачтовой яхты под странным названием «Акварель», на которой они собирались выйти в море при такой явно штормовой погоде. Капитан Жюль сносно говорил по-английски, но едва заметный  акцент выдавал в нем человека не европейских кровей. Капитан не спешил откровенничать. Макс не любил, когда ему рассказывали о себе. Он вспоминал русского - тот почти ничего о себе не говорил, но много и пространственно рассуждал о профессии и бытии: они, журналисты, зарабатывали на людских слабостях и пороках. Война была таким же пороком, как и игнорирование авторского права, проституция, снобизм и неуемная похоть. Еще что-то говорил о свободе выбора и воле. Макс как-то легкомысленно забыл детали.
     «Проклятый русский, - чертыхнулся про себя Макс. - Он не дает мне покоя. Причем здесь Кинси? Кинси профессор и умница».
   Вскоре они отвалили от стенки причала и на дизельном ходу, не поднимая парусов, вышли в море. В бухте качало не сильно. Дуло, но не шквально. Яхта под голым такелажем слегка кренилась по ветру. Макс высовывался наружу, щуря глаза, с замиранием сердца смотрел вдаль. Он обернулся - на корме у штурвала стоял капитан Жюль, он махнул Максу рукой, мол, поехали, все ок. Когда они вышли из бухты, вдарило. Макс качнулся в одну сторону, в другую, чуть не свалился с крутого трапа; внизу присел на диван, удерживался за стол обеими руками. «Bleck» кренился вместе с судном. Через пятнадцать минут Макса укачало. Но не так сильно, чтобы тошнило и рвало, а так, что мутилось в голове. Вдруг где-то негромко хлопнуло. Перестал работать двигатель. Макс с волнением выбрался наружу и увидел над головой алое полотнище. Пурпурный парус надулся, яхта накренилась, сначала шла неровно с громкими шлепками, но приведясь к ветру, плавно заскользила по кипящеей бурунами воде. Свершилась давняя мечта Макса - он вышел в открытое море.
     Ветер крепчал. Максу казалось странным, что капитана Жюля совершенно не беспокоило усиление ветра. Безопасность и комфорт гарантировала туристическая компания, которая продала Максу этот недельный яхтенный круиз по Средиземному морю. Капитан Жюль не отходил от штурвала, с невозмутимом видом правил судно на волну, то отводясь, то приводясь к ветру. Небо почернело. В воздухе выло и свистело, потом стало реветь. Ветер усиливался с каждой минутой. Пришла буря. Макс испугался по-настоящему. Он качался вместе с лодкой и диваном, обняв пузатую бутылку контрабандного виски, вцепившись в края стола. Его мутило страшно. В глазах все мельтешило. Звенела посуда, трещал корпус яхты, страшные удары волн доводили Макса до приступов парализующего страха. «Он псих, псих!» - почти кричал Макс. Разнылась поцарапанная осколком рука.
   Неожиданно, хотя в такой ситуации можно было предполагать какое-угодно развитие действия, Максу вдарил по ушам сильный хлопок - как выстрел или разрыв минометной мины. Он знал эти звуки и машинально втянул шею. Затем вслед раздался крик. Это был очень знакомый ему возглас, очень привычный. Макс сразу понял, что именно  означала эта емкая фраза, но не поверил своим ушам и только сильнее ухватился за бутыль и край стола. Крик, уже не крик, а рев, раздался сверху - оттуда, где правил свой корабль в бурю капитан Жюль, где свирепый ветер рвал и метал над морем черные тучи.
     - Мать перема-аать!..
     Это было не американское «фак» или как-то там еще, но тот же самый смысл был в этом выражении - когда орут в ситуации критической, когда только одним этим словом можно было привести человека в чувство. Макс вспомнил, как его трясли и кололи ему промедол, а он глупо мотал головой и смотрел то на свою кровоточащую повисшую плетью руку, то на удивленно застывшие глазах русского и на черно-рудую дыру в том месте, где был рот его словоохотливого коллеги, с кровью блестящей липкой, вытекающей из смертельной раны ровными сильными толчками. У Макса стучало в висках: «Мать перемать, перемать, перемать..»
    - Русский! - прорычал по-русски Макс.
    Он заставил себя подняться, превозмагая порывы к рвоте, полез наверх. Яхта то ложилась на борт, то выравнивалась и резко взметалась на гребень. Волны казались черными паяцами, пляшущими на чьей-то нелепой свадьбе. Макс глотнул мокрого воздуха, задохнулся, стал цепляться за ванты и леера. Он сразу понял, что произошло. Они шли на одном штормовом парусе, поднятом на грот-мачте. Парус порвало минометным залпом. Ошметки терзались ветром с таким грохотом, будто строчил без остановки крупнокалиберный пулемет. Капитан Жюль врос в штурвал. Он кричал на хорошем английском, что нужно майнать парус инструктировал, как это сделать в одиночку - отойти от штурвала капитан не мог. Макс думал, что надо быть оконченным психом, чтобы не сделать этого раньше, когда еще можно было избежать таких вот по его мнению катастрофических последствий. Перед выходом капитан Жюль проводил с ним ознакомительный инструктаж, показывал что и как делать, чтобы поднимать и опускать паруса. Обхватив левой раненой рукой гик, превозмогая сильную боль, правой Макс стал крутить рукоятку, грот медленно пополз вниз. Неимовореного труда стоило Максу ухватить полотнище паруса и, придаваив грудью к гику, начать связывать веревочки, надежно упаковывать ошметки штормового грота. И в какой-то момент Макс забыл об опасности, боль стала терпимой, он абсолютно не переживал, что может сорваться, соскользнуть и вылететь за борт. Даже в теплой воде Средиземного моря ему было бы очень трудно выжить в такой свирепый шторм. Почти как тогда - в разрываемом выстрелами и минами аэропорту Донецка. В суматохе борьбы мелькнуло лицо капитана Жюля. Черт возьми, он улыбался! Или только так показалось Максу...
    К ночи ветер стих. Капитан Жюль сменился с вахты и отправился спать. Макс встал к штурвалу. Он вглядывался в светящуюся зеленую окантовку компаса, держал курс, указанный капитаном Жюлем. Ночью стало совсем тихо. Зажглись звезды на небе. Яхта не быстро шла под одним генуэзским стакселем. Когда стало светать, парус повис - наступил штиль. Проснулся капитан Жюль и запустил двигатель. Макс, не чувтсвуя уже ни боли в руке, ни истерзанного качкой тела, добрался до своей койки в корме и уснул мертвецким сном. Проспал он может быть часа два.
    - Макс, вставайте, поможете.
     Макс проснулся сразу, но еще некотоое время бессмысленно водил глазами по каюте, в мутном ореоле качалась здоровенная фигура капитана Жюля.
     - Двигатель, Макс. Заглох двигатель. Вставайте, поможете мне. Штиль, фак его.
    И ушел. Макс тер глаза, вставать не хотелось. Он снова вспомнил Донецк. Если бы русский не стал его перевязывать и не поднял головы, то осколок пролетел бы мимо. Может не стоит подниматься, думал Макс, пусть этот сумасшедший капитан Жюль сам ковыряется в своем чертовом моторе. Макс не думал о деньгах, заплаченных туристической компании, он лишь хотел, чтобы теперь от него остали, и он отдохнет. Только сейчас Макс понял, как он устал. Эта военная командировка убила в нем чувства - чувства справедливости и равновесия. Будто качка не прекратилась, и его мотает из стороны в сторону, и он плывет куда-то по волнам, вместо того, чтобы думать о карьере, деньгах и Кинси.
     - Макс, вы скоро? - раздался сильный не вызывающий сомнения голос капитана Жюля.
    Макс раскорячившись сидел на унитазе гальюна, так называется на флоте туалет, - гальюн через переборку граничил с моторным отсеком. Вцепившись обеими руками в огромный гаечный ключ, он по команде капитана Жюля проворачивал вал заглохшего двигателя.
    - Давай, - командовал капитан Жюль.
    Макс давил, из раны сочилась кровь, ему было очень больно. Руки были так напряжены, что он не чувствовал ладоней. Слегка покачивало. Макс методично стукался головой о переборку.
     - Давай, - снова командовал капитан Жюль. И так два час к ряду.
  Двигатель упорно не хотел заводиться. Капитан Жуль пролезал сквозь технические отверстия, откручивал форсунки, что-то продувал, регулировал впрыск горючего, снова закручивал крышки клапанов, и все повторялось сначала:
    - Давай.
  Часа через четыре двигатель завелся. Макс обессиленно откинулся, почувствовал как неудержимо проваливается куда-то его сознание: «В унитаз, в гальюн, к чертовой матери... матери». И вдруг снова он услышал, и уже не было сомнений:
    - Твою мать, завелся! 
    Фраза была сказана на чистом русском.
    - Вы русский? - спросил Макс.
    - Да, - ответил капитан Жюль.
  Они сидели в кают-кампании и без остановки хлестали японский контрабандный виски «Bleck». Капитан Жюль обработал и перевязал рану; управление яхтой он доверил авторулевому. Макс придерживал забинтованную руку, расслабленно смотрел на Жюля и улыбался - вот чертовы русские! Они перешли на «ты».
    - Ты же ведь не Жюль. Почему так?
   - В детстве запоем читал Жюля Верна. Скажу тебе, Макс, дружище, «Акварель» - шикарная яхта. Ее невозможно утопить, если на ней есть люди, команда. А мы с тобой команда. Не важно сколько людей, важно, как сильно они хотят жить. Но жить без идеи скучно, ты понимаешь. Особенно нам русским нужна идея. Пусть идея будет сумасшедшая, какая-нибудь сутулая и косолапая - революция в конце концов или еще что-то более идиотское - почти как у вас французов. Мои родители скрестили во мне несовместимые гены: папа - физик, мама - лирик. Папа был специалистом в точных науках, мама преподавала литературу в школе. Почитай русскую классику, тебе многое станет понятно, если уж ты так хочешь разобраться в русской душе. Да тут ничего сложного и нет. Пойдем покажу.
    Они выбрались наружу. Капитан Жюль включил музыку - «Иглс» ударил на весь мировой океан «Отелем Калифорнией». Море было синее в закате. Языки пламени лизали горизонт. Плакали чайки. После бури жизнь казалась такой пронзительной, такой всемогущественной, что думалось Максу о самых прекрасных женщинах, которых он мог только себе представить, о любви и гармонии. И окончательно он уверился, что пусть будет пиво с футболом, и что стоит он по шкале Кинси устойчиво... на двойке. Обрадовался и хотел было рассказать капитану Жюлю о своей исследовательской миссии. Но Жюль опередил его:
    - Смотри, Макс, вот она воля. Не свобода. Свободы нет по определению. Воля. Это то, к чему мы стремимся всю жизнь, самое дорогое, что дарит судьба. Но ты никогда не ухватишься за волю, лишь сможешь увидеть след ее на горизонте, как след этого уходящего солнца. Вот она воля - здесь нет границ и паспортов, таможень и условностей цивилизованного мира. Здесь только ты и океан. Создай себе трудности и перодолей их с достоинством. Воля - это твоя мужеская сила, которая спасает тебя или убивает, если ты ее заточаешь в границы страха. Ищи волю, Макс, везде. Для меня она здесь - среди бурь и скал, рифов и одиночества... Прости, если ты хочешь вернуть деньги, я отдам.
    Макс завороженно смотрел на горизонт, солнце рухнуло за его линию. Чайки перестали рыдать и будто растворились в зеркале моря и надвигающихся сумерках.
    - Да бросьте, Жюль, - неожиданно Макс снова перешел на «вы». - Спасибо за бурю. Почему «Акварель»?
       - Друг так назвал.
    Они возвращались домой, и мотор снова заглох. Ветра так и не было. И снова они бились часа три. А когда все же завели - оказалась проблема с топливом - капитан Жюль скинул с себя майку и смачно выругался по-русски, опрокинув целый стакан контрабандного виски. Тут Макс заметил, что капитан Жюль стал похож на леопарда с пятнистой шкурой. Все его могучее тело - торс, плечи, руки - было заляпано фиолетовыми, лиловыми, черными синяками.
    Погода установилась ясная. Капитан Жюль красиво подвел «Акварель» к причалу. Макс как заправский матрос завел швартовые концы. На берегу сновали полуобнаженные красотки. Капитан Жюль неоспоримо привлекал к себе внимание слабого пола. Макс подумал про Кинси, что все эти девушки даже и не подумают о тройке и четверке, глядя на него и капитана Жюля, максимум двойка, а то и твердая единица. Они договорились с молчаливым и каким-то даже угрюмым на берегу Жюлем, что сегодняшний вечер проведут в одном из местных баров. Макс уже собрался выбираться из лодки. Капитан Жюль сидел на своем потертом кресле и копался в документах, делал записи в бортовом журнале. Макс обратил внимание на фотографию. Групповое фото в простенькой рамке было прикреплено так незаметно, что было видно только с капитанского кресла. Макс стал приглядываться.
    - Кто это на фото? - спросил он капитана Жюля.
   - А, это... Друг мой с женой, - как-то небрежно ответил капитан Жюль. - Жили, дружили семьями на Аляске.
    - Вы были на Аляске? А что ж уехали?
    - Время пришло.
  Макс должен был уходить, но что-то остановило его. Он все пристальней вглядывался в этот групповой снимок, на котором были запечатлены две молодые женщины с младенцами на руках и двое крепких мужчин. В одном из них Макс сразу признал капитана Жюля.
    - А кто этот другой мужчина?
    Капитан Жюль поднял голову от бумаг и перевел взгляд на фото.
    - Он из прошлого.
    Больше Жюль ничего не сказал. Макс распрощался и ушел. Вечером он занял место в баре, прошел час, но капитана все не было. Мимо него энергично дефилировали девицы. Макс расплатился и направился на причал. «Акварели» не было. Смотритель на вопрос, куда делась лодка, пожал плечами:
    - Жюль никогда больше полудня не стоит. Туристы пришли. Он снова в море.
    Макс спросил:
    - А что, он всегда один?
    - Да нет. Жена и две дочки у него пяти и трех лет. Иногда они вместе в море выходят. Жена его шустрая такая - прямо заправский моряк.
  Смотритель, седой старик с отвислой нижней губой, на которой чудом держалась негаснущая сигарета, оказался словохотливым собеседником.
     - Так вы не знаете ничего про Жюля? О-о, он легенда. Они с другом и женами попали в такущий шторм где-то в Тихом океане. Яхта перевернулась - аверкиль сыграла, крутанулась на триста шестьдесят градусов. Они вычерпывали ледяную воду сутки. А жены беременные. Чудом спаслись. Он - чокнутый русский. Это верно. Так про него говорят. Но кто хоть раз с ним выйдет в море, больше ни к кому не садится. Жюль это бес морей! Так вот, они тогда на Аляске спаслись, но друг его вроде что-то тронулся умом. Только Жюль на эту тему не любит говорить. Откуда знаю? Так все наши знают, он уже пять лет тут живет. А у него же всегда есть виски японский контрабандный, иногда он разговорчивым становится, только очень редко, если переберет спиртного. Иногда летом он куда-то пропадает. Говорят, гоняет яхту по северным морям. В Японию ходит, оттуда виски и привозит. В Россию, бывает, съездит к родственникам. Вот ведь страна. Они все там чокнутые - эти русские. И войну у немцев русские выиграли, потому что... они были вольные в своем выборе умирать. Как впрочем и другие...
     Старик замолчал.
   «В его-то годы бодро выглядит, - распрощавшись со смотрителем, подумал Макс. - Так вот ты какой человек, капитан Жюль... - и вдруг будто пробила искра: - Электрический ток лучше всего измеряется влажной рукой».
  Макс не заметил, как ночь сгустила все краски вокруг. Люминисцировал курортный поселок. На этом райском острове жить и отдыхать Максу предстояло еще целых две недели. В море мерцали огни. Макс подумал, что один из них горит на мачте бегущей к новым бурям непотопляемой «Акварели». «Про название не успел выяснить. Все-таки профессия меня не отпускает даже на отдыхе», - размышлял Макс. Он снова зашел в бар, хорошенько напился; в отель вернулся под утро с одной из дефилирующих девиц.
   Макс проснулся к обеду. Он чувствовал себя вполне комфортно, если не считать тяжелой головы. На широкой постели раскинулась очаровательная девушка, ее волнистые локоны будто небрежный этюд художника алели на белоснежных подушках. «Акварель», - подумал Макс. Она крепко спала, сопела как ребенок. Макс с интересом посмотрел на девушку - хрупкие плечи, тонкий скептический рисунок губ, острый носик, широкие брови. «Красивая», - подумал Макс. Укрыл ее одеялом. Девушка не проснулась, заворочалась, зачмокала во сне и подтянула под себя ноги. Макс пил кофе и смотрел в окно. Классический морской пейзаж настраивал на легкую прогулку. После душа, яичницы и аспирина Макс вернулся в спальню, - девушка уже проснулась. Она стояла у окна, закутавшись в одеяло и смотрела на море, рыже-алые волосы распушились по плечам. 
    - Макс, - сказал Макс.
    - Софи, - ответила девушка и завила пальцем пурпурный локон.
    «Гарантированная единица», - улыбнулся Макс.
    - Вам весело? - девушка игриво смотрела на Макса. 
    - Нормально.
    Некоторе время они разглядывали друг друга.
    - Кофе? - предожил Макс.
    - Да, - ответила Софи.
  Утренняя прогулка по набережной мимо пляжных кафе и умиротворенных мам с детишками обоим пошла на пользу. Софи говорила о своем острове, что здесь живут замечательные гостеприимные люди. Макс смотрел на девушку долгими такими непривычными для него взглядами. Он представлял Софи в подвенечном платье и почему-то не думал о футболе и Кинси.
     - Вы помните о войне? - вдруг спросила Софи, когда молодые люди присели наконец на скамейку и стали смотреть на море.
      - Помню.
      - Вы вчера много говорили об этом, даже кричали.
      - Не обращайте внимания, я был пьян. 
      Софи продолжила через паузу:
      - Там страшно?
      - Где? 
      - В Киеве, кажется?..
      - Я не был в Киеве. Я был в Донецке. Там было временами страшно.
     - Ты говорил, что у тебя убило друга. И говорил, что из-за тебя, - без подготовки перешла на «ты» Софи.
     - Он не был моим другом. Софи, прости меня, что я вовлек тебя в свои воспоминания. Это из-за нервов - просто мы с капитаном Жюлем попали в бурю.
       - Какие вы смелые! А Жюль знает моего дядю...
       - Нет, тут не в смелости дело...
    - Дядя Карен владеет самым крупным на острове туристическим агенством. У них с Жюлем какие-то там неприятности были из-за этих круизов. Они даже спорили... - и вдруг она замолчала и со всей своей двадцатитрехлетней серьезностью сказала: - Я горжусь тобой. Ты настоящий мужчина, потому что пережил такое, ты был ранен и страдал.
     Максу стало не по себе от ее слов: «Что же я вчера ей наплел? Господи, как это все мне не нравится. Капитан Жюль... Почему он не стал говорить о той фотографии. Наверное, все просто - они поссорились, его друг потерял бизнес или что-то случилось со здоровьем. Это обычно среди друзей. Жюль не хочет вспоминать. Он чем-то обязан своему прошлому...»
   - Ма-акс, ты слышишь? - Софи говорила взволнованно. - Ты герой, почти легенда. На нашем острове не часто бывают такие люди. Хоть у нас и мировой курорт, но настоящих мужчин встретишь не часто. Ты понимаешь, все эти розовые звезды.
      Макс занервничал: «Двойка».
      - Софи, давай больше не будем говорить о вчерашнем вечере.
      - А о ночи?..
      «Нет, все-таки единица», - улыбнулся про себя Макс.
    - Пойдем, Софи, бродить по берегу, я расскажу тебе о вольной воле. Ты очаровательная девушка. Я рад, что познакомился с тобой.
     И они пошли взявшись за руки гулять по белому песку. К обеду они снова оказались в постели в шикарном номере Макса. Ему дали лучшие аппартаменты, редакция оплатила отдых. Макс отказался от медицинских услуг, сказал, что вылечится сам - рана уж не такая опасная. Но рука неприятно ныла после штормовой прогулки с капитаном Жюлем и бессоной ночи с Софи. Обедали они вместе. Ночью обнявшись как настоящие любовники целовались на пляже под звездами. Следующий день они тоже провели вместе. И следующий... Через три дня их знакомства Софи сказала, что она хочет представить Макса своему дяде Карену. Все-таки они уже не чужие, а дядя Карен ее любит, и он очень влиятельный на острове человек.
      - Еще он пишет прозу, вам будет о чем поговорить, - закончила свое приглашение Софи.
      Макс не стал противиться, решил, что эта встреча не испортит ему отдыха, а может быть принесет пользу - бизнесмены иногда балуют журналистов денежными заказами. Макс не гнушался всякой работы - имел опыт криминальных новостей и политических интриг. Он считал, что универсальность - это залог стабильной финансовой истории простого парижского журналиста. Спорить с совестью ему как-то не приходилось, потому что каждый имеет право зарабатывать своим профессионализмом и умением делать что-то лучше других. Если один политик соперничает с другим - не значит, что ты должен беспокоится за неточность или предвзятость информации. Информацию тебе предоставляют, ты лишь обработчик - создатель контента. Замечательное слово «контент». Раньше была борьба, поиск истины и справедливости, - современная журналистика исключает эмоции - платят только за «контент». Так витиевато Макс оправдывал свою работу, которая не всегда доставляла ему удовольствие, но  приносила доход, как например, командирвока в Донецк. За журнальный очерк с фотографиями о своем ранении и смерти русского Максу заплатили приличный гонорар. Он стал почти звездой. Макс не терзался совестью, ведь он тоже рисковал жизнью как и другие, но думал все чаще и чаще, зачем тот русский поднялся с пола. Наверное, он был неопытен или пьян и поэтому безрассуден - так иногда случается на войне. Макс никогда не пил столько спиртного как в ту ужасную командировку. Версия о безрассудстве и неопытности русского устраивала Макса все меньше.
   Он долго ворочался перед сном. Софи в этот день ушла. Они договорились встретиться завтра в кафе, которое принадлежало дяде Карену, и «выпить по чашечке настоящего кофе». Макс любил кофе. Ему было приятно, что Софи по-женски внимательна к нему. Максу не спалось. Ныла и ныла рука. Он поднялся, достал ноутбук и открыл папку с рукописью русского: «Что вы скажете о Достоевском? Прелестное начало. Но было именно так и не иначе: я вскочил, отбросив «Игрока», и бегал по комнате взад вперед. Я звонил своему другу ближайшему по чтению разных книг. Мы с ним много беседовали и критиковали разных современных писателей, и в большей степени он критиковал всегда меня. Книги я отбирал тщательно: я заходил в магазин, примерно представляя свое чувство. Я подходил к развалам, где были красочные корешки, и были также корешки простые. Я останавливался где-то между классическим и социалистическим реализмами, вытягивал первый попавшийся корешок. И шел к кассе. Никогда не попадалось случайное - все и всегда в свое время. И я заметил: чем выше попадается стиль, тем не дороже других кажется книга. Высокий стиль не стоит денег, он стоит того времени, что я потрачу на изучение стиля. И я соглашаюсь: и я верую в фатум и бессмертие души. Ужасное начало. Хотел вычеркнуть». Начало показалось необычным. Макс стал читать дальше. Он сносно владел русским, его прабабушка была из московских эмигрантов первой волны еще того далекого семнадцатого года. Русским языком овладеть невозможно - практичекски. Это не язык, говорят русские - у них речь. Книга была написана речью, оттого читалась легко. Однако история полусумасшедшего гангстера немного утомила Макса - убийство жены и соседки, старухи-учительницы с ее собаками - прямо как в «Преступлении и наказании», но там хотя бы присутствовала материальная выгода, - здесь же, казалось, был абсолютный неадекват. Но что-то не давало бросить чтение - электрическая искра - механизм, которым создавалась рукопись, работал. Были в книге сцены интересные для исследований в стиле профессора Кинси: «Она заставляла делать меня все, что ей заблагорассудится. Она валила меня на пол и пинала ногами. И ходила по мне. Она снимала меня на фотоаппарат, как я дрожу и убегаю от нее. Как я корчусь и пытаюсь разнять связанные за спиной руки; как я свертываюсь улиткой и кричу от боли под ее руками. Она нажимала и нажимала кнопку на фотоаппарате. Я катался по полу, я рыдал, я просил не делать этого. Но я терпел, и тело мое стонало от боли и от страстного желания терпеть еще и еще». Макс читал и не мог остановиться - его бесила, раздражала ужасная манера автора держать читателя за дурака. Во второй части оказалось, что первая - это всего лишь бред сумасшедшего из психбольницы - никто никого не мучил и не убивал. Сюжет был таков: гений-шизик пишет по ночам романы, а два нечистоплотных врача их продают, и сделали на этом состояние. В конце главы опять все умирают. И снова цифры от Кинси, и снова стабильная тройка. Вторая часть интересна диалогами шизофреника с покойнывм Достоевским: «Не прячьтесь, не прячьтесь, Федор Михайлович, это вам не какая-нибудь еврейская тема. Мы станем говорить о женщинах. Мне не дает покоя одна дама из «Игрока», mademoiselle, которая Вас (ведь вы имели в виду себя, как главного героя?) обманным путем заманила в Париж. Вспомните, вспомните же, как Вы, святой Вы, отдавали ей последние гроши, как нищие ползали у Ваших ног, как священнослужители целовали Ваши цепи. Они умоляли: «Федя, не делай этого. Она же хочет обворовать тебя. Она - французская ****ь!» Но вы и в любви, как в игре - настоящий. И предаетесь только ей одной и «…готовы проставить иногда на этих трех последних ударах все, что у них есть в кармане» (у Вас в кармане)». Книга называлась по-французски: «Les trios derniers coups, messieurs!» что в переводе на русский звучало так: «Три последние игры, господа». Макс дочитал вторую главу, где сгорел сумасшедший дом, и в окресностях России началась глобальная психореволюция, вспомнил слова капитана Жюля про идею - что у русских, что у французов есть предпосылки к сумасшедшим поступкам. Перебрался с компьютером в постель. Так и уснул с включенным монитором; последние строки главы мерцали еще некоторое время: «На этом месте придется прервать повествование. Достоевского срочно вызвали в центр по неотложному делу».  Через пять минут экран погас.
  Максу снилось: традиционно шкала Кинси, залипшие форсунки, акварельно-нежная, но почему-то с развороченным ртом Софи. Два матроса пытались затолкать его в деревянный продолговатый ящик. Но он вырвался.
    Проснулся Макс отдохнувшим и несколько раздраженным. Предстояла встреча с дядей Кареном. Макс был искренне уверен, что разговор обязательно зайдет о деньгах, поэтому решил одеться по-деловому: строгие льняные брюки, точно в цвет льняная рубаха, льняной чуть светлее пиджак и неожиданный галстук с акварельными разводами голубого и пурпурного. На улице было не жарко почти по-осеннему. Курортный городок на острове представлял из себя несколько улиц, ведущих от предгорий к морю. Горы были синими - в утреннем солнце казались забрызганными красками городского маляра. Макс шел мимо ухоженных кварталов с клумбами на балконах, итальянскими велосипедами припаркованными у прямоугольных дверей с кованными узорами. Были двери попроще. Весь городок казался благополучным миром, где проживали чистоплотные дисциплинированные граждане, где обязательно должны были быть прачечная, полицейский участок и церковь. Ему не сиделось дома: поднялся он в семь, сейчас было девять. До встречи оставалось часов пять. Это время Макс решил посвятить прогулке к горам. Горы были нечто противоположное морю, но, если говорить о поиске воли - идея понравилась Максу, - то горы также манили как и бескрайние просторы океана. Он добрался до дикой территории, пошел по мягкой росе, мокрая трава скрипела под ногами. Горы показались ему не таким близкими и доступными как океан - когда Макс подошел ближе, он увидел, что идти оставалось еще раз десять по столько же. И тут Макс вдруг понял - капитан Жюль! Было легко идти за лидером. Если бы капитан Жюль оказался здесь, то Макс пошел бы за ним в горы не задумываясь. Максу стало немного не по себе от таких мыслей. Он сам старался быть лидером, предпочитал одиночество, нежели признание чье либо власти над собой - особенно женской, даже если это нетрадиционная и очень не дешевая шестерка. Макс вернулся на булыжную мостовую, у крайнего к поляне дома встретил старика-смотрителя. Тот мусолил синюшной губой тлеющую сигарету, копался у клумбы с цветами.
    - Хорошее утро, - сказал Макс.
  - Прогуливаетесь? У нас тут все по-особенному... Такое, тихое место, - старик как и в прошлый раз, когда сказал об сообенном умении русских умирать, задумался и примолк.
    - Вы помните, я спрашивал вас про капитана Жюля?
    - Капитан Жюль... Прекрасный человек. А вы знаете, я видел Хэмингуэя. Я воевал горным стрелком в Испании, и мы как-то разговаривали у его санитарной машины.
    - Разве он был военным врачом?
  - Он курил трубку и смотрел на море, - продолжал старик. - На машине были красные кресты. Мы перекинулись парой фраз о чем-то незначительном - вроде о штабе нашего полка. Потом начался артобстрел. Это был он, точно он, точно - Хэмингуэй.
    - А Жюль? - гнул свою линию Макс, понимая, что старик мог и придумать себе эту встречу с мастером Хэмом. В шестидлесятые Хэм был в моде, та пора как раз приходилась на активный творческий возраст разговорчивого смотрителя. 
    - Жюль был хорошим солдатом. Хорошим. Эти русские...
    Старик был не расположен к дальнейшим разговорам. Он продолжил ковыряться в клумбе, словно ничего его более не интресовало в этом мире - только розы, еще неясные отрывочные воспоминания о машине с красным крестом и штабе своего полка. Макс продрог - с гор тянуло прохладой. Ему казалось, что сейчас непременно польет дожь, и он опять пойдет к морю, чтобы забраться в яхту «Акварель», налить и выпить залпом полный стакан контрабандного виски. Рукопись осталась на открытом мониторе компьютера, - Макс даже не стал сворачивать документ - он точно знал, что прочтет до конца записки этого сумасшедшего русского. Это было не продуктивно. Макс ругал себя. Скоро он вернулся в гостиницу, некоторое время лежал, глядя в потолок: «Почему солдат? Что старик имел в виду?» Уснул. Проснулся и понял, что, во-первых, опаздывает на встречу, во-вторых, он простудился - знобило и болела голова, - буря прошла, но остались знакомые позывы в горле и грипозная ломота в теле. Осталось что-то не досказанное в диалоге со стариком. Макс понял: это было не уместно, не актуально, пошло - война и Кинси! Вся теория американского энтомолога развалилась, когда старик сказал, что капитан Жюль был хорошим солдатом. Что это значило, Макс мог только догадываться. Война создавала такую систему измерений, такую простую и понятную шкалу, что не было места на ней ни гомо, ни гетеро - ни тройке, ни четверке, - а были только две позиции - живой и мертвый с разорванным ртом и черно-рудой кровью. Макс был жив и старик был жив и капитан Жюль... Но что-то было теперь еще в них. «Что значит солдат? Это образно было сказано выжившим из ума стариком, или старик прост и мудр как океан и земля на клумбе с цветами?» Настроение складывалось не для деловых встреч.
    Кафе называлось «Пикник у Левина». За столиками было не много народу. Макс сразу увидел за одним сияющую Софи и ее дядю. С ними был мальчик лет шести, он ел мороженное, его чернявая макушка чуть возвышалась над кромкой стола.
     - Макс. Пардон за опоздание, - представился Макс.
   - Карен Левин. А мы вас тут ждем, ждем... Присаживайтесь, дружище Макс. Очень приятно видеть таких людей в нашем скромном заведении. Мы для вас приготовили потрясающую встречу, но посетители это святое, вы же понимаете - бизнес. Наш город очень маленький, и мы все живем тесной дружной жизнью. Бывали у нас раньше? Кофе к нам поступает прямиком из Сальвадора. Софи рассказывала, что вы были ранены. Да, господи, что я говорю, об этом же кричали все телевизионные передачи и писали в газетах. Вы герой. Для нашего города вы эксклюзивный гость.
   Макс опешил от такого представления. Его мутило. Он шмыгал носом и синхронно кивал, когда дядя Карен привставал со стула на словах «герой» и «кофе из Сальвадора». Закинув ногу на ногу Макс с серьезным видом стал слушать дальше.
   - Вы, я вижу, человек деловой и очень талантливый. Профессионал. Альфред, не размазывай мороженное по рукам. Что ты елозишь попой. Ты хочешь писать? Мама говорила тебе, чтобы ты пописал, почему ты не пописал? Макс, вы потрясающе пишите. Я кстати хотел вам предложить литературный пикник. Не вечер, а обязательно пикник. В этом слове есть легкость и непринужденность.
   Мальчик с мороженным был тихим болезненного вида ребенком. Он смотрел на всех равнодушно, даже на мороженное. Макс никогда не говорил с иронией о детях. Своих не было. Макс считал, что дети до определенного возраста, пока они не станут взрослыми, несут в себе загадку того - другого мира. Макс считал себя гностиком, но глумиться над неизвестность для него было табу. Макса затошнило почти как тогда на яхте. «Точно, грипп», - обреченно подумал Макс: - Альфред - что за имя для ребена. Ему до Альфреда еще расти лет десять».
    Дядя Карен выглядел положительно. Он не стеснялся возрастного животика, но не казался толстяком. Подбородок его плавно переходил в шею и грудь. Очень ровно было в дяде Карене все - от стильного костюма с бархатными вставками на лацканах и отворотах до изящных мокасин и запонок на рукавах белоснежной рубахи. «Черт возьми, - подумал Макс - он стопроцентное порождение этого места».
     Дядя Карен пространственно рассуждал о мировой литературе:
     - Классики, оторвались от жизни. Они пишут о высоких материях. Но кто из них прошел жизнь так как мы с вами? Мы с вами истинные классики. Непризнанные. Но ничего не быват случайным, и наша встреча тому доказательство. Я уже думаю, что с вашей помощью я смогу реализовать свои планы. И ваши, надеюсь, - многозначительно закончил дядя Карен.
    На этом месте Макс стал прикидывать гонорар. «Не меньше пяти... Пятерка? Да ну... Кинси отдыхает. Тут нулем попахивает. Интересно, как дядя Карен занимается любовью со своей женой - что ей говорит: «ах, моя милая Гретхен». - Макс не сдержал улыбки, отвел взгляд и закашлялся: Гретхен - это было сильно даже для Кинси, исследовавшего сексуальные отношения у миллиона диких ос и ста тысяч людей.
     - Да вы мой друг простуженно выглядите, - сказал дядя Карен. - Софи, ты мне простудила партнера. Ах, ты шалунья.
    На этом месте Макс решил, что меньше чем за семь тысяч евро он не согласится, слишком много потом будет редакторских правок. Шкала не выдержит такого напора исследовательских эмоций.
     - Дорогой...
   Макс закашлялся сильнее. Простуда брала его за горло. Софи так нежно и заботливо провела ему по щеке рукой, что Макс сразу вспомнил и про футбол и про максимально дорогую шестерку. Но Софи была так обворожительно хороша, что ей прощались знакомые каждому зрелому мужчине драматические отношения под названием «вот мой будущий муж». В следующем акте ему должны были предложить подлечиться.
     - Макс, я буду тебя лечить, - прощебетала Софи.
     «Следующим актом мне предложат хорошенько подкрепиться», - размышлял Макс.
     - Вы плохо питаетесь, Макс, это видно по желтоватому оттенку кожи у вас под глазами, - сказал дядя Карен.
     - Ты бы видел, дядя, на самом деле, что он ест! Он пьет кока-колу. Ужас! Я приготовлю нам ужин под Шардоне из местных креветок, - безоговорочно закончила акт Софи.
  Макс подумал о воле и, что переходить к развязке и эпилогу рано, пока не заключен контракт. Софи в этой ситуации была уже подписанным договором о намерениях. Максу не было стыдно. Ему нестерпимо захотелось в бурю с капитаном Жюлем и контрабандным виски.
  Всю неделю Макс провалялся с температурой и компрессами. Софи, нужно отдать ей должное, все эти дни заботливо ухаживала за Максом. Она, как и обещала, приготовила ужин с креветками. Макс пил подогретое Шардоне и после укладывался в теплую постель. Софи заботливо его укрывала под самый подбородок. «А почему бы и нет, - думал Макс, засыпая, - почему мне не осесть в этом раю и не стать отцом семейства с такими перспективными родстенниками». Софи снилась ему в эротических снах обнаженная с букетом роз из клумбы старика-смотрителя - там, в сновидениях, ее звали Гретхен.
   Макс позвонил в редакцию и сказал, что остается еще на неделю. «Не проблема, - ответили ему. - Но оплачиваешь уже сам, дружище Макс», - сказал главный редактор.
   Назавтра был назначен пикник. Софи сказала, что дядя собрал весь цвет города и завтра они все дружно едут веселиться. «Планируются чтения», - интриговала Софи. Их отношения длинным галсом двигались в сторону стабильности. Макс смирился, решил войти в цвет города и немного поумерить свои амбиции. Хватит с него всяких демонстраций ума, сексуальности и профессионализма. Его признают героем, надо пользоваться. Как говорят русские, «стерпится - слюбится». К тому же такую как Софи не любить было не возможно. Конечно, опыт семейной жизни - Макс был женат три раза - подсказывал, что мужская любовь в возрасте медведя-пятилетка это не страстные поцелуи на стадии исследований по шкале Кинси. Это нечто большее, чем просто привязанность и совместное ведение хозяйства. Это настоящий труд, почти как в море - буря, штиль, заглох двигатель, не качественное топливо - но ты должен терпеть и работать. Жена это или твой капитан или старший помощник, хорошо, если помощник окажется разумным и не ленивым. Должность капитанского мужа для Макса была неприемлима.
  Вечером Макс остался один, чему был рад. Сел читать продолжение. Третья глава начиналась с поэзии:

                «...Солдатская доля известна - беги, стреляй,
                а друга спасти захотелось - грудь подставляй»

    - Грудь подставляй, - произнес  Макс по-русски. Некоторое время он задумчиво смотрел в окно, за которым горели огни приморских ресторанов и стоящих на рейде яхт. «Где-то там качается на волнах «Акварель», - машинально подумал Макс и стал читать дальше. Третья глава не удивила его. Все опять изменилось. Психбольница была придумана неким героем без особого рода занятий, который дружил с человеком, страдающим тягой к рулетке. Тот человек, высококлассный вор и аферист, разработал схему игры на рулетке. Автор строк об убиенной жене, страухе-учительнице, безобразиях в районной психиатрической клинике, должен был отнести деньги, кругленькую сумму, в игорный зал, где его гениальный подельник собирался поставить на zero и обанкротить казино. Макс понимал, что все это бред. Но оторваться не мог, потому что в конце должна была наступить развязка всех трех глав. Иначе, зачем сумасшедший русский все это писал. Написано было так виртуозно, что Макс представил себе, сколько времени занял бы перевод этих строк на французский. Размышления о русских что-то да значило во всей этой киге. Макс читал не быстро, вникая в суть монолога гланого героя, который под икру, рябчиков и европейский запах русского ресторана читал русскую же классику: «Главный герой «Игрока» - Алексей Иванович. Он некто. Главному герою пришлась необходимость побывать в Италии, и он отправился визировать паспорт в канцелярию к одному итальянскому священослужителю. Пока ждал Алексей Иванович, читал ругательства о России в местной газетенке. Ему стали замечать, чтоб он подождал, что итальянский священослужитель занят, на что Алексей Иванович ответил, что ждать он не намерен. Цитата: «Тогда я ответил ему, что я еретик и варвар…, и что мне все эти архиепископы, кардиналы, монсиньоры и проч., и проч., - все равно…» Еще было сказано с обидою остро и в диалогах, что русские за границей, как-то «пикнуть не смеют и готовы, пожалуй, отречься от того, что они русские». Что значит моя спешка в описании - то, что нам (русским) на все это (благообразие запахов и форм) ровно неинтересно смотреть и нюхать, - даже, потому что если бы пахло чуть и похуже, и не было бы всего этого лоска, то мне и так было бы удобно сидеть, пить водку и читать русскую классику». Максу начинала раздражать русская классика. Достоевский казался ему теперь не великим мыслителем, а каким-то монстром, который своим «Игроком» сподвиг человека, родившегося спустя почти сто лет после его смерти, написать такую безумную книгу: «Отчего я придумал все эти крайние формы? ... Психбольницу к чему? Разве не приниженности добивался я этими строками? Чтобы читатель плюнул в меня презрительно и брезгливо, чтобы отвернулись от меня друзья и даже враги. Формы великолепные мне ни к чему - те, которые возвеличили бы меня в глазах читателей и собственных. Мне бы рассказать, что-нибудь героическое про меня самого. Так нет же - я давай своего героя уничижать всячески... Потом поди докажи, что все не так! Просто-таки вчитываюсь намертво в «достоевские» строки: «Вы только предположите, что я, может быть, не умею поставить себя с достоинством. То есть я, пожалуй, и достойный человек, а поставить себя с достоинством не умею. Вы понимаете, что так может быть? Да все русские таковы, и знаете почему: потому что русские слишком богато и многосторонне одарены, чтобы скоро приискать себе приличную форму. Тут дело в форме. Большею частью мы, русские, так богато одарены, что для приличной формы нам нужна гениальность. Ну а гениальности-то всего чаще и не бывает, потому что она и вообще редко бывает». На этом месте Макс прервал чтение. Это было слишком. Все-таки он француз, пусть бабушка русская дворянка, но прошло целое столетие. И понять теперь истинность сказанного этими русскими писателями ему было очень и очень трудно. К тому же все его переживания связанные с войной начали как-то сами собой обостряться. Он становился слабым - ему хотелось рыдать и мчаться куда-нибудь. Куда - не имело значения, лишь бы никогда не слышать этих голосов: «Мать, мать, пермать...», не видеть глаза человека, даже не подумавшего о смерти за секунду до своей смерти. Русский стал ему сниться. Макс оставлял мирно сопящую Софи, уходил на балкон, трясся от холода и искал глазами среди далеких морских огней...
    Утром Макс проснулся с головной болью и надеждой, что веселый пикник отвлечет его от тягостных мыслей.
   На горной поляне собралось приличное общество, с настроением пили Шардоне, ели пуддинг и мороженное. Дамы понимающе кивали Максу, мужчины сердечно трясли руки и спрашивали о творческих планах. Все были настроены торжественно. Апофеозом пикника стали литературные чтения. Над поляной начинали сгущаться сумерки. Софи обхватила Макса сзади руками и защебетала ему на ухо:
      - Дядя будет читать прозу. Ты меня любишь?
      - Конечно, милая, - отетил Макс.
     Дядя Карен занял место посреди слушателей и принялся декларировать:
     - Друзья мои, что такое литература? Это пропуск в мир иллюзий и абсолютизма. Мы все любим читать, но никто не спросил себя, а почему я не пишу, ведь каждый из нас, вас в душе классик. Можно много лет изучать теорию и не иметь практики, тогда ваши рукописи пусть даже сложенные из великих постулатов будут хоть и созданы в классических образах, но торжества справедливости им не увидеть. Вас забудут, как древних поэтов. Их были сотни и тысячи, остались лишь Сократ и Гомер. Они писали о жизни и из жизни. Наша жизнь - дорога от дома к этой поляне. О том, как мы проходим свои пути, я и пишу для вас, мои друзья. Мы научимся ценить.
    Не закончив по мнению Макса прелюдию, дядя Крен приступил к активной фазе:   
    - «Пикник» ...
    Дальше Макс слушал невнимательно. Софи с нежностью вложила свою теплую ладошку в его руку. Макс обнял ее, стоял, переминаясь с ноги на ногу. В кульминационной части у Макса зачесалось в носу. Становилось прохладно.
  - «Целый день мы наслаждались уникальной смесью растительности, горных пород и морских видов. Как из ниоткуда налетел густой туман, в котором мы потеряли тропу и, как стало ясно позднее, повернули не в ту сторону. Почувствовав неладное, мы стали блуждать, останавливаться и снова идти. Несколько раз упёрлись в непреодолимую каменную стену. Тропа, словно в страшной сказке, исчезла безвозвратно!» - одухотворенно читал дядя Карен. - Гид, испугавшись грустных последствий с туристами, за которых он отвечал, отказывался признаться в том, что заблудился».
    На обратном пути Макс нес корзину с недоеденными куриными крылышками, пуддингом и початой бутылью Шардоне. Дядя Карен вел за руку сынишку, Софи со счастливым видом шла рядом.
     - Альфред, вот к чему приводит непослушание. Ты измазал мороженным одежду. Макс, вы думаете, просто так я использовал образ гида. Я пишу его именно с большой буквы «Гид». Ну, знаете, как, к примеру: «в кафе зашло Зеленое пальто и положило шляпу на стойку; пива, скомандовало Серое пальто».
     - Зеленое, - поправил Макс.
     - Есть и прототип.
     - Пальто? - спросил Макс.
   - Гида, конечно же гида! - негодующе произнес дядя Карен. - Вы знаете кто он? Это наш общий теперь знакомый, некто Жюль. Как его называют недальновидные туристы, капитан Жюль. Это абсолютно в его манере - завести человека в глупую ситуацию. Образ горного гида я придумал специально, чтобы не было потом судебных разбирательств об оскорблении чести и достоинства. Но литература тем и сильна, что предоставляет право использовать неподражаемые образы.
    - Гида? - с участием спросил Макс.
    - Да, как Серое пальто, - задохнулся на подъеме дядя Карен.
    - Зеленое.
   Макс подумал, что здесь он перегнул палку. Положение спасла Софи. Она прильнула к дяде и сказала капризно:
    - Дядя, хватит ваших романтических историй. Макс устал. Он же после болезни.
   Они распрощались с дядей Кареном и пошли к гостинице. Макс сокрушался, что теперь ценик рухнул как минимум до трех тысяч евро. «Что ж, язык мой - враг мой», - по-русски подумал Макс.
   На следующее утро Макс отравился к морю. Софи, сославшись на неотложные бытовые дела, упорхнула ни свет ни заря. Подойдя к причалу, где швартовались яхты, Макс сразу увидел капитана Жюля и старика-смотрителя. Жюль похлопывал собеседника по плечу. Было очень похоже, что разговаривают великан и сморщенный гном, герои сказок братьев Гримм или Андерсена. Казалось, что громадина Жюль мог бы сграбастать старика своими руками и забросить его не менее, чем на милю в море. Подойдя ближе, Макс невольно услышал разговор на хорошем французском.
    - Филиппе, старый солдат, ты как обычно можешь пойти со мной. Мы в обед отправляемся с моими девочками на прогулку. Решил побыть с семьей... А, Макс! Здравстуйте. Ну, что, не передумали стать морским волком? Если нет, тогда велкам. Отправляемся в кругосветное плавание в час по полудню. Бросьте, Макс, какие деньги могут быть между старыми друзьями. Вот и Филиппе, мой добрый товарищ, пойдет вместе с нами.
    - Вы знаете французский? А какой еще?
    - Немного японский. «Бака» по японски дурак, - рассмеялся капитан Жюль.
    Они вышли ночью. Софи волновалась и звонила. Макс так и просидел все это время на яхте. Пришла жена Жюля, привела двух маленьких девочек. Малышки укладывались спать в кормовой каюте. Их мама, широкоглазая миниатюрная брюнетка, читала  сказки на французском языке. Макс отдал швартовые канаты, а старик Филиппе ухватился за штурвал. Капитан Жюль почти сразу поднял грот, фок и стаксель. Дул попутный ветер. Яхта ровно с легким рокотом двигателя отошла от берега и поплыла по ровной глади. Капитан Жюль учил - на парусном ходу двигатель лучше оставлять работать на малых оборотах, тогда винт не будет тормозить движению яхты. Пузатая у причала «Акварель» в море превращалась в лихо скользящую по волнам круизную лодку.
    - Я купил ее в паре с одним американцем. Американец торговал воздухом - накачивал аляскинский воздух в баллоны и продавал на загазованных улицах Токио и Нью-Йорка. Жаловался, что бизнес идет не шатко, ни валко - дорогая логистика. Я сказал ему, а нафиг столько мороки с доставкой. У нас в России дагестанцы нормально продают сахалинскую икру, армяне шьют итальянские ботинки, а воздух можно было качать хоть в самом Токио, хоть в Нью-Йорке. Американец не понял, кто такие дагестанцы. Ну да бог с ним. Катаю его семью раз в год. Деньги его не беспокоят. Их у него достаточно. Вообще, деньги не всем нужны. Есть люди, которым они жмут карманы.
     - Мне не жмут, - сказал Макс.
  - Тогда пойдем выпьем хорошего японского виски. Нам предстоит веселая ночь, - многообещающе произнес капитан Жюль.
    Они выпили, поговорили о чем-то незначительном. Через час Макс встал к штурвалу. Держать курс было не трудно. Макс быстро научился приводить лодку к ветру. «Акварель» кренилась и набирала ход.
    - Хорошие восемь узлов, - раздался голос Жюля. Из люка показалась голова самого капитана. - Мы идем к своей удаче. Видишь, Макс, волю? Вон она уносится со скоростью наступающего утра. Нам нужно идти быстрее, успеть до восхода, я прибавлю обороты. Велкам, Макс. Ты в команде. Наш девиз...
     Макс не расслышал. Шквально подуло - хлопнул обвисший парус.
     - Не отводись, Макс, от ветра, нам нужна скорость.
   Жюль занял место рулевого, повернул ручку газа, и яхта заметно пошла быстрее. Макс перебрался на нос, развалился на туковой палубе и стал смотреть на звезды. Задремал. Проснулся он от громкой музыки. Жюль включил магнитофон. На все море захрипело по-русскии:
               
                «Да, контрабанда - это ремесло!
                Я пальцы сжал в кармане в виде фиги,
                на всякий случай, чтобы пронесло».
   
     После одной песни музыка затихла сразу вдруг.
    Макс поднял голову, и в наступающих утренних просветах увидел незнакомый берег. Было часа четыре утра. От берега к ним шла моторная лодка.
    - Ленивые полицейские в это время крепко спят; они к счастью для нас никогда не слышали Высоцкого, - сказал капитан Жюль. - Готовьтесь, Макс, поможете. Старик совсем надорвал спину со своими клумбами.
     Молчаливый Филиппе стоял, держась за ванты. Его фигура кренилась вместе с мачтами. Но что-то незыблемое, твердое и молодое увидел Макс в позе старого смотрителя.   
     «Солдат. Снова солдат. Отчего они так друг друга называют?» - Макс следил взглядом за приближающейся моторкой.
    - Убираем паруса, - крикнул капитан Жюль. Двигатель негромко колотил на холостых оборотах.
    Резиновая моторка ткнулась в борт «Акварели». Филиппе ловко перекинул швартовые концы. Капитан Жюль уже подавал неизвестно откуда-то взявшийся ящик. Звякнуло. Макс опустил ящик за борт. Его подхватили чьи-то руки.
     - Э-гей, Жюль, сколько на этот раз? - раздалось с резинки.
     - Как обычно десять.
     - Пятнадцать евро сойдет?
     - О, Кастаньело, барыжная твоя душа. Семнадцать евро за бутылку шикарного японского виски и ни копейкой меньше.
   Тот, кого называли Кастаньело, лохматый человек в морской куртке, откинул с головы капюшон и хрипло засмеялся - ловко принял второй ящик из рук капитана Жюля.
     «Итальянская мафия», - подумал Макс.
     - Эй, русский, ты снова притащил с собой старую развалину Филиппе? Аха-ха! Как твои причиндалы, Филиппе, не выросли снова? Ты же специалист по красоткам. Как ты умудряешься менять жен? Чем ты их ублажаешь? Поделись секретом. Наши подруги дорого отдадут за такую информацию. Аха-ха!
     Старик, не обращая внимание на такие странные шутки, передал ящик с контрабандным виски за борт.
     - Дурак ты, Кастаньело. Сорок лет, а дурак. Бака.
    Макс принял от капитана Жюля очередную коробку. Тот доставал их из люка, который был на дне палубы прямо под местом рулевого.
     - Это кто ж тебя научил японскому? Берешь пример с русского? Так у него только ноги нет, а у тебя проблемка посерьезней будет.
     - Тьфу на тебя проклятый итальяшка, - беззлобно причмокнул Филиппе. - Твоя жена тебя, лентяя и неуча, давно должна была бросить. Но если она тебя бросит, тебя сразу пригребут к рукам красавцы в розовом. Хотя не к рукам, а сразу к нужным причиндалам.
      - Аха-ха-ха! Готовься, старый итальянский вор. Скоро придет за тобой старуха с острой косой, - хохотали за кормой.
     Макс с некоторой дрожью в руках передавал ящики один за другим.
    «И русские гангстеры», - подумал он. Но почему-то в этот момент ему стало весело и легко, будто и в самом деле та неуловимая воля, о которой так пространственно и в то же время со знанием дела говорил капитан Жюль, бродила где-то поодаль, то приближаясь, то убираясь подальше от людей, чтобы не подумали они, будто все это сойдет им с рук.
     - Жюль, ты везунчик, с тобой работать одно удовольствие. Вот, возьми деньги. Купи своим малышкам новые книги. А старику Филиппе пачку презервативов. Аха-ха! Прощайте, разбойники!
   «Проклятый итальяшка» Кастаньело, накинув на лохматую голову капюшон, оттолкнулся от яхты; его напарник, сидевший за мотором, лихо развернулся и повел моторку обратно к берегу.
      Макс выпрямился и посмотрел им вслед.
    Яхта качнулась бортами, мотор стал набирать обороты. Капитан Жюль сказал, что пора убираться отсюда. Ветер усиливался. Команда «Акварели», распустив алые полотнища, сошла внутрь лодки. Автопилот повел яхту в открытое море. 
      В кают-кампании сидели трое мужчин и пили котрабандный виски «Bleck».
     - Двести евро. Возьмите. Ваша доля, Макс.
     Макс с глупой улыбкой взял деньги, засунул в карман брюк.
    - Не смотрите, что старик Филиппе клюет носом, - продолжал Жюль, - В свои девяносто пять он еще даст нам фору. Так ведь, дружище Филиппе? Он был карибенером в итальянской армии. За кого ты воевал, старый солдат, за Дульче? В бою с испанскими повстанцами ему искромсало осколком мужские органы. Потом старика Филиппе повели на расстрел и сбросили в пропасть. Старик, не спи, вот твои законные евро, расскажи нам, как ты был фашистом. За что ты сражался, старый солдат?
     - Я видел Хэмингуэя, - заученно произнес Филиппе.
    - Расскажи, расскажи, что узнал от тебя мастер Хэм? - Жюль пил много виски, его взгяд становился стеклянным.
    «Взгляд русского», - теряя нить разговора, подумал Макс. Сильно качало. Было не ясно Максу теперь - то ли он в смерть пьян, то ли ноги и голова его отяжелели от морской болезни. Старик поднял рыбьи слезящиеся глаза, будто застывшие в каком-то далеком времени - такие, что описать этот взгляд точно мог лишь человек уже видевший этот остекленевший удивленный взор. «Не повезло выжить, не повезло вернуться», - стучало в уши Максу вместе с мерным рокотом двигателя и ударами волн. Ночью перед выходом в море он все же дочитал рукопись русского. Но сути изложенного этим человеком, встретившимся ему на заваленном битым стеклом и гильзами бетонном полу донецкого аэропорта, Макс понять не смог. Он перевел его слова - перевести смысл у него не получалось. В голове лишь стучало и стучало: «Не повезло, не повезло...» О каком невезении пытался рассказать русский, умерший с осколком мины во рту? Слово «война» накрепко врезалось в сознание Макса. Это слово лишь раз употребил автор в своей рукописи о трех последних ставках, русском мыслителе Достоевском и каких-то нелепых гангстерских приключениях. «Бред, бред! Повезло... Остался в живых. Умер!.. Чертов русский!» - Макс глотал виски, глаза его стекленели - леденел взор. «Мы все сумасшедшие, от того, что ищем какую-то несуществующую волю, - думал Макс, пытаясь сохранить остатки трезвого мышления. Получалось у него это с трудом, сознание туманилось все сильнее.
    - Мы шли один за другим, склонив головы и сбивая о камни голые ноги. Нас раздели до исподнего, забрали сапоги и ботинки. У нас была крепкая обувь. Дульче хорошо экипировал своих солдат. Жители деревни были бедные испанские крестьяне. Мы шли сквозь строй людей. Эти люди никогда не служили в армии и не умели обращаться с оружием как солдаты. Они жили в деревне, куда пришли мы, настоящие карабинеры, чтобы привести их к повиновению. Мы убивали этих людей. Потом был бой с партизанами. Мы проиграли. Пришел черед умереть и нам. Я помню мальчика, который замахнулся и ударил меня палкой. Он ударил по-детски не сильно. И я успел заметить ужас в его глазах, - сначала была решимость убить, потом появился страх за содеянное. Мальчику не хватило сил сделать мне больно по-настоящему. Он бросил палку и спрятался за спину отца. Его отец ударил меня с силой зрелого мужчины, потом ударила его мать, и ударили все остальные его родственники и соседи по деревне. У края пропасти, куда нас вели, я уже еле волочил ноги. Моя голова была разбита. Мой пах кровоточил. Моя грудь была порвана ударом штыка. Но я все не умирал. На самом краю я подумал, что смерть станет избавлением от мук. Но я не думал о смерти за мгновение до смерти. И мне не повезло... 
    - Хватит болтать, бездельники! - раздался голос капитана Жюля. Старик замолчал. Макс, вслушиваясь в рассказ Филиппе, забыл про капитана Жюля. Тот вышел из кают-кампании. Его не было некоторое время. Теперь капитан стоял в проходе, который вел в носовую часть лодки. - Мы принимаем забортную воду. Чертова помпа не работает. Проклятые китайцы! Отрывай, старик, свою сморщеную задницу от дивана, и ты Макс тоже. Поднимайтесь живо. Мы тонем.
   В голосе капитана Жюля не было панических ноток, но та решимость, с которой Жюль потребовал от своей команды повиновения, враз сбросила бетонную тяжесть хмеля. Макс и Филиппе, придерживаясь руками за выступающие конструкции салона, стали выбиарться из-за стола. Лодку качнуло, открытая бутыль виски и остатки еды опрокинулись на палубу. Виски разлилось, запахло жженым хлебом. Макс переступил с ноги на ногу - ковролин, укрывающий паёлы, был мокрым - противно хлюпало.
     - В трюме полно воды. Снимайте паёлы, будем откачивать вручную. 
   Над морем рассвело, было часов семь утра. Макс с Жюлем подняли деревянный настил, под котороым находились баки с топливом и пресной водой. Трюм был полон - два запасных полых бака уже плавали, - вода при каждом ударе волн расплескивалась по кают-кампании. Макс машинально оттер капли с лица. Казалось, что вода прибывает на глазах. Филиппе с невозмутимым видом залез в гальюн, где на стене висела аварийная ручная помпа, и стал качать. Макс никогда бы не подумал, что девяностопятилетний человек может с таким усердием делать работу, которая способна выбить из сил и молодого сильного мужчину. Филиппе был в просторной холщевой рубахе с короткими рукавами, жилы не его высушенных временем руках вздулись так, что казалось, еще одно усилие, и они лопнут, и черно-рудая кровь зальет и Макса с растерянным видом стоящего рядом, и всю кают-кампанию. Но был в тот момент и азарт, - это было заметно на лицах участников драмы - такое состояние, когда не думается о плохом; как говорил капитан Жюль, не важно сколько людей хотят выжить, важно как сильно они этого хотят. Макс сменил старика, качал что есть силы. Вдруг рукоятка перестала ходит с натугой. Макс сначала не понял, что изменилось в работе механизма, надавил, ручка видимо сорвалась с крепежного места, и Макс с силой воткнул кулак в деревянную переборку. Он содрал кожу с костяшек пальцев, стал слизывать кровь языком.
   - Жюль, похоже помпа сломалась, - проговорил Макс, не отрывая рта от кровоточащих суставов. Он выбрался из гальюна, туда сразу втиснулся капитан Жюль и стал ковыряться с устройством.
    Филиппе даже не изменился в лице, только методично заваливался то в одну, то в другую сторону в такт усиливающейся из-за утяжелевшей лодки качки - как кукольный герой на веревочках кукловода. Он достал откуда-то ведро, зачерпнул воду и полез по крутому трапу наверх. Лодку кренило так сильно, что плескающейся водой из трюма залило приборы на капитанском месте. Бутылка виски плавала между баками, стукалась и мешала черпать. Погасло внутреннее освещение. Через открытый люк проходило достаточно света, чтобы работать; при каждом наклоне яхты внутрь с шумом вливалась вода. Макс черпал и передавал ведро Филиппе, старик пропадал на несколько секунд, и снова в проеме показывалась его всклокоченная мокрая шевелюра вместе с очередной порцией соленых брызг. Седина растрепалась. Филиппе стал похож на сказочного гнома, который почему-то забыл надеть свой веселый колпак с бубенчиками.
  В какой-то момент, когда Филиппе долго не передавал ведро, - старик, как потом выяснилось, чуть не вылетел за борт, - у Макса появилась возможность перевести дух. Он присел на колено, вдруг поднял взгляд и увидел двух маленьких девочек, совсем крошечных. Та, что была повыше крепко прижимала к себе младшую сестру. Они цепко держались друг за друга и за ручку двери кормовой каюты. Девочки молча смотрели на Макса.
    - Привет. Как дела? А где ваша мама? - первое, что пришло на ум, сказал Макс. 
    Старшая, похожая на свою мать, смуглая с тонким подбородком и умными глазами, строго сказала:
    - Мой папа капитан яхты, а мама старший помощник.
   Макс не знал, что ответить - его озадачила детская непосредственность - явно неуместно казалось присутствие маленьких детей в такой катастрофической ситуации. В суете последних часов - афере с контрабандным виски, разговорах о фашистах и «причиндалах» Филиппе, фразой капитана Жуля «мы тонем» - как-то забылось, что на борту «Акварели» были еще люди - дети и женщина.
    - А где ваша мама? -  снова спросил Макс.
    - Как вы не понимаете, дядя. Мама же старший помощник, она всегда помогает папе.
   Это был сказано на чистом французском - так мило по-детски звучало это поющее французское «р». Макс удивленно водил глазами - где же жена Жюля?
   - Тисси круто взяла к ветру, я чуть не сломал себе шею об это проклятый гик, - раздалось сверху. В проеме трепало ветром шевелюру скрипящего прокуренными легкими Филиппе; вместе с ним прилетела очередная порция соленой пены. - Проклятая баба. Я всегда говорил Жюлю, чтобы он не брал с собой женшину в море. От них все беды. Сорви голова, а не баба.
      Макс принял ведро, быстро зачерпнул.
     - Когда Жюля нет на яхте - или он пьет в местном баре, или спит после трудного дня, - эта женщина так может выесть мозг, что потом долго приходится отпаиваться спиртным. Благо виски всегда в достатке на этой чертовой посудине, - старик принял ведро и пропал в проеме. Макс посмотрел ему вслед, сощурился от брызнувшего яркого света. Удивительно показалось Максу, что этот человек, прожив видимо насыщенную жизнь - выкурив гектар табака, выпив танкер виски - до сих пор жив. «Что держит людей на земле? Уж точно, что не поиск призрачной воли или свободы, уж как кому заблогарассудиться назвать этот мифический образ. Воля - это абсолютное безвластие - отсутствие царя в голове и в окружающем мире. Но такой как капитан Жюль со своей странной манерой все делать сразу и вдруг, не задумыаясь о последствиях, может запросто и погибнуть в драке, если кто-то или что-то встанет на его пути к воле. Может быть, для него смерть - это и есть свобода, воля. Как же сказал Филиппе, «избавление от мук». По лицу и образу жизни Жюля не скажешь, что он страдалец или мытарь, - работая теперь двумя ведрами без отдыха, думал Макс. - Что будет с малышками, если мы утонем? Надо подавать сигнал SOS».
    Макс теперь переживал настоящие паничесике минуты. Страх появился не за себя - ему так захотелось спасти... ни «везунчика» Жюля, ни его жену Тисси и уж точно что ни старика Филиппе, его последняя женщина и так ждет его с косой на горизонте заката - черт с ним с Филиппе! Малышек! Максу захотелось во что бы то ни стало спасти малышек, и он принялся черпать воду с неистовой силой, - руки давно онемели, боль от раны он уже не чувствовал, кровоточащие костяшки щипало морской солью. «Друга спасти захотелось - грудь подставляй, грудь подставляй», - придумав какую-то незамысловатую мелодию, напевал про себя Макс и отчаяно бранился на русском, французском и японском.
   Каптан Жюль починил ручную помпу. Они качали несколько часов - Макс с Филиппе полуживые кидали и кидали ведра - наверное, тонну, две, а то и три воды перечерпали они. Вода стала наконец уходить. Капитан Жюль бросил качать и выбрался наружу. Девочки так же неожиданно спрятались обратно в кормовой каюте. Капитан Жюль ни разу не вошел туда, не проверил, целы ли дети. Их мать все это время правила яхтой. Дети самостоятельно переживали аварийную ситуацию, но так, как будто для них это обычное дело - когда яхта тонет, папа чинит помпу, а мама держит штурвал. Через некоторое время спустилась Тисси, она сбросила красную с отражателями света яхтенную куртку и, не заговаривая ни с кем, перелезла через раскорячившегося с ведрами Макса, подвинула широкого в плечах мужа, который звучно глотал из той плавающей бутыли, и нырнула в каюту к малышкам. Жюль грохнул днищем бутыли о стол.
     - Черт возьми, напиток нагрелся в забортной воде. Так и шибает в нос.
     Сверху протянулась рука.
    - Дай и мне, везунчик Жюль. С тобой мне никогда не бывает скучно. Хоть бы подумал о детях, чертов громила.
  Жюль засмеялся на этих словах, отдал бутылку Филиппе и взгромоздился на свое капитанское кресло, - смахнул рукой остатки воды, стряхнул какие-то документы, книги, бумаги. В кают-кампанию спустился мокрый до нитки Филиппе. Макс тоже отхлебнул. Стало и в самом деле теплее и спокойнее. Сердце перестало бешенно колотиться. Наступила минута передыха. Они трудились шесть часов. Наконец, усилиями капитана заработала электрическая помпа. Поступление воды произошло по мнению Жюля из-за течи сальников гальюна - беды б не случилось, если бы не китайская подделка. Загорелся свет в салоне яхты. Можно было теперь не переживать за судьбу «Акварели» и ее команды.
     Все собрались за столом в кают-кампании. Макс с жадностью ел куски консервированного тунца, рвал зубами хлеб, не прожевывая, сглатывал - куски застревали в горле, он запивал водой. Филиппе, с улыбкой старого друга, подал виски. Макс выпил, и понял, что он становится алкоголиком. Дети капитана Жюля смешно таращились на Макса. Тисси вытерла губы младшей.
     - Дядя, ты совсем голодный, как дядюшка Филиппе на войне.
     Макс поперхнулся. Капитна Жюль рассмеялся и тронул указательным пальцем старшую дочь за кончик носа.
     - Таисия, ты не думаешь, что Филиппе сам может рассказать свои тайны, если захочет? Да Филиппе?
    - Ах ты, мелкая шалунья, - стал смешно хмурить брови Филиппе. - Всегда выдаешь секреты старого больного дядюшки. Не буду больше делать тебе буку.
     - Дядюшка Филиппе, я нечаянно. Покажи буку.
    Взрослые за столом улыбались. Громадина Жюль широко развалился на диване. Макс тоже откинулся - ему было так хорошо, как не было никогда в жизни. Что там Кинси со своими шестерками, тройками! Вот она шкала, по которой можно оперделить, какой ты на самом деле - детская шкала. Ребенок - это посланник того - другого мира. Дети не умеют ненавидеть, поэтому их система измерений самая точная и неоспоримая. И вдруг Максу невыносимо захотелось, чтобы у него теперь был маленький сынишка, и они бы с ним ходили в море ловить тунца с капитаном Жюлем и всей его дружной семьей.
   Филиппе привстал, взлохматил седую копну на голове, как-то невообразимо поджал к носу нижнюю губу и сделал страшные глаза, брови его топорщились санитиметров на пять. Это была настоящая бука. Дети захохотали. Филиппе зарычал, смахнул рукой со стола ту самую побывавшую в полном водой трюме бутыку виски. Жюль упел подхватить.
      - Рыыыы... кхы-кха, - закашлялся Филиппе.
      - Хватит уже дурачится, - сказала Тисси. - Катрин, Таисия, идите поиграйте к себе.
   Дети послушно выбрались из-за стола. Таисия на прощание строго сказала, что дядюшка Филиппе пообещал рассказать им на ночь волшебные сказки.
     - Идите уже. Дорогая, посмотри не намокли ли покрывала, - скомандовал Жюль.
      Тисси отправилась за девочками.
   Мужчины сидели на туковой палубе и курили. Вернее курил один только Филиппе, сигарета как и прежде висела на его синюшной губе. Был тихий теплый вечер на Средиземном море, закатные лучи тонули в синей глади. Макс блаженствовал, глядя на море. Капитан Жюль перешнуровывал мокасины.
    - А что у вас с ногой? - вспомнил Макс. - Тот контрабан... то есть человек на моторке, сказал, что у вас нет ноги.
     - Подорвался не лепестковой мине.
     - В Украине?
     - Нет, тогда мы были братскими республиками. В Афганистане. 
   Теперь все сложилось в голове Макса. Хмель как-то сам собой выветрился, оставалась некоторая тяжесть в висках, глаза стали слипаться. Макс усилием воли заставлял себя не спасть, будто понимал, что сейчас эти люди могут рассказать ему нечто важное, что поможет разобраться в рукописи русского. Макс снова вспомнил... Не ясные чувства терзали его. Что ему дался тот человек. Он умер - ему, Максу, повезло больше. А ведь и его могло зацепить тем смертельным осколком. В общем, все путалось и сбивалось, когда Макс начинал думать и произносить это ненавистное ему теперь слово - «война».
     - На войне вообще все просто - проще не бывает, - заметил Жюль.
     - Не скажи, - сказал Филиппе.
     - А чего ж там сложного? Или ты или тебя. Впрочем как и в обычной жизни.
     - Не скажи, - монотонно повторил Филиппе. - Вот я к примеру...
     - Тебе просто повезло.
     - Не скажи.
     Эта игра слов немного наскучила Максу, он стал задремывать. Филиппе заговорил:
   - Последним сбросили лейтенанта Альберто. Он обернулся ко мне, его глаз, вышибленный палкой висел на щеке. Альберто протянул ко мне руку... Он был моим начальником - командиром взвода. Я никогда не слышал от него грубости и насмешек. Альберто был хорошим солдатом. Мы говорили, что воевать нужно с армией, а мы идем усмирять необразованных крестьян. Я тоже был из крестьянской семьи. Моя мать работала прачкой, а отец возделывал церковные поля. Пастор всегда благословлял его на работу и послушание. Нам едва хватало денег, чтобы один раз вечером поесть. Когда мы пришли в эту непокорную деревню, мы выбрали из жителей каждого третьего и расстреляли у церковной стены. Потом мы устроились на ночлег, хорошо выпили. Под утро, как и предписывалось военной стратегией, пришли партизаны. Мы сражались ожесточенно. Но внезапность нападения дала партизанам много форы вперед. Жители деревни, понятное дело, решили воздать нам должное. Месть, месть... никуда от этого не денешься... И вот когда нас повели казнить, я увидел мальчишку, который хотел меня ударить больно и не смог. И я вспомнил, что его отец был как раз третьим, но почему-то я не выбрал его, а вытащил следующего. Я увидел в тот момент, кода хотел уже положить руку на плечо обреченного мужчины, - увидел глаза его сына. Мальчишка стоял в том же строю, вцепившись в отцовскую черную от работы ладонь. Детей мы не трогали. Что значит судьба и рок? Рок видимо управляет судьбоносными моментами... Я не хотел тогда выжить, мне было совершенно безразлично, как и чем меня убьют - сбросят в пропасть или расстреляют. Я так устал от этих походов по деревням. Мой палец стерся от курка, я не хотел больше видеть и слышать крики женщин и детей, когда мы расстереливали этих глупых крестьян. Глупых таких же как и мы, потому что кто-то повел и нас, и их друг против друга. Мы ничего не были друг другу должны, и, может быть, на веселых итальянских, испанских ярмарках мы когда-то и встречались - и весело торговались, разбрызгивая капли испанского и итальянского вина. Я стал последним, кого убили... да, меня убили... Я стоял на краю бездны. Шатался и смотрел вниз. Мне было хорошо, я думал о своей семье. Мой отец умер от чахотки, моя мать так и стирала вещи соседям до конца своих дней. Мне стало так обидно, что мы бедняки убиваем бедняком. Меня взяли за плечо. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Так я стоял некоторое время, чувствовал, как рука на моем плече сжимается... И вдруг раздался громкий женский крик на испанском. Я немного знаю испанский. «Не-ееет! Хватит!» Мне показалось, что я уже умер, и это небесные ангелы восклицали людям, чтобы они угомонились, прекратили убивать друг друга как дикие звери. Но звери убивают, чтобы есть, человек убивает, поддаваясь массовому сумасшествию, обидам и жадности. Рука на плече ослабла. «Господи, вразуми нас!» - снова раздался крик, и я открыл глаза. Отец того мальчика смотрел на меня. Но что я увидел, - и это испугало меня по-настоящему - в его глазах больше не было ненависти. Было паническое непонимание происходящего вокруг. Страх. Да, страх. Этот человек не был убийцей, как мы, и он как и положено человеку испугался - испугался убить первый раз. Скажу откровенно, после первого убитого я блевал себе на штаны. Меня крутило всю ночь. На следующий день я убил второго и третьего. Отец мальчика с силой дернул меня за плечо, оттолкнул от края пропасти. Я упал, и остался лежать на спине, глядя в небо, ожидая новой и новой боли... потом все ушли, я пролежал ночь. Мои раны кровоточили, мое сознание то затухало, то просыпалось от очередных приступов нестерпимой боли и страданий. На утро меня забрал отец того мальчика. Меня положили в доме на постель и напоили водой. Мои органы были разорваны, и видимо эти люди посчитали меня и так мертвецом, решили, что меня накажет бог, не стали брать греха на душу. Потом пришли карабинеры другого полка, убили всех жителей этой деревни, в том числе и отца мальчика, его мать и самого мальчика. Меня сразу признали. Задали несколько вопросов и увезли в госпиталь. Мне повезло - война для меня закончилась.
     - Послушайте, - вскричал Макс. - Это же... это Хэмингуэй! Его «Колокол»! Филиппе, о чем это вы сейчас рассказали?! Такое возможно?
     Капитан Жюль тронул Макса за плечо. Макс вздрогнул от неожиданноости, - холодный пот выступил на его спине.
    - Макс, это и в самом деле было так. Потом Филиппе встретил мастера Хэма и пересказал тому свою историю. А как вы думали пишутся великолепные романы? 
     - Да, Жюль, я видел Хэмингуэя, - заученно произнес Филиппе.
   
конец первой главы


Рецензии