Татарин

Татарин


Этой ночью я просыпался дважды. Проснувшись первый раз и не поверив, что нахожусь в чужой квартире, я снова уснул, натянув легкое, явно не мое одеяло. Проснувшись во второй раз, уже окончательно, в своих подозрениях пришлось утвердиться.
Электронные часы на стене показывали что-то после семи утра. Майское утро просилось в занавешенные тюлем окна. Я приоткрыл стеклянную дверь, прошлепал в наполненную вчерашними запахами кухню. За еще одними стеклянными дверями спал сейчас мой приятель и его жена. Мы с приятелем не виделись с осени, а дом приятеля, как и его жена, оказались гостеприимными.
Я выпил воды из-под крана, ополоснул лицо. Захотел закурить. Поискал глазами пепельницу, где с вечера я оставил себе несколько длинных, едва начатых окурков. Пепельница обнаружилась на подоконнике. Тяжелая, она была чиста, как юная дева… Жена приятеля позаботилась. В общем, окурки с концами… Кроме меня в этом доме никто не курил.
На звуки, потирая заспанное лицо, появился приятель в боксерских трусах.
- Ты чего так рано? - говорит…
- Сигарет нету? – вопросом ответил я.
- Не-а… - он зевнул и, потирая безволосую грудь, достал из холодильника минералку.
- Я пойду, - заволновался я вдруг.
- Да погоди…
- Нет, пойду, - я знал, как надо уходить, чтобы застолье не продолжилось еще на сутки. Да и жена вчера как-то обреченно отпустила: «Оставайся». С намеком на то, что все поняла про выпивку. Так вот не стоит, как бы это… злоупотреблять доверием. Тем более, что даже употребляю я теперь крайне редко.
Короче, собрался. Попрощался и, к обоюдному облегчению, вышел во двор. В резко позеленевших ветвях деревьев путалось несмелое солнце. Резкие звуки отскакивали от стен, будто теннисные мячики.
Я вышел на улицу, ведущую к станции метро. Спросить сигарету было не у кого. Потом редкие прохожие участились, но я уже увидел вывеску магазина. Спустился в полутемный, после щедрого на солнце утра, подвал.
Прилавки пестрели алкогольной убогостью. В том смысле, что если бы ночью я захотел есть, а не выпить, заходить сюда было бы не за чем. Продавщица обслуживала кого-то, я же доставал деньги на сигареты…
Она протянула бутылку пива неизвестному мне, полному мужчине с аккуратной шапочкой черных волос, стоявшему спиной ко мне. С неприязнью взглянула на меня.
- «Кент», пожалуйста, - попросил я.
Мужчина чпокнул привязанной к прилавку открывашкой. И повернулся ко мне.
- Макс! – узнал я его и от неожиданности спрятал в карман приготовленные деньги.
- Пятьдесят рублей, - напомнила мне продавщица.
- Привет, Серега, - усталая улыбка облагородила лицо моего знакомого.
Легкая небритость. Узкие татарские глазки… За тринадцать лет Макс превратился из друга в знакомого? Бывает и не такое… Если даже когда-то любящие супруги калечат друг друга после энного количества совместных лет…
- Пиво будешь?
«Нет» - захотелось закричать мне - «не буду»! Потому что если в жизни я как-то приспособился обходиться без него, все равно каждый второй мой рассказ едва ли не начинается с этой фразы. Алкоголь в сухом остатке брызжет через край.
Так бы оно и было, я клянусь. Но не с Максом, нет. Тут другой случай. Не так часто встречаешь старых друзей, превратившихся в «просто знакомых».   
Подружились мы на первом курсе Университета. В самом начале сентября, когда нас, не отвыкших от школьной тесноты, еще пугали гулкие коридоры с высокими потолками и преподаватели в строгих костюмах. Это позже Университет нам покажется уютным и маленьким. Когда душа, что называется, развернется.
Каждый из нас тогда старался выделиться по-своему. Задекларировать свою индивидуальность. Макс оставлял после себя в аудиториях надписи. Вернее одну и ту же надпись, словно под копирку разнесенную потом по всем аудиториям. Надпись состояла из трех букв, хотя не имела с непечатным ничего общего. Это была даже не надпись – логотип известной рок-группы. «ДДТ» - с кляксой под второй буквой «Д». Нанесенные шариковой ручкой в больших количествах, эти буквы напоминали чем-то птичьи следы… И Макс, как неряшливая птица, разносил их по кабинетам. Кажется, на этом мы и сошлись, я тоже был их, ДДТ, поклонником. Свою индивидуальность при этом выражая несколько по-другому. Я не пил и не курил. Этого мне казалось достаточно.
Макс – настоящий татарин. Небритостью, волосами скобкой и этнической принадлежностью он очень напоминал своего кумира – лидера группы «ДДТ». Только кумир был старше и стройнее. Да и повыше, пожалуй…
В первых числах сентября я отметил для себя эту странную пару – Макс и его школьный приятель – Коля Абрамычев. Маленький человек с угреватым лицом и удлиненной зачем-то фамилией. Оба – низкорослые, хотя Макс при маленьком росте обладал известной статью, к нему подходило слово «крепкий», тогда как его однокашник выглядел чахлой осинкой. Так они и ходили вдвоем, пока я не нашел Макса по птичьим следам и не распознал в нем своего человека.
Макс располагал к себе обстоятельной неторопливостью и беззлобием. Не сказать добротой – скорее добрыми нелепостями. Читал странные книги. «Воспитание детей в условиях бомбоубежища». «Овощеводство в условиях Крайнего Севера». Говорил так: - - Если укрыть помидоры пленкой и высадить на солнечной стороне, то с одного гектара можно собрать… Представляешь?
Я кивал головой. Представляя при этом очень плохо.
Почерпнув таким образом массу полезной информации, он принимался за дешевые детективы в мягких обложках. Они идеально подходили для его задних карманов на джинсах. Мягкие обложки для такого же места. Деловито вынимал потрепанную до состояния половой тряпки книжицу, вынимал из нее отклеившиеся страницы, аккуратно откладывал их отдельно и принимался за работу чтения, изредка комментируя происходящее:
- Ну он смешной человек… Загрыз четверых своими зубами, хотя под рукой было охотничье ружье… - авторов при этом никогда не винил. Как будто бы авторы только набирали готовый текст. Может быть он был в чем-то прав. По крайней мере некоторые писатели говорят, будто произведения им диктуются свыше.
Много и густо курил. Как-то, подзастряв на каком то из экзаменов, готовились вместе у него дома на маленькой кухне. Ядовитая пачка «Беломора» была принесена вместе с конспектами и стремительно худела по мере изучения предмета. Все помещение окутал тяжелый, сине-сизый дым, а очередная папироска в его зубах посверкивала мутным оранжевым огоньком. Сделав очередную затяжку, он топал папиросой в пепельнице, притушивая ее, и говорил мне:
- Смотри… Вот здесь то-то и так-то…
Смотреть я не мог. Соображать тоже. Язык во рту напоминал наждачную бумагу, хотя и я уже не без удовольствия изредка покуривал.
Несколько раз мы с ним ездили к нему на дачу. Его татарская бабка держала на даче свиней. Мы зашли под дощатый навес. В вонючем хлеву топтались и громко и выразительно хрюкали две, показавшиеся мне огромными, свинки. Шумно вдыхали воздух розовыми, в колючих щетинках, пятаками. То тыкались в деревянные углы хлева, то вдруг всей массой валились в наполовину состоящую из их собственного  помета грязь. Впечатление для городского человека незабываемое…
При входе в темном углу, приготовленная свиньям как угощение, стояла корзина с гнилыми огурцами. Я вытащил несколько штук и, держа их у груди растопыренными пальцами, стал бросать огурцы за загородку. Кажущиеся неповоротливыми, свиньи неожиданно ловко подхватывали огурцы и хрюкнув, мгновенно уничтожали их, почти не жуя. Меня так захватило это занятие, что я схватил еще огурцов и стал бросать их прямо в свиней, огурцы шлепали об их тяжелые туши…
- Серега, не надо… Они же живые, - остановил меня Макс.
Поздней осенью, рано стемнело, мы сидели в его доме за столом. Вся его семья, включая бабку и старшую сестру. Пахло яблоками, папиросами, жаренным салом. Отец его, дядя Леша, разливал водку. Бабка то и дело приносила в комнату огромные блюда со шкворчащим мясом. Подкладывала нам и исчезала опять.
Макс, довольный съеденным и выпитым, сидел, положив на колени крепкие волосатые руки, напоминая собой восточного бая. По его лицу в свином жиру  плавала довольная, сытая улыбка.
Городской человек, я так и не смог разгадать эту загадку!
Выпившим я видел его неоднократно. Пьяным – считанные разы. Крепко пьяным – только один раз. Это случилось в наш, тогда еще почти, профессиональный праздник.
Отмечали День Океанолога – такую профессию мы с Максом выбрали при поступлении. Дело было, кажется, курсе на третьем. День океанолога отмечается 30-го апреля. Накануне затяжных майских праздников, что позволяет расслабиться не только студентам, но и преподавателям. Я не могу сказать, как отмечается праздник сейчас, но тогда в этот день гулял весь наш ВУЗ. Это был единственный день, когда можно было выпить, например, с замдекана. А потом рассказывать про это до самой сессии. В общем, начудили мы тогда крепко. Ту, с которой я проснулся на следующий день, я помню до сих пор. Тогда наши с Максом пути разошлись в метро. Какая-то часть компании, включая меня, ехала продолжать праздник в общежитии. Достаточное количество праздничных бутылок звякало в наших рюкзаках. Макс же на майские праздники отправлялся на дачу.
Он сел в последнюю электричку. Пригревшись, заснул, и проснулся только тогда, когда электричка прибыла на конечную станцию. За окнами, как и вагоне, было темно. Двери были закрыты, и даже могучие лапы Макса не смогли противостоять хитрой конструкции дверей. Похмельный и злой, Макс решил лезть через окно.
Он открыл форточку, встал на скамейку и потихоньку начал просовывать свое немаленькое тело в темноту. Руки его скользили. Тело потихоньку продвигалось к свободе. Он понял, что застрял, только тогда, когда его ступни повисли в воздухе.
Положение складывалось отчаянное.
Макс начал звать на помощь. Сперва тихо и безнадежно, потом – требовательно и громко. Когда голос его перешел на рык, в конце перрона показалась фигура. Это был то ли обходчик, то ли грузчик – этого Макс не помнил. Зато хорошо помнил, как выскочил из окна электрички, как пробка из-под шампанского из одноименной бутылки.
- Спасибо, - сказал ему Макс – Выпить хочешь? Он помнил про утянутую с праздничного стола бутылку.
- А то, - отозвался спаситель.
И только тут Макс обнаружил, что сумка с бутылкой, а также жизненноважными конспектами осталась в вагоне.
Макс вздохнул и… полез обратно. Выпили они уже тогда, когда начало светать.
Эту историю я слышал из первых рук. Рассказывая ее нам, Макс недоумевал, почему вокруг раздается хохот. 
Вернемся к «ДДТ»… С каждым проведенным в Университете годом мы немножечко умнели. По крайней мере, мне бы хотелось так думать. Кто-то начал зарабатывать первые деньги. Кто-то помимо Университета ходил на курсы иностранных языков. Я научился курить и пристрастился к выпивке. Чтобы поумнеть, этого было достаточно, казалось мне. Макс отличился тем, что перестал изображать похожие на птичьи следы буковки.
Как-то мы с ним собрались на концерт. Причем не на всю группу, а только на ее татарского лидера и его гитару. Концерт проходил в пафосном и дорогом концертном зале. Деньги на концерт мы собирали, экономя на обедах. В буквальном смысле расплачивались хлебом за зрелище. Совмещать оба удовольствия не получалось.
Перед этим я, с утра подхватив праздничное настроение, прогулял пару пар и успел прилично глотнуть с кем-то из знакомых. Учитывая то, что знакомых было половина Университета, найти того, с кем глотнуть было проще простого.
В назначенное время на первый этаж спустился Макс.
- Подожди меня здесь, - как бы между прочим, вполголоса проговорил он, и скрылся в уборной.
Его не было довольно долго. Я уже начал скучать. Потом выходит. Я сначала и не понял, какая с ним произошла перемена. Он стал, как бы это сказать… представительней, что ли? Оказалось, что в туалете он не только причесался, но и надел новые джинсы! Почему он не сделал этого с утра и носил джинсы в сумке, я не знаю. 
Мы вышли в октябрьские сумерки. Идти рядом с таким Максом было как-то не привычно.
Выйдя из метро, мы выпили пива. Я предложил выпить еще.
- Да ну, развезет в тепле, - отмахнулся Макс.
Увидев в моих глазах одни лишь знаки вопроса, он смягчился:
- Хочешь, пей… Я тебя подожду, - однако в голосе его чувствовалось неодобрение.
Когда мы заняли свои сидячие места, мне сделалось грустно. Где-то в фойе еще бродили и пили коньяк блестящие девушки со смуглыми даже в октябре ножками, в другом конце из-под полы ребята разливали вино… Жизнь, как обычно, кипела не там, где ей положено.
За два с половиной часа я раз пять бегал в уборную, успел познакомиться с разливающими вино ребятами и чего-то у них глотнуть. Заговаривал с пьющими коньяк девушками. Курил в кулак в зрительном зале. В общем, делал все, чтобы не было скучно. А Макс – он сидел и слушал!
Когда все закончилось и в зале зажегся свет, лицо Макса обнаружилось задумчивым. Я пытался его растормошить.
- Да погоди ты… - довольно резко осадил он меня. Наверное, мое поведение шло вразрез с его настроением. Тогда я активно не любил миросозерцания, предпочитая ему все-таки действие.
Когда мы покинули концертный зал и двинулись в сторону метро, я задал Максу подготовленный и провокационный вопрос:
- Макс, а кто «просвистела, и упала на столе»? – в контексте песни эта фраза звучит также нелепо, как и без него. В тексте автор-исполнитель впопыхах потерял подлежащее.
- Муха, - не задумываясь, произнес Макс, даже не заметив подвоха.
«Почему? Откуда ты это взял? Почему, например, не пуля?» - хотел спросить я, но, продолжая абсурд, уточнил:
- Бляха?
- Почему «бляха»? Обычная… - не сморгнув, ответил Макс, доставая «Беломорину».
Все эти обрывки воспоминаний никогда не создадут общей картины, если не упомянуть о том, за что я ему благодарен. За то, что он давал пристанище мне и моей тогдашней принцессе с короткими крашенными в черный цвет волосами. За бесчисленные сигареты, за «Да не переживай, Серега» в те моменты, когда эти слова были очень нужны… Все перечислять нет смысла, но один распрекрасный момент, из которых состоит юность, я не забуду, наверное, уже никогда.
Макс жил на третьем этаже панельной девятиэтажки. К его окнам, до самого третьего этажа дотянулась ветвистая яблоня, неизвестно как попавшая в его обычный каменный двор. В мае яблоня зацветала и испускала в нагретый за день воздух тонкий аромат, по-особенному слышимый ночами. Мы с крашенной принцессой сидели у него на кухне такой вот ночью. Все его родные были на даче. Я помню неясную полутьму с хорошо видными, белеющими цветами яблоневого дерева, запах жизни, источаемый яблоней, запах, который не могут перебить самые забористые «Беломорины» на свете. Мы погасили свет в кухне и где-то раздобыли свечу. В качестве выпивки мы использовали две трехлитровые банки бабкиной бормотухи, настаивающейся на томатной пасте и снятой мною с антресолей. Магнитофон снимал с пленки неспешные ДДТ-шные переборы… «Околдована луной…»…
Я сидел между ними – по одну сторону от меня сидел лучший друг, по другую – любимая девушка… «Где у вмерзшей в лед ладьи… Ждет озябшая душа»… Я обнял их обоих. Наши головы сблизились. На левом своем виске я чувствовал покалывание щетки волос моего друга. Правая щека поприжала высокую прическу девушки. 
Горела свеча, дрожала в сквозняке от открытого на яблоню окна. У меня было несколько минут, чтобы почувствовать жизнь так, как ее надо чувствовать как можно чаще. До вставших дыбом волосков на руках… До слез… До… Песня кончилась и я разомкнул руки. Достал из пачки очередную папиросу. Попытался прикурить от свечки.
- Не надо, Сережа! Это плохая примета… - тихо сказала принцесса.
А я прикурил. И это была, признаю, плохая примета! Проходящая юность – плохая примета. Правда затянувшаяся – тоже, но это уже, скорее, диагноз. В сущности, запахи яблони в белую ночь тоже – плохая примета. Потому что яблони будут цвести еще много лет, но способность так чувствовать эти запахи… Куда она исчезает, да при том так незаметно…
С той плохой приметы наши теплые отношения с Максом стали рушиться. Вернее – распадаться, потому что разрушений как таковых не было. Периоду распада предшествовал полураспад… В общем что-то типа этого. Я взял академический отпуск. Принялся целеустремленно выпивать, пытаясь догнать уходящую юность, и не зная о том, что нельзя догонять то, что уже позади… Не один я на этом споткнулся, увы.
На выпускном нашей, а моей уже бывшей, группы я даже не присутствовал. Знал только то, что Макс благополучно защитился, получил диплом… А я? Не хочу об этом вспоминать.
- Пиво будешь?
- Макс… - повторил я, не веря своим глазам.
- Да я… Я, - подтвердил он и как-то странно отвел глаза. Как если бы хотел «сыграть» навернувшуюся слезу – Ну будешь или нет? Дайте еще «Степку»…
Я посмотрел на пиво в его руке. Все время, как я помню Макса, он пил «Степку» - пиво завода «Степана Разина».   
Он расплатился и вручил бутылку мне.
- Пойдем!
Из подвала, где не бывает времен года, мы возвратились в май.
Я так искренне обрадовался, что даже не знал, с чего начать разговор.
- Ты как здесь оказался?
- А ты? Я здесь работаю… В «Водоканале»…
- А это? – я указал глазами на бутылку.
- Да, - отмахнулся он – Я сегодня отгул взял.
- Уже?
- Да еще позавчера… Уй, долго объяснять, - в его речи я заметил какую-то взрослую снисходительность занятого человека.
- Куда пойдем?
- Да вон, в садик… Ну ты как, не развелся?
- Да нет, - коротко отдал я. Рассказывать длинную историю с хорошим концом мне сейчас не хотелось.
- А ты? Женился?
- Нет, - ответил он без подтекста. А спрашивать «почему» мне показалось некорректным.
Все время, пока мы шли до садика, я боялся, что он задаст мне убивающий беседу вопрос: «Кого-нибудь из наших видел?» и я сразу охладею к разговору потому, что я не знаю никаких «наших». Единственные реальные «Наши» комфортно расположились на страницах «Бесов»… Есть две-три фамилии важных для нас общих знакомых, объединять которых я бы не стал. Один - атташе в Колумбии, другой пьет и растит ребенка с диагнозом ДЦП. Какие тут «наши»? Есть еще остальные, судьба которых мне глубоко безразлична по причине того, что я лишен чувства зависти к чужим судьбам и интереса к незначительным личностям.
Пока мы проходили квартал до садика, мы проходили и мимо этого бессмысленного вопроса…
- У тебя сыну-то уже сколько? Лет шесть?
- Десять, Макс, - рассмеялся я.
- Ух, е-о… - он даже почесал в затылке. Тоже слышит уходящее время.
- Ты работаешь?
- Ну а как же? – На деле я не знаю этого сам. Работаю ли я? Однозначно ответить на этот вопрос невозможно! Вроде бы – нет. Я не встаю с первыми лучами солнца, не спешу в офис или на завод и могу вообще целый день валять дурака… С другой стороны я пишу рассказы! Работаю ли я над ними? О-о! Получаю ли я за это деньги? Получаю! Другой вопрос в размерах этих денег. Хотя многие умудряются жить еще более скромно. Короче этот вопрос всегда ставит меня в тупик. Более того – сын на уроках английского на вопрос «Где работают твои родители?» отвечает расплывчато: «My Father working at the home». Учитель, наверное, думает, что я – компьютерщик. А я… Кто я? Пока еще не писатель. Да даже литератором себя выставлять как-то глупо. Если начинают меня ковырять, я отвечаю скомкано: «Статьи пишу». На вопрос «куда?» отвечаю – «Куда попало».
- Где? – спросил меня Макс.
- Статьи пишу…
- Куда?
- Да, куда попало…
- Дай хоть почитать, - к счастью несуществующие статьи Макс читать не собирается.
Мы прошли калитку и сели на скамейку у самого его входа.
- С пивом не заметут? – для приличия спросил я.
- А-а, - Макс уверенно махнул рукой. Он сидел, широко расставив ноги, и я ждал, когда он сделает первый большой глоток. Я очень помнил эту его привычку
и деликатно выжидал, когда он отнимет бутылку от губ и громко выдохнет.
- А я тут знаешь, медом занялся…
- Чем, - не понял я.
- Пчеловодством, - просто сообщил он, и я вспомнил «Овощеводство в условиях Крайнего Севера».
- И… успешно? – задал я ему осторожный вопрос.
- Очень, - уверенно заявил он – У меня пасека на даче!
- Да ты что? – немного зависти к чужим судьбам во мне все же осталось. К этой зависти, правда, примешана большая доля уважения. Натуральное хозяйство в идеальном его варианте. Никого не надо ни колоть, ни забивать… Да и с пчелами надо уметь обращаться… Дрессировать там их, чтобы не кусали. И прочее... Пчелы не редиска с картошкой…               
- Вон видишь чего с руками…
Только тут я обратил внимание на его отекшие кисти рук.
- Раньше хуже было, а потом организм попривык, что ли…
Он достал из кармана сигареты, медленно закурил, делая большую, как глоток, затяжку.
- Тяжело, - то ли спросил, то ли подтвердил я.
- Времени много отнимает, - начал он – Да и соседи недовольны…
- Кусают?
- Не… Соседи не кусают, - продолжал он – Просто иногда рой вылетает и вот такой (он очертил сигаретой неясные очертания) сиськой где-нибудь повисают…
- И что? – не понял я.
- Что-что! Собирать надо.
- Ловить? – усмехнулся я.
- Да ну тебя, - почти что расхохотался Макс, как будто бы я сказал заведомую, дремучую притом, глупость – Берешь ведро и собираешь. Видимо у пчеловодов между понятиями «ловить» и «собирать» лежит какая-то, слишком уж крутая, пропасть.
Скажи мне, что в восьмом часу утра дня сегодняшнего я буду слушать о том, как рои пчел собирают в ведра… Да и вообще – я не то, что не видел, даже не разговаривал с Максом более десяти лет. Вот встретились – и через пятнадцать минут спокойно беседуем о пчелах. И я этому рад! Рад потому, что этих десяти с лишним лет как бы и не было, будто еще позавчера мы вместе готовились к экзаменам. Бывает – не видишь знакомого год – а говорить уже не о чем. «Ты где»? «А ты»? «А-аа. Извини старик, спешу». И не хочется спрашивать – куда? И никто и никогда не спросит.
А пчелы – пчелы это как-то по-домашнему.
- Слушай, - разоткровенничался я после первого же глотка (день вчерашний не прошел даром) – Если бы тебе десять лет назад предсказали такую судьбу, ты бы согласился? Обрадовался?
- Да, наверное… - подумав, ответил Макс – Мы с Танькой хорошо живем.
Так я узнал, что хоть Макс и не женат, но есть вот Танька… Да.
Я ждал, что он спросит меня то же самое, и знал – нет, не спросит… Да и что бы я ему ответил? Из минусов – хаос безденежья, растрепанные, как худой веник, нервы по этому поводу. Нередко неясные отношения с женой, которая, правда, точно существует. Проблемы с сердцем, доказывающие, что оно у меня все-таки есть… Последнее отнесем к плюсам. Проблемы с алкоголем, которые, не смотря на их все уменьшающиеся размеры, в прошлом не будут никогда. В лучшем случае – в сухом остатке. Все это да!
 Но ведь вышла же книжка! Ее читают и нередко хвалят. Написана вторая и есть огромное желание написать третью, потому как очень хочется её написать… Спроси себя сам – если бы пятнадцать лет назад тебе сказали, что будет с тобой – ты был бы доволен. Если бы сказали, что будет лищь скудоумное желание «написАть»?
Я спрашивал. Я не могу сказать – «нет».
Я всматривался внутрь себя, как глядят в глубокий незнакомый колодец, надеясь увидеть в темной глубине блеск живой, тяжелой воды, а не сыпучую, царапающую глаз безжизненную пустоту. Продолжая аналогии, я нередко плевал в этот колодец, в надежде услышать гулкие круги, расходящиеся по невидимой глади, а не пустое, съеденное расстоянием, беззвучие. 
Повисла ловкая пауза, которую можно было употребить на глоток пива и сигарету. Майско-июньская листва бесшумно дышала, внимая солнцу. Мимо нас, уверенная, как прокурор, с папкой в руке, прошла девушка с идеальными ногами. Приятно, что и она, как и пиво и сигарета, заполнила ловкую паузу, отчего пауза стала еще приятнее.       
Макс указал на девушку глазами. Я поднял большой палец.
- Хорошая, - говорю – у тебя работа. Захотел выходной взял, захотел – пива выпил…
- Не хотел говорить, - придавлено проговорил Макс, опустив глаза – Я вчера на похоронах был…
Он вдруг засопел и выпустил из носа две огнедышащие струи дыма.
Я молчал, выжидая пояснений…
- Сотрудницу хоронили… - и, как бы оправдываясь – Хорошая тетка…
- М-м, - неопределенно отозвался я.
- За два месяца («сгорела» - угадал я) сгорела. Я к ней в больницу ходил…
- Молодая? – следуя безжалостной логике, спросил я.
- Да как… Пятьдесят два… Хорошая тетка, - повторил он – А умирать ее домой выписали. Ну понятно – не хотят статистику портить.
- Одинокая была?
- Да, - он махнул рукой так, будто если у покойной и были родственники… - Я ей мандарины носил неделю назад. Домой уже… А она уже в себе вся… Как будто бы здесь, а сама уже там. Тяжело…
- Ну конечно, - участливо подтвердил я – Только я не понял, почему ты-то ходил?
- Я же тебе говорю – хорошая тетка. 
- Принимается… - кивнул я, думая о другом. О том, как все мы привыкли прятаться от чужих трагедий и о том, что мне стало стыдно за свой вопрос. Принято считать, что такое участие возвышает человека. Макса нет, не возвышало. По крайней мере не возвышало в его собственных, узковатых глазах.
Я мысленно плюнул в свой колодец, ожидая отклика.
- Вот я сегодня отгул и взял, потому что вчера как-то перебрал… А работа-то никуда не денется. Сегодня сделаю, сколько смогу, и спать уеду.
Короткими затяжками Макс добил сигарету, затушил о скамейку окурок, кинул растрепанные остатки в стоящую неподалеку урну.
- Мне еще через три дня в Норильск лететь, в командировку.
Ответить на это мне было нечего. У меня не было пчел, командировок… И трагедий. И последнее вдруг как-то поставило нас на разные ступеньки, причем та, на которой сидел я, была ниже по температуре, как в парной. Значит, участие все-таки возвышает? Или же меня принижает моя безучастность?
Мы немного помолчали, тем более, что Макс употребил паузу, чтобы допить оставшуюся треть бутылки.   
- Кого-нибудь из наших видел? – услышал я сам себя и понял, в чем заключалась суть вопроса. Со своей ступеньки мне стало вдруг нелегко общаться с ним, Максом, и я, в сущности, закруглял беседу.
- Да какое, Серег… - оживился вдруг Макс – С Колчиным вместе работаем… Да и то – разбежались… Раньше как-то пиво после работы пили, а теперь только здороваемся.
- М-да… Так оно и бывает. Ну что? – я показал глазами на пустые бутылки – Двигаем?
- Давай еще по одной, - вопросительно проворчал Макс, и добавил:
- Поговорить хочется.
Даже если мне не очень хотелось этого, я не мог ему отказать. Со своей ступеньки сейчас я мог только согласно кивать. Уходить от Макса было бы невежливым. Только вот о чем нам оставалось поговорить, я не очень то и знал. Мне было нечем ответить на его рассказы.
- Ты посиди, я сбегаю, - предложил он, вставая, отряхивая крупные ляжки от сигаретного пепла. Придвинул свою сумку поближе ко мне:
- Присмотришь.
- Давай.
Майско-июньская листва щекотала пространство, движимая мелкими, как затяжки, порывами ветра. Розоватые дорожки садика пустовали, и только оранжевый дворник в накидке на голое вяленное тело короткими тычками лыжной палки собирал бумажки из-под стриженных кустов. Узбек? Таджик? Поди разбери.  Наверняка его предки так же ловко, как он – бумажки, поднимали на копье своих многочисленных врагов.
Один месяц в своей жизни я тоже работал дворником. Дело, правда, было зимой. Очень многоснежной, надо сказать, зимой. Огромной деревянной лопатой с торчащими тут и там гвоздями, с отполированной десятком моих предшественников до белесого состояния ручкой, я убирал снег на территории секретного (да, и сейчас существуют) объекта. Вернее, на огромных для одного дворника территориях. При этом убираемый мною снег валил снова и снова, прилежно заметая сделанную мною работу. Я помню, что самым сложным в этой примитивной погоне за чистотой было то, что я не мог работать и думать одновременно. Я развлекался тем, что считал лопаты. При этом мозг отказывался принимать любую, отвлеченную от снега информацию. Подчеркиваю – любую! Подчиняясь каким-то законам мимикрии, мозг стремился стать белым и пустым, как пушистые, окружающие меня сугробы.
Я работал со снегом от семи до четырех. Приходя домой, я валился спать и просыпался в девять вечера в состоянии снежного, безалкогольного похмелья. Меня хватало только на то, чтобы поесть и, натыкаясь на углы квартиры, в полубессознательном состоянии побродить по квартире под жужжание телевизора и снова рухнуть в сон. Наутро я просыпался по будильнику и спешил к открытию метро и к моему, нападавшему за ночь, снегу.
Так прошел месяц. За тот зимний месяц я ни разу не почувствовал потребность в книге или музыке… Я возвращался в первобытное состояние, одновременно с этим понимая, что депрессия – удел бездельных и праздных людей. Депрессия казалась мне непозволительной роскошью посреди снегов – как реальных, так и метафизических, тех, что поселились в моей голове.
Узбек или таджик все тек же колол пикой своих бумажных врагов, прилежно опуская жертв в длинный мешок, который он волочил за собой, тем самым добывая себе деньги на пропитание. Что он думает себе, узбек? Или мозг его, так же, как и у меня тогда, пуст и, с поправкой на сезон, зелен?
Я надеюсь, что у него есть непостижимая высшая мудрость. Восточные люди все же устроены как-то иначе. Может он, орудуя пикой, умеет думать о каких-либо других цветах кроме белого и зеленого?   
Пока я так соображал, показался Макс. В обеих его руках торчали бутылки с зажигательной смесью. При этом он умудрялся курить. Солнце со стороны, откуда он шел, било в глаза, поднималось все выше, и я не мог долго глядеть на его силуэт. С востока солнце перекатывалось в юг. Откуда-то оттуда, с юго-востока и пришли татары. И приходят… Я забыл, что Макс, как и все восточные люди, устроен как-то иначе…
Он молча сел рядом со мной. Протянул бутылку со словами:
- «Степка» закончился…
- Да мне все равно… - отозвался я.
- Ты чего такой задумчивый? – участливо спросил Макс, и хитрая и широкая улыбка растянула его губы:
- Девушка, что ли понравилась?
- Какая? – переспросил я – Ах, та? Да-а… Блестящая пробка выстрелила вверх из-под зажигалки. Из бутылки поползла слабая, прозрачная пена.
- Ты вот что, Серега… Ты приезжай, я тебе для сына меду дам…
- Меду?
- Ну да… Да что с тобой такое…
Я повернулся навстречу его лицу:
- Да так, задумался… - заставил себя улыбнуться.
- Ты это давай кончай, - Макс шутливо погрозил мне коротким пальцем – А вообще – приезжайте ко мне на дачу…
- Когда?
- Всей семьей!
- С женой?
- На следующие выходные…
Его лицо приобрело добродушное выражение все того же сытого бая.
- Меду вам дам, - подкрепил он свое гостеприимство еще одним аргументом. Не подкрепил даже – подмазал.
- Приедем, - решил я вдруг – Обменяемся телефонами, и я тебе позвоню ближе к выходным.
- Ну, давай, за встречу…
За встречу встретились, тихонько звякнув друг о друга, бутылки, те которые не «Степка», потому что «Степка» кончился, переводя нас с Максом из «просто знакомых» в категорию старых друзей.

В субботу я увидел Макса на платформе еще из пребывающей электрички. На его голове красовалась черно-белая, пиратская бандана. Под глазом, это я усмотрел позже, красовался черно-синий подтек.
- Пчела ударила, - объяснил он, пожимая мне руку.
- Это Серега, - отрекомендовал я сына и сын по взрослому протянул Максу маленькую ладонь, тут же исчезнувшую в волосатой лапе.
- Это Таня, - указал я на жену. Жена кивнула, подтягивая на поводке почуявшую запахи леса собаку. 
- Да мы знакомы… - вдруг заявил Макс, чем ввел меня в состояние ступора. Однако вспомнил: это было еще до рождения сына. Мы пересеклись на станции метрополитена, где мы с женой, тогда еще даже не женой, выходили наружу, когда Макс спешил внутрь. Помню – обменялись слишком общими фразами… Постояли минуты три. Этих трех минут Максу хватило, видимо, чтобы познакомиться. Восточные люди и.т.д… 
Мы шли вдоль платформы, головой задевая ветки. Перешагнули через канаву. Выскочили на пыльную сельскую дорогу. Я поднял глаза вверх. Над нами, еще не закрыв собой солнце, висела обширная бело-синяя туча.
- Дождь будет, - предположил я, указывая на небо.
- Нет, - возразил Макс – Пчелы спокойные.
- Как это, - не понял я.
- Знаешь, какие они перед дождем злое… - он перехватил мой кивок, указывающий на сына – Кусачие. 
Накануне мы опять поругались с женой. В отличие от пчел, жена, видимо не обладая пчелиной метеорологической чувствительностью, предсказывала ливень, град и наводнение. И хотя этого не случилось, поглядывали мы друг на друга с опаской. Дело в том, что обещанную сыну поездку было бы нелепо отменить накануне. Макс через меня обещал дать ему порулить квадрациклом. В череде детских ценностей эта возможность занимает одно из приоритетных мест, конечно, и взаимоотношения родителей тут не в счет. Да и перед Максом, гостеприимным Максом, было бы неудобно. Но разговаривали мы с женой, посылая друг другу в довесок к словам по маленькой колкой льдинке, от количества которых мы, кажется, уже притомились. 
Только собака, припав на все четыре лапы и поджав хвост, вынюхивала в придорожной траве следы подходящих ей по размеру жертв – жучков и стрекоз, и была беззаботно счастлива.
- Это Таня, - познакомил нас Макс с вышедшей нам навстречу полной и миловидной своей подругой.
Тани покивали одна другой и заулыбались. Надеюсь, что искренне.
Миновав ворота и беседку с каким-то хламом, мы вошли в дом. В углу двора, я заметил, стояло шесть или восемь ульев, где проживали знаменитые уже пчелы.
- Только смотрите за собакой, чтобы ее не покусали… - остерег меня Макс, глядя, как я отстегиваю поводок.
Я кивнул.
- Ну, пусть, э-э, (Макс подбирал слово)  девушки (высокопарно!) занимаются мясом, а мы пойдем с тобой, Серега, покурим.
Мы сели на поваленные в середине двора доски. Внизу, в клевере, то одна, то другая, появлялись золотисто-бежевые, безобидные пчелы. Возле ульев их было гораздо больше, но и там они, казалось, не представляют опасности.
Собака, деликатно высунув алый язычок и как бы улыбаясь при этом, стоя на задних лапах, просилась ко мне на колени. Я перехватил ее за грудку и поднял к себе.
- А помнишь, вон там был хлев? – Макс протянул руку, заканчивающуюся сигаретой, в конец двора…
- Конечно, - ответил я – И бабку твою помню… И свиней… Хорошо было, а, Макс?
- Ну видишь, за свиньями сейчас ухаживать некому…
- Да я не об этом…

Вечером Макс, выпив три рюмки водки, укатил с сыном на квадрацикле. Учитывая его вес и крошечный размер рюмок, это было безобидное мероприятие. Жена, раскрасневшаяся и подобревшая от вина, сидела на веранде с другой, Максовской, Таней. Судя по мирному тону их беседы, мешать им не стоило.
Я вышел в вечереющий сад… Или огород… Кому как угодно. Прошел туда, где когда-то стоял хлев, а теперь поскрипывали на ветру не крылатые, «икеевские» двухместные качели. Бесшумная собака, спрыгнув с дивана, где лежала рядом с женой, устремилась следом за мной.
Я присел на самый край качающейся скамейки, приподнял собаку и посадил рядом. Закурил. Я думал о том, чтобы если бы кто-то сказал мне пятнадцать лет назад, что будет со мной через такой промежуток времени, я бы разбил ему морду. За фразой «очень хочется написАть» как-то потерялось самое главное: «очень хочется жить». Дышать не носом, а полной грудью. Колоть дрова. Разводить пчел и почему-то запавшие мне в память «канталупы» Куприна. Построить дом… Посадить дерево… Да и сына еще надо вырастить. В попытке догнать ушедшую безвозвратно юность я приобрел, сам того не желая, раннюю, вечно задумывающуюся о прошлом, старость. 
Стук мотора слышался все громче. Ворота распахнулись и красный, блестящий квадрацикл с высоким визгом ворвался на середину участка. За рулем сидел улыбающийся Макс, за ним, крепко схватившись за ушки ручек, помещался мой сын. Оба слезли с еще стучащего и трясущегося транспортера. Сын разминал затекшие ноги. Восторг на его лице превратился в нарочитую деловитость.
- Ну как? - спрашиваю.
О! – сын выставил большой палец – Круто!
- Серега – молодец! Там, за домами сам управлял! Не-не, молодец! – вполне серьезно заявил Макс.
На крыльце показались наши дамы.
- Мед должен оставлять после себя горчинку, - говорила Максовская Таня моей.
Жена понимающе кивала.
Интересно, о чем это они? 
 


Рецензии