Мои девяностые

Девяностый год я встретил четырехлетним упитанным мальчуганом, с обычным набором соплей и слюнявых восторгов, так типичных для детей моего возраста.
Я был поздним ребенком, очень желанным (брак моих родителей трещал по швам и оба надеялись, что мое рождение его чуток зацементирует), а посему я рос любимым и балованным.
Родился я с изрядной долей приключений  - схватки у мамы начались прямо  в аэропорту, ибо она упрямо хотела лететь в Россию,  чтоб родить меня дома. ( Если вы думаете, что беременная женщина - это только жареная курица в вареньем и блины с майонезом в 2 часа ночи, то вы не все знаете о беременных. Беременная женщина -  это еще и упрямая вера, что полеты на последних днях беременности, обязательно к счастью, а поэтому надо взять чемоданы в зубы и устроить забег по взлетной полосе!!)
Ну, а так как Господь Бог беременным не бывает и в его действиях гораздо больше здравого смысла, поэтому он и распорядился так, что, вместо того, чтобы родиться русским на русской земле своей мамы, я  родился в Кракове на польской земле своего папы-поляка.
Приключение это закончилось очень хорошо -  на свет появился Я! Здоровый, крепкий, почти 4-килограммовый вигзун. Отец потел и падал в обморок прямо в родилке, потому что мама его так схватила, что никто не мог разжать её руку, т.ч. он, бедняга, наблюдал мое рождение, как грится "от и до", а потом, борясь с тошнотой и матерясь, еще и пилил пуповину.
У бабушки случился первый инфаркт, но, как она потом сказала,  этот инфаркт  был от радости. В общем, всех откачали: и папу, и маму, и бабушку.
А меня (и польская часть семейства и русская) после этого стали считать "любимцем богов" и "просто Чудом!" (здесь обычно все женщины смахивают слезу умиления).
  Простите мне этот экскурс в никому не интересную историю, просто есть версия, что, если очень погрузиться в себя, то можно вспомнить не только "свои девяностые", но и собственное рождение.
  Итак, наступил 90-й год и мне всего четыре. Я живу с мамой в провинции. Родители все таки расплевались и разошлись, однако "просто Чудо" (т.е. Я!) неведомым самому себе способом, сумел сделать так, что мама и папа периодически встречались и, соревнуясь друг с другом, изливали  килограммы игрушек и сладостей на мою голову. Поэтому с чистой совестью и нисколько не кривя душой, я могу сказать одно - мой 90-й год был обычным счастливым годом, когда папа и мама были  вместе; я без проблем ездил на две страны - к польской бабушке в Краков и в деревню к русской бабуле.
Я был счастливым, жизнерадостным, упрямым, веселым хулиганом, чьи шалости обычно забавляют взрослых и, несмотря на то, что иногда я "путал берега" и "переходил грань", я редко получал даже подзатыльник. Вот как меня любили!

Потом наступил 91-й. Для всех людей в мире смена года происходит зимой в Новый Год, но, думаю, что для России  смена 90-го на 91-й произошла во время ГКЧП. И было это не зимой, а летом, в августе.
И я тогда ни хрена не понял. Ведь мне было всего 4 года. Я не понял почему показывают "Лебединое озеро" по всем каналам; я не понял, почему тревожно разрывался телефон от международных звонков; я не понял почему у взрослых такие странные лица - у кого-то радостные, у кого-то испуганные.
Я даже не понял, почему мама (обычно долго думающая, как и в чем меня отправить в Польшу) на сей раз собрала мои шмотки за полчаса, а дальше было путешествие на автобусе, потом на поезде и, наконец, аэропорт, нервный  отец, и вот я уже два года живу у него в Кракове, а с мамой общаюсь только по телефону и во время её редких приездов.
  Вернули меня домой в 93-м. году. Мама не выдержала разлуки, а у отца нарисовались проблемы в бизнесе (не думайте, что в Польше тогда было все шоколадно. У них были свои "лихие 90-е" и всем, кто так или иначе занимался коммерцией, безопаснее было быть сиротой.)
  Как потом показала жизнь, 93-й был не лучшим годом для возвращения. Понимал ли я что к чему? Нет, не понимал. Но явственно чувствовал, что вокруг меня назревает что-то очень нехорошее, страшное, вонючее и опасное.
  Мы по-прежнему жили в глубинке, у чОрта на рогах. Мама отчего-то это считала плюсом. Ей казалось, что наш, богом забытый уголок, минует напасть, которую именовали "криминалитет" и "разборки".
  Как же она ошибалась!
  То, что все стали нищими было ясно по тому, что детский сад, в который я тогда ходил,  зимой почти не отапливался. Из меню пропали любимые сырники и котлетки из мясного суфле, а еще нас перестали баловать оладушками с яблочным повидлом. Было немножко голодно (нам давали склизкую манную кашу на воде и жидкий суп неопределенного состава), и сильно холодно. Но мама упрямо водила меня в детский сад, потому что там реально можно было поесть и погреться.
  Вот теперь и думайте - если мы ели и грелись в таком детском саду, то что было у людей в домах?!
  Я уже не помню какой именно это был год, но въелась в память картинка, как моя мама (на тот момент еще относительно молодая женщина), сидит дома, укутавшись во все платки, как француз под Москвой, и лапает батарею, пытаясь нащупать в ней хоть грамульку тепла. Она в этих платках была похожа на столетнюю старуху с голодным блеском в глазах и читающейся мыслью - чем кормить детей?
  Но я по-прежнему оставался веселым и разбитным ребенком. Я никогда не унывал, а моя буйная фантазия и бьющая через край энергия минимизировали недостаток реальной еды и тепла.
  Только сейчас, став взрослым мужиком, я понимаю чего стоило матери прокормить меня и старшую сестру в те годы, и то, что мы не побирались на помойках - это результат её безвылазных долгов (почти долговой ямы), неимоверного труда (когда приходилось брать работу даже нА дом), и ниспадающего страха за своих детей.
  Но, несмотря на трудности, она упорно платила за то, чтобы мы с сестрой ходили в музыкальную школу и изостудию. Все это отнимало кучу денег, вплоть до того, что возникала дилемма - купить носки или альбом? Побеждал альбом, а носки (пусть и штопаные) всегда кто-то мог отдать "на донос". Да, тогда в моей жизни появились чужие ношеные вещи. Раньше таких в моем гардеробе не было, зато все 90-е я продефилировал в куртках с чужого плеча, и мама не брезговала взять чужие штаны и даже трусы.
  А потом в нашем богом забытом месте кого-то убили.
  А потом еще кого-то изнасиловали.
  А потом начали обчищать дачи.
  А потом стали обносить квартиры и горе было, если воры вламывались, когда кто-то из домочадцев (ребенок или старушка) оказывались в доме. Воры легко становились убийцами.
  Появилось понятие "не отпускать детей гулять одних". А ведь когда-то  мы могли шляться допоздна и ничего - никто никого не боялся.
  Я помню время, когда мама даже квартиру не запирала, зато в 90-е я уже носил ключ от квартиры на толстом собачьем поводке, пристегнутом к карману - чтобы не утащили.
  Девяностые годы принесли в нашу жизнь страх. Он был липким и въедливым, как запах мертвечины.
  И вот я подхожу к главному. К запаху мертвечины. В 90-е я узнал, как пахнут мертвецы.

  Хочу задать вопрос читателям, когда человек взрослеет?
  Некоторые наивно полагают, что с появлением в голове сексуальных фантазий, поллюциями у мальчиков и  менструациями у девочек; когда над верхней губой начинает расти пушок и мучают прыщи....
 Я же говорю - черта с два. Взросление происходит, когда детский мир,  с его розовыми слониками и верой с Деда Мороза, рушится,  и в него вползает откровенность бытия со всей её глумливой и грязной подноготной, со смертями и смрадом, нищетой и трудностями, которые мама решить уже не может и их приходится решать тебе.
  Поэтому нет ничего удивительного в том, что некоторые люди пребывают в детском мире чуть ли не до старости - ведь их просто обошли стороной проблемы и тревоги, а другие, вкусив "прелести" реальной жизни,  взрослеют чуть ли не с пелёнок.
  Я же повзрослел  в 7-8 лет. И, наверное, так случилось со многими детьми-девяностниками.
  Случилось так, что маме стало совсем страшно в нашем богом забытом поселке - работы нет, а бандиты есть. И мама решилась на свою единственную в жизни смелую авантюру - она решила все продать и уехать жить в Петербург. Нет, сначала, ессно,  была Москва, но этот город быстро показал нам, где раки зимуют и беспардонно послал на хер.
  Я никогда не любил Москву. Возможно, моей любви до сих  мешают детские впечатления, когда вокзальная вонь (московские вокзалы того времени это что-то невообразимо жуткое, словно все бомжи света решили там разом нагадить), толчея, общая озлобленность, грубость и жлобство -всё это  въелось в подкорку.
  Я помню Москву всю в ледяных колдобинах, тусклую, серую, с нищими на папертях, гортанными окриками, оценивающими взглядами, угрюмым метро, где за отдавленную ногу могли дать в лицо. Мама таскала меня по каким-то адресам (меня негде было оставить, а мы искали жилье) и везде были какие-то хитрые бегающие глазки собеседников и мамины сомкнутые губы.
  Мы не протянули в Москве и недели, и почти сбежали из неё в Питер. И Питер встретил нас таким же вокзальным смрадом и такой же угрюмостью, теми же вонючими бомжами и пронырливыми нищими. Но все таки в Питере было что-то другое - какое-то непоколебимое желание во всем этом скотстве остаться "столицей империи". Это было неуловимое желание, ничем физически не выраженное (люди так же ходили сгорбленные, перебежками, смотрели "волком"), но все таки в Питере моей маме уступали место в метро и помогали поднять тяжелые сумки.
  Вот за это я и полюбил Питер, хотя именно этот город преподнес несколько "сюрпризов" с мертвецами.
Первый увиденный мною мертвец - был недалеко от Аничкова моста. Была зима, мороз и толчея на мосту. Все зеваки смотрят в одну сторону и мы идем с мамой (она привычно волочет меня по какому-то адресу, который ей надо посмотреть) сквозь толпу. Толпа подпирает нас с перилам Аничкова моста и я начинаю чувствовать нестерпимую трупную вонь. Я до сих пор думаю - а не странно ли это? На улице  был мороз градусов под 30, а мертвец сгнил настолько, что даже в замороженном виде смердел на пол квартала! Я посмотрел вниз на реку и увидел, как милиционеры вытянули человека из проруби. Его голые ноги торчали над каменной облицовкой берега, с остатков одежды стекающая вода уже превратилась в сосульки. Он сам обмерз настолько, что, хоть и свисал над рекой ровно на половину, но был, как бревно и не "ломался".
  Самое удивительное, что, если в мою душу забрался страх и холод от всего этого зрелища, то окружающие (а их было много), взирали с непробиваемым равнодушием и пустотой в глазах.
  Второй труп был уже на Невском, буквально через несколько дней. Это был старик. Он вывалился из своего подъезда и головой лежал на тротуаре, по которому ходили люди, а ногами -  в парадной. Не знаю, что его убило. Скорее всего старость, а, может,  он голодал и именно голод погнал его на улицу? Его забрали равнодушные дядьки и уехали на равнодушной машинке. Я видел все это, сидя с мамой в кафе напротив. Мы ели пирожные и пили разбавленный кофе. Мама изучала какие-то бумажки (не какие-то, а договор купли-продажи)и была сосредоточена. Ей казалось, что, если впихнуть в меня пару эклеров, то я не буду ей мешать. А я ей и не мешал. Я разглядывал дедушку-мертвеца и думал над важной для семилетнего ребенка проблемой: что жизнь - это все таки ЖОПА!!
  До полного Открытия мне оставалось совсем немного и свершилось оно с третьим мертвецом.
  Если среди читателей есть петербуржцы и судьба заносила их в те годы на Московский вокзал, то они должны помнить странную пару: он - на инвалидной коляске, весь скрюченный, ДЦПешник, тощий и грязный, с вечно стекающей слюной на грудь. А возили его с коробочкой для подаяния разные лохматые тётки нерусской внешности. Они загоняли его коляску в вагоны электричек и начиналась песня:"помоЖите на операцию денех нет на пропитание спаси вас бох люди добрыя..........."

Мне, ребенку, он был  противен - и его коричневая слюна, и его скрюченные ноги и вонь мочи от его коляски. И тётки эти были противны, как они заученным речитативом и позёвывая, выпрашивали милостыню, якобы "ради инвалида." Но мама всегда давала мне 10 рублей, чтобы я подходил к коляске и бросал в миску эти денежки. Маме казалось, что так она приучает меня к милосердию.
 Эта пара (инвалид и цыганки) были буквально символом Московского вокзала 90-х.
  И именно этот символ я увидел мертвым. Мы шли с мамой в общем потоке на электричку, как всегда нас сопровождал вездесущий питерский холод, уныние, человеческий ворчливый гул.
  На эстакаде, издалека, я увидел его коляску и внутренне сжался - я уже стал бояться этого маминого требования подносить инвалиду 10 рублей и при этом не дышать носом. Я уже был готов заныть, когда толпа стала обтекать этого человека и даже не сразу понял, почему рядом с ним никто не стоит. Инвалид был одинок. Цыганок не было. Они его бросили.
   Он был сер лицом, с жуткой гримасой, нижняя челюсть отвалилась на грудь, а слюна, которая всегда текла из него, повисла густой ледышкой под желтыми зубами. Из-под коляски виднелся ручеек мочи и я дернул маму и неожиданно громко закричал: "Мама, дядя описался!!!"
  Мама шарахнулась, как лошадь, с ужасом глянула на инвалида и, распихивая людей, бросилась к поезду, волоча меня за собой! Представьте, она вдруг решила, что я испугаюсь мертвеца, и для моей психики это будет ударом!!  Мама была так  зашорена проблемами, что ничего вокруг себя не видела, и он неё ускользнуло, что я уже наблюдал в Питере несколько трупов прямо у неё под носом.
  Её странная реакция стегнула меня, как раскаленным кнутом. Я ведь не сразу сообразил, что инвалид мертв! Видимо, этот несчастный ДЦПешник перестал приносить доход своим цыганкам -  обнищавшие люди уже не давали милостыню - и они просто его оставили на морозе.
  Он замерз на смерть.
  Я помню, что я тогда зарыдал! Я орал и давился от слез, как белуга. Мама ничего не могла понять,  ведь, по её мнению, я не должен был успеть испугаться мертвого человека!
  Но я испугался не его, хотя никогда в жизни мне еще не было его  так жалко.
  Я испугался того, что можно вот так вот, в 20 веке, сдохнуть от холода прямо на вокзале, среди людей и никому не будет до тебя никакого дела.
  Я плакал от ненависти и ужаса. Я ненавидел всех, кто довел людей до такого  равнодушия, скотства и убийственного безразличия. Более того, я явственно осознал, что если я еще не замерз вот так же под забором, то лишь потому, что у меня есть мама и она меня любит. А не будь её, то те, кто управлял тогда страной, убили бы меня  так же, как того инвалида.
  Так я повзрослел в 7 лет.
  Я много знаю про эпоху 90-х. Я в ней жил.
  Я закрылся, приобрел броню, как и многие, кто перенес то время. Больше всего на свете я боюсь сломаться и чтобы меня, сломленного, вкатало в асфальт и я бы ничего не смог сделать.
  Я знаю, кому мы обязаны всеми этими прелестями. Меня не обмануть.
  Я вижу, как эти люди сейчас подымают голову и у них хватает наглости превозносить то время, как время "свободы и демократии". Нет, дорогие - это было время, когда легко было убить инвалида, бомжа, и даже жизнь ребенка ничего не стоила.
  Это было время всеобъемлющей ненависти, злобы,  жадности и убийств за просто так. Людей размазали под лживыми лозунгами, их обокрали и унизили,  и хотят заставить нас любить ту эпоху только потому, что нам вешали лапшу на уши про "свободу слова и демценности".
  Так вот, я не хочу возврата к 90-м. Они лишили меня детства. Я в те годы перестал видел счастье в глазах мамы, а только страх и безысходность.
  Хотите их вернуть? Что ж, рискните. Но тогда  я возьму оружие в руки и начну по вам стрелять.


Рецензии
И я тоже не хочу...
Нет, в наших краях такого ужаса первое время не было, но и радоваться особо не приходилось. А потом из этой маленькой республики поехали немцы, потом евреи, а вскоре настал и наш черед-русские, украинцы и белорусы. Когда же появились первые попрошайки, первые переселенцы с юга, которые вели себя нагло и бесцеремонно, стало понятно, что медлить не стоит.
Какие это годы-лихие, страшные или святые, как предложила назвать супруга первого президента, предстоит решить не нам, к сожалению. Однако,Президент России уже давно вручил орден «Святой великомученицы Екатерины» Наине Ельциной после того, как она представила свою книгу об этих годах и назвала её "Личная жизнь".
С уважением,

Надежда Мирошникова   13.06.2019 20:25     Заявить о нарушении
Я своё мнение имею тех годах вне зависимости от того кому какой орден вручил Путин. Там своя тусовка и своя семейственность. Вполне возможно Путин платит дань или выполняет какие-то договорённости заключенные с ЕБН по части его семьи за то, что именно ВВП стал преемником. В тех кругах обязательства лучше выполнять, чем забывать.
А вот то, что о 90-х надо написать идеологему равносильную "Сталинским временам" - это необходимость. Иначе в нашей стране так и будут два народа с двумя разными мировоззрениями. А это самый простой способ развалить государство, превратив пока ещё "щелочку" разногласий в Гранд-Каньон.

Добрый Инквизитор 4   13.06.2019 20:37   Заявить о нарушении
Это всё понятно, но есть опасение, что Ваша мысль с Гранд-Каньоном не так уж утопична.

Надежда Мирошникова   13.06.2019 21:02   Заявить о нарушении
Вы хорошо описали ХОХМУ НАШЕЙ ЖИЗНИ: НЫНЕШНИЙ СТРОЙ - ПОДДЕЛКУ - пародию ПОД ЦАРСКИЙ КАПИТАЛИЗМ. Про 90-ые у меня: "Книголюбы 90 -х"

Николай Петрович Павлов -Тычкин   21.06.2019 20:53   Заявить о нарушении
На это произведение написано 48 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.