Хасинто. Часть 1. Глава 1

Глава 1.



Хасинто запрокинул голову и в очередной раз уставился на беременное грозой небо. Изжелта-синие тучи складывались в образ ужасного чудовища, как-то раз виденного на гравюре. Казалось, что оно вот-вот придавит и буковую рощу на горизонте, и далекую горную цепь, и высокий холм, опоясанный крепостной стеной.

Вязкий воздух, пропитанный терпкостью трав, липнул к телу, заставляя взмокнуть от пота. По спине, груди, вискам и шее стекали прохладные струйки. Ладони тоже потели, их то и дело приходилось вытирать об одежду.

Рыцарям из его свиты ехать по жаре тоже было тяжко. Наверняка и весельчак Мигель, и вечно хмурый Чебито, и старый Фернандо мечтали о дожде так же сильно, как Хасинто. Сейчас даже противная морось порадует. Но лучше – хороший свежий ливень.

А если небо обрушится на замок и утопит его вместе с владельцем – будет и вовсе славно.

Хасинто пришпорил Валеросо и усмехнулся бестолковым мыслям. Ведь ясно, что небеса по хотению людей на землю не падают – только по воле Божьей. Ливни же замку не навредят. Да и грешно желать смерти брату по вере. К тому же за стенами скрывается не только проклятый Иньиго Рамирес, но и Марита…

Марита... Стоило о ней вспомнить, как сердце зашлось в рваном ритме, будто не сердце вовсе – кастаньеты. Кровь и так чуть не вскипала от зноя – а тут и вовсе пламени ада уподобилась. Вот-вот испепелит!

Марита… Черные кудри, белое лицо, кроваво-красные губы. Крошечная родинка на левой щеке. Глаза синее, чем небо ранней осенью.

Марита… Как часто она приходила в нечистых снах! Обычно на рассвете, незадолго до утренней молитвы. Ласковая улыбка и шальной взгляд, тонкая талия и крутые бедра... Она медленно-медленно проводила языком по губам – распухшим, развратно-приоткрытым. Потом ее рука скользила вниз – по нежной шее, между грудей, по животу – и, скомкав тонкую ткань ночной сорочки, замирала между ног.

В этот миг Хасинто всякий раз просыпался, изливаясь семенем. Щеки горели, а на лбу выступали капельки пота. Хотелось сей же час забыть искушение – несомненно, посланное отцом всей лжи, – до того стыдно было! Но и сладко тоже было...

Он наскоро вытирался грубым шерстяным одеялом, натягивал самые широкие камизу ; и штаны – лишь бы святые отцы ничего не заметили.

В своем грехе исповедовался не раз. Молил прощения перед Господом. Следуя наказу падре, каждый вечер по много раз читал Pater noster ; и Confiteor Deo omnipotenti ;.

Спустя полгода, когда Хасинто почти отчаялся, сны наконец ушли. Греховные желания сменились чистыми. Захотелось служить Марите, совершать ради нее подвиги, как герои из легенд, а когда его посвятят в рыцари, жениться.

Да только он опоздал. Она вышла замуж за другого. Вместо того чтобы стать сеньорой Варгас, превратилась в сеньору де Лара.

О том, что Марита этому рада, Хасинто даже думать не хотел. Наверное, она просто покорилась воле отца, как надлежит хорошей дочери. Согласия женщин в таких вопросах не спрашивают, а для идальго ; Санчеса де Рохес неслыханная удача – породниться с рико омбре ;. Вот он и отдал ему Мариту. Тут дивиться нечему. А почему де Лара пошел на неравный брак – загадка. Может,  из-за похоти. Не сумел соблазнить деву и решил заполучить ее, обвенчавшись. Теперь бедная Марита принадлежит старику.

Хасинто, впрочем, не знал точно, сколько сеньору лет. Вроде около сорока, а то и больше. Наверняка обрюзгший толстяк, чьи славные дни давно остались в прошлом!

Вот насмешка: Иньиго Рамирес не подозревал, что Хасинто его не выносит, и пожелал видеть оруженосцем. Вообще-то служить рико омбре, а после принять от него рыцарское посвящение – большая честь. Не каждый ее достоин, не каждому она выпадает. Нужно бы гордиться, радоваться... Хасинто гордился, но радоваться не получалось. Ничего: в конце концов, долг и слава рода важнее чувств.

Потому он и едет в чужие владения, к чужому человеку. Хотя сейчас, раздраженный, утомленный духотой, он не мог ненавидеть де Лару по-настоящему. Да и просто что-то чувствовать не получалось. Мысли ползли с неохотой, еле-еле. Злость бесформенным моллюском всплывала из глубин души – и тут же снова растворялась в них. Чуть дольше держались думы о Марите – беспокойные, будоражащие. Как она поведет себя, увидев Хасинто? А каково будет встречаться с ней взглядами? Печальными, полными тоски по несбывшемуся…

Усталый рассудок порождал глупые мечтания: вот он, верный оруженосец, выносит смертельно-раненого сеньора из битвы. А тот, умирая, просит его позаботиться о жене…

Или вот: не в силах противиться любви, Хасинто и Марита совершают грех и сбегают. Ее муж бросается в погоню, но, видя силу их чувств, не решается мстить, а говорит что-то вроде: «Не я, но Бог станет вам судией». И уезжает.

Конечно, эти измышления – несуразица, нелепица. Так всегда бывает – представляешь одно, а на деле выходит иначе. Скорее всего, сейчас тоже так получится. Но мечтать приятно. Уж точно приятнее, чем злиться. Тем более такой ленивой, вялой от жары злостью.



Последнюю четверть пути Хасинто провел в тягучей полудреме, свесив голову на грудь. Изредка приоткрывал глаза, пытаясь смотреть на дорогу, но тяжелые, непослушные веки тотчас снова опускались.

Очнулся он так же неожиданно, как задремал. Вздрогнул, выпрямился и, крепче сжав поводья, заозирался. Никакой опасности. Да и не должно ее быть: не просто же так его сопровождают кабальерос.

Плечи расслабились и поникли. Впору снова уснуть, да не следует: конец пути близко. Хорош он будет, если с заспанным видом к сеньору явится.

Пустив коня рысью, Хасинто задумался. Правда, спроси его кто, о чем именно, ответить бы не получилось: настолько незначительными, расплывчатыми были мысли. Он словно думал обо всем сразу – и при этом ни о чем.

Наружная стена выросла как-то резко, вдруг: вроде только что находилась в отдалении – и вот уже возвышается, нависает. Словно нет ничего, кроме нее. Угрюмая, мощная, с ощеренной пастью ворот, она сливалась с сизым небом, и оттого выглядела его продолжением. Как дракон, охраняющий сокровище, не иначе. Спящий, но готовый испепелить того, кто потревожит.

Хасинто зажмурился на несколько мгновений, передернул плечами и сглотнул собравшуюся слюну. Опомнившись же, устыдился. Ведь всем известно, что драконов не существует: последних давным-давно, еще в древности, истребили рыцари-драконоборцы. А если бы даже существовали, бояться все равно постыдно. Пусть он в последние два года почти не покидал монастырь, а во все предыдущие – родовой замок, это не оправдание. Будущий рыцарь должен быть храбр сердцем и благороден душой. Единственный страх, ему дозволенный – страх перед Господом.

Хасинто мотнул головой, отгоняя наваждение, и, приосанившись, протрубил в рог. Таковы правила. Хотя дозорные с башен, без сомнения, уже издали заметили отряд из четырех всадников. Не могли не заметить.

Дождавшись ответного гудка, Хасинто двинулся по широкому перекинутому через ров мосту. До ворот, однако, доехать не успел: путь преградили четверо стражников с копьями наперевес.

– Приветствую, кабальеро, – вперед выдвинулся верзила с широченными плечами и скошенной влево челюстью. – Позвольте спросить, кто вы и с чем пожаловали?

– Я Хасинто Гарсиас де Варгас, вассал дона Иньиго, сеньора де Лара. Он ждет меня.

О том, что он будущий эскудеро ; ненавистного Рамиреса, Хасинто умолчал. Об этом думать-то было не очень приятно, не то что говорить.

Как же он удивился – а еще слегка разозлился, – услышав:

– Хасинто Варгас? Оруженосец? Знаем, как же. Дон Иньиго вас ждал, это верно.

– Так я могу пройти? – спросил Хасинто, пряча досаду.

– Конечно, ваша милость, – стражник добродушно осклабился. – Родриго вас проводит.

Он махнул рукой на пучеглазого юношу с редкой бородкой, а Хасинто внимательнее осмотрел стражников. У каждого из них имелся хоть какой-то, да изъян. У одного челюсть сломана, у второго вот-вот глаза из глазниц вывалятся. У третьего рожа обезображена оспинами, а у четвертого на лице и вовсе живого места нет: за багровыми рубцами даже черт не угадать. Возможно, это случайность. А может быть, нет. Что если Рамирес держит в замке лишь тех мужчин, кто уродливее, чем он сам? Понятно: к чему искушать красавицу-жену? Зато это давало надежду! Или... Тут его пронзило неприятное предчувствие: вдруг, увидев будущего оруженосца – молодого, высокого, без явных изъянов, – сеньор не примет клятву и отошлет его обратно? Такой великий позор даже представить страшно.

– Ваша милость, так вы въезжаете? – переспросил стражник.

– Да, – опомнился Хасинто.

Следом за Родриго он и его рыцари миновали ворота и оказались в первом дворе. Кроме гарнизонных жилищ здесь же находились мельница, колодец и большой хлев – из него доносилось коровье мычание. Под каштанами гуси пощипывали травку. А вот людей, помимо несущих дозор стражников, видно не было – наверное, попрятались, опасаясь грядущего дождя.

На полпути Родриго остановился и повернулся к Хасинто.

– Ваши спутники могут разместиться здесь, – он указал на один из длинных домов. – Приветим, как надо. Постелью и едой не обидим. О лошадях тоже позаботимся. У нас, знаете, даже на этом дворе конюшня есть, – в голосе стражника прозвучала гордость.

– Благодарю, – кивнул Хасинто и перевел взгляд на Мигеля. – Отдохните, как следует, наберитесь сил. А там и обратно езжайте.

– Да, сеньор.

Мигель улыбнулся во весь рот и спрыгнул с лошади. Спешились и остальные, а у Хасинто сердце сжалось. Еще нескоро он вновь увидит своих людей. Теперь ему самому предстоит служить, причем тому, кому служить не хочется. Словно уловив его настроение, Миго попытался приободрить:

– Удача любит смелость и доблесть. А вы и тем, и другим не обделены. Потому свой взор она на вас обратила – оруженосцем рико омбре сделала. Благослови вас Бог, мой сеньор.

Хасинто кисло улыбнулся, махнул на прощание рукой и, не оборачиваясь, двинулся за провожатым к внутренней стене. Там прозвучали те же вопросы, что у наружных ворот. Он так же на них ответил. Стражники опустили мост через ров и подняли решетку.

– Дальше провожать не надо, – обратился Хасинто к Родриго. – Сам дорогу найду.

Не хватало еще, чтобы при встрече с доном стражник воскликнул что-нибудь вроде: «Сеньор, ваш оруженосец пожаловал!»

Правда, куда идти, он не знал, но надеялся, что быстро поймет. Когда же оказался на замковом дворе и спешился, то растерялся. Замок-то вот, впереди – длинный, высокий, с двумя зубчатыми башнями. А где вход в него, неясно. К тому же сначала нужно Валеросо в конюшню устроить. Слуг, которые могли отвести туда коня, как назло поблизости не оказалось – не кричать же через все подворье, подзывая тех, кто копошился поодаль. Просить же помощи у стражников после того, как сам от нее отказался, глупо.

Он свернул направо в надежде, что среди торчащих там амбаров, сараев и прочих дворовых построек отыщется конюшня. Валеросо заартачился: подался назад и взвился на дыбы так, что поводья больно врезались в ладонь и едва не выскользнули из нее.

– З-зараза! – выругался Хасинто, пытаясь справиться с жеребцом.

Тот же, громыхнув копытами о камень мостовой, истошно заржал. Словно вторя этим звукам, молния рассекла небо и зарокотал гром. Выходит, Валеросо просто почуял близость грозы, потому испугался.

– И ты считаешь себя боевым конем? – с усмешкой спросил Хасинто.

Встрепенулся ветер, прохлада окатила лицо. Для измученного жарой просто дар Божий! Втягивать влажный холодный воздух ноздрями, ртом и даже, наверное, кожей – ни с чем не сравнимое наслаждение. Возможно, рыцари посреди пустыни чувствовали то же, когда набредали на оазис.

Ветер рванул. Еще и еще раз. Но теперь принес не свежесть, а колючую удушливую пыль.

Нужно скорее найти конюшню.

Хасинто с удвоенной силой потянул Валеросо за собой. Тот, будь славен, больше не сопротивлялся. Правда, не успели они с конем сделать нескольких шагов, как грянул ливень. Ледяной, больно бьющий по телу косыми струями. Крупная градина угодила прямо в темечко.

– Mierda! ; – ругнулся Хасинто, почти не размыкая губ.

Очертания дворовых построек размылись в белесой пелене дождя, а идти приходилось почти зажмурившись. Подумать только: не так давно он чуть ли не мечтал о ливне. Небеса же решили подшутить и разверзлись именно сейчас, когда это не только ни к чему, но и не вовремя. Наказание Господне! Явиться к Иньиго де Лара, напоминая мокрую курицу с монастырского подворья – хуже не придумать. Бежать в укрытие еще ужаснее – этак он покажет себя изнеженным юнцом. К тому же поздно: дождь уже волосинки сухой не оставил. А шаг лучше не ускорять: вдруг Рамирес или Марита стоят у окна и видят Хасинто. Так пусть знают: ливень ему нипочем.

За каменным, похожим на кузницу строением заржала лошадь. Хасинто, чуть не вскрикнув от радости, бросился на звук.

И впрямь конюшня! А возле нее человек в простой одежде, посмеиваясь, успокаивает перепуганную, бьющую копытами кобылицу. Наверное, младший конюх.

Хасинто приблизился.

– Эй! – окликнул он мужчину и на всякий случай прибавил: – Кабальеро! – Тот обернулся. – Отведи моего коня в стойло!

«Кабальеро» склонил голову набок, слегка нахмурился, будто недоумевая, а затем усмехнулся.

– Конечно... олько угом.... эт... ...сиху.

– Что?! – переспросил Хасинто: за грохотом дождя разобрать слова сложно.

Мужчина кивнул на лошадь, все еще неспокойную, и, перекрикивая шум ливня, повторил:

– Да! Но сначала. Эту. Бесиху. Угомоню!

Хасинто не хотел ждать. В конце концов, он и сам может завести Валеросо в конюшню. Не стоять же здесь, не мокнуть лишь потому, что одна из кобыл де Лара взбесилась. К тому же холодно – зубы хоть едва заметно, а постукивают.

Он обогнул незадачливого конюха, открыл двери конюшни и вошел. Тут же его обдало влажным теплом, а в нос ударили запахи свежего сена и конского навоза. В конюшнях родного замка стояли такие же. Совсем не то, что в огромном монастырском хлеву, где лошади и коровы, козы и свиньи мирно соседствовали друг с другом.

Как только глаза привыкли к свету единственной масляной лампы, подвешенной на вбитом в стену крюке, Хасинто отвел жеребца в одно из пустующих стойл. Больше ничего не успел сделать: скрипнула и хлопнула дверь, глухо застучали копыта, зашелестели шаги – явился конюх со своей «бесихой». Не обращая, казалось бы, никакого внимания на Хасинто, он расседлал ее и принялся чистить. Можно было окликнуть мужчину, но тот как раз оглянулся и бросил через плечо:

– Что привело вас в земли Кабрелес?

– Мне нужен ваш сеньор, – Хасинто думал сказать это властным тоном, а получилось, что протараторил. Mierda!

– Мой? Так это вам в Леон надо.

Мужчина наконец закончил с кобылой, завел ее в стойло. Вернувшись же, встал в двух шагах от Хасинто и повторил:

– В столицу вам нужно.

В его взгляде не иначе как усмешка сверкнула. В пору бы возмутиться, но лучше выяснить как можно больше.

– То есть как? Когда же он вернется?

– А куда ему возвращаться? – незнакомец широко улыбнулся. – Мой сеньор и так в своих владениях.

Язык чесался осадить дерзкого конюха. Вот только прежней уверенности в том, что перед ним конюх, не было: в поведении мужчины чувствовался какой-то подвох. Пришлось напомнить себе, что терпение и скромность – добродетели.

– Я Хасинто Гарсиас де Варгас, вассал сеньора де Лара, – в этот раз голос получился таким, каким надо: твердым, но доброжелательным. – Дон Иньиго меня ждет.

– Верно. Я и есть дон Иньиго, и я вас ждал. Правда, немного позже. Дней этак через пять.

Приветствуя сеньора, Хасинто торопливо поклонился, и тут же его бросило в жар. Пожалуй, так жарко ему не было, даже когда ехал под душным предгрозовым небом. И почему он из-за любой ерунды краснеет? Ну, право, подумаешь – сеньора не узнал. Так он и не мог. Приехал раньше времени? Да после того, как услышал, чьим оруженосцем станет, просто невозможно было оставаться в родном замке. Мучиться бессильной злобой, сплетенной с гордостью и робкой надеждой заполучить чужую жену. Потому отправился в путь уже на третий день после возвращения из монастыря. Матушка, конечно, возражала. Говорила, что хочет подольше побыть с сыном, что слишком долго его не видела. Хасинто не послушал, и, в конце концов, она смирилась. Нежная, добрая, милосердная матушка всегда со всем смирялась. Несомненно, ей уготовано место на небесах. В отличие от него, презревшего сыновний долг.

Все это быстро промелькнуло в голове и тут же улетучилось. Куда больше сейчас занимал де Лара – если это правда был он. Нарисованный в мыслях облик никак не вязался с настоящим. Вместо тучного рыцаря в богатых одеждах и с выпирающим брюхом – осанистый, вовсе не старый человек. Под прилипшей к телу туникой угадываются мышцы, о каких Хасинто остается только мечтать. Лицо скуластое, нос с горбинкой. В черных волосах серебрятся только две седые прядки. Что хуже всего, они его даже не портят! Но, может, при свете дня седины окажется больше, чем при отсветах тусклой лампы?

И все же: если это правда Иньиго Рамирес, то почему на нем некрашеная камиза, поношенные бурые шоссы ;, домашняя шапка, да поцарапанные сапоги, подобающие разве что прислуге? Оружия на поясе нет... Так может, это все-таки конюх, решивший изобразить господина?

Сеньор-конюх, судя по всему, заметил сомнения Хасинто и опустил взгляд на свои ноги.

– Ах, это... – пробормотал он и снова вскинул голову. – Ясно, почему вы приняли меня за... кого-то другого. Надеюсь, вы простите, что я сразу не представился. Еще я мог бы извиниться за свой вид. Если бы мне было за него стыдно... – он улыбнулся. – А вот я узнал вас почти сразу, хотя вы сильно изменились. Зато стали диво как похожи на своего отца – царствие ему небесное. Вам говорили об этом?

– Только матушка, – буркнул Хасинто.

Если сеньор не врал, утверждая, что сразу узнал будущего оруженосца, то к чему была его игра? Наверное, он просто глумился, проклятый Иньиго! Как бы то ни было, а нужно что-то сказать, ибо Рамирес смотрит выжидающе.

– Я приехал, потому что...

– Знаю, не объясняйте. Вы здесь, потому что я позвал.

Его снисходительный тон раздражал, унижал Хасинто. Таким голосом говорят с неразумными детями. Таким голосом говорила матушка, когда он умудрялся измазать праздничную одежду.

Де Лара же продолжал:

– Церемония пройдет через день, в часовне. Сейчас же вы – мой гость. Поэтому спрашиваю вас, как гостя: вы, думается, устали с дороги, проголодались? Так идемте в замок.

– Я не голоден! И не устал!

– Хорошо. Ваша выдержка пригодится вам в походах. Но сейчас она не повод оставаться в конюшне, верно? О вашем красавце не беспокойтесь, – он кивнул на Валеросо. – Конюх отправился за другими лошадьми. Скоро вернется и обо всем позаботится.

Возразить было нечего, да и не нужно. Хасинто взвалил на плечи вещевые мешки и первым вышел под чуть поутихший дождь.

До замка добирались молча. Это радовало. О чем говорить и как отвечать сеньору, если тот задаст вопрос, Хасинто все равно не знал.



К жилым помещениям вела узкая витая лестница – почти такая же, как в родных владениях. Да и остальное не особенно отличалось. Все те же длинные коридоры. Пол, устеленный где соломой, а где ковровыми дорожками. Те же снующие у стен крысы, свисающие с потолка летучие мыши – разбегаются и разлетаются, стоит посветить факелом.

Комната, куда привел де Лара, оказалась небольшой, но вполне приличной – опять же похожей на ту, где жил Хасинто до монастыря. А по сравнению с кельей, которую он делил с другим воспитанником, и вовсе выглядела хоромами. Одна стена была закрыта гобеленом с изображением рыцаря, повергающего язычника. Возле нее стояла кровать, застеленная серым шерстяным одеялом. В изголовье висел огромный деревянный крест. Рядом с камином у противоположной стены уже лежали дрова. В той же стороне находилась широкая скамья из потемневшего от времени дерева. Под мутным окном прикорнули подставка для чтения и узкий столик, а на нем – Библия и еще одна книга: обитая зеленым шелком, с изображением дамы и рыцаря. Овидий. Наука любви.

О да, это интересно! Неосознанным движением Хасинто дотронулся до прохладного гладкого переплета, затем провел пальцами по выбитому на обложке рисунку. От этого занятия отвлек сеньор. Он подошел к столу и взял именно эту книгу. Раскрыв ее на середине, нахмурился и пробормотал:

– Вижу, она вас заинтересовала...

Хасинто сжался в ожидании упрека или насмешки. Вдруг дону не понравилось, что он первым делом не к Библии прикоснулся. Или, может, он считает, что прежде чем читать о любви, нужно сначала стать рыцарем. А рукопись сюда положил, чтобы его проверить.

– Я принес их сюда, – сказал сеньор, – ибо слышал от вашей матушки, что вы читать способны. Это... почти восхищает. И как вы разбираетесь в этих... червячках?

– В монастыре научили, – ответил Хасинто и тут заметил, что дон Иньиго держит книгу вверх ногами.

Из груди едва не вырвался вздох облегчения, а Иньиго Рамирес показался чуть менее ненавистным, чем прежде. Вроде все должно было случиться наоборот: неприязнь дополнилась бы осознанием, что хоть в чем-то он лучше сеньора. Но ничего такого не произошло. Неужели он падок на лесть, и его подкупили слова о восхищении?

– Если вы уже осмотрели комнату, – снова заговорил Рамирес, – то переоденьтесь в сухое. Я жду вас в пиршественной зале. Гильермо покажет, где она. Только, прошу, не задерживайтесь.

Он развернулся и ушел, почти неслышно закрыв за собой дверь.

Хасинто бросился к кожаному вещевому мешку: раз сеньор сказал не задерживаться, то он не станет. Пусть де Лара видит: его оруженосец не капризная дева, часами выбирающая наряд.

Он быстро сменил штаны и камизу, натянул чулки – и тут задумался, не в силах выбрать, что надеть дальше. Блио ; из пурпурного шелка, расшитое золотом, а у горловины украшенное гранатами и тесьмой – излишне пышное. В такое наряжаются на празднества, торжества. Чего доброго, сеньор подумает, будто Хасинто хочет богатством похвастаться.

Зеленая котта ;, наоборот, чересчур невзрачна. Да еще и подол молью поеден: Хасинто позабыл сказать старой Бените, чтобы залатала. А вдруг к ужину выйдет Марита? Нельзя показаться перед ней небрежно одетым. Взгляд дамы всегда заметит и дырочку на подоле, и то, что шерсть старая.

Может, подойдет синее блио? Из тонкой верблюжьей шерсти, отделанное шелком и неброской вышивкой. Скромное, но добротное. Такое и подобает идальго, явившемуся к дому сеньора.

Хасинто схватил платье, потеребил в руках, все еще сомневаясь, и, наконец, надел. Стряхнул несколько волосков, прицепившихся к ткани – пусть черное на синем почти незаметно, но все-таки лучше, если их не будет. Теперь осталось только обуться, подпоясаться – и он готов. Узнать бы еще, где искать неведомого Гильермо...

Впрочем, искать никого не пришлось: слуга поджидал под дверью. Хасинто едва в него не врезался. Крепкий старик осклабился, обнажив три зуба и красные десны, обдав запахами лука и гнили.

– Здоровья вам и благ всяческих, ваша милость, – прошамкал он. – Дон Иньиго велел к ужину вас сопроводить. Ну так если вы готовые, так Гильермо к вашим услугам.

– Благодарю.

Хасинто следом за стариком спустился по лестнице, а потом завернул к пиршественной зале. Оказавшись на пороге, Гильермо поклонился и ушел. Хасинто же замер, не осмеливаясь войти. Первым делом отметил, что Мариты нет. За столом сидел только дон Иньиго, теперь одетый в вышитую по горловине камизу и зеленое шелковое блио. За спиной сеньора, чуть поодаль, застыл юноша-прислужник, ровесник Хасинто. Наверное, кто-то из пажей. У камина грелись две черные гончие, посматривая на хозяина голодно-выжидающими глазами. Блюда уже были расставлены, и запах мяса бил в ноздри.

В животе громко заурчало. Оставалось надеяться, что Иньиго Рамирес этого не услышал. Дон встал из-за стола и приглашающим жестом указал на место по правую руку от себя.

– Прошу вас, присаживайтесь. Разделите со мной трапезу, – он улыбнулся.

Хасинто в этой улыбке почудилась насмешка. Стереть бы ее с ненавистного лица!

Он подошел к столу и, дождавшись, когда усядется сеньор, опустился на указанное место. Аромат жареного мяса – судя по всему, оленины, – сильнее защекотал ноздри. Захотелось тотчас наброситься на еду, но это было бы непристойно.

Дон Иньиго размашисто перекрестился.

– Благослови, Господи, нас и эти дары, которые мы вкушаем по твоим щедротам, и научи нас делиться хлебом и радостью.

Хасинто тоже осенил себя крестом и вторил:

– Благослови!

Можно было есть. Он так и сделал бы, находись в одиночестве. Но сейчас следовало дождаться, когда приступит к трапезе сеньор, а тот, как назло, не спешил.

– Я рад привечать сына Гарсии Варгаса в моем замке, – заговорил он. – Простите, что повторяюсь, но воистину вы очень напоминаете своего батюшку. Право, мне сложно называть его просто вассалом. Он столь многому меня научил... Был мне другом, наставником, почти отцом. Потому и на вас я смотрю как... – он усмехнулся и покачал головой. – Как на младшего брата, а не оруженосца.

Ха! Неужели он думает, будто Хасинто ему поверит?!

Рамирес помолчал и добавил:

- Кстати, помимо вас у меня их еще двое.

– Кого? Братьев?

– Оруженосцев. Позже вы с ними познакомитесь.

Хасинто кольнуло нечто похожее на ревность. Хотя, пожалуй, это не ревность вовсе, а гордыня. По наивности он полагал, будто ему и только ему оказана честь быть оруженосцем де Лары. Ерунда какая! Известно же, что у рикос омбрес бывает и пять, и десять эскудерос.

– А кто они? – он не удержался от ревнивого вопроса, но задал его небрежным тоном, выдавая за праздное любопытство.

– Как кто? Мои. Оруженосцы. Я же сказал: вы еще познакомитесь, – де Лара поморщился, а Хасинто не понял: то ли сеньор недоволен его любопытством, то ли своими оруженосцами.

Зато теперь ясно: прислуживающий за столом юноша точно не эскудеро. Значит, паж.

Дон наконец потянулся к оленине. Помогая себе ножом, оторвал от нее большой кусок, а затем откусил. Тогда и Хасинто приступил к трапезе.

Поджаренная до цвета меди корочка вкусно хрустела на зубах, восхитительно-нежное мясо обволакивало небо и таяло на языке, даруя чудесное предвкушение сытости – то самое, которое даже лучше самой сытости. Манна небесная!

Рамирес швырнул псам обглоданную кость. Одна из гончих – та, что была больше и, видимо, сильнее, – тут же прижала ее лапами к полу, принялась грызть. Вторая еле слышно заскулила. Впрочем, своей части пира ей не пришлось долго ждать: Хасинто как раз доел мясо и, следуя примеру сеньора, бросил кость собакам.

– Это Пака и Лопе, – дон Иньиго кивнул на гончих. – Они брат с сестрой. Мои любимцы.

– Хороши. Наверняка великолепны в охоте.

– Да.

Де Лара подал знак пажу, чтобы налил вино. Наполняя кубки, юноша смерил Хасинто неприветливым, даже злым взглядом. Что такое? Не иначе, это сеньор сказал о нем что-то плохое. Вряд ли есть другая причина, по которой незнакомый паж смотрит с неприязнью. Значит, проклятый Рамирес только притворяется дружелюбным! Юнец же еще не научился лгать, вот и выдал своего господина. Да чтоб ему пусто было, этому де Ларе!

Сеньор поднял кубок, приглашая Хасинто присоединиться, и сделал несколько быстрых глотков.

– Как поживает ваша матушка? В последний раз я видел ее довольно давно...

– Хорошо, сеньор. Она много читает, молится. А еще ткет чудесные гобелены. По саду часто гуляет. По-прежнему скорбит по отцу – так и не сняла траур. Но принимает свое горе со смирением, – вроде он сказал именно то, что нужно, то, что сеньор хотел услышать.

Он отхлебнул вино, весьма сладкое и крепкое, и теплая волна прокатилась от горла к животу. Дон Иньиго все не унимался с расспросами:

– А братец как? Уже подрос, наверное? Вовсю ездит верхом, охотится и играет в рыцарей?

Хасинто не удержался от улыбки, вспомнив кучерявого Санчито. Когда вернулся из монастыря, мальчишка бросился навстречу не с объятиями, а с деревянным мечом и криком: «Сдавайся, сацин!» – «сарацин» он пока не выговаривал. Улыбнувшись еще шире, Хасинто глотнул вина и ответил:

– Он славный, наш мальчик, веселый... И смелый. Как-то раз на плохо объезженную лошадь взобрался. Та его, понятно, сбросила. А Санчито даже не заплакал. Кровь утер и давай требовать, чтобы его опять на ту же кобылу усадили. А еще...

Хасинто осекся, недовольный своей говорливостью – почти мальчишеской. Не стоило забывать, что он за столом не просто сеньора, а соперника в любви.

– Ну так что еще?

– Нет, ничего... Я уже сам забыл... Простите.

– Не страшно.

Паж снова наполнил кубки. Рамирес одобрительно кивнул и велел:

– Пусть несут следующее блюдо, – затем, повернувшись к Хасинто, спросил: – Все ли ладно у вашей сестрицы? Мне довелось быть гостем на их венчании с идальго де Руэда. А потом на крестинах их девочки. Тогда донна Пилар выглядела довольной.

Любопытно: Хасинто тоже был и на венчании, и на крестинах, но дона Иньиго не помнил. При том, что ему не могли не указать на рико омбре, тем более на того, чьими вассалами был род Варгас. Ну, ладно на свадьбе... Его в ту пору, как и Санчито, больше интересовали игры в рыцарей, чем сами рыцари. Но потом, на крестинах, через целых пять лет? Ведь его тогда подвели к дону и представили – сейчас Хасинто это вспомнил. Удивительно! Он был достаточно взрослым, чтобы запечатлеть лицо сеньора в памяти – но почему-то забыл. Наверное, из-за Мариты. На том празднестве он видел лишь ее... Все его внимание, все думы, мечты, восхищение посвящались ей одной. А что если Рамирес заметил Мариту тогда же?

– Мой сеньор, а вам представили Марию Табиту Рохес в тот же день, на крестинах? Тогда вы познакомились с ней... с сеньорой... де Лара... с вашей женой... сеньорой нашей... – Хасинто задал неприличный вопрос и сам это понял. Увы, с запозданием. Видимо, вино затуманило голову. Теперь не знал, как выкрутиться. Потемневшее, хмурое лицо сеньора не добавляло уверенности. – Я хотел сказать... спросить...

– Так как поживает ваша сестрица? – прервал его Рамирес. Выглядел он раздосадованным, но Хасинто рад был перевести речь на другое.

– Я давно ее не видел, мой сеньор...

Он чуть не добавил «и не хочу видеть», но вовремя спохватился. О холодной, чопорной, набожной как монахиня Пилар у Хасинто остались не лучшие воспоминания. Когда старшая сестра видела его шалости, то поджимала губы, цедила что-нибудь нравоучительное – из молитвенника, вестимо, – а потом бежала жаловаться родителям. Когда же отец умер, Пилар надоумила матушку отправить Хасинто в монастырь. В ту пору она восхищалась каким-то епископом-воителем, вот и размечталась, что брат изберет ту же стезю.

Не то чтобы Хасинто не нравилось в монастыре. Напротив. В конце концов, именно святые отцы выучили его читать и писать. Только рыцарю это ни к чему. Его путь - война. Падре Антонио, конечно, обучал знатных воспитанников биться на копьях и мечах, но лишь в свободное от книжных занятий время. А его, этого времени, было не так-то много.

– Что же, вы и вовсе ничего о ней не знаете? – спросил дон, выдернув Хасинто из мыслей.

– Знаю, что здоровы все: и Мария Пилар, и муж ее Альфредо Бермудес, и маленькая Кончита.

Сеньор, похоже, даже не услышал ответа. Молчал, глядя куда-то вдаль. Хасинто же вновь кольнуло любопытство.

– Дон Иньиго, а с матушкой моей вы на венчании Пилар познакомились? Или раньше?

Вошли слуги, внесли и поставили на стол новые блюда – на этот раз зайчатину. Казалось бы, теперь ответа не дождаться – сеньор просто забудет вопрос, а Хасинто не отважится переспросить. Однако де Лара ответил:

– Раньше, намного раньше. Это случилось через несколько лет после того, как сюзерена нашего Альфонсо ; венчали императорской короной. Он призвал нас к мечу, и мы отправились на сарацинов. То была моя вторая битва как полновластного сеньора... – де Лара опять уставился вдаль, но его взгляд не выглядел отсутствующим. Вроде бы ему нравилось вспоминать и рассказывать. – Ваш отец сражался рядом со мной. Потом мы вместе возвращались. Да только пока добрались до родных краев – зима грянула. И, скажу я вам, страшной она выдалась, зима эта. Дожди шли днем и ночью, не переставая. Дороги – не дороги, а болота. Кони, и те по колено вязли. Я загостился у вашего отца: его владения были ближе моих. Вот так и познакомился с вашей матушкой. А через несколько лет с вами, – он улыбнулся и пояснил: – Ну, вы тогда карапузом были. Я вас вот на этой ноге качал. – Де Лара вытянул правую ногу, два раза поднял ее и опустил. – Вы, наверное, думали, будто она конь, – он рассмеялся. – Но, конечно, этого не помните – слишком малы были. Но ваш батюшка уже тогда очень вами гордился, я это видел. Повезло вам с ним. А мне с наставником... Славный рыцарь. Не только храбрый и могучий, но и добрый, справедливый, щедрый. До сих пор по нему скучаю...

Хасинто промолчал. А что сказать, если у него и у сеньора разные воспоминания о Гарсии Варгасе? Он помнил вечно хмурого, строгого мужчину, которого боялся, любил и всегда старался заслужить его одобрение. Правда, на похвалу отец был скуп. Да и байками о воинской жизни не баловал, хотя нередко сражался то с сарацинами, то с непокорными вассалами, причем часто выступал под стягом того же де Лары.

Хасинто всякий раз с нетерпением ждал его возвращений с войны – ждал с надеждой, что отец наконец заметит, сколь многому научился сын за его отсутствие. Но всякий раз разочаровывался. Может, Варгас-старший и замечал успехи Хасинто, только никак этого не показывал. Нельзя сказать, что отец не выполнял свой долг, нет. Он учил ездить верхом, обращаться с оружием, носить доспехи, охотиться. А еще по нескольку дней жить без еды, имея лишь флягу с водой. И ведь хорошо учил! Но не хвалил никогда. Даже ни разу волосы не потрепал, по голове не погладил, не улыбнулся одобряюще.

Хасинто же все равно хотел видеть этого угрюмого мужчину как можно чаще. Пусть перед ним он робел, но ему же и радовался. Отец... Очень смуглый, с густо-черными волосами, бровями, бородой. У Хасинто кожа и волосы того же цвета, что у него. И глаза такие же – серые в зеленую крапинку. Отец как-то рассказывал, что такой цвет иногда появляется в их роду из-за того, что далекий предок Варгосов взял в жены золотоволосую голубоглазую красавицу-принцессу с далеких северных островов. Но правда это или нет, на самом деле не знали ни отец, ни даже дед, погибший еще до рождения Хасинто.

– А мой отец? С ним вы как познакомились? – унять любопытство так и не удалось.

– В походе. Я тогда почти мальчишкой был, недавно в рыцари посвященным. Сначала мы поссорились, а потом... Он убедил меня, что я ошибаюсь. И простил мою ошибку. Потом мы подружились...

Как же хочется узнать, что это за ошибка такая! Увы, спрашивать еще и об этом дерзость, недопустимая для эскудеро, пусть даже будущего.

Иньиго Рамирес помолчал и продолжил:

– Его смерть настоящее горе... Такое неожиданное. Рана-то была неопасна. Просто загноилась. А вокруг – пустошь. Вода почти закончилась. Еще и жара... Он у меня на руках умер. Последние его слова были о семье: он просил позаботиться о вдове и сиротах.

Так вот отчего де Лара его призвал! У него выхода не было: от клятв, данных умирающему другу, так просто не отказываются. Теперь сеньору приходится изображать дружелюбие, хотя на самом деле будущий оруженосец ему неприятен. Наверняка из-за Мариты. Может, де Лара как-то узнал об их любви. Может, возлюбленная плакала, выходя замуж, и он вынудил ее открыть причину. Это объясняет, почему он прячет жену, даже не говорит о ней.

Ненавистный! Рамирес отнял не только Мариту, но и отца. Для Рамиреса Варгас-старший оказался тем наставником, каким никогда не был для родного сына. Рамирес принял его последний вздох, услышал последние слова. Рамирес схоронил его, а Хасинто даже не знал, где могила. Прах отца остался на чужбине, лишь меч и щит вернулись в родные земли. Их привезли рыцари, что воевали с ним вместе – так матушка сказала. Сам Хасинто этого не видел – он тогда был на охоте вместе с одним из наставников и кабальерос. Когда получил горестную весть, то сразу помчался домой, но успел только к заупокойной службе.

– Я тоже по нему скучаю… – пробормотал Хасинто, глядя на опустевший кубок, на гранях которого причудливо играли отблески пламени, сплетались и расплетались тени.



Продолжение: (http://www.proza.ru/2015/10/06/1567)

Сноски и примечания: (http://www.proza.ru/2015/10/06/1597)


Рецензии
Написано просто здОрово) Обязательно буду читать дальше)

Кастуш Смарода   22.09.2016 18:32     Заявить о нарушении
Спасибо.)) Извините, что так долго не отвечала - почти не бываю нынче на этом сайте

Марина Аэзида   25.10.2016 20:43   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.