1990-е как они были

Они  оказались укутаны плотной мифологической ватой. Мои девяностые – это не ваши идиллические /очернительные картинки.
Но все-таки какими они были?
Главное, чем отличались 90-е  от 80-х – это яркость. То, что бросалось в глаза  девочке. Явление расцветок «вырви-глаз» -  дикарского пластика бижутерии, распушенных ниток махрушек, заколок и ободков в киосках «Союзпечати» знаменовали начало этой  новой эры. Затем рынок наводнили футолки, кофты и рюкзаки кислотных цветов, режущих глаз. Пошла искаженная цветопередача ярких заграничных фильмов и реклам на телеэкране «Горизонта».  Если понадобится нарисовать символ 90-х - небрежно кину салатовый топик (спереди написано –да, сзади –нет) на шаткий бледный «венский» стул, и все станет ясно.  Все до того устали от серых коричневатых, синеватых и зеленоватых советских  тонов, что  чуть не потонули в море химических красителей. Даже вода казалась слишком белой - реклама настойчиво советовала добавить в нее цветной порошок «Инвайт» или «Юпи». Ко всему этому больше подойдёт украинское прилагательное «ядучий». «Ядучи колеры» - самое то. Высший смак девяностых.
Видимо, поэтому их вскоре поспешили обесцветить.
Яркость была не просто общим фоном жизни 90-х. Магия (мания?) ядовитых  красок заставила высохнуть  припасенные советские акварели. Я не хотела ими рисовать и очень обрадовалась, найдя в шкафчике, между крысиным ядом и нашатырём - набор вонючейших плакатных тюбиков. Жутко-оранжевая, жутко-бирюзовая, густо-малиново-красная жидкости. Набирала их в просроченный американский шприц,и, и, морщась, выплёскивала на гладкие толстые листы. Художествами занялась случайно: до середины 90-х вершиной моих способностей оставался унитаз на клетчатом полу, намалеванный с помощью овальных лекал. Первые мои «творения» искусствоведческий словарь отнёс к ташизму – размазыванию пятен по бумаге. Поллак умер бы от зависти. Но родители втихаря увезли «полотна» на дачу,  к сырости, плесени и мышам. Затем начала экспериментировать с засыхающим розовым лаком для ногтей, зеленкой и растаявшей маминой серебристой помадой. Но лак и зеленка быстро иссякли, серебряный помадный «карандаш» обломился и испачкал паркет.
К концу 90-е стали тускнеть. Точной, выверенной до конкретной минуты и часа не назовёт никто. Да и нет ее, этой общепринятой даты! Одни выпрыгнули из 90-х, хотя они еще продолжались, другие, наоборот, застряли в них надолго, если не навсегда.  Подозреваю, 90-е ушли гораздо раньше, чем позволял календарь. Неестественный запах ярких красителей едко пропитал общую атмосферу. На первых порах он нравился, но потом кружилась голова,  самых  нервных  уже понемногу подташнивало.
Отношение к 90-м  в 2000-е- - голая политика. Для кого-то они – утраченный рай, для других – унизительное время, для меня – не то и не это, а просто выгоревшаая тряпка. Можно, конечно, попробовать расцветить ее новой порцией импортных красителей, но она от перекраски еще сильнее истончится и разойдется при первой стирке.

Фантики и вкладыши от жвачек – это само собой. Все их собирали в коробочку от конфет, чтобы потом забыть и выкинуть. Коллекция «Love is…..»  продержалась дольше, очень может статься, что она до сих пор у меня где-то валяется. Другой,  глупый, символ моих  90-х  - маленькая прыгающая вставная челюсть. Она  продавалась в  магазине «1000 мелочей» - гладкая, розовая, с белым частоколом одинаковых зубов. Если звести ее, челюсть «танцевала», угрожающе клацая и подпрыгивая на поверхности. Челюсти в нашем классе ни у кого не было – только пожелтевшие от слюней накладные клыки и брошка – серый паук с обломанной булавкой жала. Эта челюсть являлась мне во сне, призывно дергалась, пахнущая пластиком, лаком и металлом. Потом я оседлала новую мечту – фиолетово-черный купальник. Для меня он был, наверное, атрибутом взрослости, еще вчера недоступно-далёким. Быстро что-то перепрыгнула от заводной челюсти - к раздельному купальнику……

Пытаясь вспомнить девяностые,  почти  всегда подразумеваю город и только город.  Они пахли американскими окорочками, сэконд-хэндом,  стихийной торговлей мокрым хламом на расползающихся банановых картонках, мерцающими витринами недолговечных «комков»,  душной толкучкой мелкооптовых баз, дешевой туалетной водой с  ароматом поддельной дыни и чего-то сладковатого, тропического…… карамелью «Сникерсов», лопающимся попкорном  или еще чем-нибудь.
На самом  деле этот временной излом контрастнее всего ощущался в  деревне, где проводила каждое школьное лето. Точнее, в крупном селе Тельчье во Мценском районе,  бывшем райцентре с кривопанельными двухэтажками, с серебряным Лениным в парке, с магазинами, почтой, клубом.  У брагинской трассы даже стоял  облупившийся  ларёк,  где соблазнительно таяли нераспроданные шоколадки и продавались «канфеты». Но мне там было скучно – друзей нет, ближайшая речка – в 3 км, поэтому я шастала по оврагам или отсиживалась в одиночестве на детской площадке у интерната для умственно отсталых. В «лесной школе», как ее называли. Горки и качели там были не хуже орловских, в нашем дворе такого и сейчас не найдёшь; интернатовские ребята на лето почти всегда уезжали, поэтому можно было заскочить в открытую калитку. Медленно раскачиваясь, думала о том, почему все у меня столь плохо – и сочиняла бесконечные истории про несчастных девочек.
Все мои героини были глубоко  трагическими созданиями. Звали их обычно Олями, Ленами или Маринами. Недавно  откопала старый альбом с портретами этих Оль - они удивительно непропорциональны,  кучервявы, с вечно надутыми губками. Только одна удостоилась романного имени – Анастасия Ягужинская (подсмотрела в кино). Вот откуда растут ноги у Эльжбеты-Хадижи Драко-Драконовской, Сабины из рода Пястов и прочих  пань моих взрослых романов! Эти Оли и Лены, бедные, больные, некрасивые двоечницы, жили в общагах и бараках, попадали надолго в больницы, бродяжничали, спекулировали эротическими постерами. Устав от одной - бросала и начинала следующую. Ерунда, конечно, но кое-чему меня эти несчастные  двоечницы успели научить. Как не надо – я тогда уже поняла.
Но и как надо – еще не знала.

Рано или поздно меня спросят – а где стали писателем? отвечу – сначала в Тельчье (для себя), потом во Львове (для других). Географию не выбирают. Даже подскажу место. В 1990-е  в Тельчье белые и серые свежевыпеченные буханки с вкуснейшей корочкой отпускались прямо в пекарне местным жителям в долг, под запись в большую тетрадь. Хлеб тут пекли по старинке – мука, вода, дрожжи, огонь. Городские дачники  расплачивались сразу, но это не означало,  будто мы все были богатеи. В деревню с собой  старались брать  поменьше денег, питаясь что привезли из города и что успело вырасти здесь. Несясь к пекарне по шереметьевской аллейке, мимо  акаций и развалин грузовика, я со страхом думала – а хватит ли мне, если хлеб подорожал? это ж были годы галопирующей инфляции. Денег всегда давали в обрез, да и вид у меня был тоже явно не богатейский. Родители считали, что раз торчу все лето в сельской местности, новых вещей на этот сезон можно не покупать. Выцветшие платья четвероюродных сестёр, красные штаны из секонд-хэнда, бабушкина облезлая рубашка 70-х годов, к которой пришила пластиковый бантик, на дожди – мамины резиновые сапоги и вытянутый свитер. Пройтись по центральной улице в таком «колхозном» виде для меня казалось пыткой. Деревенские девчонки шли в пекарню в спортивных штанах «Пума», в топиках или в черных синтетических юбочках с черными изящными туфельками. Они смотрели на меня с презрением. Словно мы поменялись ролями; я – деревенская оборванка, они – счастливые горожанки в модных обновках.  Сколько бесполезных криков с требованием привезти из Орла фиолетовые лосины и футболку «Найк» вынесло мое  охрипшее горло! 
Возвращаясь из пекарни, оборачивалась на фиолетовый домик  – туда приезжала из Мценска к бабушке Алёна Фомичёва.  <все немногие тельченские знакомые были сильно младше да к тому же приходились мне дальней родней>. Не раз валявшиеся во Алёнином дворе старые куклы я «забирала» в свои рассказы. Признаться, болтать нам было особо не о чем – у Алёны было все здорово, у меня – отвратно. Наше общение походило на диалог инопланетян – я о серьезном, она – еще маленькая. 3 или 4 года разницы тогда считались пропастью, сейчас - ничего не значат. Рассказываю- житья нет, комнаты своей нет, в школе ад, дома преисподняя, друзей нет, мальчика нет; хоть ложись и помирай (излюбленное мое выражение). Алёна-русая коса слушает-слушает да и спрашивает – неужели тебе не покупают журнал комиксов «Микки Маус?» Я так и села. Действительно,  не покупают. И «Спид-инфо» тоже. Сцены, от которых покраснели бы его штатные авторы, я вынуждена была придумывать сама.

Наша Малая сторонка, где прадедова хата – на отшибе Тельчье, за клубом и «лесной школой». Там внезапно начинается высокая крапива, местами – глухая, местами – кусачая, ямы, ракиты, чертополох. У колонки привязана к колышку белая коза; чтобы ее безопасно обойти, приходилось  рассчитывать длину веревки. Если пройти  оттуда в сторону  Жидова пруда, то пыльная змея дороги обогнёт заросли колючих синих слив и огороды первых домов.  Дома эти смотрятся иллюстрацией к Гоголю – беленые оштукатуренные мазанки, хорошо, хоть под шифером, а не под соломой, с серебристой маслиной и подсолнухами во дворе. В такой дом к бабушке приезжала Галя Каменская – тоже из Мценска, тоже младше, тоже  моя дальняя родственница. Галя вдевала в уши  разные железки;  щеголяла в кислотных джинсах– ярко-зеленых, ярко-бирюзовых. Сельская живность Галин шик не оценили –  с ястребиным клёкотом за ней гонялся взбешенный петух по всей Малой сторонке.  Стоило  ей лишь приблизиться – петух бросался клеваться. Меня петух не трогал, и, отправляясь в нашу сторону, Галя просила держать петуха. Но я его ни разу не догнала, пытаясь остановить птицу взглядом, подражая Гудини. 
За Малой сторонкой шли огороды, а ниже, миновав хлипкую ограду и  горящую ягодами красную бузину,  можно было пробежаться вприпрыжку по срезам холма. После сильных дождей наш холм размывало, и в рыжих глиняных бороздах появлялись бледные камни. Я  ходила собирать обломки гранита, кремни, куски вязкой глины, омертвелые ракушки. Никогда не угадаешь заранее, что за камень тебе там попадётся – с красивыми вкраплениями или чередующимися темно-светлыми полосами, а может, нечто серое и невзрачное. Размывы углублялись, превращаясь в овраги, глины сменялись песком, потом опять глиной с охряными мягкими камнями, и я снова приходила ковыряться. Старый, еще более глубокий овраг с глиной и камнями был напротив, на размытом спуске проселочной дороги между дубовыми посадками. Мне никто не мешал рыть ямки, вытаскивать понравившиеся камни или, размочив в лужице комья глины, пытаться слепить толстые желтоватые «блинчики» - заготовки для чаплашек. Я лепила их квадратными и ставила высыхать на солнце.
Выскочив в дождливый денек измерить резиновыми сапогами лужи, увидела разодетых «интернатовских», качающихся на «моих» качелях и горках. Они все были  наряжены по последней тинейджерской моде – джинсы, джинсовые куртки, яркие толстовки или «кенгурушки» с капюшоном – подарки иностранных благотворителей. На их фоне мои драные штаны, купленные на вырост в «Детском мире» еще при советской власти, детская курточка с тигрёнком в круге и «колхозная резина» сразу стали еще ненавистнее. Поэтому (и не только поэтому) в 90-е  тельченские каникулы стали для меня настоящим мучительством. Уже в середине августа я сидела с убитым лицом под колючими сливами , царапала себе ноги стеблем ежевики и тосковала по городу. В городе мне тоже жилось хреново, но там хоть было куда шастать в одиночестве.
-Здесь тебе что – каторга? –  кричал дедушка, - мы тебя тут силой держим?!
А как я вернусь без денег? -  вопила я, 70 км пешком не пройдешь!

.... Затхло, склизко, душно, гром, сверчки……  Спала на веранде, на распадавшемся диване 1950-х годов с валиками, пряча под отсыревшей подушкой аудиоплейер. Это сейчас плейер - узенькая щепка с тонкими проводками наушников; мой кассетный аудиоплеер «Панасоник» был увесист, размером с половинку силикатного кирпича. Батареек хватало на 1 альбом, они не заряжались, ими надо было запасаться заранее. Под обложкой «Депеш Мод» (самая депрессивная музыка!) у меня был сборник хитов «Битлз». Слушала их и плакала под вой приблудного кота. Если сесть, отворив дверь, на высокие ступеньки парадного крыльца – в небе сверкали маленькие звездочки. Яркие точки на чудовищно темном фоне. Слёзы душили меня, как душат они всех в 15-17 лет под любимые песни. Жизнь была черна и бездонна как это тельченское небо. Плакать нужно было тихо, чтобы никто не услышал. Подумают еще, что влюбилась. Я тогда никого не любила.
И выдумывала что-нибудь фантастическое. Подросткам нужны супергерои – быть человеком-летучей мышью или пауком гораздо приятнее, чем стать нормальным хомо сапиенс. Моя Супер-Леди – обычная девчонка, которую гениальный изобретатель отправил путешествовать во времени. Супер-Леди могла  полететь куда годно, но только не в СВОЕ НАСТОЯЩЕЕ. Она похищала в прошлом сокровища и продавала их в будущем. Но туда –  в 90-е, в неведомые начинающиеся 2000-е – ей было нельзя. Потому что это время шло или приближалось; его опасно менять. Теперь  1990-е ушли в прошлое, мемуары пишут даже о ранних 2000-х, сравнивают их с поздними и с 2010-ми, которые еще не кончились.

Прошло уже много-много лет, но до сих пор, когда я пытаюсь рассказать про школу, родители обижаются:- Ну кто тебе виноват, что много болела, ленилась учиться, не сдружилась с одноклассниками?! Давно пора забыть школу, а ты опять нас обвиняешь!
А я никого не обвиняю. Достаточно вообразить себе компактную детскую тюрьму. И меня в ней.
1995 год. Мне 14, весна, сижу на уроке физики, никого не слушаю, сочиняю на коленке  вдохновенное послание Шамилю Басаеву. Нет, ичкерийскому самостийству никогда не сочувствовала. Но на дворе уже вторник, а в пятницу  - Судный день всех двоечников и прогульщиков – самостоятельная по геометрии. Вычисление площадей усеченных многоугольников, конусы, цилиндры…. Этого мне не решить никогда. Я пас. По телевизору с утра до вечера показывают бородатых  вахаббитов в пятнистых куртках. Они обещают взорвать Россию. Гадаю, станет ли Басаев взрывать нашу старую, хлипкую школу? Кому она нужна, послевоенное оштукатуренное строение с деревянными перекрытиями?! Можно, конечно, безо всякого Басаева стенку гвоздём расковырять…… или засунуть тротиловую шашку в туалет…. Впрочем, тами без тротила - дернешь оконную ручку – на тебя рама вываливается. Разруха!
Долго и усердно вывожу печатными буквами: «дорогой Шамиль Басаев, мы много о вас слышали и сердечно просим»…. Погоди, какой он дорогой, какое «сердечно просим», это фамильярно. Лучше – уважаемый Шамиль Басаев! На доске вместо килоджоулей всплывает одиноко воющий волк и арабская вязь со скрещенными мечами. Ладно, пусть будет: «Шамиль Басаев, мы, ученики школы №11 г.Орла, много о тебе слышали и просим взорвать наше  здание. Возможно, оно не представляет никакого интереса, но неподалеку - промышленные предприятия с  горючими веществами (спирт), а так же – резервуары Семинарской нефтебазы и автозаправка. Можно еще подорвать прилегающие железнодорожные пути»…... нет, нет,  иначе взрывная волна не достанет! Надо ли говорить, что письмо осталось неотправленным и что на  самостоятельной мне влепили не двойку даже, а единицу – за наглое списывание? 

Ни капельки не сомневалась, что сдала  все школьные дневники в  макулатуру еще в начале 2000-х и мой позор не всплывет никогда. Но летом 2015 они неожиданно обнаружились на даче. От ужаса у меня аж похолодело внутри в жаркий июльский день. Стала читать.  Мда…. Компромат на компромате. «Юля ни разу не была на уроке труда». «Сорвала занятия по французскому языку». «Отвратительно вела себя» (да я всю жизнь себя отвратительно веду – что, не знаете?!) «Кричит на учителей». «Игнорировала мероприятие». Видно, дневники я неоднократно била, пыталась порвать, сворачивала трубочкой. Сжигать – нет, не пробовала. Растворять в кислотах тоже не посчастливилось. Двойки подчищала по-дедовски, лезвием, чтобы они хотя бы издали смахивали на троечки. Склеивала протекающим силикатным клеем страницы с замечаниями. Подделывала мамину подпись «змеей». Рядом с замечаниями – отборный мат, выведенный дрожащей от гнева  юной рукой.
Угу, мне не повезло со  школой.  Обидней всего это еще и потому, что неподалеку от нашего дома - целая пропасть школ и детских садов, но в сад я вообще не ходила, а в школу пошла совершенно не в ту. Поэтому в первые дни сентября с сочувствием гляжу на вереницу маленьких каторжников с букетами. Бедные! Вам еще мучиться 10 лет. А я давно отмучилась. Это, конечно, не первый и не главный облом в моей жизни. Но все равно вспоминаю об этом с обидой – ведь были неплохие школы, и у каждой из них имелось свое преимущество. 27-я школа, например, стояла у самой реки. Весной ее подтапливало, во дворе плавали грязные льдины, удлиняя ее ученикам мартовские каникулы. 32-я, 31-я, 35-я школы – слишком близко к трамваю, он мог сойти с рельсов и врезаться, а еще  они должны были загореться от частных домиков со старыми печками. Мечта перевестись в другую школу изводила меня так же яростно, как и фантазии о размене и переезде; я все время изобретала спасительные раскладки и видела себя идущей в другую школу из другого дома. Недурно мне казалось вдобавок поменять еще и семью, но это было совсем уж невыполнимо…..

Девяностые ушли внезапно и  одновременно остались с нами (или мы в них?).Персонально мои 90-е завершились в 1999 – поступила в институт, стояла гордая на остановке, с ломким студенческим билетом в новенькой замшевой сумке. Политические перемены не сильно меня беспокоили: «нулевые» стали порой исканий, творческих экспериментов, иврита - чего угодно, только не политики. Все то, что для остальных оказалось главным в 2000-х - прошло вскользь, вне и без меня, не исказив, не затронув.

 Про 1980-е - http://www.proza.ru/2014/07/13/723


Рецензии
"То, что бросалось в глаза девочке".
Понравилось, как Вы описали своё видение 90-х, глазами девочки. Почему-то сразу понял, что Вы не садиковская.
А вот это:"...вереницу маленьких каторжников с букетами", утяну с Вашего позволения. Фраза выдающаяся.
Ни одному поколению главнюки не дают спокойно прожить жизнь - без переворота и смены курса.
Поищите у меня про 90-е. Есть что-то.
Но не разочаровывайтесь. Я категорически не писатель. Я рассказчик, как и большинство здесь.
С добрыми пожеланиями.



Александр Сотников 2   28.11.2021 21:13     Заявить о нарушении
Новым поколениям, кстати, больше повезло. Если в мои школьные годы перейти на домашнее обучение разрешалось лишь очень тяжело больным детям, или тем, кто ездит на спортивные соревнования, снимается в кино, гастролирует как певец или музыкант - то сейчас все больше семей забирают детей из школы. Достаточно желания и заявления родителей. Всё. Никаких особых обстоятельств не требуется.
И выросли уже те, кто в 2000-е в школу походили совсем немного. Они похожи по поведению на меня ) Со всеми моими минусами. трудности социализации. Отсутствие зачастую нужных связей для трудоустройства - ведь у них нет одноклассников, которые огли бы порекомендовать, протолкнуть....
У меня о таких "больших детях" здесь есть текст "Дауншифтинг"

Юлия Мельникова   29.11.2021 11:23   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.