Хасинто. Глава 4

Глава 4.



Они еще не дошли до площадки, а Хасинто уже не выдержал:

– Ну? Так что за беда?

– Любопытный ты, однако.

В черных глазах засверкал, заискрился смех. Ох, как не вовремя Диего решил поддразнить! Ведь под «бедой», возможно, подразумевалась смерть Мариты. Хасинто до сих пор не знал, отчего погибла возлюбленная, а сейчас мог это выяснить. Хотя не стоило, конечно, показывать свое желание так явно.

– Я думал побольше узнать о сеньоре, ибо мне еще не один год ему служить. Потому и спросил. Если ты счел это за праздное любопытство...

– Да ладно, не обижайся. Я пошутил. Ну так вот... Беда эта... Нет, давай все же не на ходу. Сначала дойдем, – он махнул рукой и умолк.

Жаль. Хасинто может сколько угодно изнывать от нетерпения, но нельзя снова торопить приятеля с ответом. Иначе тот воспримет это, как недостойную навязчивость, и будет прав.

Лишь когда они оказались на месте, Диего повернулся лицом к Хасинто, прислонился к плетню и заговорил:

– Донью нашу, сеньору де Лара, убили. Где-то год назад. Вот в чем беда.

– К-как… убили...

В глазах помутилось, голова пошла кругом. Он даже покачнулся, словно Диего его толкнул. Убили... Как такое могло случиться? Кто осмелился бы покуситься на жизнь доньи? Здесь, во владениях рико омбре? Это невозможно, просто невозможно!

Малость придя в себя, Хасинто переспросил:

– Как такое могло случиться?

– А вот так! Сеньор тогда на войне был. А донья Мария в это время к отцу своему поехала. Чтобы показать ему внука... ну, сына дона Иньиго.

– У них что… дитё народилось?

– Ну да. А что тебя так удивляет?

Что удивляет? Да все! Мариту убили. Ребенка, видать, тоже. Он много чего предполагал: и что при родах она умерла, или от болезни какой скончалась. Или по случайности. Мало ли, конь взбесился и сбросил, или с лестницы упала. Но убили?! И вот еще что странно: матушка Хасинто не могла ну совсем ничего не ведать о случившемся. Так почему не рассказала, когда он из монастыря вернулся? Разве не должен был он заранее узнать о своем будущем господине все, что можно? А она взяла и смолчала... Неужто думала, будто он до сих пор дите неразумное, бесправное, которому и вовсе ни о чем знать не положено?!

Тут еще и Диего добавил:

– Наверное, твой замок далеко от владений дона Иньиго? Раз ты ничего этого не ведал...

– Я знал только, что донья... Мария умерла. – Да только не от матушки он это узнал! От сеньора. – А больше ничего... Ни про сына... Ни про то, как это случилось.

– Ясно. Ну так она к отцу своему отправилась. Проезжала близко к землям, которые бывшему вассалу дона принадлежали. А он ее возьми и заметь! Вообще-то, как я понял, пленить хотел, выкуп запросить. Или заложницей сделать. Да чего-то не рассчитал. Она и погибла.

Марита... Как же ей, наверное, было страшно! Такая нежная, такая прекрасно-хрупкая... Марита, бедная Марита...

– Как... как ее убили?

– Ну откуда мне знать? Или, думаешь, сеньор все мне рассказывает? Вот что слышал – там и сям, краем уха, – тем и поделился.

– А сын? И его убили?

– А-а-а... вот в том и дело, что непонятно, – Диего помолчал и, прищурившись, заговорил снова: – Не нашли его. Ни тела, ни могилы. А почти все рыцари, что сеньору сопровождали, оказались перебиты. А тот, который весть принес – так его еще до начала боя к замку за подмогой отправили. Не видел он ничего. Преступники же – ну, вассал тот бывший и его кабальерос, – ни в чем не признавались. Мол, дитя не видывали, ничего о нем не знают. Потом, конечно, когда пытали их – не самого идальго, а его кабальерос-вилланос, – те вроде как сознались: некая служанка с дитем ускользнула. Но это не точно. Так, слухи... А как оно на самом деле было, мне неведомо. Сам понимаешь: дон молчит, его идальгос тоже. Может, и сами не знают. Вот кому все известно, так это Гонсало. Но этот помалкивает, потому что сеньор, видать, так приказал...

– А куда дон ездил в тот раз? Ты сказал, что после несчастья он куда-то уехал...

Диего пожал плечами.

– Это мои догадки... Не более.

– И все же.

– Может, просто странствовал. А что? В балладах у всех странствующих рыцарей в прошлом какое-то горе было. А сеньор наш к тому же не первую утрату пережил. Тогда, давно, он ведь уже терял и жену, и сына с дочкой. Да чего говорить – сам понимаешь…

Нет, Хасинто не понимал. Он даже не знал об этом. Отец, матушка – ну почему они ничего не рассказывали?!

– Понимаю, – протянул он. – А в прошлый раз из-за чего все случилось?

– Оспа, – проронил Диего. – Она тут пол владений выкосила. Женщин, детей, стариков. Ну и крестьян, конечно. Дона и кабальерос минула: они тогда в походе были. А вернулись... – он понизил голос до полушепота, – к могилам.

Оспа… Хасинто содрогнулся, передернул плечами. От этой дьявольской напасти нет спасения. Его старший брат Марсело, с которым так и не довелось познакомиться, тоже от нее умер. Но зато у отца позднее появились он и Санчито. А каково сеньору – остаться совсем без наследников? Разве что бастрюки где-нибудь бегают… Сына же Мариты, ясное дело, сейчас уже не найти. Скорее всего, он вообще мертв. Раз ни служанка не вернулась, ни выкупа за ребенка никто не запросил. Оно и понятно: женщине с младенцем далеко не уйти – или дикие звери сожрут, или недобрые люди, разбойники погубят.

Какой все-таки Хасинто дурень! Ничего не зная, обвинял дона – пусть даже мысленно, – в гибели Мариты, в том, что он якобы не грустит о ней. А тут... такое.

Сеньор-то, положа руку на сердце, не так, чтобы молод. Даже если снова женится, неизвестно, будут ли еще дети. А если будут – вдруг девочка? Впрочем, это все равно лучше, чем совсем никого.

– А что вассал? Ну, тот, бывший? Что с ним стало? – Вот бы Диего сказал, что он поплатился, что он мертв! Нет, не просто мертв, а что его убил Иньиго Рамирес!

– Не знаю наверняка, что с ним… Дон Иньиго вместе с идальго де Рохесом – отцом доньи Марии, – ему мстить отправились. Всех земель тот предатель лишился, это точно. Дон их потом своим идальгос раздавал.

Вот так известие! Ну как, как матушка посмела умолчать?! Идальго Рохес ведь их, Варгасов, вассал. Конечно, Хасинто пока не управлял своими владениями, но все-таки! Он имел право, обязан был знать обо всем, что творится с его людьми!

Подавив злость на мать, Хасинто спросил:

– Так а что с самим этим? Он жив?

– Понятия не имею, – Диего развел руками.

– Гореть ему в аду!

– Я надеюсь, что он уже там горит! Ох, видел бы ты их вместе, Чинто! Это я о доне Иньиго и донье Марие! Я вот застал… до беды этой. Он – такой… высокий, сильный. Ну, ты знаешь. А она с ним рядом такая… маленькая, прекрасная, как цветок, тоненькая, как веточка. А глаза! Синие-синие, как... как озеро в солнечный день. А улыбка у нее знаешь какая была? Такая, что кажется, будто из-за туч солнце выглянуло, осветило, согрело.

Его лицо приняло отстраненное, мечтательное выражение, а в воздетых к небу глазах горели восторг и обожание.

Вот ведь! Неужто приятель был влюблен в Мариту? Похоже на то. Разумеется, влюблен безнадежно, безответно, и все-таки: как он посмел?!

Диего продолжил:

– Знаешь… Однажды наблюдал я: сеньор из поездки вернулся. Хмурый, усталый. А она его встречать вышла. И только господин ее увидел – ушла угрюмость – заулыбался, лицо разгладилось! Вот так-то вот… А через месяц сеньоры не стало. Дон когда с войны приехал, так сразу в новый бой отправился: тому мерзавцу мстить. А потом, как вернулся, так в опочивальне скрылся и много, много дней не показывался. Когда наконец вышел, то был почти таким, каким обычно, до этого. Улыбался даже, чего-то говорил. Я подумал: успокоился, значит. Но осенью опять что-то с ним стряслось. Помрачнел, злым стал, как волк зимой. Чем дальше, тем злее. А начиналось все вот как сейчас… И снова уехал он куда-то. Вернулся еще смурее. А весной в Саньтьяго-де-Компостела паломником сходил – и стал спокойный, радостный даже. Я подумал: хорошо, утешился наконец-то. Ага! Не тут-то было! Вот, опять… сам видишь, – юноша сморщил лоб, почесал подбородок и с сомнением протянул: – Хотя, может, надумал я все? Мало ли… вдруг он только сегодня не в духе? Надеюсь на это...



Диего зря надеялся. Увы, первая его догадка оказалась верной. Не прошло и нескольких дней, как сеньор отбыл, взяв с собой Гонсало и десяток воинов. Все дни до отъезда не выходил к трапезе, не тренировал их с Диего, даже не разговаривал с ними. Только в последний день, когда они вышли к воротам его провожать, сказал, чтобы хорошо ходили за лошадьми и собаками.

– Дон Иньиго! – вырвалось у Хасинто. – Позвольте спросить, когда мы увидим вас снова? Далеко ли вы уезжаете, надолго?

Как он только набрался смелости – или глупости, – спрашивать? Диего же предупреждал: когда сеньор в таком состоянии, вопросов лучше не задавать.

Словно подтверждая это, де Лара смерил Хасинто тяжелым недобрым взглядом. Тем удивительнее, что все-таки ответил:

– В Толедо и дальше. Я не знаю, когда вы меня увидите. Может, никогда…

«В Толедо и дальше»... Куда дальше? В Аль-Андалус, земли измаильтян? Отрядом всего в дюжину всадников?

Уточнять Хасинто не дерзнул. Склонил голову и проговорил:

– Мы все с нетерпением будем ждать вашего возвращения.

– Ждите. Или не ждите. Мне все равно.



Для Хасинто и Диего с отъездом сеньора мало что изменилось. Все те же утренние тренировки. Только теперь они упражнялись то сами по себе, то под присмотром идальго Мартинеса. Потом, днем, как всегда возились на конюшне и псарне. Хасинто давно познакомился с собаками, у него даже любимец появился – большой, шустрый Салвахэ.

Все свободное время Диего и Хасинто проводили вместе. Бились на мечах и палках, болтали, делились воспоминаниями, играли в шахматы. В последнем умении приятель оказался искуснее. Хасинто ни разу не сумел его победить.

Домочадцев сеньора встречали редко. Зато Хасинто наконец узнал, кому принадлежал четвертый силуэт, виденный тогда в часовне. Оказывается, дяде дона Иньиго – мужу его тетушки, – немощному, потерявшему в бою ногу. Понятно, отчего он жил в замке племянника и большую часть времени проводил в обществе святых отцов, а не рыцарей.

Доньи Беренгария и Бланка тоже нечасто попадались на глаза – в основном лишь в храме. В другое время они, если выходили из замка, то гуляли по саду. Оруженосцам же там делать было нечего – их жизнь протекала на подворье и воинской площадке.

Тем удивительнее, что однажды после утрени донья Беренгария подозвала их. Она стояла неподалеку от часовни вместе с прислужником, чье лицо полностью скрывалось за огромным букетом роз.

– Диегито, – проворковала сеньора, – я хочу попросить вас о помощи. Пожалуйста, не откажите.

Понятно, что юноша не отказал бы, даже если хотел. Он сразу приблизился, а донья обратилась уже к Хасинто:

– Чинтито, и вы тоже. Прошу.

Надо же! Она помнит его имя! Конечно, их представляли друг другу, но это было так давно. С тех пор они и словом не перекинулись, обмениваясь лишь знаками приветствий.

Хасинто подошел и поклонился.

– Рад услужить вам, донья.

– О, благодарю. Вы с Диегито замечательные юноши! Мой Иньигито гордился бы такими сыновьями!

Интересно, сеньора всех называет ласкательными именами? Ладно, насчет них с Диего понятно – в конце концов, они для нее дети, мальчишки. А вот слышать «Иньигито» вместо «Иньиго» как-то странно.

Донья между тем закатила глаза к небу, вздохнула печально и, наконец, сказала, зачем их позвала:

– Возьмите у него цветочки, будьте так любезны, – она кивнула на прислужника. – И ступайте за мной.

Ее белое, будто присыпанное мукой лицо озарилось благодушной улыбкой, в уголках губ и глаз собрались тонкие морщинки, поползли к щекам и подбородку.

Хасинто никак не мог понять, нравится ему сеньора или нет. Вроде бы доброжелательна, благосклонна, разговаривает по-хорошему, но чересчур елейно. Из-за этого кажется, будто она не слишком искренна.

Диего взял часть цветов, еще одну забрал Хасинто и… лицо прислужника открылось. Ордоньо! Нет, только не он! С той памятной ссоры они с пажом избегали друг друга. Даже если нужно было обратиться напрямую - например, сеньор отправил с поручением, – все равно пытались сделать это через других. Но теперь-то деваться некуда: у них общее поручение: помочь донье Беренгарии. Уколов друг друга взглядами, как руки шипами, они двинулись за сеньорой.

Донья привела на кладбище. Хасинто оказался здесь впервые с того вечера, как узнал о смерти Мариты. Не приходил, опасаясь вновь утонуть в горе. Трусливо, конечно, недостойно рыцаря, скорбящего о возлюбленной. Но как побороть малодушие? Ведь от одного воспоминания об окруженном розами надгробии на глаза наворачивались слезы, а сердце сжималось, вот-вот готовое остановиться.

Теперь придется справиться с чувствами. Не убегать же.

Осеннее солнце грело, не обжигая, ласкало кожу. Но Хасинто все равно казалось, что могильным холодом веет. В груди екнуло, когда взгляд сам собой обратился к надгробной плите: Мария Табита Перес де Лара. Высеченные в камне буквы – четкие, резкие, – врезались в душу, раня и оставляя рубцы.

Перед глазами рисовались ужасающие, как страшный суд, картины. Гниющая плоть и белые кости под землей, оскал черепа, истлевший саван, копошащиеся черви... Неужели это его Марита?!

Голос доньи Беренгарии ударил в уши, словно звон набата, хотя говорила она вроде негромко.

– Ох, все они, дорогие мои, милые, здесь покоятся...

Она перекрестилась на статую Божьей матери, затем взяла у Диего часть цветов и возложила к одной из могил.

– Братик мой любимый, дон Рамиро... Да помилует тебя Господь, да примет в райские кущи...

Следующие букеты донья с той же горечью и причитаниями положила на плиты своих родителей – деда и бабки дона Иньиго. Потом на могилы его первой жены и детей.

– Крохотулечки несчастные, – вздохнула она. – Ангелочки безгрешные. Вы уж помолитесь Господу, чтобы отец ваш домой невредимый вернулся.

Сеньора подошла к надгробию Мариты. Еще ничего сказала, а Ордоньо уже воскликнул с притворной тревогой:

 - Хасинто, что с это с вами?  На вас лица нет!

Отродье дьявола, будь он проклят!

- Все хорошо, - выдавил Хасинто.

Попытался изобразить улыбку, но, видать, неудачно. Донья Беренгария глянула на него и запричитала:

- И правда… Бедное дитя, Чинтито, вы совсем разволновались. Наверное, зря я вас сюда привела. Юные души… вы все такие неокрепшие. Такие нежные, трепетные. Никогда не понимала: отчего вас так рано берут на войну?! Там же смерть, кровь, страдания. Бедный мой. Ну же, успокойтесь. Сейчас мы отсюда уйдем.

Она ухватила Хасинто за щеки и потрепала. Отвратительно! Насмешливый взгляд Ордоньо и сочувственный – Диего, смутили еще больше.

- Все хорошо, - повторил Хасинто, отстраняясь.

- А еще такие трепетно-гордые, - проворковала донья. – Мальчики мои, в своей невинности вы прекрасны!

Говорила-то она про всех, а вот смотрела на Хасинто и пухлые пальцы тянула к нему же. Ухмылка на лице Ордоньо стала еще злораднее.

- Вы хотели возложить цветы, моя донья, - он умильно улыбнулся и протянул ей букет: благо, часть роз все еще держал в руках.

- Да-да, мой милый.

Напоследок она все провела пальцами по его щеке, потом наконец забрала цветы и повернулась к могиле.

– Мария Табита... Ох, бедный мой Иньигито так скорбел...

Она наклонилась и бросила букет на могилу. Разогнувшись же, схватилась за поясницу – наверное, возраст сказывался. Диего придержал женщину под локоть, чем вызвал ее благосклонный взгляд.

– Спасибо, родной. Я обопрусь о ваше плечо, не возражаете? Ох, я такой немощной становлюсь, когда мною печаль и страх овладевают.

– Страх? – вырвалось у Хасинто.

– Конечно, страх, дорогой мой Чинто. Боюсь я... Наш дон все еще не вернулся... Кто знает... Ох, нет, даже думать об этом не хочу, – она зажмурилась, помотала головой, потом глубоко вздохнула и бросила: – Ладно, идемте.

А ведь и впрямь: сеньора нет почти два месяца. Всякое могло случиться. Он мог даже умереть. До сих пор такая мысль и в голову не приходила, да и сейчас едва укладывалась – немыслимо, невозможно, чтобы де Лара погиб! А что если все-таки...

Неясная тревога заполнила душу. Он даже обмер и – удивительно! – почувствовал себя осиротевшим. Прямо как в тот день, когда узнал о смерти отца. Но ведь дон Иньиго – не отец. Неужели, сам того не ведая, за месяц службы Хасинто так к нему так привязался?

- Диегито, проводите меня до покоев?

Друг как-то вдруг побледнел и, сглотнув, выдавил:

- Конечно… - и повел сеньору прочь.

Хасинто с Ордоньо помедлили.

- Не повезло ему, - протянул паж. – Придется отговариваться. Причем так, чтобы она не обиделась.

 - От чего… отговариваться?

Он не собирался заговаривать с этим мерзавцем, но вопрос сам сорвался с губ.

- А вы не понимаете? Правда? – паж хмыкнул. – Вообще-то на его месте должны были оказаться вы.

- Это еще почему?

- А почему нет? - Ордоньо вперился в Хасинто насмешливо-злым взглядом. – Вам же не впервой вожделеть родных сеньора.

- Что?!

- То! Я все слышал! Тогда! Накануне перед тем, как вы стали оруженосцем! – Ордоньо почти кричал. - Слышал! Все слышал! И оплеуху. И все остальное. Как вы упрашивали, - паж понизил голос и передразнил: - Ах, сеньор, вы же не отошлете меня, сделаете эскудеро.

Хасинто покачнулся от неожиданности, голова закружилась.

Он все знает! Знает о его позоре! Все слышал… слышал… Отрицать невозможно.

Значит, главное, не показать, как растерян, унижен, разбит.

- И что? Хотите пожаловаться сеньору? Он и так знает.

- Могу рассказать другим.

- А потом объяснить дону Иньиго, откуда поползли сплетни? Явно не от меня. А уж я найду способ, чтобы он понял, кто в них виновен.

- Ты сукин сын! – выкрикнул Ордоньо.

Нет, в этот раз Хасинто терпеть не станет!

Он всем телом навалился на пажа и прижал его к одной из могил – главное, не к Маритиной, нет.

- Чего ты ко мне пристал?! Что я тебе сделал?! Завидуешь, да? Завидуешь, что я оруженосец, а ты нет?!

- Незаслуженно оруженосец! Кто ты?! Вот кто? Мальчишка из монастыря! И вместо того, чтобы на коленях благодарить сеньора за честь, осмелился его оскорблять! Он добрый, он простил! А теперь ты стараешься всех превзойти! Я ведь вижу! Тренируешься до беспамятства! Пытаешься услужить. И весь такой скромный… смиренный. Но я-то знаю! Не из верности все это! Из гордыни. Да! Пригрел наш дон Иньиго змею на груди!

Врезать бы ему, да руки ослабли. Дрожат. Дыхание неровное, прерывистое. Сложно спорить с… правдой? Может, он и впрямь помышляет о собственной славе, а не о добре для сеньора. Но тогда почему так за него волнуется?

- Да чтоб тебя демоны сожрали! – прохрипел Хасинто.

Напоследок ударил гада лопатками о надгробие и бросился к выходу с погоста.



* * *



При свете трех ламп Хасинто осторожно переворачивал хрустящие страницы рукописи, лежащей на подставке. Наконец-то нашлось время для чтения! Тем более из «Науки любви» он до этого читал лишь отрывки.

Как назло, именно сейчас, когда он увлекся книгой, затрубили рога, раздался какой-то шум, крики. Дьявол! Ну почему все и всегда случается так не вовремя? Пойти, что ли, глянуть, что стряслось? Или постараться не обращать внимания? Нет, нельзя... Он же эскудеро. А вдруг что недоброе творится? Если так, его долг помочь рыцарям.

Где-то глубоко в душе толкнулась робкая, пугливая догадка: а может, дон Иньиго вернулся? Нет, лучше об этом не думать. Даже не допускать такой мысли. Нет ничего неприятнее обманутых ожиданий.

Хасинто опоясался мечом и бросился за дверь.

На лестнице чуть не врезался в спину Диего. Приятель обернулся, его лицо было растерянным, если не сказать испуганным.

– Что случилось? – спросил Хасинто.

– А я знаю? Я вообще спал! Вот, услышал... проснулся... Идем. Там все и узнаем. Меч с тобой?

– Конечно.

Они след в след сбежали вниз и не вышли – вырвались! – из замка.

После лестницы и коридора, пусть слабо, а все-таки освещенных, глаза не сразу привыкли к ночи. Но вдали, у ворот, мерцали факельные огоньки. Мгновениями позже удалось различить человеческие и лошадиные силуэты. С той же стороны доносились голоса. Диего и Хасинто побежали на свет и звуки, тут-то до ушей и долетел тонкий, пронзительный выкрик сеньоры Беренгарии:

– Дон Иньиго! Слава Господу!

Сеньор вернулся?! Значит, робкая мысль Хасинто была правдой! От неожиданности он замер, повернулся к Диего и – столкнулся с ним взглядами. Юноша, оказывается, тоже остановился. На его лице расплывалась улыбка, сначала несмелая, потом все более уверенная. Уголки губ Хасинто тоже дрогнули и поползли вверх. Кажется, он и Диего поняли друг друга без слов. Одновременно хохотнули тревожно-веселым смехом и понеслись дальше.

Радость схлынула, стоило услышать слова дона Иньиго, произнесенные усталым, раздраженным, как будто больным голосом:

– Вот наконец и эскудерос... Вы, однако, не торопились.

Хасинто и Диего снова переглянулись. Лицо юноши изрядно помрачнело, как, наверное, и его собственное.

– Вы так и будете любоваться друг другом? Или кто-то из вас все же соизволит забрать Эстреллу?

Диего метнулся к кобыле и повел ее на конюшню.

– Чинто, а вы на кухню. Живо! Пусть подают трапезу.

Хасинто вознамерился броситься к замку, а ноги не послушались.

Сеньор! Вернулся! Пусть грубый, непохожий на прежнего себя. Главное, живой!

– Чинто, вы что, заснули?

Нет. Он не заснул. После окрика сразу ринулся на кухню и передал повеление. Когда вернулся, дон Иньиго и воины уже входили в замок.



Какая тягостная трапеза! Хасинто ни разу не доводилось прислуживать посреди столь гнетущего безмолвия. Когда сеньор ел в узком кругу – с домочадцами или двумя-тремя рыцарями, – и то велись беседы. Сейчас же не раздавалось ни привычных баек, ни смеха, ни даже просто разговоров. Только и слышно, как жуют господа, ходят слуги, принося и унося тарелки, гудит огонь в камине.

Хорошо хоть все это быстро закончилось. Дон Иньиго, наскоро уговорив копченую баранину и выпив два бокала вина, поднялся, пожелал идальгос хорошего вечера и покинул залу. Хасинто, привычно освещая дорогу факелом, сопроводил его до опочивальни. У входа сеньор бросил:

– Принесите кувшин вина, и можете быть свободны.

– Да, мой дон, – сказал Хасинто в закрывшуюся перед носом дверь.



У ведущей к погребам лестницы расхаживал Диего, сцепив за спиной руки и смотря в пол. Стоило Хасинто приблизиться, как юноша встрепенулся и вскинул голову.

– Ну? Что? Как там сеньор? – не давая времени для ответа, приятель начал сокрушаться: – Так и знал, я так и знал, что он тебя сюда отправит! Неспроста поджидал. Вино велел принести, да? Ясно, вино, иначе зачем бы ты сюда пришел? Ох, плохо дело... – Диего покачал головой, повздыхал, а затем, словно смиряясь с неизбежным, махнул рукой. – Ладно, идем. Помогу выбрать, что нужно.

Освещая путь, они спустились к тяжелой, обитой железом двери. Старый тощий слуга, похрапывающий под ней, тут же проснулся и без лишних вопросов отпер замок. Лязгнул, отодвигаясь, засов, застенали петли, заметались летучие мыши, зашуршали крыльями. Чуть с ног не сбили, дьявольское отродье! Когда они разлетелись, Хасинто вслед за приятелем ступил внутрь.

Еще одна лестница, очень крутая и узкая, а потом, наконец, сам погреб. Здесь, как и во всех погребах, оказалось холодно и влажно. Густой, словно застывший воздух пахнул прелью, старым деревом и крысиным пометом. У стен лежали бочки, стояли ящики и узкогорлые кувшины. Почти все покрыты толстым слоем пыли, обвешаны паутиной.

Диего окинул все это быстрым взглядом, затем указал на большой пузатый сосуд.

– Вот этот бери. Лучше с запасом, чем если он посреди ночи кого-нибудь за еще одним отправит.

– А какое там вино? Сеньору оно нравится?

– Пф-ф! Поверь, сейчас ему все равно. По крайней мере, в оба предыдущих раза так было.

– Ладно.

Хасинто поднял тяжелый кувшин, поудобнее обхватил руками и прижал к груди.

– Да уж... Неужели все выпьет?

– Не думаю. Но, говорю же: лучше с запасом.

Поднявшись из погреба, Хасинто спросил:

– А может, ты ему отнесешь? Тебе лучше известно, что и как.

Диего аж отпрянул, будто ему гадюку хотели всучить.

– Ну нет! Тебе велено – ты и неси, – чуть мягче он добавил: – Извини, но мне прежних разов хватило. Неизвестно, что ему взбредет в голову. Однажды заставил баллады петь. Ну как заставил... Попросил. Но разве ему откажешь? Сам понимаешь. Так и завывал я пол ночи. Все время, пока он пил. У меня даже голос охрип...



У входа в опочивальню сеньора Хасинто замер в нерешительности, а сердце в груди заскакало, подобно быку на корриде. Когда же он все-таки постучал, то позволения войти не услышал. Постучал снова, уже громче. Безмолвие.

Может, дон Иньиго уснул? Хорошо бы... И вполне понятно. Он измотан дорогой, да и полночь близится. Но что если не спит? Тогда получится, что Хасинто не выполнил приказ. Придется все-таки зайти без разрешения.

Задержав дыхание, он толкнул дверь.

Нет, сеньор не спал. Он сидел на полу, подстелив под себя медвежью шкуру и прислонившись спиной к кровати. Бьющееся в камине пламя высвечивало его профиль, и было видно: губы сеньора шевелятся. Он как будто шептал что-то, хоть и беззвучно. Впрочем, через несколько мгновений раздалось явственное:

– Мой мальчик… Всё зря.

Никогда прежде Иньиго Рамирес не называл его «мой мальчик»... Видимо, это он о своем пропавшем, а скорее погибшем сыне вспомнил.

– Дон Иньиго?

Молчание.

– Сеньор, вы просили вино.

– Что? – де Лара дернулся, повернул голову. – Ах, это вы... Да, ставьте сюда.

Он указал на место рядом с собой и вновь отвернулся. Хасинто опустил кувшин у его ног. Сейчас бы поклониться и выйти, но отчего-то не получается.

Он тупо смотрел, как сеньор выковыривает ножом пробку. Наполняет кубок, расплескав при этом немало вина. Пьет.

– Вы еще здесь, эскудеро? Плохо слышали: принесете вино – и свободны? Самое время уйти и быстро.

Конечно, Хасинто тут же убрался, но всё время, пока не уснул, мучился мыслями: что такое происходит с сеньором, и почему даже Диего мало знает об этом, хотя уже долго в оруженосцах.



В несколько следующих дней дон Иньиго почти не выходил из покоев. Только просил принести еду или, что случалось чаще, вина. В остальном Диего и Хасинто выполняли те же обязанности, что в два месяца сеньорского отсутствия, и так же тренировались. Правда, всем упражнениям предпочитали поединки на мечах или копьях.

Очередное утро ничем не отличалось от предыдущих, кроме погоды: воздух стал зябче, небо затянули густые облака. Оно и понятно – середина осени. Скоро дожди зарядят, и уже не получится заниматься каждый день. Но пока прохлада на руку. Не так жарко биться, и солнце не ослепляет.

Сейчас они сражались на мечах и – о да! – на этот раз Хасинто одолел Диего. Такое бывало далеко не всегда, а потому победа изрядно порадовала. Он издал ликующий возглас, у приятеля, напротив, вырвался разочарованный вздох. Одновременно откуда-то справа донеслись слова:

– Неплохой бой, эскудерос.

Они повернулись на голос. Дон Иньиго!

Он что, наблюдал за поединком? Тогда вовсе замечательно, что Хасинто победил в нем. А еще лучше, что сеньор наконец-то похож на того кабальеро, каким был до отъезда! Ну, веки, правда, припухшие, тени под глазами, кожа болезненно-серого оттенка. Ничего, это наверняка ненадолго. Зато он улыбается, выражение лица спокойное, и от былой мрачности ни следа.

– Дон Иньиго! – просияв, воскликнул Диего.

Он подошел к сеньору и склонил голову. Хасинто проделал то же самое.

– Диего, Чинто, доброе утро, – улыбка Рамиреса стала шире. – Смотрю, вы оба лучше управляетесь с мечами, чем когда я уезжал. Значит, не бездельничали, пока меня не было. Похвально.

Он явно рад их видеть. Это приятно. Может, теперь все пойдет, как раньше?

– А вот и Гонсало!

Сеньор посмотрел куда-то поверх их голов, и Хасинто оглянулся. По дороге шел оруженосец, ведя за собой кобылицу.

– Я отправлял его за Эстреллой и мечом для тренировки, – пояснил де Лара. – Все-таки мне тоже следует размяться.

Когда Гонсало приблизился, сеньор забрал у него лошадь и, вскочив в седло, сделал несколько кругов по площадке. Не сбавляя галопа, схватил воткнутую в землю пику, нацелил на мишень. Ни разу не промахнулся и под удар мешка не попал. Неудивительно, конечно.

Потом сеньор бился с каждым из них троих, а под конец велел ему и Диего нападать вдвоем. Победить себя все равно не позволил, но пару раз их мечи все-таки скользнули по его кольчуге. Судя по всему, дону это понравилось. Не просто же так по окончании боя он одобрительно закивал.



***



Зима хмурилась, несла дожди и ночные заморозки. Зато один раз снег выпал, укрыл землю пронзительно-яркой, искрящейся белизной. К полудню, правда, растаял, оставив привычную бурую грязь. Все же Хасинто и Диего успели и снежками побросаться, и замок возвести: с башнями, крепостной стеной, рвами. Гонсало тоже помогал. Хохоча, лепил дворовые постройки. Эх, жаль, что под натиском дня крепость так быстро пала! Сначала оплыли башни, потом стены. К обедне все превратилась в серо-коричневый ком – не понять, то ли снег, то ли грязь.

Зима, скучная зима, когда кабальерос даже на охоту выезжают редко, длилась и длилась. Наконец перевалила за середину и поплелась к концу.

В это мертвое время сеньор, видать, тоже скучал. Часто проводил время со своими вассалами в пиршественной зале, играл с Диего в шахматы в своих покоях. С Хасинто тоже пробовал, но все время побеждал, поэтому, видимо, потерял интерес.

А еще Хасинто несколько раз видел, как в сеньорскую опочивальню приходила хорошенькая служанка – вроде, ее звали Ньеве, – а потом долго не выходила. Что там происходит, за закрытыми дверьми, догадаться было несложно. В голове сразу рисовались волнующие картинки одна другой стыднее. А потом пронзала быстрая, как молния, мысль: Марита! Как мог де Лара забыть о ней? Он, Хасинто, никогда так не сделает. Он навсегда сохранит верность своей избраннице!



В начале весны, после воскресной службы – удивительно! – дон пригласил его к себе. К чему бы это? Лишь бы вина не потребовал, как тогда, осенью. Тем более сейчас пост. А все же любопытно: зачем он понадобился сеньору в такое позднее время? Ладно, чем гадать, лучше поскорее явиться и спросить.

Опочивальня сеньора была ярко освещена. Лампы – Хасинто насчитал шесть, – стояли на столе и висели над ним. Каминное пламя не просто горело, а яростно полыхало. Даже неизбывная в зимнее время промозглая сырость как будто слегка отступила.

Дон Иньиго, закутавшись в шерстяной плащ и привалившись к стене, сидел на широком табурете и смотрел на огонь. Медленно оторвал от него взгляд и перевел на Хасинто.

– Вы же читать умеете...

Он спрашивает или утверждает? Впрочем, неважно.

– Да, сеньор.

– Тогда будьте любезны, прочтите, – он кивнул на лежащую на столе книгу. Странно, что Хасинто сразу не обратил на нее внимания. Видимо, потому что темно-серая обложка терялась на поверхности стола, сливаясь с ней. – Один добрый вассал подарил мне эту рукопись. Сказал, в ней про Эль Сида. Так вы прочтете?

– Конечно, сеньор.

Как дон мог сомневаться? Разумеется, Хасинто прочтет. Во-первых, интересно: до сих пор он лишь слышал песнь о Кампеодоре, но ни разу не читал. Даже не знал, что его история записана. Во-вторых, приятно, что книжные знания наконец-то пригодились.

Он подошел к столу, открыл рукопись и начал читать. От пергамента слегка пахло чернилами, а в верхнем левом углу страниц вились яркие, пока не выцветшие узоры. Похоже, книга свежая, переписчик недавно закончил работу. Воистину добрый подарок преподнес тот вассал!

С трепетом перелистнув очередную страницу, Хасинто продолжил:



«О Сид, в час добрый надевший шпагу!
Король запретил нам своим указом,
Строгим-престрогим, за крепкой печатью,
Давать вам приют под кровлею нашей,
Не то мы дома и добро утратим,
А к ним в придачу и оба глаза...»



Такое ощущение, будто дон Иньиго даже не слушает: смотрит отстраненным взглядом в стену, рассеянным движением потирает ноготь на указательном пальце. Конечно, историю Руя Диаса все знают, причем во множестве вариаций. Может, поэтому сеньору не очень интересно. Но тогда мог бы попросить, и Хасинто прочел бы что-нибудь другое. Овидия, например.

– Чинто? Что-то не так? Вы вдруг замолчали.

Да, он и впрямь замолчал... Сам не заметил. Зато теперь понятно: сеньор все-таки слушает.

– Все хорошо, дон Иньиго. Извините, – пробормотал Хасинто и снова впился взглядом в строчки, стараясь произносить их с выражением.

Читал он долго. Может, уже полночь минула. В горле першило и немудрено.



Видели б вы, как там копьями колют,

Как щиты на куски разбивают с ходу,

Как с маху рубят прочные брони,

Как значки на копьях алеют от крови,

Как мчатся без всадников резвые кони!

Кличу «Аллах!» клич «Сант-Яго!» вторит.

Бой тем жесточе, чем длится дольше.

Уж пало мавров тринадцать сотен.



Он кашлянул, и дон Иньиго указал на маленький кувшин на столе.

– Вот, глотните сидра.

Хасинто с удовольствием подчинился.

– Вы устали? – спросил сеньор.

– Нет. Ничуть, – соврал он.

– Ладно. Тогда, скажем, я устал. Можете идти. Оставьте все здесь. Завтра продолжим. И да – спасибо. Вы хорошо читаете, и голос у вас хороший.

– Благодарю, мой дон.

Хасинто припал к его руке, попрощался и вышел за дверь.



С того дня вечерние чтения повторялись еще три раза. До окончания песни о Сиде оставалось совсем немного. Но, может, потом сеньор попросит еще что-нибудь почитать? Хорошо бы! И дон им доволен, и самому интересно. А то вечно либо времени на книги не хватало, либо слишком уставал, чтобы еще и в буквы вглядываться.

А Кампеадор все-таки восхищает! Хасинто с детства нравилось о нем слушать. Читать же понравилось не менее. Вот таким, как Руй Диас, и должен быть истинный идальго! Как он доблестен, благороден, и как верен своему сеньору-королю! И какое страшное, несправедливое оскорбление нанесли Сиду его мерзавцы-зятья! Это всякий раз возмущало Хасинто.



Густиос пред ним повергся во прах,

Устами припал к королевским стопам.

«Явите милость, владыка наш!

Сид ноги и руки целует вам.

Ему вы сеньор, а он ваш слуга.

С каррьонцами сами его дочерям

Вступить вы велели в почетный брак.

Вы слыхали про честь, что нам воздана.

Осрамили жестоко инфанты нас:

С Сидовых дочек одежду сорвав,

Обеих избили они без стыда,

Их бросили в Корпесе, в диких горах

На съедение птицам и хищным зверям.



Хорошо, что король и кортесы окажутся справедливы, а злодеи получат по заслугам! И хорошо, что у Кампеадора такие преданные и честные вассалы. Они смело, яростно и без толики сомнений сошлись в поединке чести с врагами сеньора.



Дон Мартин и дон Дьего бьются на копьях.

От удара сломались они у обоих.

Антолинес шпагу вырвал из ножен.

Сверкнул клинок, озарил все поле.

Бьет дон Мартин что есть силы наотмашь,

Рассек на инфанте шлем золоченый,

Завязки на нем порвал, как бечевки,

Забрало пробил до подкладки холщовой.

Шпага насквозь через холст проходит,

Волосы режет, касается кожи. ;



Резкий стук в дверь прервал его на одном из самых захватывающих событий. Сеньор также досадливо поморщился, но войти позволил.

На пороге появился Гонсало.

– Дон Иньиго, прибыл посланец от идальго Алвареса. Он здесь, за дверью, – оруженосец махнул рукой себе за спину.

– Хорошо. Передайте: я буду говорить с ним.

Кабальеро вошел в покои через несколько мгновений. Запыленная, местами рваная одежда, а на левом рукаве бурое пятно. Кровь? Его или чужая? Как бы там ни было, а вести он наверняка привез важные. Понять бы теперь, как следует поступить Хасинто: остаться здесь или уйти? Дон не велел ни того, ни другого – словно вовсе забыл о нем. А спрашивать поздно: сеньор уже поднялся и шагнул навстречу гостю. Тот преклонил колено и заговорил:

– Дон Иньиго, ваш верный вассал и мой сеньор идальго Бенито Алварес целует вам руки моими устами и умоляет о помощи…

Он облобызал руку де Лары и с его позволения встал.

– Как вас называть, кабальеро?

– Теофано.

– Так говорите, Теофано. О чем просит мой добрый вассал?

– С Божьего соизволения мой сеньор до сих пор успешно управлял пограничными землями, что за Тахо. Но подобно саранче навалились неверные! Осадили Нуево-Балуарте.

– А что сарацинский идальго ибн Мансур? Он должен был помочь. Или предал наш договор?

– Нет, дон Иньиго. Он помогал, пока мог. Но потом его собственным границам враги начали угрожать.

– Значит, помощь нужна немалая... Теофано, вы сейчас откушайте и отдохните, а с утра поезжайте к идальго Алваресу и передайте: я приду на выручку. Завтра же начнем готовиться к походу и, даст Бог, утром четвертого дня выступим.

Когда посланник удалился, сеньор прошелся по опочивальне, затем глянул на Хасинто и сказал:

– Вот так-то, эскудеро: нас ждет война. Поэтому хватит чтений. Ступайте спать. Завтра подняться придется еще до зари.

– Хорошо, дон Иньиго! – выпалил он и спросил: – А меня вы с собой берете?

– И вас, и Диего с Гонсало.

Как же хочется издать ликующий вопль и заскакать от радости по комнате! Жаль, нельзя. Остается только улыбаться во весь рот.

– Спасибо, сеньор!

Де Лара посмотрел на него как-то по-доброму и слегка усмехнулся.

– Идите к себе, Чинто. Хорошей вам ночи. Главное, постарайтесь все же уснуть, а не мечтать о сражениях. И еще: встретите Диего, ничего ему не говорите. Пусть хотя бы один из вас выспится.

Сеньор как в воду глядел: Хасинто и впрямь полночи не смыкал глаз. Еще бы! Скоро, совсем скоро его первая битва. Он уже слышал конский топот, крики воинов и лязг мечей, видел себя, несущимся на Валеросо.

Вот он перехватывает предназначенный сеньору удар, пронзает врага копьем, а потом еще одного, и еще!

Наивные, самонадеянные мечтания, конечно. Скорее всего, ему, как и Диего в прошлый раз, придется стоять в тылу с конями. Но все равно это лучше, чем оставаться в замке, дожидаясь возвращения рыцарей.

Когда Хасинто наконец-то задремал, ему приснились рыцари, стяги, взятые крепости, плененные мавры. А рядом с ним бился отец. И он был вовсе не таким угрюмым, каким помнился. Напротив: смотрел на него теплым взглядом и говорил: «Молодец, эскудеро».



Хасинто вскочил с кровати еще до гудка рассветного рога. И – удивительно! – чувствовал себя вполне отдохнувшим, даже бодрым, хотя поспать удалось совсем немного. Наверное, все дело в том, что война! А еще в том, что нужно успеть сообщить об этом Диего первым. Это вчера дон сказал молчать, но сегодня-то можно! Как же хочется увидеть выражение лица приятеля, когда тот узнает, что сеньор берет в сражение всех троих оруженосцев!

Увы. Диего уже все узнал. На подворье сам бросился навстречу Хасинто и выпалил:

– Чинто! Война! И – представляешь? – нас всех берут!

Только и оставалось, что показать: он услышал об этом раньше.

– Да. Посланник при мне к дону являлся. Вчера вечером. Просто сеньор велел ничего тебе не говорить, чтобы ты выспался, а не грезил о сражениях.

Вот так-то! Пусть знает!

– А ты, значит, не грезил? – с хитрецой спросил Диего и прищурился. – Спокойно проспал всю ночь?

– Полночи не спал, – смеясь, признался Хасинто. – Так что тебе повезло больше.



День прошел в суете. Они быстро, но тщательно начищали мечи, копья, доспехи, готовили лошадей.

На внешнем дворе скопились телеги. В них воины укладывали запасное оружие и кольчуги, а слуги – снедь, что в пути не испортится: сало, вяленую свинину, сухари. В день выхода за телегами потянутся овцы, свиньи. Присоединятся и мужчины из челяди, а также некоторые крестьяне – составят пешее ополчение.

– А по дороге обозные девки пристанут, – судорожно сглотнув, сказал Диего и опечалился. – Жаль, не для нас... Мы еще не рыцари и своего добра у нас нет...

Да Хасинто и не надо их, ведьм этих! Разве можно думать о блудницах, когда в его жизни была Марита?! Вот сразу понятно: приятель не любил ее по-настоящему. Так, просто восхищался, как и положено восхищаться доньей своего сеньора.

Гонцы к вассалам дона Иньиго отправились сразу, на заре. В том числе и во владения Хасинто. А это значит, что он увидит знакомые, родные лица. Мигель, Чебито, Фернандо... Они будут защищать его в битве, если ему доведется в нее вступить. Сделают, без сомнения, все, чтобы не допустить его смерти или пленения. А Хасинто сделает все, чтобы не допустить смерти или пленения своего сеньора.


* «Песнь о моем Сиде» (Cantar de m;o Cid), перевод со староиспанского Ю. Корнеева.

Продолжение (http://www.proza.ru/2015/11/04/1601)

_______________________________________________________________


Рецензии
Как же скучна должна быть жизнь, чтобы радоваться войне! Но ведь жизнь то их - вовсе не скучна... Пол

Пол Унольв   13.10.2015 19:06     Заявить о нарушении
Ну, Пол, тут нужно учитывать их менталитет. Он таки отличен от нашего. Мальчиков с детства к войне готовили. По сути, война - это основное занятие рыцарей и вообще их "хлеб". А для вьюношей участие в ней еще и как бы неотъемлемый атрибут взросления. Вот потому главный герой и радуется "ура, война" :)

Марина Аэзида   14.10.2015 19:12   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.