Стас, и не раз!..

Мать сказала мне:

— Пошел на хер!

И я пошел! Я, наконец, решился, потому что понял: невозможно без конца терпеть это ее «дебил», урод моральный», «пидарас» и «отстань от мужика, он итак устал».

Я человек тонкой душевной организации, и мне претят подобные выражения из уст пускай и самой родной в мире женщины.

К тому же по-настоящему мне нравятся только солдаты и работяжки, а не эти интеллигентствующие пьющие мужички, которых маман приводит к нам из редакции. Они какие-то эрзац-люди, поддельные и в рваных носках.

Ах, одна мысль, что мой отец был настоящим простым колхозником, потрясает меня и будит воображение неистовое! Вот мы, скажем, пасем с ним гусей или кур, или даже коров, и его тяжкий бич, этот абсолютно мужской «хер через плечо», грозно тащится за нами по росистой траве. А запахи! Какие там были, наверно, запахи…

Маман познакомилась с ним на «картошке», куда всех советских студентов возили насильно. Скоро и нас тоже, наверно, станут возить на всякие стройки, как это было при Сталине. В стране нужно строить космодромы и покорять пространства и земли, а то их у нас недостаточно. В России жизнь всегда повторяется, поэтому я не очень-то понимаю, какой сейчас год: 2014-й, 2017-й или 2037-й.

А в 2041 году начнется война с Китаем, но мы победим, разумеется, потому что русский народ всегда умел отстоять свое право на крепостную зависимость. Главное в русском народе — душа и попа. Душа — потому что у него одного она беспредельная и может вытерпеть все, что захочет. А попа — потому что характер ее свежих рубцов подсказывает душе направление, куда идти поджигать и подвиги совершать.

Но о политике мы говорить не станем, потому что я итак слишком люблю в душе нашего президента: я доверяю ему одному, как родному хорошему человеку, а политика — гадость, поскольку она у нас вечно говенненькая какая-то, как и всякая женщина.

И вот, когда родная мать послала меня в очередной раз на хер, я встал, надел куртку и вышел из дому под ночной мелкий дождь.

Конечно, в этот промозглый час все солдаты, колхозники и работяжки сладко спали уже, поэтому я согласился сесть в «майбах», который подъехал ко мне почти сразу же, и мужчина за рулем (простой водила?..) сказал:

— Седай, красава двуствольная!

Лица его я не разглядел, но доверился, как всегда, чутью и, ясное дело, не прогадал. Я сел рядом и думал, что мы сейчас пообщаемся, потом я немножечко поработаю и срублю денюжек.

Но он сразу дал по газам.

Такой вероломный!..

Я капельку испугался и говорю:

— Вы романтик?

Когда я пугаюсь, то становлюсь очень колючим. Поэтому я спросил его холодно.

Но он, наверно, подумал, что я угрожаю, и ответил тоже довольно резко:

— Глохни, гниль!

Я испугался еще больше, но он мне понравился: настоящий почти работяжка, хотя и на «майбахе»! Я замолк, а он все гнал, и я понял, что скоро мы будем за городом. Мне стало жутко совсем: я представил себя разбросанным по всему полю или по лесу, или же (если мы за городом) по коровнику.

Я начал внимательно вглядываться в профиль этого романтика, пирата ночных дорог.

Он был задорно курнос, отважно броваст, и вся щека до глаза была у него в щетинке.

Пахло от него почти что колхозником. В смысле: косуха и кожаные штаны. Такой душный и тесный запах, будто ты внутри паштета сидишь.

Рокер на «майбахе»? Мне стало обидно за рокера.

Он будто почувствовал, что я замкнулся, что мне стыдно за него, но очень его и хочется, а также что я и с жизнью прощаюсь на всякий случай.

И он резко в сторону вдруг свернул.

Будто прочитал мои мысли и смутился или задумал что-то неладное.

Впереди в свете фар почти сразу возник огромный дуб, а после забор и ворота.

Мой романтик нажал на какую-то там ленивку, будто это были не ворота, а телевизор. Они мягко разъехались.

Дальше я ничего не помню: водила вжал мне в лицо салфетку с приторной дрянью.

Вот и конец?..

*
Я очнулся от неприятной рези вокруг шеи. Открыл глаза и нащупал ошейник на горле. Кроме ошейника на мне не было ничего, только цепь от него шла к кольцу в стене — и к кольцу ржавому.

Мое внимание привлекли еще две детали. Во-первых, дырка в стене возле моей головы. Причем не аккуратная, круглая, с любовью сделанная, к каким я привык в общественных туалетах. Нет, эта была нарочито грубо вырезана в фанере и огромна. В нее могла свободно проникнуть и задница.

Другой деталью, привлекшей мое внимание, был человек. Он был лыс, дюж и несвеж, и тоже весь обнажен, и член его лежал на темном сыроватом полу перед ним, как выброшенная морковка.

Но кроме ошейника смотреть там было и не на что.

Впрочем, я такой от природы чуткий и впечатлительный! Мне хочется нравиться всем, даже стенам в пустой комнате, и тем более зеркалам.

Но этот мужчинка смотрел на меня с легким неодобрением. Да лучше б он на брюшко свое оглянулся! Оно у него было в седом пуху уже, как в поземке.

Мне вообще кажется, что мужчины после 21 года должны вести себя как можно скромнее, тише воды и ниже травы. Самокритика и бабло — единственный для них способ понравиться или хотя бы не раздражать.

Ах, почему так нелепо устроен мир? В юности, когда жить хочется больше всего (да только, наверно, и стоит жить!) тебя ограничивают родители, злобный спонсор или горькое одиночество. Бог неправильно устроил этот ужасный мир. Вот почему я в него не особенно-то и верю. Хотя, с другой стороны, чем черт не шутит? Вот умру, а бог хлоп и спросит: «Ты зачем же, гадкий, мне не молился?»

И сядешь там у него в раю на парашу, как миленький!

Впрочем, тут мне стало не до бога совсем, потому что снаружи постучали, и в дырку влез большой полувставший член, весь в венах и с блестевшей, будто оскалившейся, головкой.

Вот почему я отвлекся от мыслей о боге и опять не решил, имеется ли он в ассортименте на Земле вообще и в моей отдельно взятой жизни в особенности.

Впрочем, налетел я на орган не сразу, а сперва вежливо поглядел на дядьку с поземкой на пузике.

Он смотрел то на член, то на меня с не понятной мне злобой.

— Че телитесь, парша подзалупная? — бодро спросил за стенкой знакомый голос водилы «майбаха». Я заметил в нем южный акцент. Вдруг он «с Донбасса сам»? Может быть, боевик, и я у него в плену? Но член, как всегда, перевесил остальное в моем сознании, всю эту как бы сказать, «политику», и я метнулся к нему.

Но рванул и пузанчик — на правах, наверное, долгожителя.

Мы стукнулись лбами и яростно принялись вылизывать член, каждый со своей стороны, борясь языками за «сахарную» головку, как за глоток свежего воздуха.

От напряжения пузанок даже всхлипывал и попердывал, и в плечо пихал меня кулаком, будто на все у него здесь лицензия.

Я просунул руку под пузико супостату и мстительно сжал под ним липкую колбасу. Я хотел оторвать ее, но не смог себя пересилить: уж очень люблю я всякий член и бережно, нежно к нему отношусь, даже если он только пока в руке.

— Очко! — хрипло выдохнули над нами.

Я отпихнул пузана, четко ударив его пяткой в пупок, и сунулся на «гвоздок» без смазки. Ах, я такой азартный и часто бываю беспомощный, глупый, неопытный!..

От боли перед глазами заметались радужные круги. Между прочим, вот почему наше знамя радужное, мне кажется. Я не про «Россию в целом», а про сообщество говорю. Хотя и «России в целом» не мешало бы перенять! И даже ООН! Ибо кроме оргазма и боли нет в земной жизни ничего более существенного, если ты, на счастье, рядовой солдат, колхозник или потный грязненький работяжка. Впрочем, есть — еще телевизор, где всегда наш президент и вкусно рассказывают про правильное питание.

Я запрыгал на поплавке, лучше которого нет на свете, но и дядька-пузан взвился и стал орать, ибо я машинально так и не выпустил его колбаску из моей руки — просто как-то само собой получилось это. И чем громче он вопил и орал, тем теснее сжимал я его херчик-перчик в ладони. Конечно, жадность меня подвела и на этот раз, но кто же знал, что он не простой человек? Я был бы поосторожней — в том смысле, что рукой я бы так на общении не настаивал.

Тут стал орать не только херчик-перчик предзимний этот, но и тот, что во мне бушевал с какой-то особенной, мстительной яростью. Ну, и я стал попискивать, раз уж поднялся такой рабочий потный галдеж, по-хорошему тесный, хриплый, искренний.

Наконец, мой задний друг застонал долго-долго и сладостно-глубоко, а второй товарищ ударил меня в лицо, в самый нос, и эта кровь тотчас смыла весь восторг впечатления.

Я выпустил чужой, враждебный член из руки и упал лицом на нечистый пол.

И на миг потерял сознание. А когда очнулся, увидел у самых губ мощные бутсы того, что был когда-то на «майбахе». Бутсов другого я не заметил, но тотчас почувствовал. Он пинал меня, этот пузанчик, бессердечно и истово.

— Харэ, Иван Петрович, забуцкаете поросятину! — сказал голос байкера, но просительно.

— Да я его… — и полился поток таких грязных слов и буйных рационализаторских предложений, что мне стало очень, серьезно не по себе.

Потом мне плюнули на темя и на спину и ушли, причем байкер уговаривал этого Иван Петровича пощадить меня и всячески успокаивал, а Иван Петрович предлагал все новые жуткие варианты моей судьбы.

Мне было странно, что байкер — звали его Игнат — то грубо с нами с обоими, то перед Иваном Петровичем даже и лебезит или уж, во всяком случае, подлаживается, будто не он главный здесь трахальщик.

И тут в тишине вдруг явилась мышь. Мышь — это хуже, чем байкер и даже чем этот крикливый, скандальный старпёр-надомник. Мышь — это просто всегда мокренько и ПРОТИВНО!

Между тем, она повела себя, как хозяйка. Обежала вокруг меня, а после шмыгнула в норку и стала оттуда глядеть, явно ожидая, когда я умру и меня можно будет покушать.

Но я сказал себе: «Стас, не раз и не два тебя били возле общественного сортира. Не раз и не два, и не три милиция хватала тебя за протянутую к чужому достоинству, как к милостыни какой-то, руку. Тебе ли бояться этой серой хвостатой дряни?!»

И я решил жить дальше — жить, стиснув зубы, в той мере, в какой это вообще возможно (стиснутые зубы) в моем положении пленника.

И я дождался — не то, чтобы счастья, но все-таки ужина.

Его принес Игнат, из чего я сделал вывод, что человек он все же хороший. Мне лишь показалось странным, что котлета и макароны были в собачьей миске. Все-таки согласитесь, это экстравагантно.

— Че, педрило, на цепь угодило? Ниче, поживешь малька в таком положении, — сказал Игнат и подвинул миску ко мне ногой.

Я ринулся, было, но он отфутболил миску из-под носа у меня и сунул в нее носок своего бутса:

— Просить надо, мля! Служи, сцуко!

— Дайте, пожалуйста, мне покушать, — сказал я печально и вежливо.

— Дать за щеку те, что ли, сперва? — стал вслух размышлять Игнат. — Да фиг ли, уже неохота… Лана, лижи бутсак мой давай, а после похаваешь.

Я стал вылизывать все ортопедические неровности и закономерности, и даже излишества (на мой вкус), а он дергал меня за волосы, приговаривая:

— Во! Во-о!.. Офигенно чистишь, петушило е*учее!

Странно, но я как-то стал привыкать к его грубым рукам и неуклюжим, но по-своему добросовестным, от сердца идущим ласкам.

Наш альянс ему так понравился, что он сунул мне и второй бутсак, вполне чистый, только в пыли.

— Потявкай! — предложил Игнат, наконец, дернув меня за волосы. — Ну?..

—Тяв-тяв… — грустно ответил я.

— Что за тяв-тяв гнилой?! — возмутился суровый байкер. — Ты, на фиг, болонка, да? Ты, на фиг, сторожевая псина моя, ротвейлер! В-рот-дайлер! Ну-ка еще!

И он хлопнул меня лбом о стену.

— Гав-гав! — сказал я покорно, но громко, в отчаянии. — Гав-гав-гав!

— Ну лана, после еще потренимся! Жри давай!

Игнат отпустил меня. Правда, сперва он пописал в миску. Но я так проголодался и такие пережил волнения за последние два часа, что не стал обижаться на эту мелочь.

Вы же не беситесь, когда на вас писает бог снегом, градом или дождем.

Игнат ушел, грузно, устало топая.

Я все съел. Мышка пискнула возмущенно: она надеялась получить свое. Я почему-то вдруг вышел из себя и бросился пальцем в норку.

— Та-ак! — раздался голос Игната надо мной, внезапный, как гром небес. — Доходим уже! За мышами, драть-колебать, охотимся!

Он свалил меня на пол тем, что люди грубые называют поджопником, и стал валять по нему, а я рычал и кусал его бутсаки, как форменное животное. Я понял, что ждут от меня именно этого. Поиграв со мной так довольно долго, Игнат приспустил, наконец, штаны и велел полизать себе сзади. Я шлепал языком по пряной коже его волосатой промежности и по воздуху, который он интенсивно портил. Я издавал звуки совершенно собачьи, поражаясь своим открывшимся вдруг способностям.

Игнат же, урча и вздыхая от удовольствия, сообщил:

— Вощем, чтоб ты, Мохнатка, знал! Я тя Мохнаткой звать буду, все ж таки сильно ты на дворняжку похож. Короче, слушай сюда, Мохнатка! О-о!.. Иван Петрович — не тебе чета: солидол! Дом — его. Идея, чтоб у меня собака была человечья — его же. У-у-у!.. Живем мы с тобой здесь закрыто, прислугу в подвал не пускаем. Ум-м-м… Я при нем типа адъютант ну, и ясное дело, трахаю по свистку. Он любит, чтоб пожестчей, догнал? Улё-ооот … На время как бы он раб, но только пока деру его. А так ваще по имени-отчеству… Ой, язычару почти ж вогна-ал! Сцуко-о!.. О-о-уфф!.. А ты права голоса не имеешь, только служить мне, догнал? Блиннн…

— А гулять? Писать-какать?

— Ё, ты ж таки не догнал, Мохнатка! Голос подавай только звуками. Гав,типа, гав. А ссаться-сраться в помещении — принесу горшок. Давай-давай, язычком-то ворочай! Провора-ачивай!..

*
Так началась моя жизнь в доме Ивана Петровича. По ночам, когда обслуга спала, Игнат выводил меня гулять под звезды на поводке. Звезды и поводок — да это же Кант почти! Во всяком случае, мне хотелось так думать. Правда, ходить я мог только на четырех «лапах», отчего мои руки покрылись мозолями, будто эту громадную дачу построил я. До меня долетали шорох шин из-за забора, шаги, голоса — эти негромкие дачные разговоры, ленивый мандеж и сплетни под яркой луной.

Игнат кидал палку в крапиву, так что я покрылся волдырями, отыскивая ее, но после перестал замечать жжение и даже не без щегольства приносил палку в зубах. Игнат трепал меня по голове, давал конфетку, я лизал его бутсаки с нежностью, будто это были родные души.

И очень важный момент: Игнат на мне отрабатывал прием «в два смычка», именно в задний проход. Фаллоимитатор (второй член, который он запускал в меня наряду с его собственным) становился все крупней, но действовал Игнат именно как друг, с осторожностью. Постепенно я научился удерживать палку или фаллоимитатор сфинктером, так что гулял уже, можно сказать, с хвостом, как псу и положено.

И вообще, как к собаке, Игнат ко мне привязался, но нечасто баловал своим семенем: его он берег для хозяина. Рассказывал о себе, потому что делиться с кем-то еще Игнат по контракту не мог. Иногда только Иван Петрович разрешал ему погонять на его этом «майбахе». Для таких прогулок выдавал он сотовый своему «адъютанту», сотик лишь с номерами хозяина и сервиса прикрепляли Игнату на титановый браслет, который снять было практически невозможно, и заводили телефон ровно на два часа. Если бы через два часа Игнат не вернулся, сотик взорвался бы вместе с ним, а Иван Петрович купил бы себе какой-нибудь новый «майбах». В остальное время Игнат был так же отрезан от мира, как и я, верный его Мохнатка.

Игнат был детдомовский (все, все предусмотрел хитроумный Иван Петрович!), так что ко мне юноша привязался, почти как к человеку.

Это, конечно, трогало.

Порой к Ивану Петровичу приезжали его друзья-думцы, особенно женщины, которые любили его за чуткость и скромность в вопросах их половых проблем и вечного недобора из-за перманентно текущих выборов. Тогда Игнат сидел у меня в подвале, и мы смотрели порнушку по видику в наушниках. Точнее, в наушниках был только Игнат, я же довольствовался лишь им и картинкой, которая без звука сильно проигрывала, как мне, пресыщенному, казалось тогда.

(Мне и сейчас это зачем-то порою кажется).

Мое  преображение во пса шло успешными темпами, так что врут те, кто утверждает, будто у нас в стране ничего уже не умеют производить. Меня вот произвели, причем дважды: первый раз человеком, а второй раз в собаку подправили, уточнили и, думаю, просто улучшили карму, потому что я не боялся теперь ни грязи, ни непогоды, ни падали. У меня появилась цель в жизни: я готов был отдать ее, эту жизнь, за хозяина, мне только хотелось сделать это как-нибудь погромче да поэффектнее. И еще я нашел верных друзей: Игната и бультерьера дворового нашего Бульку.

Причем с последним отношения сложились не сразу: сперва Булька на меня кидался, но я-то сразу увидел, что он дурак, а я уже был весь мускулистый такой, отважный и тренированный. Я просто сжал руками его тупую страшную морду, и клыки его захрустели, будто сухарь он грыз. Но я продолжил: не разжимая рук, я поймал его хер губами и втянул его, как мохнатенькую сосиску в экзотическом соусе. Словно мне бог подсказывал в тот момент. И Булька весь затрепетал, забился так сладостно: он понял, что перед ним не просто враг, но в чем-то, наверно, и женщина, ведь звери не умеют не размножаться. Хотя, говорят, у них тоже есть наши, полово более бескорыстные и высокие отношения.

С тех пор Булька повизгивал при виде меня и поджимал хвост, и прыгал, лез целоваться просительно. Игнат в матерных выражениях поощрял наши теплые отношения. Он сокрушался лишь, что у него нету фотика это все зафиксировать. Повторяю: все, на что Игнат мог снять увиденное или выйти на связь с внешним миром, у него было отобрано, и каждый день, утром и вечером, мрачный глухонемой охранник шмонал его.

— Но-но, ты! Не мацай! — покрикивал на охранника наш Игнат. Он грозил охраннику кулаком, а тот длинно, нагло так ухмылялся.

Нужно сказать, хозяину как напарник быстро я разонравился: я стал слишком грубым и алчным в сексе; как бы я одичал. И вообще, пофиг мне было, хозяин он или где. Своим хозяином я признавал одного Игнаху. Еду мне с помойки стал таскать Булька: его и самого, как пса сторожевого, держали впроголодь, но он, видя во мне свою строгую даму сердца, понимал: со мной нужно быть рыцарем.

В плане еды мы с Булькой добирали котами и крысами, которые часто врывались в наш двор.

Хозяина Ивана Петровича не жаловал и Булька, но двор оберегали мы свято, здесь все кусты пропахли озорными нашими метками.

В четверг во второй половине дня Игнату разрешалось напиться. И тогда он лежал в своей каморке поперек солдатской койки и рассказывал байки из пацанской жизни, а мы с Булькой слушали и на ус мотали. Я весь тогда пропитывался лексикой Игната и запахом его табака, даже порой и думать начинал в матерных выражениях.

Но наступала пятница — и праздник кончался. Впрочем, раз в месяц Игнат получал на прокат заветный «майбах». Я ложился на дно возле его ног, и тревожные огни ночи, как трассирующие пули, проносились по мути кожаного салона. Порой мне чудилось: это сон. Но тут Игнахе приспичивало отлить или отложить личинку, и в дело вступала моя собачья жадная преданность.

Мне дозволялось при этом аккуратненько подрочить о бутсы хозяина. И как же было жалко, что Булька один оставался дом сторожить, что не мог в эту минуту быть с нами третьим! Ведь во время выгула он имел меня всегда, по-собачьи кратко и жарко, словно извинялся, словно он каялся членом, бил поклоны в мой задний проход.

Вспомнишь об этом — и слезы невольные набегают…

И не верится, что все в прошлом уже.

Беда подступила внезапно, из радио. Обычно Игнат врубал какой-нибудь рэп удалой или шансон пронзительный, я же дремал под этот грохот, и синился мне благостно Игнатов и Булькин хрен.

Больше мне в жизни ничего и не было нужно.

И тут посреди этой привычной приятной радости привиделась остановка. Ровный бег авто и впрямь исчез. Мы стояли, причем Игната сперва в машине не было. Я слышал, как он зло бьет капотом, потом пытается куда-то звонить и кричит все громче, все беззащитней: «Ну жё, ну  ё! Ё, ё…»

Я поднял голову с коврика. Вдруг до меня донеслась из радио нелепица: «Поляки под Серпуховом. В Егорьевске и Коломне высадился бельгийский десант! Массовые расстрелы чеченских добровольцев на станции метро «Новые Мневники!»

Какой-то тип затараторил срывающимся голосом про наступление монакских частей в Химках, над Речным Вокзалом поднят флаг Люксембурга. Кажется, это был репортаж с места событий, потому что очень быстро голос, хлюпнув, умолк, и салон заполнилась бодрым треском частых автоматных очередей.

Я чуть было не положил свою когтистую всегда грязную руку на бледно-бежевое кожаное сиденье. Игнат ворвался в машину, упал на место водителя и как-то странно, по-волчьи завыл, сползая под руль на дно.

Опущу неформальные выражения, между которыми (и всхлипами тоже) он вкратце объяснил ситуацию:

— Двадцать минут осталось. Сука какая-то стрельнула, в моторе глушак, вернуться не можем, а тут агрессия еще, так некстати! Ёксель, кто знал, кто знал-то?!.. Блин, ё-мое, я думал, это сволочь какая-то стрельнула черножопая по радиатору, чмырдовище, а тут, ё, ваще война на нахер!.. Ё! Ё! Ё!..

И свесился ко мне:

— Слышь, че делать-то?..Восемнадцать уже! Минут!.. Осталось…

— Р-рав! — отважно ответил я.

— Кончай вола вертеть, какой «рав»! Говори давай!

Только теперь я понял, что игра закончилась. Я заскулил, свернулся на дне калачиком. Игнат все пинал меня краем бутса, повторяя резко, точно команду:

— Ё! Ё! Ё-о!..

Потом вдруг заплакал:

— Сука, ты-то жить будешь, тварь…

По радио вдруг раздался бодрый, повелительный голос — с легким, впрочем, акцентом:

— Приказ номер один оккупационных войск! Все граждане бывшей России должны срочно выучить гимн нашего княжества. Передаем текст!

Мы все умрем за князя.
А если вдруг падем,
На наше место дети встанут,
И мы не пропадем!

Гимн был очень красивый, веселый такой, зажигательный. Хотелось и впрямь сразу умереть от этой мелодии или долго, долго плясать под нее на столе.

Игнат набросился на меня, тыкая руку в лицо:

— Слышь, ты отгрызи мне эту… Кисть, руку грызи, сука, давай! Фиг с ней, с рукой! Давай, давай, быро дава-ай! А, Мохнатка?..

— Р-ры-гав!..

Я пытался схватить его зубами за руку, за этот чертов браслет, но зубы сами собой разжимались, и в дело вступал язык, обильно поливая бессильной слюной и браслетку с сотиком, и кисть Игнатовой руки.

Игнаха злобно нажал на кнопку, дверь за моей спиной мягко отъехала в сторону:

— Дуй, мля! Спасайся, раз можешь!..

— Р-рав! — ответил я. — Ргав-ргав-ргав!..

И не сдвинулся с места.

— Не сдавшие оружие будут депортированы в район Лазурного Берега! — убило нас радио.

— М-ы-ы-ы-ы!.. — по-волчьи завыл Игнаха, сползая на дно машины.

Игнат вдруг затих, словно обмер, только шепнул:

— Пятнадцать осталось…

Я свесил голый свой зад наружу. Холодный предзимний ветер колыхал два длинных, но гибких  фаллоимитатора, в одном загорелась лампочка и заиграла мультяшная музыка поперек грозных велений радио.

Вдруг все погасло — все звуки, все огоньки над трассой. К моей попе приник холодный сквозистый воздух полей, прошитый поземкой. И я подумал:

— «Вот и начинается новая жизнь. Может, я встречу в ней отца, и мы будем простыми, работящими мужиками людьми, пасти гусей и кур, и даже коров, и он будет идти с бичом через плечо рядом со мной. И нам встретится Игнаха с подойником и тоже слепой от честного пота. Он только что отслужит в армии, он еще будет в солдатских штанах, но уже босой, и рядом с ним будет бежать его Булька, которого ему за отличную службу подарят при дембеле. А вечером мы пойдем все четверо в клуб, и там будут нас ждать милые, скромные девушки. И юноши — тоже…»

14.10.2015
 


Рецензии
Мой взгляд на вещи текущие и непроточные.

Cyberbond   15.10.2015 12:34     Заявить о нарушении
Читаю и читаю, а слов все нет и нет. Нет вот нашлось одно слово-" великолепно".

Анна Новожилова   19.08.2016 17:40   Заявить о нарушении