У беды глаза зеленые... Часть 2. Умираю... Любя...

Демоверсия!


Легкая «шестерка» летела по Московской кольцевой. Я свободно рулил одной рукой, стараясь не пропустить нужный мне поворот, поворот, который в очередной раз менял мою судьбу и вёл меня к родному дому. Я ехал в свою родную деревеньку по странной просьбе матери из последнего письма после двух лет армии и года спецреабилитации, который я провел в стенах санатория, разместившегося на берегу чудного по своей красоте и спокойствию водохранилища. Санаторий располагался в сосновом бору, был скрыт от посторонних глаз двухметровым каменным забором, обнесенным сверху колючей проволокой. Прекрасные двух- и одноместные номера-палаты: телевизор, холодильник, кондиционер - всё, включая туалет и ванную комнату. Комнаты не запирались, но охрана, молчаливые верзилы, не спускали с нас настороженных глаз. На окнах - решетки. Днем мы обычно гуляли во дворике, облаченные в одинаковые темно-синие халаты. Разговоры не возбранялись, но и не поощрялись. Да и о чем разговаривать людям, еще не остывшим от сурового пекла горячих точек.
Вечером обычно читали, смотрели фильмы, слушали музыку, но каждый из нас по-прежнему оставался самим собой. Мы были еще там, откуда возвращаются обычно поседевшие молодые парни с потухшими и много повидавшими глазами. Это была обычная больница, спецучреждение закрытого типа, без всяких вывесок и табличек.
Когда, по мнению лечащих врачей, я пришел в себя после страшной контузии, да и рана на ноге затянулась, в палате появились двое мужчин в гражданской одежде. Один держал в руках дипломат, другой бросил на кровать сверток.

- Одевайтесь! - коротко приказал тот, что с дипломатом. - Вы закончили курс лечения. Здесь документы и деньги. Остальное получите внизу, у дежурного. Счастливого пути, солдат!
Поставив на пол чемоданчик, они вышли.

Я открыл кейс. Там лежали паспорт, военный билет и водительское удостоверение, всё на мое имя, и две пачки новеньких стодолларовых купюр. Развернув сверток, я быстро переоделся и, спустившись вниз, подошел к дежурному.

- Куда следуете? - лаконично, не глядя на меня,  спросил лейтенант, занимаясь документами.
Я назвал адрес.

- Какие-либо просьбы, пожелания будут? - он  наконец поднял голову и, пристально оглядев меня,  протянул красную папку.
- Да, мне нужна машина.
- Модель? - опять коротко спросил лейтенант.
- Желательно «шестерку», «Жигули».
- Подойдете в 17.00, получите документы на машину и ключи, а пока - свободны, - он кивнул головой охране и те защелкали запорами.

…Вот и указатель поворота. Свернув на нужную мне трассу, где движение было поспокойнее, я расслабился и закурил. 

А в голове пчелиным роем гудели, метались воспоминания, бились о черепную коробку и, не найдя  выхода, утомленно оседали, уступая место другим.

…Когда Люська поцеловала меня на остановке, все провожающие понимающе отвернулись, а я стоял, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал себя полным идиотом. Затем неловко повернулся и полез в автобус. Старый тарантас, утробно уркнув, тронулся, а я, плюхнувшись на заднее сиденье, обернулся и увидел, как к Люське подошла моя мать, обняла её, и они направились в деревню.

За окошком автобуса мелькали знакомые картины детства, юности. Промелькнули поселок, школа, где мы с Серегой десять лет промучили учителей. Автобус ехал дальше и дальше. Наконец, после часа  езды показались серые ворота призывного пункта со звездочками на створках. Усталый, до смерти замотанный полупьяными призывниками майор листал мое личное дело, задавал, казалось бы, нелепые вопросы.

- Охотник? Хорошо! О-о, да ты левша! Еще лучше! Старлей! К тебе, в третью команду!

Я подошел к невысокому кривоногому старшему лейтенанту, который, внимательно осмотрев  меня  щелочками узких глаз, кажется, остался доволен.
«Как лошадь на базаре купил!», - неприязненно  подумал я.

В эту же ночь под присмотром старлея Нурамбаева мы тряслись в вагоне скорого поезда на Москву. Через двое суток, опять ночью, наш вагон, битком набитый призывниками, подцепили к поезду  Москва-Алма-Ата. Гражданка кончилась. На ближайшие два года жизнь моя разделилась на «до»  и «после», на  день и ночь, в основном ночь.

Четверо суток пути, гитара, стрижка наголо под одобрительный гогот ребят, подъедание домашних  припасов. Ночная выгрузка на полустанке в казахской степи, невиданные доселе верблюды, прапорщик-хохол. И, наконец, ворота с двумя звездочками, такими же, как дома. Началась служба.

Я попал в специализированное, учебно-диверсионное подразделение по подготовке снайперов при десантно-штурмовой бригаде специального назначения. С первого дня наша служба сопровождалась колючей, неприятной приставкой «спец».  Спецзадание, спецоружие, спецстрельбы.   

Нас учили выживать, воевать по-настоящему, в основном в ночное время. Особое внимание уделялось метанию ножей и стрельбе на звук и на шорох. Нас учили молниеносной реакции, непонятным сперва формулам.

«Вы должны уже делать то, о чем только начали думать», - основная заповедь. 

- Днем вас нет, вы вступаете в бой ночью, в завершающей стадии, - вбивал в наши головы прапорщик, и семена падали на благодатную почву. Всё наше подразделение сделало себе татуировку - голова волка с оскаленной пастью, а по бокам - два ножа.

Из нас делали универсальных солдат, лишенных всяких чувств и эмоций.

Домой я написал только два письма. Бесконечные тренировки настолько выматывали, что вечером мы с трудом добирались до кровати, чтобы утром начать всё сначала. Марш-броски с полной боевой выкладкой, автомат, бьющий по спине, ночные стрельбы, метание ножей в ночных условиях. 

Получил письмо. Дома всё нормально, мать только болеет, о Люське ни слова. Черт с ней!

…Кончики  ножей  оплавлены  спецсплавом,  так  что  кидая,  можно  не  беспокоиться,  что  нож  не  воткнется.   Нужно  только  попасть  в  цель. 
Получил  еще  письмо.  Мать  по-прежнему  болеет,  за  ней  ухаживает  Люська.  Привет  от  неё. 

Мы  уже  знаем,  что  наше  подразделение  готовится  для «работы»  в  Афганистане.

Окончание  учебки  и  прощальная  речь  командира:

– Родина  гордится  вами  и  направляет  для  исполнения  интернационального  долга  в  Демократическую  Республику  Афганистан!  -  напыщенная  речь  франтоватого  майора.

«Тебя  бы  туда  самого!  Накаркала  Ворона!  Приду,  я  ей  покажу  «Геночка», - с  досадой  думал  я,  вытянувшись  по  стойке  смирно.  Но  когда  писал  ответ  перед  посадкой  в  самолет,  привет  ей  передал.  Коротко  черкнул,  что  жив-здоров,  буду  служить  в  Туркменистане  (нельзя  было  даже  упоминать  об  Афганистане,  подписку  о  неразглашении  военной  тайны  подписали).

Ночной  перелет,  палаточный  городок  у  подножия  горы,  вершину  которой  никогда  не  видно  из-за  тумана.  Снова  учеба,  теперь  уже  в  обстановке, максимально  приближенной  к  боевой,  обучение  бою  в  горной  местности.   К  чему  же  нас  готовят?  Почти  полгода  еще  ползали  мы  по  ночным   ущельям  и  перевалам. Скромно  отпраздновали  мое  девятнадцатилетие.  Июнь.  Почему-то  нет  писем. 

Командир,  смуглый  полковник  со  Звездой  Героя,   построил  нас  и,  услышав  мой  номер,  отозвал  в  сторону.  Не  глядя  на меня,  протянул  конверт,  почему-то  открытый.  Почерк  корявый,  незнакомый.  Привожу  полностью  эти  строки,  потому  что  за  полгода  зачитал  его  до  дыр:

«Здравствуйте,  Геннадий!  Пишет  вам  незнакомый  человек.  У  вас  случилось  большое  несчастье.  Крепитесь.  Ваша  мама  очень  просит  вас  приехать  после  службы  домой.  Передает  вам  большой  привет  ваш  знакомый  дед  Степан  и  ждет  вас!».

И  всё.  В  глазах  поплыли  круги,  и я  протянул  письмо  полковнику,  который  молча  наблюдал  за  мной,  видимо,  зная  содержание  письма.  Конечно,  мы  ведь – «спец».
Он  взял  письмо, зачем-то  потрогал  Звезду на  груди  и  заговорил:

- Крепись,  боец!  Знаю,  что  хочешь  в  отпуск.  Знаю,  что  положено,  но  не  могу.  В  Союзе  бы  -  другое  дело!  От  нас  уходит  в  отпуска  только  «Груз-200»  на  «Тюльпане».

- Ты  солдат,  ты  русский  солдат  и  ты  выполняешь  боевой  приказ!  Вы – элита!  И  вы  должны  оправдать  себя!

С  трудом  я  забрел  в  палатку  и  рухнул  на  лежанку. Что  мать  больна,  я  знал.  Может  Люська  вышла  замуж?  Я  не  заплакал,  но  в  душе  решил  убить  Люську  и её  жениха.  За  измену…  Если  вернусь…

Затем  война.  Жестокая  и  бессмысленная.

Сопровождение  колонн,  ночные    выброски  с  «вертушек»,  но  в  основном  задания  профессионального  уровня   по  ликвидации  противника.  Мы  были  беспощадны  и спокойны.  Мы  не  имели  права  на  промах.  Мы  не  имели  ни  званий,  ни  фамилий,  ни  наград,  только  жетон  с  личным  номером  и  группой  крови.  Но  нам  было  по  двадцать  лет,  и  мы  хотели  жить.

Очередное  задание  было  кратким и  обыденным.  Задачу  ставил  человек  в  гражданке  с  мужественным,  худощавым  лицом.  Нам  следовало  обеспечить  прикрытие  важного  стратегического  объекта,   на который  предполагалось  нападение.

Черный  квадрат  на  карте.  Шесть  человек.  Вооружение  обычное:  штурмовой  «калашников»,  четыре  рожка  с  патронами, два  ножа,  прибор  ночного  видения.  Одна  граната – самоликвидация.  Рацию  не  брать.  Сигнал  отхода – три  красные  ракеты.  По  выполнению  задания  оставшиеся  полгода  дослуживают  в  Союзе.

Мы  смотрели  на  «Батю»,  который  угрюмо  стоял  в  стороне.  Поймав  наши  вопросительные  взгляды,  он  пожал  плечами.

На  месте,  куда  нас  забросили,  мы  разделились.  Клещ  с  Моряком  залегли  в  ложбине,  контролируя  возможный  подход  духов  по  высохшей  пойме  реки.  Палыч  и  Рыжик  поднялись  на  небольшую  горку,  чтобы  держать  единственную  дорогу,  ведшую  к  объекту,  а  я  со своим  напарником  Конюхом  залег  посередине,  в  расщелине,  видя  перед  собой  ущелье.

Пролежали  целый  день.  Тишина. Тишина  на  войне -  всегда  плохо,  невольно  собираешься  в  комок  нервов,  в  тугую  пружину,  готовую  в  любую  минуту  стремительно  разжаться. Разорвалась  тишина  под  вечер  двумя  короткими  очередями  в  самом  неожиданном  месте -  наверху,  где  лежала  основная  пара. Пара  сухих  очередей  и  опять  тишина.

«Почему  забрали  рацию?», - мелькнула  мысль.

Затем  внизу,  в  ложбине,  беспорядочная  перестрелка,  и  ухнул  спаренный  взрыв.

Мы  поняли,  что  это  значит.  Промелькнул  в  памяти  угрюмый  взгляд  Бати. По  методичному  уничтожению  нашей  группы    мы  с  Конюхом  догадались,  что  душманы  знают,  сколько  нас  и  где  мы  находимся.  Знать  об  этом  мог  только  тот,  кто  нас  посылал.  Значит  мы  десерт?

- Подавитесь,  суки, - прохрипел  я,  выкладывая  перед  собой  рожки  с  патронами,  ножи  и  гранату. 

Раздалась  очередь,  и  прямо  перед  глазами  упали  срезанные  кусты.  Сколько  их?  Духи  лезли,  как  тараканы  из  всех  щелей  с  подстегнутыми  полами  халатов  и  одинаковыми  бородатыми  рожами. 
Разгорелся  бой.  Конюх  вел  прицельный  огонь,  отчаянно  матерясь  и  парализуя  душманов,  не  давал  поднять  им  головы.  Я  полулежал  на  правом  боку  и  посылал  короткие,  точные  очереди  из  своего  автомата,  экономя  патроны.

Странное  спокойствие  охватило  меня.  Нас  вычеркнули  из  списка  живых,  но  кто  и  зачем?

Внезапно  из-за  валуна,  темневшего  в  десятке  метров  от  нас,  выскочил  здоровенный  негр.  С  криком  «Аллах  акбар!»  он  вел  перед  собой  стволом    автомата,  чертя  трассирующую  струю.


- Ах  ты  падла  обкуренная! -  заорал  я.  Левая  рука  сработала  молниеносно,  и  нож  по  рукоятку  вошел  в  оголенную  грудь,  под  сердце. 
- Ловко  ты  его,  Гена! - крикнул  Конюх,  перекатываясь  на  другое  место.

Внезапно что-то резко  дернуло  меня  за  левую  ногу,  и  сразу  наступила  тишина.  Скосив  глаза  вниз,  я  увидел,  как  на  левом  голеностопе  расплывается  кровавое  пятно.

- Поймал,  гад! -  чертыхнулся  я. 
- Ну,  братан,  кажись  отбились.  Попали  мы  с  тобой,  Гена,    конкретно.  Если  до  утра  не  выберемся,  будет  нам  такая  же  хана,  как  и  пацанам!  Э-э,  друг,  да  тебя,  кажись,  зацепило?  Ты  давай,  перевяжись,  а  я  пока  покурю, - тараторил  не  остывший  еще  от  возбуждения  Конюх.

- Смотри,  осторожно  с  огнем,  а  то  шлепнут  из  «базуки», -  предупредил  я  его  и,  задрав  штанину,  осторожно  пощупал  рану.  Вот  она!  Пуля,  видимо,  была  на  излете  и  застряла  неглубоко.  Стиснув  от  нестерпимой  боли  зубы,  я  вторым  ножом  расковырял  рану и,  подцепив  металлический  кусочек  острием,  резко  подковырнул  его.  Затем,  крепко  перевязав  кровоточащую  рану,  я  откинулся  на  спину,  размышляя  о  своем  и  не  слушая  болтовню  Конюха.

Я  прекрасно  понимал,  что  если  ночью  нам  не  перережут  глотки,  на  что  душманы  большие  мастера,  то  наступившее  утро  может  оказаться  последним.  Говорят,  в  такие  минуты  перед  глазами  проносится  вся  жизнь.  Но  я  вас  уверяю,  у  меня  ничего  не  проносилось.

Мысленно  я  перечитывал  последнее  письмо,  анализируя,  что  могло  случиться  дома.   Возможная  смерть  матери?  Навряд  ли,  ведь  она  просила  меня  вернуться.  Пожар  или  потоп?  Может  быть.  Единственным  несчастьем  могло  быть  внезапное  замужество  Люськи,  зеленоглазой  змеи. 

Я  прекрасно  помнил  ту  последнюю  ночь  на  сеновале,  дрожащее  от  возбуждения  тело,  страстные  поцелуи,  горячий  шепот.

–  Геночка,  родной,  я  так  хочу  от тебя  сыночка,  такого  же  голубоглазого,  как  ты!
«Может  надо  было  тогда  сделать  сыночка,  а  то  сберег  для  кого-то», – злобно  думал  я. 
– Вот  вернусь,  будет  тебе  белка,  будет  и  свисток,  – бормотал  я  сквозь  зубы.

Чем  больше  я  себя  распалял,  тем  сильнее  мне  хотелось  жить.  Я  рассматривал  всё  ярче  разгоравшиеся  звезды  и  вспоминал,  вспоминал.

– Щас  стемнеет  по-настоящему,  и  будем  выбираться, – не  унимался  напарник.  В  том,  что  он  меня  вытащит,  я  не  сомневался.

– Ты  бы  покурил  на  дорожку, - Конюх  сунул  мне  смятую  пачку  «Явы»  и  зажигалку.  Я  сунул  сигарету  в  рот  и,  чиркнув  «Zippo»,  потянулся  к  огоньку,  но  подкурить  не  успел.  Раздался  страшный  взрыв  совсем  рядом,  и  последнее,  что  успело  пронестись  в  моем  затухающем  сознании,  это  светящиеся  зеленым  светом  Люськины  глаза  и  успокаивающая  мысль: «Ну,  вот  и  всё!  И  совсем  не  страшно!».

Но  я  выжил.  Слишком  велико,  видно,  было  мое   желание  к  возвращению и  сильна  тяга  к  жизни,  что  костлявая  боевая  подруга  и  на  этот  раз  прошла  мимо.  Видно,  сбылось  мое  пророчество  насчет  курения,  и  душманы  вычислили  нас  гранатометом. 

Конюх  погиб,  а  меня  подобрали  ребята-разведчики  и,  протащив  на  себе  двенадцать  километров,  сдали  в  санбат.  Но  всё  это  я  узнал  потом,  в  санроте,  где  ждал  отправки  в  Союз,  в  стационарный  госпиталь.
Перед  уездом  полковник  вернул  мне  письмо.

Затем  полгода  лечения,  восстановление  сил  и  документов,  военно-транспортный  самолет,  подмосковный  аэродром  и,  наверное,  последнее  «спец»  в  моей  жизни - «Центр  спецреабилитации  и  восстановления».
Война  для  меня  закончилась.

...Заметив  впереди  придорожное  кафе,  я  притормозил  и,  свернув  на  обочину,  подъехал  к  бистро.  Надо  было  перекусить,  а  заодно  и  посмотреть  документы,  которыми  снабдил  меня  невозмутимый  лейтенант  в  Центре.  Наспех  съев  две  сосиски  и  проглотив  безвкусный  кофе,  я  достал  папку  и  углубился  в  чтение.  Место  службы - Новосибирск,  номер   воинской  части,  звание -  гвардии  ефрейтор.  Нормально.  Далее  следовали  медицинские  документы - не  рекомендуется,  запрещено,  категорически  противопоказаны  нервные  стрессы.

Если Вы хотите прочитать произведение, скопируйте ссылку и поместив ее в адресную строку Вашего браузера, пройдите по ней https://vk.com/market-149827575 Приятного прочтения!


Рецензии
Согласна с Юрием Сыровым. Нет слов!!!с уважением

Анисья Щекалёва   28.08.2018 20:13     Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.