1942 - Как на войне

/Памяти моего деда Петра Трофимовича Тышко (1924-2002)/
         
             Ночь, тёмная, морозная, и звёздное небо. Тишина, гнетущая, напряжённая, и шорох чьей-то самокрутки. Скрип сапог. Стук чьи-то пальцев по прикладу ППШ. Шинели, фляги, - все, что может помешать при лобовой атаке, - снято. Страх, переходящий из головы, куда-то в живот. Сердце колотится о ребра, почти задыхаюсь... - только бы не заметил кто, только бы не подумали, что пил чифир перед боем... Что будет? Только бы не умереть... Я не хочу. Я не хочу... Мне - только девятнадцать... Комроты. Всё. Сейчас начнётся. Господи, только бы не сорваться! Приказ перейти в атаку.
             Мы выпрыгиваем из окопа и бежим, сгибаясь, куда-то. Кто-то пытается крикнуть «За Родину» или «За Сталина», но его быстро затыкают. Дурак, ... ! Сейчас нас заметят фрицы. Только бы не умереть! Мы бежим, используя короткое преимущество выступки. Я вглядываюсь в темноту. Вижу вспышки света и, сразу за ними, пулемётный треск из немецкого ДОТа. Я падаю, от страха. Все падают. Свист и разрывы мин. Как непривычно было осознавать, что в тебя стреляют... Мало того - тебя просто хотят убить! Гарь, разъедающая горло и лёгкие. Едва различимый мат командира роты. Я пытаюсь приподняться, но свист пуль прижимает меня к земле. Я слышу их! Я слышу, я чувствую, как они проносятся прямо над моим затылком. Вот-вот они затронут мои волосы и по касательной - затылок. - Руками вдавливаю лицо в сугроб. Какая, ... , атака?! ... Оглушительный грохот миномётных разрывов. Дым, настолько едкий и густой, казалось даже, что дым этот от немецких мин сможет защитить нас от немецких же минных осколков и пулемётных пуль. Из-за жёлтого непроницаемого дыма терялась не только видимость, но и ориентация в пространстве. Только плотная завеса дыма от фрицевских мин, оглушительный грохот снарядов и земля... - земля, падающая сверху, засыпающая тебя, как покойника! Как огненный ливень в январе! ... - Страх. Я зачем-то вскакиваю и бегу дальше, не знаю точно, куда. Снова свист мины, и я знаю, что снова нужно упасть. Падаю на чьё-то разодранное снарядом тело, в гарь и копоть. Стираю ладонью с лица кровь и чьи-то внутренности. Лейтенант, чуть старше меня, помощник командира роты, орёт кому-то: «Вперёд, ... ! В атаку!». Но в какую атаку?! Кого атаковать?! Только бы не умереть! Встать уже не решаюсь. Вперёд ползу по-пластунски. Пулемётный треск от чего-то затихает. На мгновение. Незнакомая гортанная речь, там, впереди: «Russen! Was macht ihr denn, ihr bloeden?! Wir koennen auf euch nicht mehr schiessen!» (Русские! Что же вы делаете, дебилы?! Мы больше не можем в вас стрелять!). Если бы я понимал тогда, ЧТО кричали немцы! Если бы мы все понимали тогда, что можем взять их голыми руками, потому, что даже фашисты были беспомощны перед нами! Перед русской «лобовой атакой»!
            
             Разрывается мина. Немецкая. И сколько же ещё было у фрицев этих мин?! Как старый пехотный волк, я узнаю их уже по звуку, по запаху! Уже совсем близко. Ударяюсь лицом, вгрызаюсь в рыхлую от мин землю, но уже не от страха. В голове гудит. Ничего не слышу. Я не понимаю, что происходит. Встаю в полный рост. Теперь мне всё равно... Автомат выпадает из левой руки. Я не понимаю, почему. Хочу поднять его, но рука не слушается. Рука висит, как верёвка. Кажется, - предплечье. Но боли не чувствую. Падаю на колени. Кто-то сильно бьёт меня ногой в спину. Наверное, чтобы не «прошили» окончательно. Где-то в глубине искорёженного от шока и непонятного паралича сознания, возникала и вновь покидала меня удивительно спокойная и здравая мысль, что я не только больше не боец, но скорее всего даже и не жилец. Я понимал, что лежу лицом на земле и не владею более своим телом. Но понимал, что ещё жив, осознавал, что ещё идёт «бой» и в любой момент могут придти фрицы, возможно даже застрелят, но от мысли этой уже не было страшно. Я был жив. Я знал, что, что бы не случилось в дальнейшем, я уже никогда не буду прежним. Я понимал, что бой, до которого мне не было теперь никакого дела, рано или поздно закончится. И либо я останусь лежать здесь навсегда, пока не остановится дыхание, либо... какая-нибудь молоденькая и такая же глупая, как и я, сестричка из медсанбата всё же не примет меня за мертвеца и волоком вытащит отсюда. Молодая русская девчонка... Ясное сознание где-то в глубине слегка пропускало внутрь грохот и бессмысленность окружающего кошмара. Оно будто шептало мне: «Ты - тяжело ранен... Ты - очень тяжело ранен... Это произошло именно с тобой... В это невозможно было поверить, но это случилось... За несколько минут ты превратился из юного новобранца в инвалида войны». Где-то поблизости должен был ещё валяться мой автомат, такой же ненужный и необстрелянный, как и я сам. «Семьдесят один патрон... - Сколько фрицев можно было положить... Сейчас... Сейчас ещё полежу немного. Немного». В голове - только гул.
            
             Прихожу в себя от нестерпимой боли в плече. Дыма стало намного меньше. Первые признаки рассвета, а ведь думалось, что не прошло и получаса. Стало ещё холоднее. Наверно начал бы уже трястись от холода, если бы не страшная боль и отчаянье. Атака... Какая атака?! Вокруг - только чёрная перепаханная снарядами земля, да мёртвые, разорванные и обезображенные русские солдаты, ещё совсем пацаны. Живых не вижу совсем. Обгорелая изба. - Четыре стены, без крыши. Что-то заставляет меня ползти к ней. Поднимаюсь на ноги, цепляясь бурыми от крови руками за обугленные брёвна. Беру автомат в еще целую правую руку. Страха нет. Только страшная боль во всём плече. Чудовищная боль! Хочется кричать. Отчаянье. Не знаю, как быть дальше. - Девятнадцать лет... Несмотря на боль, холод и страх, необходимо было хоть как-то разобраться в произошедшем. Но как?! ... Куда ползти и что делать после лобовой атаки - никто не учил. Никто! - Немец... Шок. - Ни до, ни после в своей жизни, не видел немецкого солдата, ни живого, ни мёртвого. В нескольких шагах от себя, со «шмайсером» на шее. Страх. Не помню его лица; помню, что был он молодой, гад, рыжий, здоровый, как чёрт; глаза, как и у меня, как блюдца! - Жалкий серый кусочек, клочок какой-нибудь Баварии или Саксонии... Не знаю, сколько прошло времени - секунда, может быть полсекунды. Немец в каком-то отчаянном безумном рывке целится в меня и жмёт на курок, - хоть взорвись, «шмайсер», но выстрели! Прямо как в дурацком безвкусном фильме о войне. - «Чик!». На мгновение я подумал, что всё... Но в ответ услышал только беспомощное «Чик»! - У него не осталось ни одного патрона в магазине... как в дурацком фильме... - Какая непостижимая до безумия штука - жизнь! Или же это была осечка... - Какая разница... Вот так. Судьба. Он даже успел передёрнуть затвор, расчитывая на чудо, хоть на один промёрзший немецкий «курцпатрон»! - Я предоставил ему этот шанс! Но это - не был ни его день, ни его морозное январское утро, ни его земля! Никогда не забуду его взгляда в этот момент. Взгляд молодого немца, моего ровесника, наверно. Взгляд, полный ужаса. Ужас от собственной неминуемой гибели.. или ужас от вида моего ужаса? ... Я вскинул автомат, как мог, и полоснул его очередью. Сука! ...

             Ещё несколько минут стоял над ним, корчась от нестерпимой боли в плече, глядя на его застывшие от ужаса и мороза серые глаза, на растекающуюся и тут же замерзающую в снежно-земляном рыхлом сугробе его алую кровь. Возможно, ему было, как и мне - девятнадцать, или около того. А где-то в далёкой Баварии или Саксонии, его родители сидели сейчас у тёплого уютного камина, в который раз перечитывали, улыбаясь, его фронтовую рождественскую открытку с Младенцем-Христом... - Какой бред! «ППШ... Магазин барабанный... Семьдесят один патрон... Четыре секунды...» - гулом проносились в голове слова помкомроты.   
            
             Потом, когда прошло уже много времени, когда закончилась война, я не прожил ни дня, чтобы не вспомнить об этом убитом мною немецком солдате. Его взгляд, полный ужаса, будто бы застыл, примёрз к моему сознанию. Нет, я никогда не жалел этого немца.. , наверное потому, что он тогда дважды нажал на курок, чтобы меня прикончить. Я видел его глаза, его выражение лица, видел, как сильно он хотел этого... Наверно, то было самое сильное в его жизни желание - застрелить меня тогда, в тот момент. Несомненно. ... Но как тогда, так и позднее, я всегда знал одно... - в то январское утро 1942 года, первому и последнему в моей жизни фашисту просто не повезло - кончились патроны. Передо мной стоял вражеский солдат, здоровый и перепуганный до смерти. Я просто прошил его из автомата тогда. Это был мой долг и мой выбор. Возможно и не следовало его убивать, а взять в плен? - Тяжело раненый девятнадцатилетний новобранец привёл с поля боя пленного фашиста? ... Возможно мне следовало дать ему ещё шанс, вступив с ним рукопашную? ... Но я просто «шлёпнул» его, потому, что знал, промедли я тогда ещё миг, присмотрись к нему получше... - уже никогда не смог бы нажать на курок. - У меня никогда не поднялась бы рука, убить человека.
             Как странно, но в своей жизни я думал об этом немце чаще, чем о своих однополчанах, сгинувших тогда в снежно-земляных сугробах северо-западного фронта.


2010 г. (Доработка - 2015 г.)

/© Copyright: Антон Лихтенберг, 2010
Свидетельство о публикации №210040201406/


Рецензии