Урок милосердия

Мария Дмитриевна Парфенова, двадцатидевятилетняя учительница литературы в старших классах, которую все остальные преподаватели из-за ее тонкой фигурки и максималистского характера продолжали называть Машенькой, не подошла, а подлетела к двери директорского кабинета. Душевные мучения, которые она испытывала целый день, грозили разорвать ее изнутри, так что она распахнула дверь и вошла в кабинет без стука, с решительно сжатыми губами и со сжатыми же и поднятыми к груди кулачками. В черных глазах ее полыхали мрак и негодование.
- Что с вами, Машенька – спросил ее директор, лишь незначительным шевелением крупного тела обозначивший свое желание привстать ей навстречу. Голос у директора был усталым, бесцветные губы на мясистом лице подергивались, и по напряженному взгляду можно было понять, что дел у него много, очень много, и что все это именно те дела, которые не укладываются и в самый длинный майский день, и, в общем, совсем невыполнимы. Директор сидел за столом лицом к двери, положив ладони на «Учительскую газету». Из-под газеты торчал уголок конверта, заключавшего в себе письмо от школьного товарища, ныне достигшего немалого министерского поста.
- Андрей Николаевич! Можно посоветоваться?
- Почему же нет? – директор пошевелил пухлыми пальцами, чуть погрубевшими от постоянного соприкосновения с мелом, и с вспыхнувшим, но моментально померкнувшим любопытством, взглянул на молодую учительницу.
- В чем же заключается роль и назначение школы? Показывать, или указывать? Советовать, или настаивать? – заговорил он, пока Мария Дмитриевна пододвигала стул и садилась с другой стороны стола.
- Указывать и настаивать, но показывая и советуя, - чуть подумав, ответила учительница.
- А теперь еще приходится и защищать от семьи, - Андрей Николаевич пододвинул к ней газету.
- Вот! Отец до смерти забил сына. Наказывал!
Мария Дмитриевна прочитала жирный заголовок: «150 ударов отцовского ремня». Она вздохнула.
- Да. Именно об этом я и хотела поговорить. Речь идет о Наде Николаевой. Она в больнице. Диагноз подтвердился.
Лоб Андрея Николаевича перерезала глубокая морщина.
- СПИД? – спросил он.
- Да, - тихо и печально произнесла Мария Дмитриевна, - Заразилась через шприц. Говорит, что первый раз попробовала, что ее никто не заставлял, и вот, так не повезло.
- Что никто не заставлял – вполне может оказаться правдой. Все равно не проверить. Впрочем, когда они говорят, что их заставили «взрослые дяди», так это ведь ложь для самозащиты, чтоб пожалели. А эта… Смелая… Дура!
Последние слова он произнес сквозь зубы, так что Мария Дмитриевна подумала, что ослышалась.
- Но не это самое ужасное. Беда в том, что ее семья от нее отказывается.
Директор откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.
- Как так?
- Просто. Говорят, не дочь она им теперь. В больницу не ходят. Ничего не передают. Она одна там. Похудела, глаза ввалились. Молчит, ни с кем не разговаривает.
- Я схожу к ним, - Андрей Николаевич потянулся к перекидному календарю, полистал его, и добавил:
- Послезавтра.
- Не нужно, Андрей Николаевич. Бесполезно. Там притон, каждый день пьют. Тем более, вы же сами сказали, что мы, то есть школа, теперь и от семьи должны защищать.
- Да, в таких вот случаях. Так что вы предлагаете? Вы же с идеями пришли?
- Конечно, Андрей Дмитриевич. Я хочу помочь ей через одноклассников. Чтобы они ее не бросили, ходили бы в больницу, помогали.
- А они что, раньше ни о чем не знали? Или кто-то из класса с ней дозой и поделился? Или, может быть, продал?
Директор помолчал, потом поморщился:
- У нее, кажется, друг был?
- Надеюсь, не только был, но и остался. Это Артем Шутов. Такой высокий, крепкий. Предводительствует всей мотоциклетной компанией. Но он от всего отказывается. Говорит, что шприцов ни разу в жизни не видел. Но в больницу один раз приходил.
- Он, может, и не видел, если не смотрел. Чушка чугунная… с сусальной позолотой. Курит, как все отличники, - директор сцепил пальцы в замок и уставился на них неподвижным взглядом.
А Машенькино личико вдруг покрылось румянцем, и она сказала, четко выговаривая каждое слово:
- Я решила провести у них «Урок милосердия» и прошу разрешить сделать это завтра вместо обычной темы по программе.
- А какая тема по программе, - спросил Андрей Николаевич, но тут же махнул рукой:
- Какая, впрочем, разница! Это вы хорошо придумали. Но о чем вы будете говорить?
- О литературе, конечно, о героях, об авторах.
- Хорошо, - подвел итог разговору директор и добавил вслед вспорхнувшей к дверям Машеньке:
- Только оденьтесь, наверное, построже. Очень ответственный урок.
- И я знаю, с чего начну, - весело прокричала Мария Дмитриевна уже из дверей, - с Пушкина. С «и милость к падшим призывал».

На следующий день Мария Дмитриевна появилась в школе в измененном обличье. Ее стройная фигура в плотно облегающем сером костюме и белой блузке произвела впечатление, будто со всех окон посрывали пыльные шторы, и в классах и в коридорах стало значительно солнечнее.
- Смотрю на нее как на первую смелую ласточку, вылетевшую после грозы, - сказал пожилой учитель географии, а его собеседник – моложавый учитель физкультуры, просто отвел заблестевшие глаза.
Сама Мария Дмитриевна в этот день встала раньше обычного и очень много потрудилась над прической и макияжем, так, что школьной простоты, этакой философской незавершенности облика, в ней совсем не осталось. Такой совершенной свежей красотой, которую Мария Дмитриевна приобрела после утренних трудов над собой, женщина может блистать только один раз в жизни – в день замужества. Для Марии Дмитриевны день «Урока милосердия» был столь же значительным, точнее, неизведанно значительным, так как замужем она она еще не была.
В учительской она улыбалась весело и пленительно, сияла и шутливо «отбрыкивалась» от всех попыток коллег угадать причину столь разительных изменений. Она боялась только одного, что вдохновение, которым она жила последние дни, заведет ее слишком далеко в неизведанное.
Примерно об этом говорил с ней и Андрей Николаевич, остановивший Марию Дмитриевну в коридоре и предложивший ей зайти в пустой класс.
- Вы знаете, Мария Дмитриевна, успех педагога основан на методологии. Почти как политика, только цель, пожалуй, иная. Ни в коем случае нельзя, чтобы ученик увидел блеск в глазах преподавателя, так как вдохновение – это страсть, а страсть скоротечна и делает человека беззащитным перед невежеством, которое, увы, вечно и, дважды увы, свойственно молодости. Ученик обычно сопротивляется, но его способ борьбы – выжидательная партизанская война и глухая оборона. Ученик, который вскакивает на стол и кричит, что вы не правы – это ваш ученик. Завтра он будет знать ваш урок наизусть. Но для этого вашего огня должно хватить больше, чем на один урок. Вы должны еще учить детей этого ученика и детей тех детей. К сожалению, обычные наши программы не предусматривают уроков нравственности, подобный тому, который вы задумали. А наша собственная жизнь неизвестна ученикам и поэтому, надеюсь, только поэтому, не может быть им примером. На вашем уроке вы должны быть очень внимательны. У вас нет времени, чтобы победить их хитростью. Вы также не должны сгореть на их глазах. Но я не могу дать вам никакого метода.
- Я справлюсь. Они же должны понимать, что каждому может понадобиться чужое участие, - ответила Мария Дмитриевна.
- Вы никогда не совершали обгон по встречной полосе перед крутым поворотом, - вдруг спросил Андрей Николаевич, внимательно глядя ей в глаза.
- Нет, - пожала плечами Мария Дмитриевна, - я вообще не вожу машину.
Андрей Николаевич покачал головой, посмотрел на наручные часы и поднял указательный палец.
Зазвенел звонок.
Немножечко обеспокоенная печальной речью директора Мария Дмитриевна вошла в класс и, как обычно, приветливо улыбнулась. На миг ей пришлось задержаться возле дверей, в прямоугольнике нестерпимо яркого солнечного света, падавшего сквозь окно. Этот свет резал глаза, но и сквозь прищуренные веки Мария Дмитриевна видела сорок лиц перед собой и ровно в два раза больше внимательных глаз, распахнутых перед ней, как поднятая выстрелом с поля грачиная стая.
Отвернувшись от прямого света, Мария Дмитриевна подошла к доске, возле которой привычно пахло мелом и мокрой тряпкой, и повернулась к ученикам спиной.
Тут же по классу прокатился легкий шепоток, но Мария Дмитриевна сдержалась и не повернула головы, а лишь подумала, не слишком ли коротка у нее юбка. Только на слове «падшим» ее рука неожиданно замедлилась, чуть не поддавшись неожиданному соблазну написать иное: «павшим». Подчеркнув написанную фразу жирной чертой, она набрала в грудь побольше воздуха, и лишь тогда обратила к ученикам свое лицо, чувствуя, что очень многое хочет им сказать, но зная, что самое главное сказать должны они.
- Нам осталось мало времени провести вместе, - начала Мария Дмитриевна, внимательно вглядываясь в лица перед собой. Ученики сидели спокойно, как серые прибрежные камни во время штиля. Только один алый ротик сложился в цветочек, а бойкие глазки над ним скосились в сторону раскрытого окна.
- Да, Настенька! Ты бы и сейчас упорхнула бы, - подумала Мария Дмитриевна про эту девушку, и продолжила.
- И я хотела бы сегодня поговорить с вами и выслушать  ваше мнение о том, что является предметом художественной литературы, и как она может влиять на жизнь людей. Когда-то мы с этого начали наше знакомство. Я надеюсь, что теперь, через несколько лет занятий, мы можем говорить об этом более ответственно.
Повисла тишина, которую нарушил звонкий удар по мячу во дворе, а после него уже заскрипели стулья и зашелестели тетради. Это был обычный шум, перед тем, как ученики признаются в незнании ответа, но в этот раз ответ нашелся. Не ответ, конечно, а просто мнение, подслушанное, чужое, но пригодное для борьбы.
- Некоторые просвещенные умы, впрочем, принадлежавшие часто самим писателям, что позволяет подозревать определенную подтасовку результата, считали, что предметом художественной литературы является человек с точки зрения нравственности. А поскольку нравственность – понятие относительное, то эти люди истратили бумаги намного больше, чем их коллеги – врачи и естествоиспытатели. Последних я с большим для них уважением хотел бы назвать естествопытателями.
Володя Усачев, очень уверенный в себе молодой человек в модных очках, из под которых холодно и прямо смотрели на Марию Дмитриевну глаза юного банкира, произнес эти три предложения и захлопнул тетрадь перед собой, как будто считал вопрос закрытым.
Несколько дней спустя Мария Дмитриевна все еще вспоминала этот урок и проклинала себя за то, что попалась на такую нехитрую наживку: «нравственность понятие относительное». Но именно эти слова неповоротливого во всех случаях, когда дело не касалось шахмат, математики или финансов Усачева, мгновенно заставили вспыхнуть Марию Дмитриевну и вступить в дискуссию, если, конечно, произошедшее можно назвать дискуссией.
Большинство учеников в это время смотрели в сторону говорившего Усачева. Чтобы привлечь их внимание, Мария Дмитриевна спросила его, в чем именно заключается относительность нравственности, ожидая услышать в ответ набор цитат из Альберта Камю.
- Только в позиции тех, кто о ней говорит, - подумав, ответил Усачев. – Сытые и голодные, нормальные и голубые. С точки зрения физиологии голубой – больной человек, животное, не пригодное к размножению. А с точки зрения современной бесполой морали – пусть живет и участвует в выборах, по сути, в том же отборе. Голодный опять же лучше работает, а сытый спит крепче, и во сне его легче убить. А мы все переживаем, что в Африке дети голодают. Эта Африка нас и съест, когда проголодается. Нас – я имею в виду Европу.
Ученики одобрительно загудели, и чем дольше молчала Мария Дмитриевна, тем громче становилось это гудение.
- Верно, - сказала Мария Дмитриевна, улыбнувшись. И улыбнулась еще раз, увидев, что Усачев удивленно нахмурился, а сидящий через несколько голов за ним Артем Шутов наконец-то поднял голову и посмотрел в затылок Усачеву своими серо-зелеными, наглыми глазами. «С такими глазами можно только родиться. Это как врожденный порок сердца» – подумала Мария Дмитриевна про Артема, про Наденьку и всех других девушек, которых молва связывала с его именем.
- Верно, - повторила она и добавила, - это верно, как и то, что существуют пороки, безусловно осуждаемые всеми, во все времена.
- Если вы имеете в виду воровство, проституцию, убийства, ложь и прочее, то и с этим можно поспорить.
- Нет! – ответила Мария Дмитриевна Усачеву, но не глядя на Усачева. – Я говорю о тех случаях, когда подобные отвергают себе подобных.
Усачев задумался и рассудительно произнес, что не много примеров этому можно найти в школьном курсе литературы.
- Об этом поговорим чуть позже. А сейчас давайте вспомним самые яркие примеры участия одних людей в судьбах других, - обратилась Мария Дмитриевна ко всем ученикам.
- Соня Мармеладова, - сказал кто-то.
- Катюша Маслова, - донеслось из угла.
- Дед Мазай и зайцы, - крикнул Усачев и завертел головой, чтобы удостовериться в улыбках одноклассников.
- Ну, ты еще про дядю Степу скажи, - сердито прошептала в его сторону Настя.
Мария Дмитриевна с трудом подавила в себе желание заткнуть уши руками, чтобы не слышать этих уродливых слов.
Она подняла руку и так властно, как только могла, произнесла:
- Не надо кощунствовать!
У нее получилось. Шум стих, но…
- Роман Раскольников убил старуху, которая дала ему деньги, - громко и внятно произнес Артем.
Свои руки он держал под столом, и выражение лица у него было задумчивым и надменным, как будто он примерял себя на место Раскольникова, а под столом у него был спрятан топор.
- Ну, уж и участие! – повернулась и к нему Настя.
- А почему нет? – воскликнул Усачев, - он просто ускорил естественный ход вещей.
Мария Дмитриевна отошла к доске и написала крупными буквами «Милосердие».
- Разве можно так легко говорить о жизни и смерти, - спросила она, прислушиваясь к холодку в своем сердце. От улыбок этих детей веяло могильным ужасом.
- Сначала трудно, потом легко, - Усачев виновато пожал плечами.
- Что означает это слово? - Мария Дмитриевна слегка прижалась к доске плечом, загадочно закусив нижнюю губку. Она почему-то решила, что сейчас самое время было немного позаигрывать с учениками.
- Делать то, что мило сердцу, - сказал Усачев.
- Да! – радостно воскликнула Мария Дмитриевна.
- И не делать того, что не мило, - пробубнил из-за спины Усачева Игорь Бухарцев, уже пытавшийся в свои семнадцать лет играть на бирже через интернет. В этот момент он набирал сообщение кому-то на своем сотовом телефоне, для чего низко наклонился над столом. С Усачевым его связывала не дружба, а конкуренция – они оба пытались казаться умными и богатыми. В отличие от Артема, который считался просто «крутым» парнем.
- Пожалуй, но не всегда, - ответила Мария Дмитриевна.
- Я вчера видел уличную сцену, - Бухарцев наконец-то отправил сообщение и выпрямился, - Лежит у стены пьяный, лежит неудобно, подвернув голову. Рядом старушка продает сигареты. Она смотрела на пьяного, смотрела, жалела, наверное, даже поправила картонку какую-то у него под головой. А потом пришел милиционер, пнул пьяного ногой, разбудил и увел в отделение.
- Там ему отобьют почки, чтоб не пил так много, - добавил заерзавший на стуле Артем.
Мария Дмитриевна уже заметила несколько его хищных взглядов, направленных на ее открытые колени.
- А ты что там делал? – спросил Бухарцева Усачев.
- Пил пиво в кафе напротив.
- И вот вопрос! – Усачев даже вскочил со своего места, - кто поступил милосерднее, а кто правильнее?
Он подбежал к доске, быстро начертил вертикальную линию, и стал считать поднятые руки.
Человек десять сделали бы то же, что и старушка. В основном это были девочки. Остальные были на стороне милиционера.
Мария Дмитриевна почувствовала, что щеки ее загорелись – то ли от прилившей крови, то ли от смешливого улыбчивого солнца за окном.
- И что дальше? – спросила она сама себя, но как-то так получилось, что вопрос услышали все.
- А дальше, если бы не милиционер, пьяный бы проснулся и выпросил бы, или отнял у старушки папиросы, - сказал Артем.
- Верно ли то, что общество в лице милиционера, если не считать злоупотребления в отделении, о котором говорил Артем Шутов, поступило, исходя из принципа гуманизма. Ведь не только нам важно, чтобы нас защищали от  алкоголиков, но и самим алкоголикам необходимо постоянное подталкивание к излечению. - Мария Дмитриевна произнесла эти слова и сама удивилась, как холодно прозвучали они. Всю свою жизнь она старалась обходиться без штампов, а вот теперь не получилось. Всегда так, когда говоришь от себя о целом обществе. Наверное, в этом есть глубокий смысл: невозможно говорить тепло о холодном!
- Нет, конечно, нет! Общество сначала делает легальным алкоголь, слабые наркотики, в некоторых странах проституцию, придумывая что-нибудь, чтобы все это контролировать. Делается это не из гуманизма или милосердия, а из желания себя обезопасить. Себя, то есть тех, кто к этому не имеет отношения. Или зарабатывает на этом. Но на самом деле, разрешая алкоголь, наркотики, проституцию общество устраивает социально-экономическую нишу и обрекает часть своих членов на медленную гибель в ней. В результате – все настолько чужды друг другу, что даже для вражды чего-то общего не хватает. Мария Дмитриевна! Об этом же все написано! – воскликнул Усачев.
- А в Турции ворам отрубают руки, и в Азии за наркотики расстреливают, - вставил Бухарцев.
- А Раскольников убил старуху, - снова произнес Артем. Он все пристальнее и пристальнее смотрел на Марию Дмитриевну, и его немигающий взгляд тревожил ее.
- Правда, чтобы убить так, как Раскольников, нужно быть из одного теста с жертвой. Нужно ненавидеть. А вы спросите Артема, что он больше всего не любит.
- «Чайников» на дороге, которые ползут по левой полосе, - сказал Артем.
- Неужели ненависть может быть движителем? – спросила Мария Дмитриевна. Она думала, что может с этим спорить, и хотела спора.
Но Усачев и Бухарцев оказались слишком хитрыми или ленивыми, чтобы бороться. Только Артем посмотрел куда-то вниз и спросил:
- Мария Дмитриевна, вы когда-нибудь обгоняли «чайников» по встречной полосе перед крутым поворотом?
- Нет. А это важно?
Артем не ответил, только вскинул на Марию Дмитриевну прямой и, как ей показалось, недвусмысленный взгляд.
- Черт знает что. Просто ужас какой-то, - подумала Мария Дмитриевна, - Так смотреть при всех.
- Это он о своем, - подал голос Бухарцев. – Суть в том, что жизнь сильно изменилась. Жизни одного человека не хватает на двоих. Не то, чтобы на все человечество. Классический подход устарел.
- Так что же? Мне стереть это слово? – спросила Мария Дмитриевна.
На некоторое время все замолчали. Потом Усачев почесал ручкой голову и сказал:
- Нет. Просто напишите раздельно. Мило Сердцу.
Мария Дмитриевна машинально взяла в руку тряпку и задумалась.
- Так что же это означает?
- Делать то, что мило.
- А то, что не мило, или с теми, кто не мил?
- С ними можно договориться. По крайней мере, попытаться.
- А с теми, кто был мил, но вдруг перестал.
- Забыть, или остаться друзьями, - единодушно сказали хором почти все.
Мария Дмитриевна вновь увидела, что «серые молчаливые камушки», на которые походило большинство учеников в классе, зашевелились и заулыбались.
- Забыть, винить, простить… Какие еще слова мы знаем из этого ряда? - спросила Мария Дмитриевна.
- Винить, простить. За что? – спросил Усачев.
- За что?! Наверное, люди просто так не перестают быть милыми. И не расстаются просто так, когда захотелось.
Мария Дмитриевна прошла по рядам и остановилась возле Насти. Настенька надула губки и промолчала.
- Вы ее спрашиваете? – насмешливо закричал Бухарцев, - да она вчера перед носом своего парня из «В» класса села в шестисотый «мерс» и укатила. Прямо от школы. Ты хоть имя того мужика в «мерине» спросила?
- Дурак! – ответила Настя и добавила, обращаясь уже к Марии Дмитриевне:
- Извините, он сам напросился.
Ученики снова зашептались, кто-то кого-то хлопнул по руке.
- Не лезь!
Мария Дмитриевна медленно отступила к доске, пытаясь в тихом рокоте голосов ухватить хоть что-то, на что можно, на что нужно ответить, чтобы продолжить разговор. Но ничего не находила.
- Настя! За пятьдесят «баксов» сними блузку! Прямо сейчас, - совершенно серьезно предложил Бухарцев и даже вытащил откуда-то зеленую бумажку.
- Пошел ты! – Настя была категорична, но голос ее прозвучал скучно и обыденно.
- Да брось ты ломаться! – Усачев неожиданно ловко для своих округлых форм бросился между столами и ухватил Настю за выбившийся край блузки.
Та взвизгнула и отскочила.
- Не рви, дурак! Давай баксы, - она как кошка вдоль стены пробралась к Бухарцеву и выдернула из его пальцев купюру. Потом смело глянула в сторону молчащей Марии Дмитриевны,  вскочила на учительский стол, на ходу скинув голубую блузку, и встала в гордой позе, как фотомодель, запрокинув руки за голову и спрятав ладони в густой копне волос.
- Мне как раз нужно долг за куртку отдавать, - сказала она.
Ученики зааплодировали. Кто-то уже откинулся на спинку стула и положил ноги в кроссовках на стол, прямо на учебник литературы.
Самым сильным желанием Марии Дмитриевны было немедленно выскочить за дверь. Но Артем уже стоял у двери и поддерживал стул, одна из ножек которого была продета сквозь обе ручки.
- Не стучаться же - глупо! – подумала Мария Дмитриевна. Тем более, что невообразимого шума, предчувствие которого так испугало ее, не возникло. Ученики сидели ровными рядами, обмениваясь репликами и швыряя свернутые из бумаги самолетики в Настю, которая стояла на столе, принимая одну за другой позы, выученные в школе фотомоделей. Только Бухарцев озабоченно рылся в бумажнике.
- Вот! – воскликнул он, нащупав что-то, - триста «баксов» паре, которая совершит акт на этом столе. Он спихнул Настю с учительского стола. Настя спрыгнула, неловко подвернув ногу, за что наградила Бухарцева злым взглядом.
- Двести – за столом, - сказал кто-то.
- За столом – сто, - начал торговаться Бухарцев, - там ничего не будет видно, платить не за что.
Усачев поднялся со своего места и обвел взглядом класс:
- Слишком много желающих, - сказал он, вглядевшись в лица одноклассников. – Надо бросить жребий.
- Учительница участвует? – спросил кто-то негромко, но Мария Дмитриевна услышала и побледнела.
Усачев тоже услышал, повернулся к Марии Дмитриевне, но смутился и ничего не сказал. Вместо него Мария Дмитриевна услышала приглушенный шепот Артема, который подошел к ней совсем близко. Стул в дверях держал уже другой ученик.
- Давайте попробуем, Мария Дмитриевна. Гарантирую,  вам очень понравится. Во-первых, потому что вы сделаете это со мной. Во-вторых, вы сделаете это на глазах у них всех, и все они будут радоваться вместе с нами. В-третьих, вы просто этого никогда не делали так, как можно сделать сейчас. В-четвертых…
- Нет! – сорвалось с дрожащих губ Марии Дмитриевны. Она обернулась к Артему и со всей силы влепила ему оглушительную пощечину.
В ответ Артем улыбнулся широко и нагло:
- Только звонок, Мария Дмитриевна, помешал вам стать наконец-то счастливой. Андрей Николаевич с Надькой были решительнее, - сказал он, повернулся и, не торопясь, двинулся к выходу из класса. Все сорок человек, сорок мальчиков и девочек  прошествовали за ним, но шорох их шагов и одежды был не слышен за оглушительным захлебывающимся звонком на перемену. Звонок оборвался на полу всхлипе, когда в классе уже никого не было. Только Мария Дмитриевна стояла возле доски, опустив плечи и голову, чем-то похожая на влажную тряпицу, свесившуюся с края доски.
На вторую часть урока никто не пришел. Мария Дмитриевна сидела одна за учительским столом, потом перебралась за столы учеников, пытаясь с их мест представить себя, взывающую к их лучшим чувствам. То, что случилось, были ли это сорок пять минут ее позора? Или это была вечность борьбы зла с добром? А она, слабая женщина, принявшая на себя труд «горца» из известного сериала, всего лишь песчинка, которую размалывает время в этой борьбе? Чем дольше никто не приходил, тем больше она склонялась ко второму ответу. Но как не хотелось быть песчинкой! Куда же поместить тогда горячее, разозлившееся сердце?
Но время урока еще не истекло полностью, когда дверь скрипнула, и в класс вошли Усачев, Бухарцев и Настя. Мария Дмитриевна, уже полностью  овладевшая собой, встретила их любопытствующим взглядом.
- Мы пришли, чтобы извиниться – сказал Усачев и вздохнул с облегчением.
Было видно, что говорить ему этого не хотелось, но что-то все-таки мучило его и заставляло прятать глаза и опускать голову.
- Совесть, что ли? – подумала Мария Дмитриевна, а вслух спросила:
- За этот… спектакль?
- За этот индейский танец – поправил ее Бухарцев.
В отличие от Усачева происходящее его не стесняло.
- Вы одни пришли извиниться? За себя или за всех? – снова спросила Мария Дмитриевна.
Бухарцев покачал головой и зло усмехнулся:
- Только за себя. Остальные, они ведь практически не участвовали. Так, сидели, улыбались.
- А Шутов, он тоже не участвовал?
Ученики переглянулись, как будто ждали этого вопроса.
- Артем сам по себе. Захочет – придет.
- Я вообще-то с ним хотела поговорить. О Надежде. Вы же знаете, она теперь совсем одна там, в больнице. Я думала, Артему это не безразлично.
- Да их почти ничего и не связывало. Так, гуляли вместе, – сказала Настя.
- Она ведь наркотики себе вколола. И заразилась. Он, может, в этом  тоже виноват. Так не должен быть в стороне.
Усачев пожал плечами:
- Она не первый раз попробовала. Этим должно было закончиться.
- Что значит, должно было? – ужаснулась Мария Дмитриевна, - Почему вы так спокойно об этом говорите. На ваших глазах человек попал в такую беду, в такую пропасть упал, а вы ждете конца и говорите, что так должно быть?
- Понимаете, Мария Дмитриевна, это не падение,– заговорил Бухарцев. – Она ушла в отрыв от серости, от будничности. И не беда это. Как раз от беды наркотики и уводят. Если ей не мешать, она сгорит очень быстро. Не успеет ни отчаяться, ни состариться.
- Это вы меня спрашиваете, понимаю ли я, - удивилась Мария Дмитриевна.
– Я же учительница! – хотела добавить она, но сдержалась. Она ведь действительно ничего не понимала. Точнее, боялась понимать.
- А почему нет? – спросил Бухарцев. – Если жизнь измерять количеством выделенного адреналина, то выпускник школы старше любого преподавателя. Разве нет.
- Взрослеем, предавая, - грустно усмехнулась Мария Дмитриевна. – Ладно, идите. Урок закончился.

Вечером она сварила себе две сосиски и картофель. Но сидеть за столом не давало сосущее под сердцем беспокойство. Теперь это было не утреннее волнение за школьников, не вчерашнее за Надю. Теперь она «болела» собой. Сама собой. За себя. За свое прошлое, настоящее, будущее. За свою жизнь, за свою квартирку с окнами во двор, в котором только и было что поломанная горка и ржавые качели. По вечерам на кривых конструкциях горки и на качелях, точно воронья стая, устраивались подростки и пытались петь под гитару:
- Ведь ты ж такой молодой, ты еще страдаешь ерундой…- голосили подростки, и только ветер шелестом листьев на деревьях, растущих вдоль самых домов,  мог поспорить с их голосами.
Снедаемая тоской по чему-то необъяснимому, Машенька ходила по квартире – от кухни до лоджии и обратно, держа тарелку на весу и иногда останавливаясь, чтобы откусить кусочек. Она жила одна, так что никто не мешал ей заниматься мучительным самокопанием и поиском смысла жизни.
Вдруг она вспомнила, что до сих пор не рассказала о своем уроке Андрею Николаевичу: вторую половину дня его не было в школе.
Наскоро дожевав последний кусок, она сунула тарелку в раковину, и уселась в кресло поближе к телефону. Но директор отреагировал на ее сбивчивый горячий рассказ довольно сдержанно.
- Мне показалось, что они готовы меня изнасиловать – чуть не плача говорила Мария Дмитриевна.
- Ну, уж это вы сгущаете краски. В вас страх сейчас говорит, страх и злость. От чего-то надо избавляться.
- И что тогда? Что будет, если от чего-то, или от всего сразу избавлюсь?
- Учить легче не станет, а вот жить, пожалуй, да.
В трубке раздался грохот, и некоторое время Мария Дмитриевна слышала только какие-то посторонние шумы, как будто на другом конце провода кто-то ходил, кашлял, скрипел половицами и что-то наливал.
- Андрей Николаевич, что у вас случилось? – крикнула она и посильнее прижала трубку к уху, как будто от этого что-нибудь могло измениться.
- Да ничего особенного, - ответил Андрей Николаевич самым обыденным тоном, - вот бутылку открыл. С коньяком.
- Зачем? Вы же не пьете?
- Откуда вы знаете?
- Все говорят. И с нами вы всегда только сок или минералку наливаете. – Мария Дмитриевна вспомнила, что директор, хоть никогда не уклонялся от скромных юбилеев своих коллег, ни действительно, спиртного никогда не пил.
- Ну и что, что говорят. А вот понадобилось. Тепла стало не хватать. Адррреналина! – ответил Андрей Николаевич и добавил, - приезжайте, Машенька, в гости. Коньяк, правда, не самый лучший, но, как говорится, чем богаты…
Марии Дмитриевне показалось, что говорит она уже с другим человеком. Внезапно и очень четко вспомнилось, как испытывающе смотрел он на нее утром, перед тем, как спросил: «Вам когда-нибудь приходилось совершать обгон по встречной полосе перед крутым поворотом». Боже! Это ведь Артема фраза. От кого он мог ее услышать? Только от Нади. Неужели правда?
- Андрей Николаевич, - спросила она, это правда, что про вас и Надежду ученики говорят.
- Школьные легенды, - усмехнулся директор. Ответил быстро, ни минуты не роясь в памяти, как будто сам только об этом и думал:
- Я один раз пригласил ее в театр. Глупо, надо было сразу домой, тогда бы она сразу поняла, зачем. Может, выгоду какую-нибудь почуяла бы, что-нибудь и вышло. А так, в театр! Зачем? Повел себя как старый, выживший из ума старик, которому на девочек только смотреть. Теперь немного стыдно, хотя романтики стыдиться как-то не принято. Она и меня про обгон спросила. Это у них модный теперь вопрос. Так что, Машенька, не теряйте времени, берите такси и приезжайте. Я заплачу за такси. И вам заплачу, мадемуазель Парфенова!
- Вы пьяны, - ответила Мария Дмитриевна и положила трубку.
Голова раскалывалась от боли. Зажав виски ладонями, Мария Дмитриевна поджала ноги и свернулась на кресле маленьким, трепещущим комочком. Показалось даже, что в комнате стало холоднее, но идти за пледом не было желания.
- Как же так, - думала она, - сильный человек, безупречный пример всем им, учителям, человек, для которого школа была семьей и домом, а ученики – детьми. И вдруг – коньяк, пошлое приглашение в гости. Перед этим попытка соблазнить школьницу. Неудачная попытка! Вот, корень зла в неудаче. Артемовский вопрос всех сбивает. Артем во всем виноват.
Она вспомнила его шепот, наглые прямые взгляды.
- Ведь уже не мальчик. Совсем мужчина, - подумала она.
И вдруг злость вспыхнула в ней с новой силой. Она вскочила, схватила сумку, высыпала ее содержимое на пол в коридоре. Потом снова вернулась в кресло с записной книжкой в руке, где были записаны телефоны учеников.
- Позовите, пожалуйста, Артема Шутова. Это учитель литературы, - сказала она в трубку, и затаила дыхание, пока Артема звали.
- Артем, - раздался хриплый голос, от которого у нее в ухе даже защекотало.
- Это Мария Дмитриевна, - сказала она как можно спокойнее. Но сдерживать крик приходилось силой, поэтому конец фразы она почти прошипела:
- За свои слова отвечаешь?
Артем помолчал, как будто подбирал слова, потом спросил медленно, как будто ронял одну за другой теплые монетки в подставленную ладонь:
- Куда за тобой приехать?
Мария Дмитриевна назвала адрес.

На следующее утро, в шесть часов Артем привез Марию Дмитриевну к ее подъезду.
- Ну, увидимся на уроке, - сказала она ему.
- Только придумай ему какое-нибудь другое название, а то все опять повторится, - ответил Артем.
- А ты разве против?
- Я – нет. – Артем широко улыбнулся. Зубы у него были не слишком красивые – желтоватые и неровные.
- Тогда не будем ничего менять. – Мария Дмитриевна сделала шаг к подъезду, но остановилась, глядя, как Артем разворачивает мотоцикл и уезжает. Он кивнул ей головой, когда трогался с места, и помахал рукой, когда поворачивал за угол дома. Издалека ему было не видно, как менялся ее взгляд. Сначала он был слегка пьяным, как и положено после бурной ночи, но, когда Артем повернулся к Марии Дмитриевне спиной, в ее глазах вспыхнул злорадный огонь. Месть удалась.
- Глупец, - подумала она. Дает себя использовать.
У нее было достаточно времени, чтобы немного отдохнуть перед новым днем. Тем более, что вчерашний костюм был еще вполне свеж. Вечером, перед тем, как уехать с Артемом, она переоделась в джинсы. Ему было прекрасно видно из коридора, как она переодевалась в комнате, но тогда он еще стеснялся. Странно, но всю ночь ей пришлось проявлять инициативу.
Только повторить прическу не удалось. Но это было и к лучшему. Иначе коллеги заподозрили бы что-нибудь совершенно невероятное.
Проходя мимо кабинета Андрея Николаевича, она решила поболтать с ним. Вчерашний телефонный разговор стер всякую робость перед директором.
- Посоветоваться, - спросил Андрей Николаевич, когда она вошла в кабинет.
- Нет, просто поздороваться, - ответила она.
- А зря. Могли бы и спросить о чем-нибудь. Неужели не о чем?
- Не о чем, честное слово, Андрей Николаевич. Только о здоровье.
Директор понял намек
- Голова, Мария Дмитриевна, не болит. Душа тоже. Хотя, конечно, свои  извинения за вчерашний вздор приношу. Но вам же от этого ни жарко, не холодно. Ведь правда?
- Правда, Андрей Николаевич, все правда.
- Но, Мария Дмитриевна, - директор усмехнулся, - я вчера думал о вашем уроке. И знаете, на что обратил внимание? На то, как у Пушкина написано. У него ведь как: «Что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал!» Обратите внимание на очередность слов. Сначала жестокость, потом свобода, а потом уже милость. Как решето. Все отсеялось, милость осталась. Жестокий век, свободные сердца. У Пушкина, впрочем, немного по другомц, но, по-моему, так вернее картинка получается. А милость и милосердие, одно ли это и то же, как вы теперь думаете.
Мария Дмитриевна об этом не думала. Она почему-то снова стала верить Андрею Николаевичу,  и улыбнулась своей непостоянности. Все же он был очень мудрым человеком, хоть и слабым, может быть, иногда.
- Вы знаете, - сказала она, там ребята собираются сегодня в больницу к Наде идти. Не такие уж они испорченные.
- Общество никогда никого не спасает. Оно только успокаивает, усыпляет.  Человека спасает только человек, – ответил Андрей Николаевич.
- Артем точно не пойдет, - подумала вслух Мария Дмитриевна и закусила губу. Она испугалась, как будто это она его не пускает. Может, так оно и было.
- То-то и оно. Хотя не в Артеме, конечно, дело.
Андрей Николаевич встал из-за стола и подошел к Марии Дмитриевне.
- Я тут подумал, Мария Дмитриевна, может удочерить Надежду. Мне уже детей не завести. А ей все равно некуда возвращаться.
- Не разрешат, наверное. Я о таком и не слышала, чтобы директор школы удочерил ученицу. Тем более, все эти слухи.
Андрей Николаевич поморщился.
- Слухи, да. Могут навредить. А что касается директора школы, так я ведь ухожу от вас. Старый товарищ в министерство зовет работать. Я вчера в РОНО ездил, уже предупредил.
- Как же так, Андрей Николаевич! А мы, все мы. Как же мы без вас?
- Как все, не знаю. А что касается вас, Машенька, то вы все же подумайте над моим вчерашним предложением. Подумайте. И выходите за меня замуж.
Мария Дмитриевна отступила на шаг назад.
- Знаете, Андрей Николаевич, у меня и без ваших предложений после вчерашнего урока голова кругом идет. А сегодня, вероятно, будет еще продолжение, - она повернулась и взялась за ручку двери.
- Уроки уроками, Мария Дмитриевна, а я вам о практических занятиях говорю. Так что, подумайте, - сказал ей Андрей Николаевич.
От этих слов у Марии Дмитриевны отчего-то зарделись уши.

На следующей перемене Мария Дмитриевна согласилась. Она согласилась со всем, что предложил Андрей Николаевич. И это не было безрассудным и отчаянным прыжком в омут. Наоборот, ей показалось, что она поднялась так высоко, что дух захватывало от открывшихся просторов и чистого голубого неба. Мария Дмитриевна решила, что с этого дня она перестанет читать лекции по теории жизни, а сама станет прилежной практиканткой. Ей так не хватало опыта.


09.10.1999


Рецензии
Сергей! Вы осветили тему злободневную и актуальную но боюсь что отклика она у современных людей не вызывает. Вот и статистика подтверждает мой вывод - целый год она на сайте и всего лишь одна рецензия. У меня вообще складывается ощущение что здравомыслящих и адекватных людей остались единицы. Увы. Вокруг пустыня.
Я являюсь автором предмета "москвоведение". В 1993 году в экспериментальной школе предмет был опробован лично и в 1994 году Министерство образования озаботилось созданием учебника. Предмет рассматривался мною значительно шире, чем в предлагаемых министерством рамках и включал также нравственные аспекты. Я отразила свою деятельность в рассказе "Географиня", c которым можно ознакомиться. Так вот некоторые родители выступали против лекций о морали и нравственности, ибо, как утверждали они, - дети будут лишены жёсткости так необходимой для успешной реализации в жизни. Родители желали, чтобы дети шли по головам, достигая всё больших высот, сметая всё на своём пути... И сейчас мы видим в нашем обществе как раз то, что и хотели - пустыню.
Возрождать нравственность, воспитание, культуру, уважение к старшим, традиционные ценности - задача очень и очень непростая на нынешнем этапе. Складывается такое ощущение, что это никому не нужно и даже более того - является поводом для насмешек. Быдло в фаворе. На воспитанного начитанного и культурного человека смотрят как на ненормального. Понятие нравственености настолько искажено, что смотрится как архаизм и вовсе ненужное качество, тоглда как на самом деле оно является для человеческой личенгости первостепенным и опредляющим.

Синтюрина Кира   05.01.2017 17:22     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.