Лучшие времена. ч 1

ПЕРВЫЕ ПРОЗАИЧЕСКИЕ СТАНСЫ

Дорожные машины всегда чуточку неприличны, как разобранная кровать. Зачем так остервенело вгрызаться в асфальт? Откуда это упоение работой? Ведь бросили-то асфальт кое-как, не любовно и не бережно. Впрочем, какое дело машине до того, как и кто пахал до нее. Но тем не менее удалось подглядеть кусочек истины: переделывая что-то, люди проявляют гораздо больше энтузиазма, чем творя новое.
Огромное удовольствие доставляет счет. Особенно вычитание. Вычитать из дохода расход и видеть, что капелька еще остается. Остается на черный день, но лучше - для подрастающего поколения. Бывают переходящие капельки.
Ну что ж. О детях, так о детях. Им всегда завидуешь. Если кое-что уже понял. Как начал завидовать - значит, стал умным. Перестал - еще умнее.
Пошел дождь. Пойди и ляг на кровать. Сойди с ума от погоды. Ей все равно. Ты, конечно, не обижайся, но ей действительно все равно. Ей даже не может быть не все равно. Можешь ее пожалеть. И не сходить с ума.
Может, в этом и есть какой-то резон. Написал фразу, еще не зная, что последует далее. Но впрочем, научись произносить ее так, как англичане и больше, наверное, американцы, произносят свое "well". Причем, ошибочно думать, что смысл предложения здесь в слове "резон". Отнюдь. Самое существенное в этой фразе - неясность слова "какой-нибудь". Народы, наверное, переворачиваются с бока на бок тогда, когда прерывают свой зевок, захлопывают пасть и вместо протяжного "какой-нибудь" получается рявканье - "какой?".


КАК ПРОХОДИТ ЖИЗНЬ

Жаркая ленинградская суббота. Июль. Душно.
Город еще не остановился после рабочей недели, но блеск в глазах другой - покупательский.
Иду по Невскому. Сдуваю, вытянув нижнюю губу, мокрые от пота волосы с глаз и смотрю на направленное движение людей и машин. Ток жизни. Поток информации. Потоп.
Дети ловят рыбок в Фонтанке. Город ловит детей. Рыбки умирают быстро в полиэтиленовых, стеклянно блестящих на солнце пакетах или на асфальте под колесами. А дети... Только пять процентов детей рождалось совершенно здоровыми в ту пору в Ленинграде - городе белых, как прах цивилизации, ночей.
Думаю о высоком. О жизни.
На углу Невского и Литейного в глаза красный свет. Стою. И тут же, рядом, но сзади, мягко притормозил серебристый, слишком вытянутый для отечественного микроавтобус. Обернулся и смотрю полминуты. Борта ровные, окна только в кабине. Из-за хрустально чистого лобового стекла виднеются физиономии двух сияющих не нашим сервисом парней. Что-то весело жуют и запивают это что-то кока-колой. Тот, у которого левая рука лежит на руле, в правой держит огромную двух-литровую бутыль. Из-за повернутых ветровых стекол дунуло музыкой. Пешеходы на Невском на мгновение превратились в участников клипа Майкла Джексона.
Зеленый. Пошли! Микроавтобус плавно тронулся и проплыл мимо. Happy end - прочитал я большие синие буквы по диагонали борта.
Трогаю за рукав прохожего и киваю головой вслед удаляющемуся серебристому чуду.
- А, это? - говорит прохожий, - новая похоронная служба. Совместное предприятие.
Отпускаю прохожего и иду дальше.
Думаю о серьезном. О смерти.

НИКУДА НЕ УЛЕТАЮ

А я никуда не улетаю. Иду медленно по Лиговке-Лиговке. Я - белый человек в черном от весны городе. Я - призрак. И я никуда не улетаю. Хотя... вот... красно-желто-синий человек (рубашка!) выскочил из дверей. А над створками надпись: касса аэрофлота. Заманчиво. Бог с тобой, ты - призрак. Ты призрак и, значит, бог без тебя. Хотя ты с богом. Но бог, оказалось, с теми, кто улетает. Не с тобой. Не со мной.
Разноцветный человек повернулся и рванулся обратно в двери. Я видел это боковым зрением. Я не остановился. Я просто иду медленно по Лиговке-Лиговке. И я никуда не улетаю.

В КРЕПОСТИ

С толпой праздных туристов по деревянному мосту прохожу в Петропавловскую крепость. Я не турист. Я местный. Мною движет не праздность и не любопытство. Стремление к первоосновам своего поселения - не от хорошей, не от сладкой жизни.
Прохожу в ворота в стене под пережившим все исторические катаклизмы и победившим Тление и Время, Время и Тление двуглавым хищником. Переживающим и побеждающим. Инстинктивно бросаю настороженный взгляд наверх, непроизвольно воспринимая изваяние как настоящую живую птицу.
Впереди, в конце темного тоннеля - яркое солнце, милые люди, схема крепости.
Трудно назвать милым человека, останавливающегося в тоннеле и протягивающего руку к ничем не приметной стене.
Я думаю, что человек, делающий шаг вперед, но попадающий все дальше в прошлое, будет жить после смерти.


ПЛЮС И МИНУС, АПРЕЛЬСКИЕ СТАНСЫ

- Что вы слушаете?
- Европу плюс.
- А ведь действительно плюс семнадцать. Чертовски жарко для апреля. Но какие счастливые люди! Особенно эти семнадцатилетние возле метро, где играет оркестр.
- Там так много мини. Мини-мальные преграды к общению. Мини-мум смысла в словах. Мини-юбочки над коленками.
- Макси-мальные чувства. Макси-мальные возможности...
- А что вы делаете на этой набережной?
- Да я бывал здесь с любимой девушкой. Тянет, понимаете ли.
- Да, понимаю. Преступников, говорят, тоже тянет на место преступления.
Убийственно жаркое воскресенье. Первое такое жаркое после зимы.


О ХОЛОСТЯКАХ

Холостяки - самые больше мечтатели на Земле. Правда, на их мечтах, как и на мебели, лежит пыль. Но это не просто пыль. Это - признак совершенства. Признак выдержанности. Признак высоких вкусовых качеств, как сказали бы мы о вине. Поэтому любовь холостяков нежна. Холостяки любят очень нежно.
Они бывают  старые и молодые. У старых чувства подернулись ряской и кое-где пробивается тина скептицизма. С нежностью, как и с водой, происходят неприятные вещи, если она не течет.
Молодым же до воды далеко. Они иногда поглядывают на склонное к помрачению небо, откуда падают редкие крупные капли. Но эти капли падают, исчезая бесследно, в горячий песок под ногами, в исключительно немногих случаях проскальзывая перед этим по лицу. И только на губах остается соленый и горький привкус.
Возраст здесь не причем.



НЕЧТО ОБ УМНОЖЕНИИ И ГОРОДАХ

Есть у нас кое-что, что никогда и никем, кроме совсем уж недумающих, а если думающих, то никак не в тот момент, не складывается. А существует или раздельно, или перемножается в силу обстоятельств. Таковы, например, масса и скорость.
Таковы же видимо, любовь и время.
Кассандра, когда говорит городу о его гибели, плачет. Таким образом, город, в данном случае Троя, становится символом умножения любви на время. С правой стороны равенства стоит плач, потому что время, отпущенное еще городу, все время уменьшается, стремится к нулю. А предел такой величины - тоже ноль, полное опустошение, может быть и плач.
Будучи отмеченной на карте в виде точки, Троя удивительно напоминает принятый в математике знак арифметического умножения.
Я же, возвращаясь из бесконечности, оказываюсь вынужденным оправдаться в своей любви к столь отвлеченным аллегориям и поделить свое произведение на всех слушателей. Тогда меня никто не осудит и все поймут.


ГРОЗА

Парень в красном свитере присел на корточки перед городом. Город теплый, а парень мерз - октябрь как-никак. Протянул руки, распростер их над городом. Замерцали перстни на невидимых пальцах. Люди подняли головы, и я тоже. Выдохнули: "Закат-то какой! Быть грозе".
"Быть грозе... Быть грозе... Быть грозе..." - понеслись по асфальту желтые листья. Как котята, слепые котята тыкались в столбики ограждений, в ноги идущих вдоль них.
"Быть грозе", - лениво, толчками, как пульс, как мелеющая речка жерновами, ворочали языком улицы. Город постепенно остывал, а парень согревался. Тем более - бессонница. Он услышал что-то за спиной, обернулся. Шумел прибой, звал. Парень встал и пошел, утягивая за собой тучи.
Фонари вспыхнули и залили пространство жидким светом. Пространство стало видимым. Это ночь родила его.
Проспекты залихорадило, на мгновенье людей стало больше. Они двигались и быстро исчезали. Вот и последние нашли друг друга и ушли попарно.
Грозы так и не было.



ОБ ИСКУССТВЕ КАК О ЖЕНЩИНЕ

Искусство не выносит, когда мы касаемся его своими временными руками, разламываем, будто яблоко, и плюемся косточками. Оно не выносит нас, потому что оно - Вечно. Единственно, что дозволяется людям - творить его. А потом созерцать. В этом оно похоже на женщину, и вот вам разница между женщиной и проституткой.
Вряд ли можно творить бесконечно.
Что же касается штампа в искусстве и, в частности, в литературе, то у него есть некоторое обыденное, но действительное содержание, некоторое свойство соотношения с жизнью и остальным искусством, которое способно показаться изюминкой для эстета. Штамп может восприниматься как вовремя сказанная грубость, возвращающая читателя на грешную Землю, что иногда бывает полезно.
А вообще, оправдывать можно все. И вот вам общее в литературном штампе и проститутке.

ЗАБОР КАК ЯВЛЕНИЕ НРАВСТВЕННОЕ

В свое время думали, долго думали о Времени Машин. Дошли до того, что придумали Машину Времени. Теперь думаем о Времени Машин Времени. А дальше?
А вы когда-нибудь думали о заборах? Один хозяин поставил великолепный - из плотно пригнанных длинных (или высоких?) досок забор и был доволен. А вот мой приятель Аристократ тоже любил  заборы. Точнее - живые изгороди. Попробуй, доберись до лужайки с яблонями и гамаком сквозь двухметровые заросли малины, роз и крыжовника! Приятель говорил, что изгородь должна быть естественной. Она даже может вызывать восхищение. Как улыбка. Вы не умеете отгораживаться улыбкой. Обольстительной? Или как?
А вы не думали, что в то время, когда некоторые думали о Времени Машин и даже до того, кое-кто улыбался так же, как мадмуазель N за сегодняшним вечерним чаем?
Возьмите плакат с Бельмондо, мадмуазель! Вам не хочется плакать?


ПРОДОЛЖЕНИЕ ХОЛОСТЯКОВ

То обстоятельство, что женщины все нет и нет, приводит холостяка к необходимости найти женщину в себе. Готовить себе пищу, покупать кефир. Желание и мечта заботиться о слабом и защищать его тоже не пропадет. Есть отличное средство для тренировки мужественности - фантазия. Холостяк постигает женщину излишне глубоко.
Как известно, два ростка из одного семечка растут хилыми и умирают незаметно. Поэтому и гадать нечего. Если вы видите настоящего холостяка (а я только о них, настоящих, и говорю) - то это наверняка жалкий человек.


Рецензии