Лучшие времена ч. 3

ТЕАТР ТЕНЕЙ

Я видел человека, который прославился борьбой с собственной тенью. Раз от разу его победы становились блистательнее, а сама борьба изощреннее и искуснее. Розы ударялись о белое полотно экрана и рассыпались на лепестки, как петарды?на искры. Зал аплодировал стоя, но, как сказал мне безучастный директор театра, от спектакля к спектаклю количество проданных билетов уменьшалось.
В конце сезона я снова увидел этого человека - жалкого, истощенного, постоянно задыхающегося и с изуродованным горлом. Когда он умер, гроб оказался непомерно великим для его высохшего тела. А когда этот лакированный пенальчик опускали в могилу, над черной крышкой с несколькими желтыми нарциссами на ней в какое-то мгновение - и навсегда сомкнулась похожая больше на мрак сырая тень.


ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ

Маленький человек на большой лошади почти невидим и почти бог для муравья.

СВИДЕТЕЛЬ

Пуля, пролетая мимо дерева, направляется в область горячей плоти. Она похожа на майского жука, только свистит.
Маленькое Время Человека напоминает постновогодний серпантин, курчавую кучу которого сметает в пропасть без дна Большое Время Вселенной.
А мы с тобой пока обрастаем ракушками. Они осыпаются в нас, как комья земли с краев пустой формы. Деталь вынута и уже давно вставлена в механизм и крутится. Или дрожит, как колокол в механизме общежития.
Жизнь становится судорогой, когда ее вталкивают в клетку смысла. Даже если там ее ждет очень приличное содержание. Так и музыка - вне сознания и может быть записана нотами, словами, событиями.
Итак, пуля пролетает мимо дерева, простирающего ветви во все стороны. Если мимо, значит свидетеля. А кто-то поднимает палец, мол, Око Всевышнего!
А это просто свидетель.
И Очень Маленькое Время Одного Человека сворачивается в спираль и падает, как белокурый локон, на блестящий пол салона, куда каждое утро маленькими шажками входит лысеющий мастер париков.
И рядом с летящим майским жуком вырастает труба оружейного завода. И музыка, если прислушаться, уже немножко не та.


ОБМЕН

На руках зеркало, как ребенок. Как маленькая лодка, полная воды. Это не рыбы оранжевые всплывают. Апельсины, как пузыри воздуха. Это судьба твоя тонет с чуть приоткрытыми скорбными губами. Тебе не скучно покачивать кусочек неба, гонять апельсинчики как шарики в головоломке? Тебе не скучно стоять и плакать смехом, и ресничка, которую чистым платочком выгоняют из твоего глаза - не она ли больше того, что есть ты сам? Ведь она уже была? Нет, ты смеешься злобой и в наполненной голубым лодочке отражается округлый подбородок лица, которое приближается к твоему. Ты злишься авансом и это так устраивает всех, что уже не понять, где ты, а где они.


ГОРОД

Город закрывает глаза. Снится ему прошедший день. Его душа - неоткрытый живущими внизу материк крыш. Золотое пятно весны в географии борьбы за выживание.
Внизу живут люди, собаки, ленивые коты и автомобили.


ЛАДОШКА

Розовый зайчик, шевелящий всеми пятью ушками. Атласное одеяльце, под которым сладко потягивается будущее. Детская ладошка, меж пальчиков которой, как воздух, протекает время.
Феерическая корона солнца при затмении - спелая вишенка на ней.


ОСЕНЬ И ВЕСНА

Пустые куколки бабочек - эти люди на Земле. Где-то летают души-однодневки.
Ветерок бросает шуршливые чехольчики  друг на друга. Иногда переплетаются руки, тогда ломаются.
Смешно видеть, как сырым утром они прижимаются друг к другу спинами, запрокидывая головы на прозрачных шейках, не в силах оттолкнуться и расстаться.
Осень - лучшее время года. А весна - лучшее время жизни.


СПАСЕНИЕ

Единственный выход из того, что я называю днем отчаяния - закрыть глаза, продлевая как можно долее состояние самодостаточности, которое принято называть сном.


АЛАЯ РЕКА

Все может отразиться в алой реке. Люди, танки. Скелеты деревьев, отражаясь, кажутся трещинами в небе. Глаза людей, полыхающие, как окна дома, в котором пожар. В момент атаки и массового убийства можно подумать, что в доме в конце-концов обвалилась кровля.
В алой реке не отражаются только алые знамена. Их как бы и нет в толпе по обоим берегам.






ЛЕС ЗИМОЙ

Бесполезно заглядывать под белоснежные юбки елей. Там только шершавая шкура десятков лет.
Лучше смотреть на них с крыльца дома. Тепло за спиной позволит с чистым сердцем поучаствовать в ярмарке лесных невест.
Лес зимой похож на общую фотографию, на которой разные люди могут найти себя.


ПУСТЫНЯ

Практика жизни все чаще исключает слезы. Шипя по пустякам, мы теряем влагу и обычно встречаем друг друга пассивными, равнодушными, сухими взглядами.
Скоро начнется процесс гашения извести в наших костях. Мы будем обжигаться о воздух.

СОБАЧЬЯ ПОЛИТИКА

Собаки, воспитанные стариками, часто бывают интриганами в собачьей политике. И - как всякие знатоки в чужих костях и умельцы облизываться в тени суковатой палки - беспородны.


АСПИРИН

Через пять веков, когда мысль о свободе будет незнакома, чужда и ненавистна людям (а перед этим - ненавистна, чужда и незнакома) наши книги будут сжигать...
Как бы то ни было, но одеяло в мелкую дырочку все равно не заменит ночи с ее звездами. Ночь - молодой лоснящийся папуас с серьгой об одном ухе.
Среди массы способов продырявить твою дерюгу я вспомню один - забытый.
Шрапнель!
Ты протягиваешь мне таблетку аспирина. Она такая большая, что подаривший ее тебе врач смог вырезать на ней ветку жасмина - или сирени.
Я не успел заметить. Ты повернул ее барельефом к себе.
У тебя был талантливый врач.
И то правда: психоанализ способен вылечить иного поэта от поэзии.
Иной поэт и сам, как хобби, занимается медициной.
И лечит! Да-да. Лечит.
Но таблетка аспирина, увеличиваясь, катится к горизонту и скрывается за ним, как Солнце.
Постепенно проходят пять веков.


ХИЖИНА

Один раз в сутки и всего на десять минут падает косой луч на камень перед хижиной отшельника. Гранитный эллипсоид разваливается в пятно золотого света, в котором уже неразличима его первобытная поверхность в мелких щербинках, оставшихся от уколов времени. Так незащищенному взору не видна птица, летящая между ним и солнцем. Но взгляд, поднятый к вершинам елей, открывается для всякого наития и вопрос, кто принес сюда этот камень, чья форма свидетельствует о испытании океаном, становится источником для долгих размышлений.

- Зачем, ну зачем далась тебе эта хижина?
Я снова вошел в лес и не заметил, что легкая бабочка последнего вопроса замерла, сложив крылышки, на моем плече.
Треть века я носил имя, данное мне при рождении и только недавно узнал и понял, что по-настоящему меня зовут Монах. А перед этим недолго, совсем недолго меня называли Оушн.
- Отвлекись на пять минут!
Самая что ни на есть Эвридика иногда жалит. Она жалит воздух, но воздух - это единственное, на что смотрит океан.

Вы знаете, как это начинается. Это начинается с темного пятнышка у самого горизонта, в котором нетрудно угадать предвестника бури и порхающая у виска птичка опускается на спинку твоего стула:
- Ты уже обещал мне место богини в Храме.
Тридцать три дерзких обмана составляют то воинство, которое приходит на помощь. Настает давно ожидаемый и прочувствованный момент суда и тридцать три присяжных последовательно встают:
- Свободен.

Ах, Эвридика! Ошибка в том, чтобы идти вместе. Изумрудная капля, падающая с ветки, задетой волной, обратно в реку - счастье. А время до этого сверкнувшего падения, и после - истина.

Я хочу поймать большую рыбу, смотрю в реку и за облаками не вижу неба. Шарик воздуха вырвался из плотно сжатых тонких губ лягушки, притаившейся на дне, всплыл и расцвел на поверхности лопнувшим прозрачным куполом. Какой смысл задирать голову? Там те же облака и почти наверняка нет большой рыбы. Сомнение! Не оно ли свидетельствует о том, что развивающийся разум сделал очередной шаг?
Пестрая бабочка порхает над осокой у противоположного берега. Вот дьявольщина! Если уже на второй день мне понадобилось поймать большую рыбу и возникает желание добраться до противоположного берега, что будет дальше?
Знаешь, Храм, на который было потрачено столько усилий, казавшихся бесплодными, как-то возник во мне. Я сам тот холм, на который я же и взбирался каждый день по нескольку раз прошлым летом. Ты заглядывала мне в глаза и что там видела? Себя. Двоих себя! И ты еще напоминаешь мне о моих обещаниях.
Я вставал тебе навстречу, но синь, которую я видел за тобой и вокруг, никогда никуда не исчезала и не нуждалась в приветствии. Она наполняла даже твои глаза, сгустившись в них до черноты, и какое несчастье, что я не мог найти в них ничего, кроме звезд.

Погода меняется к худшему. Я только что вернулся с противоположного берега - и вовремя. Посыпались крупные холодные капли. Я поймал несколько в ладонь и попробовал на вкус. Чуть-чуть кисловаты.
Вообще дожди обычны в этой части материка. Они обкладывают лес фронтом в сотни километров. Города гаснут в них, как торты, на которые дуют и гасят свечи, и природа, как комната, убранная к празднику, погружается в романтический мрак. Вода пропитывает все и бьется обо все, о каждый листик, и из распахнутой, распахнутой навсегда двери хижины отшельника видно, как серебряной монетой, сначала тускло, потом ярче, начинает светиться и поблескивать гранитное яйцо перед ней.

К утру все закончилось золотистым горохом из облаков-мешочков. С хрустом полезли грибы - испуганные сыроежки и бойкие маслята-китайчата. Я лежу на спальнике и, откровенно говоря, скучаю.

Эвридика! Противоположный берег разочаровал меня своей сыростью и больными осинами. К тому же я догадался, что мои философствующие фантазии есть ни что иное, как звуки ионической флейты имени, которое я придумал тебе, льющиеся с холма, на котором заметно какое-то строение и как бы даже вьется дымок. А я все лето разжигал огонь у его подножия.
Да, мне скучно. Я вздыхаю. Закончилась пища для ума. И каков итог? Мир терзает. Это истина. Возможность уйти от него - бред. Даже языком, на котором я только мыслю в отсутствии собеседника, я обязан миру.
Я воображаю очень четко, как сцену из фильма, свое возвращение.
Всякие воспоминания под видом запаха деревьев и дыма от костра со мной. Ты подставляешь мне губки для поцелуя, и я замечаю сухую пеструю бабочку в твоих волосах.
- Ну и как ты отдохнул в своей хижине?
- Ну, дорогая, это отличное место. Мы можем устроить там пикник и ты будешь в восторге. А вообще-то, милая, ты отлично выглядишь, но (далее про себя) ошибка в том, чтобы идти вместе.

НАПУТСТВИЕ ДЕТЯМ

Есть предел любопытству - не допрыгнуть до окна, которое называется небо. 


ОДИНОЧЕСТВО

Одиночество похоже на снег. Неожиданный снег, на котором даже голубиные лапки, или следы  от санок, холодны и беспредельны. На санках, скорее всего, сидел молчаливый карапуз и серьезно смотрел в стороны. Санки тащила мама - стройная дама в шуршащей искусственно фиолетовой куртке, сквозь которую не пробивалось тепло. Мало было даже тепла подмышек.
Самым теплым было лицо карапуза. Но  и на нем спустившиеся снежинки таяли не сразу, а как бы подумав, сделав одолжение.
Таково одиночество и верно то, что многие внешние факторы своими попытками нарушить его - его усугубляют.


Рецензии