Липаны

 Из  книги  Нэнси  МакГоуэн  Майнор «Светло-серые люди» (The  Light Gray  People).
Часть 1.
Название   любого  индейского  племени   с  американского  Юго-Запада  вызывает   некий   ассоциативный  ряд,  Например,  если  произнесено   название  племени  чирикауа, в голове  сразу  всплывает  образ  Джеронимо  или  какого-то  другого  их  известного  лидера. Если  мы  слышим  названия «мимбре»  или «навахо»,  то  на  ум  приходят  ткани  или  гончарные  изделия  как  выражения  их  племенного  тождества. Следы  тонто,  койотеро  и  хиленьо  апачей  можно  обнаружить  в  названиях  их  ранних  поселений  возле  испанских  пресидий  в  Аризоне  и  Новой  Мексике.  Если  произнесено  название «мескалеро», то,  например,   сразу  умозрительно  всплывает  изображение  на  карте  их  современной  резервации,  а  также  испанские  документы,  начиная  с  1725  года,  в  которых   упоминается  индейское  племя  с  этим  названием.
Ничего  из  этого  не  применимо  к  апачам-липан. Они  не  оставили  никаких  построек  или  гончарных  изделий,  которые  нужно  откапывать.  Не  сохранилось  корзин,  сплетенных  руками  липан,  а   бисерные  вышивки  на  их  одеждах  рассыпались  в  пыль.  Непонятно  не  только,  какими  землями  они  владели  изначально,  но  и  были  ли  они  среди  тех  апачей,  которых  Коронадо  встретил  на  Южных  Равнинах  в  1541  году. Неизвестно,   находились ли  они  среди  апачских  групп,  с  которыми  в  1683  году  столкнулись  испанские  исследователи  в  Техасе. Ранние  испанские  экспедиции  не  делали  различий  между  группами  апачей,  называя  их  всех  под  общим  названием – апачи.   Поэтому,  имея  на  руках  много  противоречивой  информации  о   равнинных  апачах  16  и  17  веков, одни  ученые  многие   ранние  группы  равнинных  апачей   отнесли  к  липанам.   Такие  группы,  как очос,  рио-колорадо  и  различные  группы  апачей-куарталехо, эти ученые  считают  основоположниками  будущих  липан.  И  наоборот,  другие  ученые  по  примеру  испанцев  все  племена  техасских  апачей  сводят  в  одну   общую  группу – апачи. Следовательно,  нет  четкого  понимания  того,  кто же  такие  эти  липан-апачи.  В  ранних  испанских  записях  нет   ссылок,  которые  могли  бы  прояснить  название  племени,  поэтому   некоторые  ученые,  например  Ходж,  допустили,  что  так  когда-то  звали  их  вождя  или  так  их  называли  их  враги.  Язык  липан  и  их   культуру  изучали   некоторые  известные  антропологи  и  лингвисты  двадцатого  века,  но  только  один  из  них  попробовал  дать  точный  перевод  их  названия,  или  определить, - что  означает  слово «липан»?  Этим  человеком  был  Джеймс  Муни.  Он   вывел,  что  «липан», -  это  испанское  искажение   названия,  которое  к  ним  прилагали  другие  индейские   племена.  К  сожалению, Муни  не  вышел  за  рамки   этого  объяснения;  он  не   исследовал  происхождение  слова,  которым  липаны   называли себя сами: на-ижан,  которое  Муни  перевел  как «наши»,  или  «род  наших   людей». Если  бы  Муни  копнул  немного  глубже,  то  он обнаружил  бы,  что «на-ижан» - это  производное  от «натахе»,  или «люди  мескаля»,  или  «натаджес» (на-та-эйс) -  подгруппы  апачей  мескалеро, которая  жила  вдоль  реки  Пекос.    
 Корни  названия «липан»   надо  искать  в  их  языке,  только  тогда  можно  будет  обнаружить,  что  это  слово  отображает  саму  сущность жизненного  пути,  на  котором  липаны  видели  себя  сами,  видели  их   место  в  окружающем  их  мире  и  в  целом  на  планете.  В  понятии   липан вся  жизнь  существовала  в  пределах  круга.  Подобно  тому,  как   внутренне  пространство  их  типи  было   кругообразным,  с  каркасом, скрепленным  по  месту  четырьмя  основными  шестами, вся племенная  жизнь  так же  существовала  в  пределах  лагерного  круга.  Мифы  передавались  из  поколения  в  поколение,  проводились  религиозные  ритуалы,   праздновались  победы  в  войне   и  успехи  в  рейдерстве, -  люди  всегда  при  этом,  стоя  или  сидя,  находились  в  круге. Племя  совершало  сезонные  миграции,  которые   были  сопоставимы  с  круговым  движением:  перемещения   от  лагеря  к  лагерю  во  время  охоты  на  бизонов,  или для  сбора  и  обработки  агавы,  дикорастущих  плодов  или  кактусов.  Существование  самой  земли,  по  которой  они  ступали,  в  их  воображении  рисовалось  как  круг  в  пространстве,  фиксированный  в  четырех сторонах  света. Из  этой  оригинальной  точки  зрения  выросла  сложная  космология,  когда  определенные   стороны  света,  числа  или  цвета  начали  рассматриваться  как  более  священные,  чем  другие.   Для липан  число  четыре  было  священно,  и  отдельные  значения  группировалась  в  набор  из  четырех  составляющих (например,  четыре  стороны  света),  и  все  это  было  пронизано  святостью.
Мировоззрение  липан  не  было  уникальным,  все  группы  апачей  разделяли  его.   Но  у  липан   было  два  отличия.  Во-первых,  у  них  существовала  конкретная  цветная  схема,  которую они   закрепили  за  четырьмя  сторонами  света;  во-вторых,  собственную  космологию  они  использовали   для  увязки  их  племенных  мифов  с  их  племенным   названием.  Обычно  липаны   увязывали  четыре  цвета  с  четырьмя  сторонами  света: север (тсако-оса) – белый (тие-кра);  восток (каха-а)- черный; юг (катеа) – синий (татхе); запад  (ка-е-а- желтый (тлетсое).
Миф  возникновения    липан  объясняет   происхождение  племени.  В  нем  говорится,  что  липаны   возникли  на   севере  земли  и  обошли  земной  шар  по  часовой  стрелке.  В  то  время  как  некоторые  племена  апачей  поселились  на  западе,  а  другие  на  севере,  липаны  продолжили  их  путешествие,  и  поселились  на  востоке.  Когда  липаны  объединили  их  миф  возникновения   с  их  космологией, дополнили  системой  символов, имеющих  цветовую  направленность,  и   приобщили  всё  это  к  их  взгляду  на  вселенную,   получился  гобелен, полный  символического  значения.  В  их  мифе   возникновения,  липаны,  рассказывая  об  их  древнем  прошлом,  обозначили  север,  где  они  возникли,  белым  цветом, затем  они  переместились  на  восток,  который  обозначили  черным  цветом.  Если  рассматривать  эту  миграцию  в  красках, то  переместившись  на  восток,  липаны  смешали  белый  цвет  с  черным  цветом,  и  получился  серый  цвет.
Слово  на  языке  липан,  обозначающее  серый  цвет – «липай»;  пишется -  липа-и;  произносится -  ли-па-и,  или  хли-па-и. Слово  может  быть  сокращаено  до «паи»  или «пэйи»,  или  встречается  в  виде  приставки «па». Муни  записал  слово  липан  для  серого  цветы  как  «клипа»,  основываясь  на  услышанном  им  произношении.  Слово  липан,  определяющее  понятие  племени  или  народа – нде  или  инде.  При  объединении  этих  двух  слов  появляется  липаи-нде  или   клипаи-нде. Самые  ранние  словари  языка  липан (Гатшет  и  Муни),  судя  по  всему,  указывают  на  то,  что  первый  слог  слова «липаи»  произносится  в  гортанной (горловой)  манере,  возможно,  как  «хли»  или   «кли».  Когда  произносятся  второй  и  третий  слоги (па-и-инде),  то   в  соединении  получается   «панди».  Общий  результат: хли-панди  или  кли-панди. В  произношении  оно  становится «хлипан», «клипан»,  или  липан - светло-серые  люди. То  есть,  название  племени   имеет  код  цветовой  направленности,  который  напрямую  увязывает  миф  возникновения   липан,  их  древнюю  миграцию  из  Канады  и  возможное  поселение  в  Техасе. Интересен  сам  по  себе   выбор  липанами  цвета,  который  обозначает  их  племенное  тождество  и  хорошо  раскрывает сущность  народа  липан,  а  также  то, кем  они  видят  сами  себя  в  окружающем  мире. Когда  Гатшет  записывал  первый  словарь  липан  в  1884  году,  он  особо  подчеркнул,  что  слово  на  их  языке,  обозначающее  серый  цвет,  имеет  отношение  только  к  светлому  оттенку  цвета,  и  никоим  образом  не  обозначает  темный   или   темно-серый   оттенок. Это  различие   становится  более  значимым,  если  рассматривать  верование  липан  через  призму  цветовой  направленности.  Восток  был   священен,  так  как  это  было направление  восходящего  солнца.  Убийца  Врагов - первичный  божественный  дух - живет   на  солнце. Липаны  никогда  не  утверждали,  что  их  путешествие  после  возникновения   захватило  их  так  далеко  в  восточном  направлении,  насколько  это  было  возможным  для  них, чтобы рассуждать  об  этом  с  точки  зрения  географии.  Иначе  говоря,   липаны  не  притязали  на  владение  востоком,  который  обозначили  черным  цветом.  Следовательно,  племенная  идентичность  липан  олицетворяется  непрерывным  процессом  перемещения  с  белого  севера   в  направлении к  черному  священному  востоку.  При  этом  липаны  всегда  оставались  на  сером  поле  не  только  из-за  того,  что  у  них  не  было  постоянного  местопребывания  и  они  предпочитали  следовать  по  древним  сезонным  миграционным  путям,  но   также  из-за  того,  что  они  постоянно  находились  в  процессе  перемещения  к  лучшему  познанию  божественности.  Из  всех  остальных  племен  апачей, только  липаны  верили,  что  они   окрашены   исключительной  степенью  святости,  поскольку  само  их  племенное  название  указывает  на  нахождение  среди  них  некой  священной  черной  силы  с  востока.   Священная  сила,  присутствующая  среди  них,  помогала  им   приспосабливать  под  себя  окружающий  мир. И,  конечно,  липаны  верили,  что  их  священные  силы,  обладание  которыми  выявлено   в  самом  их  племенном  названии,  всегда  торжествуют  над   священными  силами  их  врагов,  особенное  команчей. По  мере   перемещения  липан  в  их   непрерывных  циклических  сезонных  миграциях,  они   миновали  известняковые  камни,  мягкий  глинистый   известняк  и  солончаки,  возвышающиеся  из  Бэлконес-Эскарпмент,   выше  Сан-Антонио,  и направлялись  на  запад  через  плато  Эдварда  в  Новую  Мексику. Во  время этого перемещения  люди взбаламучивали  своими  ногами  частицы  белой  пыли,  которая  покрывала  их  одежду  и  кожу, и   поэтому  они  выглядели  так,  как  будто  были  покрыты  тонким  слоем  светло-серого  пепла. В  дополнение  к  этому,  как  писал  Хименес  в  1761  году:  «липаны   покрывают  их  тела  и  волосы  белой  грязью».  Это  не  только  защищало  их  палящих  солнечных  лучей,  но имело и  ритуальное  значение,  поскольку  на  физическом  уровне  подчеркивало  их  племенное  название. Следовательно,  можно  сделать  вывод,  что название «липан», или «светло-серые  люди», включает  в  себя  физический  и  религиозный  компоненты,  а  также  мифическое, символическое  значение.
Когда  команчи  впервые  вступили  в  контакт  с  апачами,  они  видели  воинов  липан,  чья  кожа  и  волосы   были  светло-серого  цвета  из-за  их  покрытия  солончаковой  глиной. И  они  отметили  эту   особенную  физическую  характеристику  их  новых  врагов, дав  им  имя «исиквита» - серые  ягодицы,  указующее  не  только  на  цвет  пасты,  которой  липаны  покрывали   их  волосы  и  кожу,  но   и  несшее  в  себе  насмешку,  потому  что  команчи  видели,  или  надеялись  вскоре  увидеть,  убегающих  в  страхе  липан.  Приставка «иси»  в  команчском  насмешливом  термине  обозначает  серый  цвет.
 Апачи-липан  впервые  в  документах  Техаса  появились  в  1732  году,  когда  губернатор  Бустильо  Севальос   возглавил  военную  экспедицию   против  ипанди (в  произношении – иепанди) и  еще  трех  племен,  которые  собрались   севернее  Сан-Антонио,  чтобы  провести  совместную  атаку   на  это  поселение. Ипанди - это  своебразная  испанская  транскрипция,  имеющая  фонетически  приближенное  значение  к   произношению  по  слогам   слова «липан». В  испанском  языке  нет  точного  эквивалента  звуку «эйчли»   или «кли»,  поэтому  испанцы  при  написании  использовали  устарелую  форму «и», что  при  произношении  звучало  как «ие». В  1743  году  Отец  Бенито  де  Санта  Анна  записал  по  буквам  имя  племени  как «ипанди» -  изменение,  которое,  вероятно,  отражало  попытку  с  большей точностью   передать  название  племени,  не  учитывая  второй  слог (паи-инде  или  пан-ди).   Отец  Диего  Хименес  был  одним  из  первых,  кто  записал  по  буквам  названием  племени,  облачив  его  в  современную  форму – липан.  Он  просто  обновил  более  старую  испанскую  транскрипцию  слова «ипанди»,  вместо  того,  чтобы  использовать  оригинальное  слово  липан.   В  написании  племенного  названия  он  использовал  букву «Л»,   сгенерировав    современную  испанскую  приставку ll  в  произношении – «ие»,  как  эквивалент  более  старому   произношению «и». Тем  самым,  Хименес  указал,  что «пан-ди» -  правильное  произношение  названия  племени.  Вскоре  это  различие  было  утеряно  и  произношение  названия    быстро  развилось  в «иепанди»,  а  в  переводе  с  испанского  на  английский  оно   быстро  преобразовалось  в «липэн» (lipan,  при  произношении с  ударением  на предпоследнюю  букву)    или   «липан» (lee-pahn, такое  же  ударение).  На  русском  более  удобен  при  произношении  второй  вариант.
Теперь  о  племенном  устройстве  липан.  Племенная  группа  липан  формировалась  из  четырех  или  пяти  больших  однородных  расширенных  семейств. Это  объединение  представляло   собой  структуру, которая  могла  наиболее  эффективно  для  каждого  ее  члена  использовать  окружающие  ресурсы, защищаться  и  решать  другие  важные  жизненные  задачи,  что  мелким  ячейкам  общества  осуществлять  было  гораздо  трудней.  Каждая  группа  расширенных  семейств,  или  ранчерия,  возглавлялась  главным  мужчиной,  и  каждый  главный  мужчина  признавал  над  собой  власть   вождя  всей племенной  группы -  лидера  с  несколькими   формальными  статусными  отличиями. Население  расширенных  семейных  групп   каждой  племенной  группы   принимали  вождей  племенных  групп  и  признавали  их  руководство,  связанное  с  определенными  территориями,  определенной  протяженности. В  1975  году  Моррис  Оплер  охарактеризовал  большое  социально-политическое  устройство  липан,  состоящее  из  расширенных  однородных  семейств,  как  локальную  группу,  а  не  племенную  группу,  доказывая,  тем  самым,  что  племенное   самосознание липан,  и  связанные  с  этим  обязательства,  не  были  устойчивыми. У  них  не  было  никакого  механизма, способствовавшего  объединению   племени  для  общего  дела,  или,  чтобы  отбивать  общего  врага. Но  современный  исследователь  липан  Нэнси  МакГаун  Майнор   сообщает,  что  термин «локальная  группа»  хорошо  подходит  под  описание  социально-политического  устройства  мескалеро  19  века  и  липан  конца  19  века,  но  никак  не  для  липан  18  века  и  начала  19-го. Она  основывает  свои  выводы  на  том,  что  липаны,  в  отличие  от  мескалеро,  владели  гораздо  большей  территорией,  содержащей  больше  ресурсов  и  подверженной  большей   вражеской  угрозе.  Поэтому  липаны  вынуждены  были,  якобы,  больше  думать  об  объединении  с  целью   выживания. Теневая  экономика  18  века  была  веской  причиной   для  вождей  разных  племенных  групп  липан, чтобы  работать  сообща  для  достижения  общей  цели.  Если  лошадей  крали  из  табунов  в  Коауиле,  и  затем   меняли  их  на  ружья  в  племенах  восточного  Техаса,  лидеры  двух  или  трех  племенных  групп  липан должны  были  координировать  свою  контрабандную  деятельность,  чтобы  в  безопасности  доставить  лошадей  к  общим   коммерческим  рынкам  на  востоке,  а  затем  вернуться  и  распространить  ружья  среди  других  племенных групп. Историческая  запись  изобилует  такими  примерами,  что  является  доказательством высокоорганизованного  социально-политического  устройства   липан.  То,  что  Оплер  описывает  как «локальная группа», Майнор  определяет  как  «племенная  группа»,  особенно  касательно  политической   организации  липан  18  века.  Выводы  Оплера  более  верны  в  применении  ко  второй  половине 19  века,  когда  липаны  действительно  раздробились  на  локальные  группы.
Исторически,  липаны  были  организованы  в  два  племенных  деления:  равнинные  и   лесные  липаны.  Но  это  относится  к  первому  столетию  их  жизни  в  Техасе: с  1650  по  1750  годы.  Затем  агрессия  команчей  разбила  равнинных  и  лесных  липан  на 10-14  племенных  групп,  и  эта  политическая  организация  держалась  у  них,  по  крайней мере,  до  1850  года,  когда  американская  политика  удаления  индейцев  из  Техаса  вынудила  липан  переселяться  в  Мексику.   Возможно, что  наилучшая  поддержка  аргумента  в  пользу  племенной  структуры  липан  вышла  из-под  пера   испанского  офицера  Педро  де  Нава. В  1791  году  он   описал  узы,  крепко  удерживающие  племя  липан: «Нация  липан  сформирована  из   отдельных  групп, объединенных   друг  с  другом  постепенно  суживающимися  родственными   отношениями,  союзами  и  патриотизмом,  тем  самым,  гарантируя,  что  интересы  их  всех  будут  соблюдены  через  грабеж  и  охоту  на  бизонов».  Комментарий  де  Нава  четко  показывает  уровень  социально-политической  структуры  липан. Во-первых,  он  признал  последовательность,  когда  индивидуальное  родство  связывает   расширенные  семейства  внутри  ранчерии,  затем   идет  связь через  родственные  отношения нескольких  ранчерий  внутри  одной  племенной  группы, и, наконец,  через  брак формируются  родственные  связи   между  несколькими  группами. Каждая  племенная  группа  липан  также  была  связана  союзами,  которые  основывались  на  браках,  схожести  интересов  и  территориальной  близости. Кроме  того,  племя   скреплялось  патриотическими  чувствами, - понятие,  которое  объединяло  народ  липан  через  признание  разными  племенными  группами  факта,  что  их  культура  едина. Комментарий  де  Нава  также  подразумевает, что природа  руководства  была структурирована  таким  образом,  что  она  обладала  полномочиями  заключать  союзы  между  двумя-тремя  группами  и  более. Это  противоречит   мнению  Оплера  насчет  того,  что  липаны  не  обладали   руководством,  способным  заключать  союзы  между  собой.  Наконец,  де  Нава  отметил  две  первичных  общественных  деятельности, которые  связывали ряд  различных  племенных  групп   ради  процветания  их  теневой  воровской  экономики  и  охоты  на  бизонов.  Такие  крупномасштабные  коллективные устремления,  и  особенно  координация  среди  разных  племенных  групп  из-за  необходимости  грабить,  а  затем  сбывать  украденное,  являются  серьезными аргументами  в  пользу  того,  что  липаны, более  вероятно,  были  организованы  в  ряд  племенных  групп,  каждая  с  собственным  вождем,  чем,  по мнению  Оплера,  имели  неустойчивую  локально-групповую  организацию.   
В  испанских  документах с  1732  года до второй  половины  1770-х  техасские  апачи  всегда  фигурируют,  в  равной  степени,  как  липаны  и  натадже. Но  с  назначением  Хуана  де  Угалде  на  должность  губернатора  Коауилы  ( 1777-1783) и  одновременно  военным  командующим  Техаса,  Коауилы,  Нового  Леона  и  Нового  Сантандера (1786-1790),  племенные  названия  поменялись  кардинально.  Это  изменение  произошло  в  результате   попыток  испанцев  расколоть  союзы  липан и  вести  дела  с  племенем  на  уровне  племенных  групп: одновременно  вести  военные  действия  с  одними  их  группами  и  находиться   в  мире  с  другими.  Во временной  отрезок  с  1780  года  по  1804   техасских  апачей  начали  называть   верхними  и   нижними  липанами (липан де  арриба  и  липан  де  абахо),  льянеро,  липийан,  натадже  и  мескалеро.
Что  это  были  за  группы,  и  какое  они  имели  отношение  к  племени  липан?
 Информация  Кордеро  была  продублирована  Хосе  Кортесом  в  1799  году  и  Мануэлем  Мерино  в  1804  году.   Вероятно,  самое  многочисленное  из  всех  племен  апачей   было  подразделено  на  две  ветки. Нижние  липаны (липан  де  абахо)  населяли  низовья  Рио-Гранде,  от  Сан-Антонио  до  Ларедо,  а  также  береговые  равнины,  с  южной  части  округа   Голиад   через  всю  долину  Рио-Гранде. Верхние  липаны (липан де  арриба)  населяли    область  от  верховий  реки  Нуэсес   (западнее  Сан-Антонио) через   Рио-Гранде   на  север  Коауилы  и  далее   вдоль  Рио-Гранде  до  ее  слияния  с   Рио-Пекос. Как  верхние,  так  и  нижние  липаны  имели   родственные  и  другие  связи  с  мескалеро  и  льянеро.  Племя  мескалеро  населяло область  Биг-Бенд  в  Техасе,  и  их  территория  расширялось   на  юг  через  Рио-Гранде  в  Больсон-де-Мапими  на  северо-западе  Коауилы. Льянеро  и куэлкахен-не  были  весьма  многочисленны  со  всеми  их  воинами.   
Кордеро упомянул  следующее: «Они  занимают  равнины и  пустыни,  лежащие  между  реками  Пекос  и  Колорадо.  Это – то  же  самое  многочисленное  племя,  которое   разделено  на  три  категории: натадже,  липийан  и  льянеро.  Они  сдерживают   команчей.  Также  они  атакуют  испанские  поселения,  объединяясь  в  этом  с  мескалеро  и  фараон,  с  которыми   находятся  в  тесном  союзе  и  дружбе».  Главный  вождем  льянеро   с 1787  по  1790  годы  был   Пикакс-анде-инстинсле (Сильная  Рука).  Происхождением  он  липийан,  но  возвысился  до   лидерства  сразу  в  трех  группах   льянеро. 
Проблема  в  том,  что  информация  Кордеро  может  быть  ошибочной,  так  как     в  своем  анализе  апачей  он   опирался  на   фактический  материал,  почерпнутый  из  военных  сообщений,  и  в  отношении  техасских  апачей  он  противоречив  во  многих  примерах. Возможно,  что  виноват  в  этом  Хуан  де Угалде, буйный  командир, который  сражался  с  апачами   в  его  войнах  с  ними  подобно  апачу, собрал   много  информации  об  их  руководстве, но напустил  туману  в  эти  данные  ради  того,  чтобы представить  его  действия  перед  начальством  в  ложном  свете. Угалде  провел  кампании  против  верхних  липан,  липан  из  Коауилы  и  мескалеро   без  лишнего  эпатажа, - что противоречило  установившемуся  политическому   курсу, - несмотря  на  то,  что  его  начальство  заключило  с  этими  племенами  мирные  договоры. Племенные принадлежности  не  брались  во  внимание,- в  соответствии  с  моментом. Биготес,  вождь  липан  из   Коауилы,  в  разных  испанских  источниках  с 1758  года  по  1763   упоминавшийся  как  вождь  липан,  и  включенный  самим  Угалде  в  1780  году  в  вожди  липан,  вдруг  стал  мятежником  мескалеро,  когда  Угалде  отправился  в  1781  году с кампанией против  мескалеро. Совершенно  новая  нация  апачей  объявилась  в  виде  льянеро (куэлкахен-не)  и  липийан,  когда  Угалде  предпринял  его  кампании  в  районе реки  Пекос.  Недисциплинированный  Угалде  был  снят   с  должности  в  1783  году,  однако  вице-король  вернул  его  на  руководство  в  1786  году,  и   настал  хаос,  который  растянулся  на  пять  долгих  лет.   
Имеющиеся  документы  до  и  после  нахождения  Угалде  во  власти   подтверждают  нахождение  племенных  групп  липан  на  линиях   восток-запад и верховье   реки-низовье  реки (Рио-Гранде). Наличие  мескалеро  в  Биг-Бенд в Техасе,  и  Больсон-де-Мапими   в Коауиле, тоже подтверждено. Точно  известно, что  натадже жили  вдоль  реки  Пекос  и  находились  в  тесном  политическом   альянсе  с  липанами.  А  вот  тождество  льянеро (куэлкахен-не)  и  липийан непонятно.   Исследование  территории  льянеро  и  вождя  Пикакса  поможет  немного  разобраться  в  проблеме. Территория  липийан  и  льянеро  в  1796  году (верховья  рек  Колорадо  и  Пекос) совпадает  с  территорией  ипанде,  которую  в  1743  году обозначил отец  Санта-Ана. Также  Санта-Ана  отметил  союз  ипанде  с  натадже,  который  у  Кордеро  позже  был  отражен  как «нация  льянеро». «Люди  Прерий»,  или  группа  льянеро-липан,  населяла запад  современного  округа  Шеклфорд,  Техас.  Кордеро   отметил  что  «люди  прерий»  живут  в  верховье  реки  Колорадо.  Губернатор  Новой  Мексики де  Ла  Конча  отнес   к  липанам  вождя  липийан  Пикакса-анде,  когда  тот  прибыл  в  поисках  мира  в  Санта-Фе  и  имел  при  себе  паспорт (пропуск),  подписанный  Хуаном  де  Угалде. Де  Ла  Конча  мог  ошибиться  в  племенной   принадлежности  Пикакса,  однако,  ясно,  что  этот  визит  являлся  частью  большого  плана.  За  восемь  месяцев  до  появления  в   Санта-Фе  Пикакса,  два  вождя  липан  в  сопровождении «шести  других  правящих  семей,   высказались  в  защиту  их  класса  и  нации, преподнеся  себя  сами  в  Санта-Фе,  и  попросили  о  торговом  договоре и  разрешении  торговать  в  пуэбло  Пекос» (Де  Анса, 1786). За  шесть  месяцев  до   прихода  этих  липан  в  Санта-Фе,  вождь  нижних  липан  Сапата  Сас  попросил  мир  и  торговый  договор  у  губернатора  Техаса. Возможно,  что  приход  Пикакса  был  частью  согласованной  стратегии  липан, стремящихся поколебать  и  продублировать  союзные  договоры  между  испанцами  и  команчами,  заключенные  в  Новой  Мексике  и  Техасе  в 1785  году.   Появление  Пикакса  можно  объяснить  тем, что по  происхождению он был частично липаном,  или  действовал  на  правах  союзника  липан,  однако  точно  известно,  что  он  и  его  липийаны  никогда  не  говорили  о  мире  от  имени  мескалеро  и  натадже. Когда  Угалде  обсуждал  с  Пикаксом  мирный  договор  у  реки  Пекос  10  июля  1787  года,  он  установил,  что «Пикакс  является  главным  вождем  апачей  наций  натадже,  липийан,  липан,  мескалеро,  сенде, нит-ахенде  и  качу-енде».  Мурхед  отождествил  сенде  с  мескалеро, нит-ахенде  с  фараон-хикарийя, и  качу-енде  с   куэлкахен-не  или  льянеро. Также  Угалде  дал  пояснение,  что  Пикакс  не  представлял  всё  племя  мескалеро,  только   некоторых  из  них, пожелавших,  чтобы  он  говорил  и  от  их  имени  тоже, и главным  вождем  липан  он  не  был.  Когда  Пикакс  ратифицировал  договор  с  Угалде,  только  три  вождя  липан  «с  западной  липанерии»  сопровождали его  и  признавали  его  верховенство  над  ними.  Пикакс  не  говорил  за  всех  натадже.  В  1787  году   вождь  натадже  по  имени  Эль Натадже  находился  среди  группы  мескалеро,  которая   искала  мира  в  Эль-Пасо.  В  1790  году  было  сообщение  о  нахождении  около  Эль-Пасо  двух  отдельных  ранчерий  натадже,  которые  также  не  признавали  верховенства  Пикакса.  В  общем,  из  исторических  документов  понятно,  что  Пикакс  возглавлял  коалицию  апачей,  состоявшей  из  некоторых  локальных  групп  мескалеро,  липан  и  натадже,   чьей  главной  целью  было  сдерживание  экспансии  команчей  на  юг.
Есть  несколько  ссылок  в  сообщениях  младших  офицеров  Угалде,  указывающих  на  то,  что  липийан  и  липаны  имели  какое-то  родство  между   собой.  В  1788  году  Пикакс  располагался  лагерем  со  всеми  липийан  и  тремя  ранчериями  липан  около  слияния  рек  Сан-Саба  и  Колорадо,  когда  команчи  атаковали  этот  объединенный  лагерь. Для  отмщения  этой  атаки,  Пикакс  обратился  за  помощью  к  вождю  Хуану  Туэрто,  который  был   родным  братом  вождя  липан  Биготеса  и  Давиника-хате,  сына  вождя  верхних  липан  Бока  Туэрте,  который  был  племянником  вождя  липан  Биготеса. Испанцы  сообщали,  что  Пикакс  женился  на  сестре  вождя  мескалеро  Алегре,   но  если  вождем  липийан  была  мать  из  липан, то он  считался  липаном,  так  как  у  липан  и  мескалеро  племенная  принадлежность  считалась  через  материнскую   линию.
Педро  де  Нава,  преемник  Угалде,  полагал,  что  липийаны  и  липаны  неразделимы  из-за «их  друзей  и  родственников, которые  для  них  все – одна  нация  с  одним  говором,  характером,  обычаями,  физическими  характеристиками  и  одеждой».  Скорей  всего,  липийан  были  отдельной  группой,  состоявшей  из  липан,  натадже  и  других   незначительных  групп  апачей,  населявших  регион  реки  Пекос,  и они не  являлись  отдельной  группой,  входящей  в  племя  липан.  Но,  всё же,  в  них   преобладал  этнический  компонент  липан,  так  как  они  принимали   активное  участие  в  политической  жизни  липан,  и  Пикакс  ассоциировался  в  первую  очередь  с  известными  вождями  липан. Также,  термин «куэкахен-не»,  который  использовал  Кордеро  в  его  описании  «нации льянеро»,  является  обыкновенной  альтернативной  транскрипцией   названия  липан  для  их  группы «люди  прерий» (кол кукан нде,  или  народ   людей  прерий). Основываясь  на  территориальной  позиции,  указанной  Кордеро,  и  лингвистической  идентификации,  можно  сделать  вывод,  что  льянеро  были  отдельной  группой  от  липийан. Они  не  были «нацией»  как  липаны, а  были  отдельной  группой  липан, в  определенный  временной  отрезок  признававшей  верховенство  вождя  липийан  Пикакса  и находившейся  с  ним  в  союзе.
В  начале  18  века  липаны  были  организованы  в  два  больших  племенных  деления – лесное  и  равнинное. Произошло  это  разделение  в  результате  возникновения  противоречии   внутри  племени  после  его  миграции  в  Техас. Вторжение  команчей  в  Техас  и  их  постоянное   военное  давление  на  липан,  вынудило тех разделиться  на  меньшие  группы,  так  как  это   помогало  лучше  уклоняться  от  атак  команчей. В   дальнейшем количество  групп  липан  колебалось  от  десяти  до  четырнадцати,  так  как  иногда  одна  группа  поглощалась  другой,  или  объединялись  две  и  более  групп после  резкого  падения  численности в  результате  болезни  или  военной  катастрофы.  Также  группы  объединялись  для  отражения  атак  команчей  и  экспедиций  мщения,  а  затем  вновь  разделялись,  возвращаясь  на  собственные   территории,  где  прятались  от   отплаты  с  их  стороны. Из-за  того,  что  группы  липан  в  конце  18  века  и  начале  19-го   понесли  тяжелые  людские  потери,  они образовали  новые  группы.  Группы,  состоящие  из  расширенных  семейств (локальные  группы)  внутри  племенных  групп,   которые  когда-то сами  себя  отождествляли  с  определенной  территорией,  а  также  с  культурными  и  мифологическими  особенностями, на  продолжительное  время  были  лишены  самоидентификации  как  сплоченной  племенной  группы. Групповая  идентификация  стала  персонализированной  и  связанной  с   определенным  лидером. Поэтому  раздробление  племени  в  результате  серьезного  военного  давления  после  1850  года  привело  к  тому, что  его  политическая  организация   самопроизвольно  эволюционировала  в «локальную  группу»,  что  и  наблюдал  Оплер.
В  1884  году  скаут  липан  по  имени  Луис  снабдил  этнолога  Гатшета  единственным    существующим  списком  названий  и  территорий  известных  групп.  Многие  из  описаний  Гатшета  были  даны  в  привязке  к  форту  Гриффин (округ Шеклфорд,  Техас),  как  к  географически  ориентированной  точке.
Группы  нижних  липан – остатки  деления  лесных  липан.
Рыжеволосые –  Тсирал  туитаха.
Эту  группу  возглавлял  Кабельос  Колорадо (Рыжеволосый),  и  группа  получила  название  от  его  имени.  Ее  территория   находилась  юго-западнее  Сан-Антонио.  В  1738  году   Кабельос  Колорадо  был  схвачен  и  заключен  в  испанскую  тюрьму  в  Бехар.  Затем   в  цепях  был  отконвоирован  в  город  Мехико  и  там  умер  в  тюрьме  в  1740  году.   После   смерти  Кабельоса  Колорадо  его  группа  была  поглощена  группой  Солнечной  Выдры  и  прекратила  существования  как  политическая  единица.    
 Солнечная  Выдра –   Тчеша.
Гатшет  отметил,  что  первый  слог  (тче)  на  языке  липан  означает – речная  выдра.  Второй  слог (ша)  является  корнем в  слове «солнце»,  а  также  имеет  сопутствующее  значение  священного  востока. Также  Гатшет  сделал   альтернативную  транскрипцию  названия  группы по  буквам  как «тсеса»,  и  отметил,  что  тонкавы  называли  их -  «тса».  Он  отнес  их  к  липанам  Сан-Антонио.  Они  кочевали   по  территории  от Сан-Антонио  до  Рио-Гранде,  располагая  основной  лагерь  в  Эль-Атаскосо,  приблизительно  в  тридцати  милях  от  Сан-Антонио  около  реки  Атаскосо.   
 Зеленая  Гора –  Тсел   татлидша
Слово  липан «тсел»  означает «гора»;  слово  «татлид»  указывает  на  ее  зеленый  цвет, а «ша»  связано  с  солнцем  и  священным  востоком. Эта  группа  населяла равнины  техасского  побережья (Мексиканского залива) ,  низовья  рек  Колорадо,  Гуадалупе  и  Нуэсес,  и  представляла  остаток   деления  лесных  липан.   Вожди  Зеленой  Горы  и  Солнечной  Выдры    образовали  торговый  союз  с  племенами  восточного  Техаса,  обменивая   украденных  лошадей  на  ружья.  Также  они  являлись  посредниками  в  этой  контрабандной  торговле  для  других  групп  липан  по  всему  восточному  Техасу.  22  мая  1786  года  большинство  вождей  Зеленой  Горы   погибли  в  результате  нападения  тонкава.  Остатки  группы  были  поглощены  группой   Крючковатого Мокасина.   
 Крючковатый  Мокасин (Изогнутый  Мокасин).   
 Гатшет  не  определил  территорию  этой  группы.  Наиболее  вероятно, что они  получили  название  от  их  вождя   Сапато  Саса (Хорошо Сделанный  Башмак,  или,  возможно,  Медвежий   Башмак). Для  изготовления  мокасина,  люди  этой  группы  разрезали бизонью  или  коровью  шкуру  на  части  косыми  параллельными  линиями,  или  на  угол. Когда   шкуру  соединяли  вместе, то  над  подъемом   ноги  вместо  пучка у  них  получалось  нечто  похожее  на  клюв  птицы, который  своим  кончиком  был  направлен  к  пальцам  ноги. Эта  группа   получила  свое  название  после  слияния  с  остатками   группы  Зеленой  Горы.  Когда  Сапато  Сас  в  мае  1786  года  стал  лидером  группы  после  смерти  Куэрнитоса (Короткие  Рога),  объединенные  остатки  были  им  переименованы.
Группы  верхних  липан -  остатки  деления  равнинных  липан.
Огонь,  или   Круглый  Лагерь  –  Ндави  иоха.
 Название  этой  группы  происходит  от  слова   «нда-ави»,  что  на  языке  липан  означает – «колесо» (нда-ави),  и   имеется  указание  на  то,  что члены  группы  располагали   их  типи  или  хакалес  по  кругу. Так  как  слово «нда-ави»,  или «колесо»  было  лингвистической  переделкой,  вошедшей  в  употребление   после   установления  контактов  с  испанцами,  его  использование  в  названии  группы  имеет  отношение  к  кругу  как  к  геометрической  фигуре -  понятие,  знакомое  липанам  до  появления  испанцев.  Второе   слово  в  их  названии (иоха,  или  гоха)  вероятно   является  производным  от  слова  «ио», которое  на  языке  липан  означает -  «огонь». Группа  Огня,  или  Лагерного  Круга,  населяла  области   к  западу  и  юго-западу  от  форта  Гриффин,  и  от  реки  Сан-Саба  до  Рио-Гранде.
Измельченные,  или  Истертые – тчо канна.
В  названии  этой  группы  отражено  использование  «метлатла»,  или  перемалывающего  камня,  который  у  липан  назывался – «се тчеш». Ее  территорией  была  область  к  западу  от  группы  Огня  до  западного  берега  Рио-Гранде  на  мексиканской  стороне. После  1750  года  группу  возглавлял  Пастельяно.  Когда  в  1763  году  большая  часть  группы  вместе  с  их  вождем  была  уничтожена  испанскими  войсками  из  Эль-Пасо,  ее  остатки  были  поглощены  группой  Маленькая   Набедренная  Повязка.   
Маленькая   Набедренная  Повязка –  Тча шка  ожайе.
 Гатшет   в  написании  названия  этой  группы  использовал   испанскую  фразу «таррабос чикито – крохотная  набедренная  повязка. Как  с  группами  Рыжеволосых  и Крючковатого  Вверху  Мокасина,  название  Маленькая   Набедренная  Повязка    является  предметным  изображением  специфического  внешнего  вида  липан  и  имени  вождя   группы - Пока Ропа (Скудные  Ткани  или  Несколько  Тканей). Невозможно определенно  знать:   взял   вождь  себе  имя,  исходя  из  отличительного  внешнего  вида  группы,  или  особенность  покроя  проистекала  из  усовершенствования,  созданного  вождем  для  его  конкретной  группы. Группа  Маленькая   Набедренная  Повязка  населяла  территорию  в  низовье  реки  Пекос, Техас.
Горные –  Тажа.
Гатшет  отмечал, что  группа  Горные  была  также  известна  под  испанским  обозначением «арриба»,  что  означает - «верхний».  Его  второй  информант,  скаут  липан  по  имени  Хуан,  был  членом  этой  группы.  «Горные» жили  в  верховье  Рио-Гранде  на  юнее  Новой  Мексики,  вероятно  в  горах  Органа  или  Сакраменто.   В  октябре  1790  года  в  одном   из  испанских  сообщении  было  упомянуто  о  ранчериях  верхних  липан  в  этой  области,  притом, что группа  мигрировала  в  верховье  реки  Нуэсес,  чтобы  охотиться  на  бизонов.
Люди  Прерии –  Ко л кука,  или - Ко л каха.
Название  этой  группы  образовано  от  слова  «ко лка»,  что  на  языке  липан   означает -  «прерия». Люди  Прерии   жили  к  западу  от  форта  Гриффин  в  верховьях   рек  Колорадо  и  Кончо,  и  перемещались  дальше  на  запад  к  реке  Пекос.  Эта  группа  являлась  первичным  остатком  деления  равнинных  липан,  которые   в  конце  17  века  выдавили  племя  хумано  из  долины  реки  Кончо.  В  конце  18  века, Люди  Прерии  были  известны  как  льянеро  и  населяли  территорию,  примыкавшую  к  землям  команчей, расширявшихся  на  запад  Техаса.  Союзы  с  другими  группами  апачей – липийан, натадже,  мескалеро  и  фараон –  заключались  Людьми  Прерии  только  из-за такого  опасного  соседства.
Дикий  Гусь -   Те  лкондаха.
 Название  группы  произошло  от  слова  «те л»  что  на  языке  липан  означает  – «дикий  гусь»,   и оно являлось  напоминанием о  мифе  липан: «Сражение  с  Дикими  Гусями».  В  этом  мифе   группа  налетчиков  липан  пришла  в  лагерь  людей,  которые  были  напуганы  атакой  диких  гусей: «Гуси  наслаждались  сражением – танцуя  вверх-вниз,  рахмахивая  их  крыльями  как  щитами,  и  они  умели  убивать   их  клювами». Название  этой  группы,  вероятно,  произошло   от  конкретного  стиля  борьбы,  когда   щиты  и  стрелы  использовались  для  того,  чтобы «хлопать» и «клевать»  врага. Группа  Дикого  Гуся  жила  западнее  форта  Гриффин  и  была  известна  за  отменные  бойцовские  качества.  Гатшет  писал  про  них: «Они  всё  время  сражаются».  Возможно, в  конце  18 века  эта  группа  вошла  в  группу  Люди  Прерии,  и,   в  результате,  образовалась  группа  льянеро.
Северная  группа.
Гатшет отметил, что  Северная  группа  «жила  на  другой  стороне  большой  горы, на  другой  стороне  реки  Дапешти;  теперь  в   агентстве  реки  Уошито (резервация  Форт-Силл) находятся  около  трехсот  липан». Река  Дапешти   не  включена  в  этнологический  список   названий  областей  обитания  липан.   В  этот  список  входит  большинство  крупнейших  рек  Техаса. Корень «пешт»   в  слове «Дапеште», на  языке  липан  означает -  каменный  нож, а  приставка «да»  указывает  на  коричневый  цвет. Так  что,  кажется,   ссылка  Гатшета  указывает  на  реку,  которая  содержала  вдоль  своих  берегов  коричневую  кремниевую  гальку. Ссылка  Гатшета  на  местонахождение  Северной  группы  в  агентстве  Уошито,  Оклахома,  указывает  на  то,  что  в  середине  19  века эта  группа  скиталась  по  северо-западу  Техаса,  в  областях,  также  населенных кайова-апачами,  и  позже,  в  1864   году,  кайова-апачи  стали  первыми  жителями Уошито. Между  1855  и  1860  годами,  группа  липан,  численностью  от  ста  до  трехсот  человек,  в попытке  уклониться  от  военного  давления   на  них  в  Техасе,  нашли пристанище  с кайова-апачами   в  прежнем  расположении  последнего  племени  в  резервации  в  Оклахоме. Когда  кайова-апачи  после  1865  года  были  размещены  в  резервации  около  форта  Силл,   Северная  группа  липан   поселилась  с  ними  в  поселке  Уошито.   Имеющиеся  скупые  упоминания   указывают  на  то,  что  Северная  группа  в  1884  году  насчитывала  около  сотни  человек,  а  не  триста  по  Гатшету.   
 Группы  мексиканских  липан.
Большая  Вода – Ку  ни  тса.
Группа  Большой  Воды  жила  на  мексиканском  берегу  Рио-Гранде;  главным  образом  на  севере  Коауилы,  и  получила  это  название  в  честь этой  реки,  которая  на  языке  липан  называлась - Ку ни тси.  Луис,  первый  информант  Гатшета,  был  ее  членом.  Группа   Большой  Воды  образовалась  в  1751  году,  когда  часть  липан  откололась  от  их  родственников,  населяющих  регион  западнее  Сан-Антонио,  и  переместилась  через  Рио-Гранде  на  север  Коауилы,  в  окрестности  города  Сарагоса.  Они  странствовали  на  юг  в  долину  Санта-Роса.  Их   основные  лагеря  располагались  вдоль  рек  Эскондидо  и  Сан-Родриго, меньшие  по  численности  лагеря  были  в  горах  Санта-Роса  и  в  горной  цепи  Сьерра-Эль-Бурро. К  1850  году  группа   перешла  к  оседлому   образу  жизни  в  Асиенда-Патифио. После  нападения  мексиканских  войск  в  1869  году,  часть  Большой  Воды  переселилась  в  Нью-Мексико  к  мескалеро. Остальные  вернулись  в  Сарагосу,  но  в  1903  году  режим  Диаса   отобрал  у  них  землю,  пригрозив,  что  в  случае  неповиновения  их  отправят  в  Южную  Америку. Тридцать  семь  липан  были  арестованы  мексиканской  армией  и  заключены  под  стражу  в  тюрьме  города  Чиуауа. Затем  их  отослали  к  их  родственникам  в  резервацию  Мескалеро  в  Нью-Мексико.  Последние   вольные  липаны  из  группы  Большой  Воды  сбежали  в  Техас  и  в  горы  Санта-Роса  в  Коауиле.  С  1750  года  по  1903,  группа  была  основным  культурным  хранилищем  народа  липан,  поддерживая  традиционный  образ  жизни  и  чистую  форму  шаманистических  верований,   при  этом  хорошо  приспособилась  к  окружающему  испанскому  и  индейскому  населению  северной  Мексики. Например,  ритуал  пейот,  перенятый  у  индейцев  кариззо  и  переделанный  по-своему,  стал  культурной  особенностью  липан,  затем   последовательно  охватил  мескалеро  апачей  и  команчей  с  кайова,  что  заложило  фундамент  современной  Церкви  Коренных  Американцев.
Люди  Закрашенного  Дерева – Тсиш ке  шинде,  или  Тсес  кесинде.
Гатшет   в  1884  году  написал  про  эту  группу,  что  она  «жила  в Лавон,  Мексика, и,   вероятно,  теперь  вымерла». Вероятно  Лавон  -  это  небольшое  поселение-ранчо,  расположенное   в  Коауиле   между  городами  Сарагоса  и Морелос.  Этого  поселения  нет  на  современных  картах,  но  мексиканские  антропологи утверждают,  что  оно  еще  существует.  В  этой  области  также  имеются  наскальные  росписи,  которые  местные  жители  приписывают  липанам. Берландье  отметил  в  1828  году,  что  липаны  были  искусными  художниками,  и  продавали  бизоньи  шкуры,  разрисованные «иероглифами».   Название  группы  Людей  Закрашенного  Дерева  было  как  раз  отголоском  этого  аспекта  культуры  липан,  а  также   является  путеводной  нитью  к  одному  из  возможных  способов,  которыми  липаны  записывали  их   астрономические  наблюдения,  необходимые  для  прогнозирования  затмений.
Группа, олицетворявшая  собой   разновидность  ранней  истории  липан.
Волчьи  Головы,  Мужские  Тела – Тсис  тси  мбаи.
Гатшет  отметил,  что  эта  группа «жила  в  сторону  заката»  и   на  северо-запад  от  форта  Гриффин.  Это  указание  на  то,  что   группа  жила   в  отдаленных  верховьях  реки  Колорадо,  возможно  в  Лаббок, Техас.  Гатшет  не  указал,  что  группа  к  1884  году  была  истреблена,  но  трудно  себе  представить,  как  она  могла  сохраниться  на  территории  команчей  18-го  века.  Кажется,  что  в  названии  группы  присутствуют  некие  мифологические  аспекты.  Это  всё,  что  о  ней  известно.
Ряд  сторонних  наблюдателей  в  18  и  19  веках,  пытались  подсчитать  численность  липан,  однако, большое  число  групп  и   их  необозримые  области  проживания – протянувшиеся  через  Техас  в  Новую  Мексику,  и  расширяющиеся  на  юг  через  Рио-Гранде  в  четыре  северных  мексиканских  штата, сделало  это  практически  невозможным  для  отдельно  взятого  наблюдателя.
В  любом   дискуссии  об  итоговой  численности  населения  липан,  Северная  группа  и  группа  Волчьих  Голов  должны   рассматриваться  как  отдельные  группы. Группа  Волчьих   Голов   олицетворяла  собой,  вероятно,  древние  территориальные  притязания  липан,  берущие  начало  с  момента  их  прибытия  в  Техас  в  1600-х  годах. Присутствие  Северной  группы  на  северо-западе  Техаса  не  подтверждено  историческими  документами  до  1855  года,  и  непонятно,  была  ли  группа,  существовавшая  до  1850  года,  Северной  группой,  или  то  была  отколовшаяся  группа,  которая  искала  убежища  у  кайова-апачей,  и  около  1855  или  1860  годов   получила  название – Северная.    Кроме  этого,  нужно  учесть,  что  группа  Крючковатого  Вверху  Мокасина  являлась  продолжением  группы  Зеленой  Горы, а  группа  Рыжеволосых  была  поглощена  другой  группой,  после ее  рассеивания   в  1739  году.  Следовательно,  остаются  десять  полновесных  групп  липан,   численность  которых  и  нужно   подсчитывать. 
В  18  веке  были  всего  два  примера  обоснованного  и  тщательного   определения  численности  липан.  В  1761  году,  священник  Диего  Хименес  стал  первым  испанцем,  подтвердившим,  что  племя  липан   состоит,  по  крайней  мере,  из  десяти  групп.   Он  также  стал  первым  испанцем,  кто   встретился  с  вождями  групп  липан  как в  Техасе,  так   и  на  севере  Мексики,  что  помогло  ему  оценить   племени  на  обширной  территории. Он  сделал  ряд  оценок  численности  племени  как  перед  основанием двух  миссий  для  липан  на  реке  Нуэсес, так  и  после  этого,   по  итогам  его  бесед  с  вождями  групп.  В  1762  году  он  оценил  общую  численность  племени  в 5000  мужчин,  женщин  и  детей.  В  1763  году  он  оценил   численность  уже  в  3000  человек. В  1764  году  он  сообщил,  что  липаны  насчитывают «4000  мужчин  и  женщин  всех  возрастов». При  этом   Хименес  допустил,  что  он  знаком  со  всеми  группами  липан,  и  поэтому  его  оценки  их  численности  могут   отображать  их  самый  низкий  уровень,  тем  более  к  такому  выводу  можно  прийти  в  свете  утверждения  вождя  липан  Турнио (Косоглазый  Человек),   согласно  которому,  только  его  группа  содержала  400  мужчин (воины), без  учета  женщин  и  детей. Следовательно,  если  брать  коэффициент  один  к  трем, группа  Турнио  насчитывала  1200  человек,  но,  возможно,  она  была  самой  многочисленной. В  среднем,  группа  липан  имела  триста  лиц,  способных  носить  оружие,  то  есть  взрослых  людей,  мужчин  и  женщин. Если  приплюсовать  к  ним  столько  же  детей,  то  получается   450  человек  как  средняя  численность   отдельно  взятой  группы  липан. Умножив  это  число  на  десять  групп  липан,  получим  около  4500  мужчин,  женщин  и  детей. Это  число  подтверждено   серией   совещаний в  Монклова (Коауила),  Сан-Антонио (Техас)  и  Чиуауа (Новая  Бискайя),  проведенных  с  декабря  1777  года  по  сентябрь  1778-го  испанскими  военными (во  главе  с  главнокомандующим  Теодоро  де  Круа)  с  целью  разработки  стратегии  действий  против  апачей. В  Монклове  было  определено,  что   имеется «5000  воинов  апачей  из   верхних  и  нижних  липан,  мескалеро,  натадже,  фараон,  навахо  и  хиленьо».  В  это  число  включено,   по  крайней  мере, 1400  воинов  липан,   значит  общая  численность  племени  была  на  уровне  5000  человек.  Но  на  совещании  в  Чиуауа, бригадный  генерал  Мендинуэта  и  лейтенант-полковник  де  Анса  утверждали,  что  общая  численность  воинов  апачей  намного  превышает  5000  мужчин.  Исходя из  этого,  можно  предположить,  что  численность  липан  была  не  менее  6000 человек.
К  началу  19  века  численность  липан  сократилась,  в   основном  из-за  черной  оспы,  эпидемии  которой  периодически   накрывали  ранчерии  липан. Эпидемия  1780  года,  с  эпицентром  на  юге  Техаса,  была   самой   убийственной.  В  итоге,  в  1798  году  группы   региона  Сан-Антонио  и  юга  Техаса   насчитывали  не  более  трехсот  человек  каждая,  в  отличие  от  среднего  числа  в  450  человек  до  1780  года.
К  1820  году,  согласно  оценке  Хуана  Падильи,  в  Техасе  оставалось  всего  700   липан.  В  1828  году  Хосе  Руис  насчитал  450  техасских  липан.  Берландье  в  том  же  году   оценил  население  липан  в  400  семей  и  600  мужчин,  в  итоге  от  1200  до  1500  человек.  С  1845  по   1852  годы  было  сделано  еще  ряд  оценок  численности  липан,  но  в  каждом  случае  автор  говорил  лишь  об  определенной  части  племени. Батлер  и  Льюис,  которые  вели  переговоры  с  индейцами  Техаса  в  1846  году,  упомянули  о  125  липанах,  возможно,  имея  в виду  только  тех  членов  племени,  которые  присутствовали  на  переговорах.  Оплер  и  Рэй,  в  их  исследовании  липан  для  комиссии  Индейских  Претензий,  решили,  что   численность  липан   в  середине  19  века  оставалась  стабильной  или  возросла   в  период  с  1845  года  по  1855  с  500  человек  до  1000.  Фактически,   такой  разброс  указывает  на  то,  что  точная  численность  племени  в  Коауиле  и  на  юге  Нью-Мексико  была  неизвестна. В  1868  году,  две  группы  липан,  возглавляемые  Костильетесом  и  Гикори  Соли  были  оценены  в  80-120  человек.  В  следующем  десятилетии    армейские  офицеры  насчитали  в  одной  ранчерии  липан  от  35  до  40  человек.
В  первой  переписи  населения  резервации  в  1880  году  указано  лишь  на  семнадцать  липан,  живущих  в  агентстве  Окленд,  Оклахома. После  1865  года  около  ста  липан  жили   с  кайова-апачами  в  агентстве  Уошито  в  Оклахоме. Первая  перепись  населения  резервации   Мескалеро,  проведенная  в  1885-86  годах,  указала  лишь  на  двадцать  липан,  что  составляло  всего 1,7  процента  от  общего   ее  населения.  Общая  численность  липан  в  Мескалеро  поднялась  до  108  человек  с  1886  по  1903  годы.  Произошло  это  в  результате  естественного  прироста  и  прибытия  в  агентство  других  липан  из  Мексики.
Что  же  случилось  с  некогда  многочисленными  апачами-липан?  Как  так получилось,  что   племя,  насчитывавшее   в  1778  году  от  4000  до  6000  человек,  а  в  1855  году  насчитывавшее  только  в  Техасе  от  500  до  1000  человек,  сократилось  к  1904  году    до  250  человек. Несомненно,  что  главная  причина -  это черная  оспа,  плюс  потери  во  время  налетов  и  атак   американских  и  мексиканских  военных. Рождаемость  у  липан  никогда  не  была  высокой даже   в  самые  благоприятные  для   этого годы.  Однако  эти  причины  полностью  не  объясняют  такой  катастрофический   спад  населения  липан.
Одно  из  объяснений  можно  обнаружить  в  этнографических  примечаниях  Гатшета  от  1884  года.  В  его  комментариях  относительно  группы  Солнечной  Выдры  из  Сан-Антонио  он   написал: «Некоторые – теперь   здесь», -  имея  в виду  Сан-Антонио.  Он   утверждал,  что  во  время  эпидемий  и  военного  давления со  стороны,   меньшие  локальные  группы,  состоящие   из  расширенных  семейств,  разделялись  и  постепенно  сливались  с  окружающим  испаноязычным  населением  Техаса  и  северной  Мексики.  После  1800  года   большинство  липан  носили  испанские  фамилии  и  говорили  по-испански. Кроме  этого,  они  одевались  подобно  испанцам,  чтобы  не  выделяться  из  общего  населения. Присутствие  в  1884  году  липан  в  Сан-Антонио,  когда  костяк  племени  находился  в  резервации,  указывает  на  то,  что  не  все  его  члены  поселились  в  ней,   следовательно,  племя  не  исчезло  практически  полностью  к  концу 19  века,  как  это  общепринято  считать.  Какая-то  его  часть,  пусть  и  небольшая,  смогла   уклониться  от  попечительства  военных  в  Техасе,  отвергнув  жизнь  в  резервации.
Если  уж  липаны  на  юге  Техаса  и  в  окрестностях  Сан-Антонио  оказались  в  состоянии  смешаться  с  окружающим  испаноязычным  населением,  то,  что  говорить  о  мексиканской  части  племени. 
Есть  еще  одно  объяснение  от  Гатшета,  датированное  1884  годом.  Он  отметил,  что  200  липан  по-прежнему  живут  в   горах  Санта-Роса,  Коауила,  приблизительно  в  тридцати  милях  от  города  Сарагоса.  С  1873  по  1881  годы  против  липан  Коауилы  было  проведено  три  крупных  мексиканских  военных  кампании  и  одиннадцать  американских.  После  последней  кампании, 200  липан  еще   жили   на  воле  в  Коауиле.  Сам   факт  прибытия  в  1903  году   тридцати  семи  липан  в  Мескалеро  из  Мексики,   является  убедительным  аргументом  в  пользу того,  что  часть  липан  жила  в  Мексике  после  1881  года.  Современное  племя   Липан-Апачей  Техаса  как  раз  сформировано  из  лиц,   утверждающих,  что  они   происходят   от  неизвестных  расширенных  семейств  липан,  смешавшихся  в  конце  19  века  с  испаноязычным  населением  южного  Техаса  и  северной  Мексики. 
 Согласно  Оплеру,  каждая  группа  липан  возглавлялась  вождем (нашнета  или  нанита), единодушно  признанным  таковым  в  пределах  группы. Чтобы  стать  вождем  группы,  все  остальные  ее  члены  должны  были  считать  его  наиболее  уважаемым  и   подходящим  для  этой  роли   человеком. «Он  был   уважаемым  человеком,  заработавшим  возвышение  через  его  поступки  и   личностные  достоинства». Многие  семейства,  его  окружавшие, руководствовались  в  их  выборе  верой  в  его  практический  ум  и  успешные  деяния.  Мануэль  Мерино,  в   своем  сообщении  от  1804  года  упомянул,  что  апачи  выбирали  вождем  такого  их   человека,  который  был  способен  разрешать  самые  крупные  конфликты  внутри  расширенных  семейств.   Все  вышеперечисленные  способности    помогали  достичь  согласия  в  группе   при  выборе  вождя.  Человек  должен  был  обладать  не  только безукоризненными  характеристиками,  чтобы  стать   лидером  липан,  но  и  иметь  много  сторонников  внутри  группы, не  держащих  на  него  зла.
Тем  не  менее,  даже  самый  ценный  кандидат  на  роль  вождя  не  был  огражден  от  критики  и  сомнений  в  нем  со  стороны  других  людей.  Берландье  записал  следующий  разговор,  произошедший  среди  молодых  воинов  в  1828  году: «Во  время  моего  пребывания  в  Ларедо,  я   подслушал  некоторых  недовольных  липан, которые  жаловались  на  их  вождей  и   негромко  высказывались  против   их  назначения. «Теперь – они  вожди», -  сказали  они, - «хотя  имеют  лишь  маленькие  шрамы. Но  мы,  покрытые   шрамами –  ничто». 
Чтобы  добиться   авторитета,  необходимого  для  признания  в  качестве  вождя  группы,  человек  должен  был  обладать  множеством  похвальных  качеств.  Он  должен  был  являться  не  только   практичным  и  доблестным  военным  лидером,   но  и  убедительным  миротворцем  и  примирителем.  Он  должен  был  тонко  чувствовать  расхождения  во  мнениях,  обобщать  их  и  выбирать  такой  курс  действий,  который  устраивал  бы  всех,  а  не  пытаться  навязывать   свою  точку  зрения.  Это  его  умение,  возможно,  было   более  ценным  качеством  лидера  липан,  чем  даже  его  храбрость  в  бою,  так  как  понятие  мести  среди  апачей  могло  нарушить  гармонию  в  лагере  и  привести  к  расколу  группы.  Если  какая-либо  личность  наносила  оскорбление  другому   члену  группы,  тот  мог  объявить  о  начале  кровной  мести.  Вождь  липан  должен  был  постоянно  держать  свою  руку  на  пульсе  общества,  чтобы  вовремя   вмешаться  и  здравомысляще  рассудить  спорщиков,  пока  не  случилась  катастрофа.  Обстоятельное  знание   мифов   и  легенд  племени  было  также  необходимо  для  избрания  вождем  липан.  Один  из  информантов-липан  Оплера  так  объяснил  этот  аспект  руководства  племенем: «Мой  отец  говорил,  что  прежде  чем  человек  мог  быть  избран  вождем,  он  должен  был  узнать  об  образе  действия  вождей  в  то  время,  когда  птицы  и  животные  разговаривали.  Он  должен  был  узнать,  как  они  действовали; должен  был  узнать  все  эти   сказания  о  вождях  среди  животных  и  птиц.  Прежде,  чем  он  начнет  много  говорить  или  давать  распоряжения,  он  должен  был  узнать  все  эти   сказания  и  хорошо  их  изучить.   Вот  это  и  есть – «сказания вождя».  Только  тогда  человек  добивался  права  руководить  всеми  военными  делами. Но   был  и  другой  путь  стать  вождем.  Если  человек  знал об  Убийце  Врагов  и  об  орле,  если  он  знал   две  эти  вещи,  он  становился   вождем  не  только  во  время   войны». 
Кроме  глубоких  познаний  в  мифах,  вождь  липан  должен  был   проявлять  предельное  уважение  и  почтительное   отношение  к святым  мужчинам  и  женщинам  группы,  тем  самым,  признавая  выдающуюся  роль   шаманских    ритуалов  и  их  могущества  в  повседневной  жизни  общества. Вождь   липан  мог  также добиться  своего  положения  через   обладание  им  сверхъестественной  силы. «Хорошо  было  иметь  такого  лидера,  который  мог, -  его   глубокомыслие  при  этом  не  имело  значения, -  предугадывать  ход  событий,  когда  человеческих  сил  не  хватало  для  разрешения  проблемы». Вождь  липан  был  оратором  группы,  и  тем  человеком,  кто  чувствовал  настроения  окружающих  и   смягчал  трения  в  пределах  группы,   избравшей  его. Любая  принудительная  сила,  которой  он   обладал,  служила  во  благо  его  народу.  Информант  так  говорил  Оплеру: «Он  не  навязывал  противное  мнение;  он  должен  был  понимать,  чего  его  последователи  желают.  Никакой  другой  глава  семейства  не  должен  был  идти  за  ним  слепо.  Поэтому,  неправильное  суждение  или плохой  совет,  могли  стоить  ему  его  положения,  или  части  его  сторонников».
 Вождь  липан   выносил  окончательный  вердикт  во  всем,  что  касалось  экономики   группы, политики  и   повседневной  жизни. Он  решал,  куда  перемещаться  группе  в  поисках  лучших  пастбищ  и  охотничьих  угодий.  Он  также  должен  был  определить  и  озвучить,  после  консультации  со  святым  человеком  группы,  подходящее  время  и  место  для  охоты  на  бизонов или  сбора  урожая  дикорастущих  плодов.   Когда      несколько  человек  уходили  охотиться  на  оленей  или  торговать  шкурами,  вождь   группы  нес  за  них  полную  ответственность.  Даже  если  вождь  не  возглавлял   партию  налетчиков  за  лошадьми,  торговля  ими  осуществлялась  при  его  участии,  когда  он  заключал  союзы  с  другими  группами  липан  или  другими  индейскими  племенами,   с  целью  обмена  украденных  животных  на  ружья.  Вождь  группы  должен  был   беспокоиться  о  здоровье  его  подопечных.  Повторяющиеся  эпидемии  и  смертельные  случаи  обязывали  его  обращаться  за  консультацией  к  шаману  и  последующим  решительным  мерам,  когда  вождь  должен  был  проявлять  твердость  в  убеждении   всей  группы  точно  следовать  рекомендациям   шамана.  Общественные  церемонии,  такие,  например,  как  церемония  половой  зрелости  девушки,  должны  были  сначала  получить  одобрение  у  вождя  группы,  несмотря  на  то,  что  их  организация  обычно  была   делом   расширенного    семейства,  в  которое  входила  девушка.  Вождь  группы  липан  был  окончательной  инстанцией  в  том,  что  касалось  решений  о  проведении  налетов,  военных  действий  и  мирных  переговоров. Несмотря  на  то,  что  любой  мужчина  мог  предложить  совершить  налет,  святой  человек  мог  запретить  его,  если  его  сверхъестественная  сила  сообщала  ему,  что  этот  налет  будет  неудачным. Если  так  происходило,  вождь  группы   должен  был  своим  воззванием  к  партии  налетчиков  придать  законную  силу  этому  решению  святого  человека,  а  затем  он  должен  был  предложить  альтернативный  маршрут  или  иную  цель  похода.  Ну  и  наконец,  он  должен  был   говорить  от  всей  группы  во  время  объявления  и  ведения  войны  и  на  мирных   переговорах.
 
 Отец  Диего  Хименес  был  первым  испанцем,  близко  наблюдавшим  за  вождями  липан  в  мирной  обстановке,  и  он   оставил  насчет  этого  свои  комментарии,  датированные  1761  и  1764  годами. Один  из  них  весьма  любопытен.
«Липаны  имеют  много  вождей.  Этот  титул   у  них  наследственный. Человек,  имеющий  репутацию  дерзкого  и  смелого  воина,  объединяется  с  несколькими  другими,  которые  избирают  его  их  вождем  безо  всяких  церемоний. Этот  отважный  практикует  полигамию.  Больше  никому  это  не  позволено. Люди  подчиняются  ему.  Вожди   карают  их   даже  смертью,  когда  они  достаточно  сильны  для  этого,  а  не  потому,  что  имеют  для  этого  правомочия.  Они  все  свободны.  Они  ходят  от одной  ранчерии  к  другой,  если  их  вождь  не  способен  этому  помешать.  Они  признают   только  одного  вождя. Он  несет  ответственность  за  все  их  дела.  Он  приговаривает   изменников (прелюбодействовавших)  к  большому  огню.  Невиновные  люди   также  идут  с  преступниками».
 Из  комментария    Хименеса  видно,  что   вождь  липан  мог  получить  власть  по           наследству. Наблюдения  Хименеса  прямо  противоречат  выводам  Оплера,  который  утверждал,  что  вождь  липан  являлся  лидером, единодушно  признанным  всей  группой,   но  не  наследовал  власть  от  отца  или  старшего  брата.  По  его  мнению,  этот  человек  был  лишь «ценным  консультантом»,  не  обладавшим  деспотичной  властью. Отец  Хименес  описал  предводительство  у  липан  как  позицию  в  обществе,  которая   передавалась  по  наследству, при  этом  он  в  значительной  мере  обладал  деспотичной  властью, хотя   согласованность  мнений  при  его  выборе  тоже  присутствовала. Имеется   много   исторических  записей  на  этот  счет.  Например,  Наутзил  был  единодушно  избран  новым  вождем  группы  льянеро  после  смерти  его  отца-вождя  и  старшего  брата. Хименес  упомянул,  что  будущий  вождь  был  самым  храбрым  в  войне  среди  остальных  его  сверстников.  Затем  он  «объединялся  с  другими,  которые  избирали  его  без  любых  церемоний».   Но  в  его  примере  присутствует  единодушие,   или  согласованность  мнений,   которое  только  начинало  выстраиваться  вокруг  единственного  кандидата   на  роль  вождя.  Кандидат,  входивший  в   самое  большое  расширенное  семейство  и  связанный  с  ним  отношениями (таким  образом,  он  получал  всеобщее  одобрение), мог  завоевать  поддержку  большинства  глав  семей,  и  поэтому   становился  единодушно  признанным  лидером  всей  группы.
Хименес  отметил  три  преимущества,  вытекавших  из  позиции   лидерства. Первое  из  них  заключалась  в  самой  возможности  наследования  лидерства, если  только  вождь  имел  сына  с  достаточными  способностями  и   умением  вести  за  собой,  чтобы  достойно заменить  его.  Это  позволяло  старому  вождю  сохранить  его  богатство  и   могущество  в  пределах  его  расширенного  семейства. Однако  каждое  поколение  лидеров  должно  было  завоевывать  их  избирателей через  проницательность,  обстоятельное  знание   территории  группы,  чтобы  рационально  использовать  все  имеющиеся  продовольственные  ресурсы,  обстоятельное  знание  мифов,  уверенность  в  своих  силах  и  прогрессивное  мышление,  что  гарантировало  бы  ему  преимущество  в   делах  с  посторонними  людьми. Эти  качества  были  необходимы  вождю, и  если  он  ими  обладал,  его  люди  были  стабильно  успешны  в  налетах,  на  охоте  и  сборе  дикорастущих  плодов. Жесткая  система  контроля  и  равенства  гарантировала,  что  каждый  вождь,  неважно,  избран он  был единодушно  или  получил  власть  в  наследство, обладал  хотя  бы  некоторыми  из  вышеперечисленных  качеств.  Свобода  перемещений  в  каждом  расширенном  семействе,  когда  люди  переходили  из  ранчерии  в  ранчерию,  была   как  раз  следствием  слабости  лидера.  Если  молодой  человек  наследовал  роль  лидера,  но  при  этом  был  слишком  нерешительным,  или  упорно  противопоставлял  себя  общему  мнению,  он  быстро  оставался  без  последователей  или  сторонников. 
Второе  преимущество  вытекало  из  того,  что  вождь  мог  накапливать  богатство,  а  значит,  мог  обеспечивать  всех  его  многочисленных  жен.  Вождь  группы, который  планировал   военные  действия   или  крупномасштабный  налет, и  успешно  претворял  их  в  жизнь,  мог  рассчитывать  на  получение   самой  лучшей  добычи (лошади   и  тд.).  Несмотря  на  то,  что  вождь  знал,  что  его  личное  богатство  будет  уничтожено  сразу  после  его  смерти,  его  расширенное  семейство  пользовалось  лошадьми  и   другой  добычей, которую  он  щедро  раздавал,  пока  он  был  жив. Когда  вождь  накапливал  достаточно  богатств,  чтобы  обеспечивать  его  многочисленных  жен,  появлялась  возможность  заключить  союз  с  другими  мощными  расширенными  семействами,  как  в  пределах его  локальной  группы,  так  и  с   расширенными  семействами  из  других   племенных  групп.  Богатство  и авторитет  были  необходимы  вождю  также  и  для  того,  чтобы  через  брак  заключать  союзы  с  другими  племенами  апачей. Всё  это  служит  доказательством  тому, что  могущественный  вождь  липан   не  являлся  только  ценным,  или  ценимым,  консультантом. 
Третьим  преимуществом  лидерства  была  сила,  или  могущество,  с  помощью  которой  он   добивался  подчинения  его  людей,  когда  их  жизни  или  смерти  находились  в  его  руках.  Но  Хименес  отметил,  что  это  могущество  вовсе  не  было  деспотичным. Его   формулировка  важна  в  понимании  могущества  вождя  липан.  Люди  липан  сами   выбирали  подчинение  их  вождю,  и  он,  иногда,  мог  наказать  смертью  кого-нибудь  в  пределах  его  группы. При  этом  он  не  был  тираном,  и   у  липан  не  было  закона,  дающего  право  наказывать  смертью  за   нанесенные  обиды. Вождь  мог  осудить  прелюбодея  или  прелюбодейку  на  смерть,  но  только  в  том  случае,  когда  этого   желали  все  остальные  члены  группы.  Так  можно  интерпретировать  слова  священника  в  его  предложении: «невиновные  люди  также  ходили  с  преступниками».  Если  люди  решали,  что  человек  перешел  дозволенные  рамки,  и  требовали  за  это  его  смерти,  вождь  был  обязан  объявить  о  казни.   
Имена  вождей  липан   представляют  собой  яркое  сочетание  испанских  характеристик    физической  особенности  человека  и  поверхностного  знания  испанских  крестильных  имен,  которое  приобреталось,  когда  вождю  во  время  обряда  крещения  давалось  христианское  имя.  Как  один  из  примеров  этого,  Хосеф Эль Манко (Хосеф  Однорукий).  Другие  имена  вождей   были  следствием  прямых  переводов  имен   с   языка  липан  на  испанский  язык,  как,  например, Маис Мало,  или  Плохой  Маис.  В  некоторых  случаях,  имя  вождя   писалось  так,  как  оно  звучало  на  языке  липан. Кусакс-кьюис – имя  на  языке  липан,  или  титул  вождя  Хосефа  Чикито.  Любопытной  деталью  является  использование  суффиксов   «сильо»  или  «лильо»  в  конце  некоторых  имен.  Это  дополнение   использовалось,  возможно,  для  того,  чтобы  указать  на  вождя,  который  являлся  усыновленным  членом  племени,  или  потомком  усыновленного  человека,  который  наследовал  лидерство.  Например,  вождь  Хавьерлильо (Маленький  Хавьер)  унаследовал  лидерство  в  его  группе  от  его  отца  Хосесильо  -  крещеного  пленного  индейца  мансо,  кто  был  усыновлен  вождем  липан  и  был  возвышен  до  лидерства  в  его  группе  через  его  брак  с  дочерью  этого  вождя. Суффикс «ито»  указывает  на  прямое  кровное  родство  между  двумя  поколениями  вождей.  Сын  вождя  Бока  Туэрте (Кривой  Рот)   был  известен  как  Туэртесито  (Маленький, Младший  Кривой).   В  19  веке  появляются  слабые  намеки  на  то,  что  имена   некоторых  вождей  мексиканских  липан  18  века  были  пронесены  через  два  поколения  или  даже  больше,  вероятно  из-за  того,  что   происхождение  имени  было  связано  с  семейной  или  клановой  идентификацией. Мексиканский  липан  по  имени  Каро Колорадо (Красное  Лицо,  родился  приблизительно  в  1825  году)  имел  обозначение  Колорадо,  прослеженное  в  18  век  в  именах Эль Вермехо   (Красноватый Человек,  родился приблизительно  в  1790  году)  и  Кабельос  Колорадо (родился   приблизительно  в  1740  году).  Аналогично  этому,  липан  по  имени  Бланко (родился  в  1846  году)  нес   в  своем  имени  обозначение,  которое  указывало  на  белый  цвет,  также,  как  и  имя  Кабельос  Бланко (около 1763  года) ). Имя  шамана  мексиканских  липан  Чевато  или  Чивато (родился  в  1852  году) является  калькой  с  имени  вождя  мексиканских  липан  Педро  Эль Чивато (около  1785  года).  Мексиканский  липан  по  имени  Бонески (Белый Зуб,  родился  в  1835  году)   продублировал  имя  вождя  натадже  Большой  Зуб (около 1790  года).  Есть  также  серьезное  подтверждение  тому,  что   комбинированные   имена  в  пределах  семейства  вождя  мексиканских  липан  Биготеса  несли  в  себе  указание  на  обувь,  как  семейный  или  клановый  идентификатор. Брат   и  свояк  Биготеса   имели  в  их  именах  указание  на   обувь.  Сам  Биготес  был  также  известен  как Тануадас Чилле,  или Скрипучие  Ботинки.    
 В  том  числе,  благодаря  способностям  их  лидеров,  липаны  выживали  и  развивались  на  протяжении  двух  веков. Проницательность  и  передовое  мышление  вождей  липан,  их  умение  обращать  неудачи  в  преимущество,  их  умение   натравливать  более  мощные  индейские  группы  друг  на  друга, являлись  качествами,  которые  они  продемонстрировали  неоднократно. Эти  мужчины  умело  сохраняли  племя  перед  лицом  подавляющего  численного  превосходства  соседних  наций. 
Вожди  и  их  преемники.
Нижние  липаны.
Кабельос  Колорадо – вождь  группы   Рыжие (Красные)  Волосы  с  1738  по  1740  годы.  Эта  группа  после  1740  года  была  поглощена  группой  Солнечная  Выдра.
Бока Комида (Чавкает  Едой) – вождь  группы   Солнечная  Выдра  в  1749  году.
Главы  расширенных  семейств  группы  Солнечная  Выдра
Хосеф (Хосе) Гранде  Эль Манко (Большой  Джозеф  Однорукий) - с  1779  по  1781  годы, главный  вождь.
Хосеф (Хосе) Чикито,  или  Хосе  Антонио,  или  Кусакс-кьюис – с 1781  по 1821  годы.
Куэлгас  де  Кастро – с 1821  по 1842  годы.
Рамон   Кастро –  1844-1847.
Джон (Хуан) Кастро – 1845-1854.
Сиг (Симон) Кастро – 1844.
Ламо (Ламос) – 1845-1852, возможно  сын  Эль Кохо.
Эль Кохо (Хромой  Человек) – 1822-1828.
Эль Хойосо  (Украшенный  Человек) -1779-1784,  возможно  сын  Хосефа  Гранде.
Касака (Скачущий  Верхом  Жакет) – 1779-1787.
Касака  Чикито,  Касакуито (Младший  Касака) – 1787-1799.
Роке (Замок?) – 1779-1791.
Саносо (Старый  Человек),  или  Канон, или Каносо  Эль  Колорадо -  1787-1810, главный  вождь.
Хосеф Ломбрана – 1791.
Хавьер,  или  Малави (Дьявол) – 1791-1808.
Морено (Темный  Человек), или Туклакс-елте – 1791-1833.
Магуш – 1850-1900,преемник  и  возможный  сын;  бежал  в  резервацию  Мескалеро.
Группа  Зеленая  Гора.
Главы  расширенных  семейств.   
Куэро  де  Койот (Шкура  Койота) – 1740, главный  вождь.
Кабельос  Бланко (Белая  Голова) – 1763.
Паноча (Кукурузный  Пуддинг), или  Паноча  Ривера – 1762-1786,  погиб  в  бою 22  мая  1786  года, главный  вождь.
Сын  Паночи – погиб  в  бою  22  мая  1786  года.
Мантека  Мучо (Сильно  Намазанный  Маслом) или Эль  Гордо (Очень  Жирный) – 1755-1779
Писана (Тот,  кто  оставляет  следы) – 1779-1787,  умер  от  кори.
Эль Пато Бланко (Белая  Утка) – 1779-1787, умер  от  кори.
Куэмитос (Короткие  Рога) – 1785-1786, погиб  в  бою  22  мая  1786  года.
Эль Сиболо (Бизон) – 1785-1787,  преемник   или  сын (старого  вождя).
Борадо  Сапата (Вышитый  Башмак,  или  Украшенный  Вышивкой  Башмак) – 1762.
Группа  Зеленой   Горы  была  поглощена  группой  Кручковатого  Вверху  Мокасина  после  22  мая  1786  года.
Группа Крючковатый Вверху  Мокасин.
Главы  расширенных  семейств.
Сапато  Сас (Подогнанный  Башмак,  или  Медвежий  Башмак) – 1786-1791, главный  вождь.
Хуан  Мария  Сас – 1821-1840.
Эль  Флакко (Худой  Человек) – 1821-1843, главный  вождь.
Флакко Младший – 1840-1843,  убит  в  1843  году.
Флакко  Чико (Маленький  Чико),  или  Джон  Флакко – 1844-1854.
Верхние  липаны (остатки  деления  лесных  липан).
Группа  Огня,  или  Круглый  Лагерь.
Главы  расширенных  семейств.
Кабесон (Большая  Голова),  или  Кабельо  Ларго – 1760-1790, главный  вождь.
Эль  Валасо (Раненый  Человек) – 1790-1791.
Турнио (Косоглазый) – 1762.
Борука (Болтун,  или  Балабол)- 1762-1772.
Теха – 1762.
 Бока  Туэрте (Кривой  Рот) – 1775-1781,  умер  во  время  эпидемии, главный  вождь.
Туэресито  (Маленький  Кривой,  или  Кривой  Младший),  или  Давиника-джат – 1781-1791.
Касимиро,  или Дабег  Силипете – 1780-1788.
Маис  Мало,  или  Маисовый Шлак (Плохая,  или  Безобразная  Кукуруза) -  1780.
Эль Вьехо (Старый  Человек) – 1780.
Хосесильо (пленный  индеец  мансо) – 1775.
Хавьерлильо- 1775-1790.
Человек  Красное  Перо,  или  Кровавый  Перья – 1791.
Койот – 1851, главный  вождь.
Группа  Измельченные, или  Истертые.
Главы  расширенных  семейств.
Касабланка (Белый Дом) – 1754.
Пастельяно (Пекарь), главный  вождь – 1754-1762, вождь  и  большая  часть  группы  были  уничтожены  в  1762  году, остаки  влились  в  группу  Маленькая (Короткая) Набедренная  Повязка.
Группа  Маленькая (Короткая) Набедренная  Повязка.
Главы  расширенных  семейств.
Пока Ропа (Скудное  Одеяние – 1775-1788,  главный  вождь, внук  Иолкны  Пока  Ропа.
Шанака – 1851.
Мануэль  Эрнандес – 1851, военный  вождь.
Мануэль – 1851-1853.
Группа  Дикого   Гуся - лидеры  неизвестны.
Северная  группа - лидеры  неизвестны.
Волчьи  Головы – лидеры  неизвестны.
В  18  веке  были  известны  следующие  вожди  верхних  липан,  чья  групповая  принадлежность  не  установлена.
Эль Кохо (Хромой  Человек) – 1762.
Эль  Люмен (Свет,  Светило) – 1762
Паярито (Маленькая  Птица) – 1775.
Эль Киело (Облако) – 1775, возможно  другое  имя  Эль Люмена и  Эль  Флакко (Худой  Человек).
Вожди  верхних  липан  в 19  веке.
Иекентша – 1850;  Кехрауч – 1850; Песо  Ситн – 1853.
Вожди  липан, которые  могли  быть  лидерами  как  верхних,  так  и  нижних  липан.
Хасинто – 1790; Ага  или  Дага – 1790-1799; Хуан Хосе – 1799; Кара Хумилде – 1799; Батиста – 1799; Аиатинде – 1791; Кабое – 1821; Хуан  Новале – 1825; Роан – 1844-1854; Куако – 1851; Хосе  Мануэль – 1852.
Группы  мексиканских  липан.
Группа  Большой  Воды.
Главы  расширенных  семейств.
Биготес (Усатый  Человек), или Дагуне (Утешающий  или   Утешенный  Человек),  или  Тагуадас  Чилле (Скрипучие  Ботинки) – 1754-1781, умер  от  болезни  после  августа   1781  года, главный  вождь.
Эль  Квемадо (Обожженный  Человек) – 1781-1798, преемник  или  сын  старого  вождя.
Эль Вермехо (Красный  или Рыжий  Человек), или  Биготес  Эль  Вермехо – 1787-1790.
Педро Эль  Чивато (Педро Козел,  возможно  Похотливый) – 1784.
Костальитес – 1866-1874, главный  вождь; Гикори Соли – 1868.
Группа  Закрашенного  Дерева.
Главы  расширенных  семейств.
Датил – 1845, главный  вождь; Хуан  Саймс – 1838.
 
 .
 У  липан  любой  дееспособный  мужчина  мог  предложить  отправиться  в  налет.  Для  этого  не  требовался  статус  руководителя,  и  остальные  по  достоинству  оценивали  его  инициативу.  Однако этот  человек  должен  был  дать  гарантии  успешности предстоящего  мероприятия.  Это  означало,  что  он  должен  был  выбрать  цель,  провести  тщательное  за  ней  наблюдение,  и  продумать  безопасные  маршруты  к  ней  и   обратно.  К  сожалению  неизвестен термин  на  языке  липан,  обозначающий  этот  вид  их  деятельности.  Но  известно,  что  обычно  налет  липан  фокусировался  на  краже  домашнего  скота  и  другой  собственности. Каждое  отдельно  взятое  поселение,  содержащее  табуны  лошадей,  стада  крупнорогатого  скота,  ружья,  боеприпасы,  а  также женщин  и  детей  как  потенциальных  пленников,  рассматривалось налетчиками  липан   в  качестве  цели  их следующих налетов.  В  основном  это  касалось  испанских,  англо-американских  и  мексиканских  ранчо  в Техасе  и  на  севере  Мексики  с  конца  18  века   и  почти  до  конца  19-го. Все  изолированные  ранчо  и  виллы  региона  находились  в  опасности.  Даже  соседство  с  фортом  не  гарантировало  безопасность,  так  как  их  гарнизоны  часто  были  недоукомплектованные,   а  значит,  неспособны  к  адекватному  ответу.   Техасские пограничные  форты  второй  половины  19-го  века  имели  больше  солдат  и  были  лучше  оснащены,  но  и  они  не  могли   справиться  с  налетами  липан.  Бытие  пограничного  кавалериста  часто  состояло  из   следующих  чередой мучительных  поисков  грабительских  партий  липан,   успешно  пограбивших  и  теперь  возвращающихся  в  их  горные  убежища.  Иногда  скука  перемежалась  со  случайными  засадами,  когда   тишина  резко  сменялась  грохотом  выстрелов,   ржанием  лошадей  и  дикими  воплями  с  той  и  другой  стороны,  а  потом  резко  всё  смолкало. Столкнувшись  с  дотошным  планированием  и  наблюдением – обязательным  сопровождением  всех  налетов  липан – испанские  и  американские  скотоводы   имели  лишь  два  плохих  выбора. Ранчо  конца  18  века  и  позже,  в  Техасе  и  северной  Мексике,   имели  вид  небольших  огороженных  бараков.  Основная  часть   лошадиного  табуна  содержалась  на  пастбище  под  охраной  ковбоев  или  пастухов.  Эта  работа  была  наиболее  опасной,  так  как  липаны  часто  сначала  убивали  охранников,  и  только  потом  приступали  к  воровству  лошадей. Большое  маточное  поголовье содержалось  без  седел  отдельно  от  верховых  лошадей  внутри  ранчо,  а  на  ночь  их  загоняли  в  стойло  (барака)  около  дома.  Если  конюшни  были  возведены  возле  дома,  сохранялся  шанс  на  то,  что  лошади  останутся  у  их  владельца. Но   опасность  всегда  сохранялась,  так  как  невозможно  было  сохранять  постоянную  бдительность,  а  липаны  могли  атаковать  в  любое  время.  Поэтому  большинство  скотоводов  еженощно  и  ежедневно  усиленно  охраняли,  или  просто  связывали,  наиболее  ценных  животных,  непосредственно  около  жилья.  К   началу  19  века  скотоводы  Коауилы  и  Нового  Леона  разработали  простое  решение: они  стали  оставлять  без  усиленной  охраны  старых,  больных  или  ослабших  животных,  надеясь  на  то,  что  липаны  удовлетворяться  сначала  этим,  а  потом, пока  они  соображают,  можно  будет  подготовиться  к  отражению  следующей  атаки.  В  некоторых  случаях  такая  «взятка»  срабатывала,   так  как  липаны   обычно  не  атаковали  семейные  бараки, чтобы   было  кому  растить  для  них  лошадей  и  другой  скот. Однако подобная  практика  была  понята  липанами  как  подтверждение  их  господства  над  территорией  и  ее  жителями. В  конце  концов,  власти  города  Сарагоса  в  1850  году  предложили  липанам   жить  в  окрестностях  их  города  и   спокойно  сбывать   похищенную  ими  собственность  в  других  местах,  главным  образом  в  Техасе. Город  Санта-Роса  пошел  по  их  пути,  предложив  другим   липанам  жить  на  тех  же  условиях  в  ранчо   своих  же  мексиканских  контрабандистов.
Обычно рейдовый  сезон  липан  начинался  в  конце  весны. В  мае  проходил  первый  налет,  и  каждый  налет  мог  длиться  от  нескольких  недель  до  нескольких  месяцев.  Было  отмечено  два  типа  налетов  липан (сходных  с налетами  других  апачей). Первый  тип  выполнялся  небольшой  партией,  численностью   от  четырех  до   двенадцати  мужчин,  принадлежащих  к одной  группе. Второй  тип  включал  рейдовые  партии  нескольких  групп,  которые  объединялись  ради  атаки   на  богатую  цель. Такое  предприятие  обычно  предварительно  согласовывалось  между  несколькими  лидерами  этих  групп. Липаны  могли  определить   местонахождение  стад  скота  или  лошадиных  табунов  при  помощи   наблюдения  и   их  неповторимой  способности  к  выслеживанию.  Они  могли  определить,  как  давно   были  сделаны  следы: вечером  или  днем; было  животное  с  наездником  или  без  него;  было  оно  дикое  или  им  управлял  человек. Липаны  отлично  разбирались  в  лошадях,  и  даже  принимая «взятку»,  в  дальнейшем  они  наказывали  скотовода,  имевшим  подобную  наглость. Если  липаны  хотели  атаковать  группу  поселенцев, перемещающихся  по  дороге,  они  так  искусно  скрывались  сбоку  их  лошадей,  что  со  стороны  можно  было  подумать,  что  это скачет  табун диких  лошадей.  Затем,  достаточно  приблизившись, они  атаковали  с  непостижимой  быстротой. Липаны,  как  и  другие  апачи,  в  налете  первым  делом  пытались  уйти  от  возможной  погони,  чтобы  сохранить  за  собой  добычу:  скакали  без  остановки  долгое  время,  заметали  свои  следы  и  тд.  Добыча  делилась  так же,  как  и  у  остальных  апачей,  лидером  партии. Несмотря  на  то,  что  порой  дележка  военных  трофеев  становилась  поводом  для  споров  в  группе,  лидер  получал  хорошую  возможность   оказать  любезность  и  получить  поддержку.
Сегодня   непросто  правильно  оценить  в  полной  мере  протяженность  липанских  ограблений  во  временном  отрезке  с  1732  по  1881  годы  в  Техасе  и  на  севере  Мексики:  частично  из-за  скрытной  и  темной  природы   этого  вида  деятельности,  а  также  из-за  того,  что  исторические  документы  усеяны  таким  количеством  краж,  приписанных  липанам,  что   подсчитать  их   полностью  просто  невозможно.  Поэтому  ниже  приведены    отрывочные  данные  из  нескольких  десятилетий,  которые   достаточно  правдиво  отображают отношения  липан  с  окружающим  их  евро-американским   населением  в  18  и  19  веках.
Область  действия  и  дата:  Сан-Антонио,  Техас, 1718-1731  годы.
В  этом  десятилетии  был  основано   пресидио  с  гарнизоном  в  53  солдата.   В  1731  году   основано  поселение (вилла)  Сан-Фернандо-де-Бехар,  с  населением  из  56  поселенцев,  прибывших  с  Канарских  Островов.  Солдаты,  священники  и  поселенцы  привели  с  собой  стада  скота,  развели  лошадей (табуны, ремудас) и  мулов. Точно  неизвестно  количество  верховых (оседланных)  лошадей,  принадлежавших  солдатам  и  их  семьям.  Но  можно  понять  это  в   сравнении  с  Ларедо,  где  в  1757  году  на  приблизительно  равное  количество  население  приходилось 162   верховых  лошади,  что  в  среднем   составляет  две  лошади  на  человека.  Если  тот  же  коэффициент  приложить  к  раннему  населению  Сан-Антонио,  которое  насчитывало  около  150  человек,  то   получится  около  трехсот   верховых  лошадей  перед  прибытием  поселенцев  с  Канарских  Островов  в  1731  году.  Ремудас  содержали  значительно  большее  количество  лошадей.  Некоторых  из  них  тоже  можно  было при  необходимости  использовать  в  качестве  верховых,   однако  большинство их,  если   не  все,  не  были  подкованы  и  объезжены. В  Ларедо  ремудас  в  количественном  отношении  превышали  верховых  в  четыре-пять  раз.  Если  приложить   ту  же  пропорцию  к  Сан-Антонио,  то  получается  1200-2000   необъезженных  лошадей.   То  есть,  липанам  вполне  было  чем  искуситься.
В  1723  году,  через  пять  лет  после  основания  Сан-Антонио  и  перед  прибытием  поселенцев,  налетчики  апачи   поставили  испанцев  на  грань  отказа  от   пресидио. Кабельо  определил,  что  налетчиками  являлись липаны  и  натадже,  хотя  в  документах  той  эпохи  они  обозначались  просто  как  апачи.   Первый  значимый  налет  произошел  в  1722  году,  когда  четыре  налетчика  украли  пятьдесят  лошадей,  что  составляло  15  процентов  от  общего  количества  животных  в  гарнизоне.  Солдаты  организовали  погоню,  поймали  воров,  вернули  лошадей  и  возвратились  в  пресидио  с  головами  налетчиков.   Апачей  это  не  остановило.  Ночью 17  августа  1723  год   они  украли  восемьдесят  лошадей  из  закрытого  корраля,  который   охраняли  десять  солдат. Было  похищено  27  процентов  верховых  лошадей – огромный  убыток.
Область  действия: Коауила, февраль-июнь 1776  года.
Когда  дон  Джакобо  де  Угарте Лойола  вступал  в  должность  управляющего  Коауилы  в  1769  году,  он  похвастался,  что уже  почти  тридцать  лет  находится  на  службе  Королю,  однако,  он   был  не  готов  к  тому,  с  чем  вскоре  должен  был  столкнуться.  Весной  1770  года  более  трех  тысяч  апачей  расположились  лагерем   на  техасском  берегу  Рио-Гранде,  и  очень  скоро  их  первые  рейдовые  отряды  появились  в  Коауиле.  Провинция   имела  для  защиты  три  пресидио   и  115  солдат  в  них – очень  мало  для  того,  чтобы   остановить  налетчиков  липан,  которые  в  1771  и  1772  годах  украли  свыше  полутора  тысяч  лошадей. В  июле  1771  года,  когда  новый  управляющий  находился  с  визитом  в  пресидио  Санта-Крус,   точно  в  полдень  липаны  атаковали  табун,  принадлежащий  этому  пресидио, похитили  600  лошадей  и  убили  одного  солдата. После  широкомасштабных  кампаний  Хуго  О'Коннора  в  1775  году,   сложилось  впечатление,  что  провинция  наконец-то  освободилась  от   индейских  налетчиков. Но  это  была  лишь  временная  передышка.  Первые   полгода  1776  года,  налетов,  а  значит,  ограблений  и  убийств,  было  сравнительно  немного. Уцелевшие  сообщали,  что   во  всех  нижеприведенных  случаях  налетчиками  были  липаны.
Налеты  липан  в  Коауиле,  февраль-июнь  1776  года:
 Февраль  1776  года - два  поселенца  убиты,  два  мула  похищены.
 Март - три  индейца  тласкалан  убиты,  табун  лошадей  похищен  прямо  из  пуэбло.   Апрель - крупнорогатый  скот  похищен  вблизи  виллы  Сан-Фернандо де  Аустрия.
 2  мая - один  поселенец  убит,   девочка   захвачена  в  Санта-Рита  Спринг.
 17  мая - поселенец  по  имени  Селес  сбежал  от  липан  после  трехлетнего   пребывания  в  плену.  Он  сообщил  о  стампиде дюжины  украденных  лошадей, в   результате  чего  погибли  восемь  налетчиков  липан.
28  мая - слуга  убит  в  ранчо  около  Рио-Гранде.
29  мая - четыре  пастуха  убиты, два  подростка  спаслись  бегством.
 30  мая - один  слуга  убит,  другой  ранен  в  долине  Санта-Роса.
31  мая - Волы  украдены  из  ранчо  в  одной  лиге  от  города  Санта-Роса.
6  июня - пеон  убит   около  пресидио  Бабия;  его  табун  кобыл  похищен.
17  июня - часть  лошадей  из  табуна,  принадлежащего  шахтам  Потрерильос,  похищена  партией  налетчиков   из  пятнадцати  человек.
19  июня - пять  солдат  из  пресидио  Бабия  атакованы  отрядом  из  25-30  налетчиков;  один  налетчик  убит.
Область  действий: Новый  Леон, август-сентябрь  1791  года.
Дон  Хосеф  Тобар   именно  липанам  приписал  то  неистовое рейдерство,  которое  в  этом  году  захлестнуло  Новый  Леон.  Подобного  там  не  случалось  до  этого  и  после.  Проблемы  начались  с   кражи  четырех  мулов  и  четырех  кобыл  из  закрытого  корраля  у  одного  поселенца.  Произошло  это  ночью  10  июля.  Поселенец  сообщил  Тобару,  что  ворами  были  апачи-липан.  Тобар  послал  двадцать  девять  солдат   с  приказом  найти  следы  налетчиков  и  преследовать  их. Солдаты  обнаружили  следы,  и   дошли  по  ним  до  ручья  Сан-Мигель  в  верховьях  реки  Нуэсес,  Техас.  Дождавшись  подкреплений,  войска  атаковали  лагерь,  состоящий  из  пятидесяти  налетчиков  липан. В   своем  отчете,  Тобар  похвастал,  что  его  солдаты  убили   семь  налетчиков,  в  том  числе  вождей  липан  Каносо  и  Хосефа  Ломбрайя.  Среди  мертвых  был   Хавьерлильо: «еще  один,  более  страшный  и  кровожадный,  согласно  общественному  мнению, чем  его  недавно  умерший  отец  и  Каносо  с  Ломбрайя,  хотя  и  не  такого  высокого  ранга  как  они».
Начальство  Тобара  очень  обрадовалось   новости   о  смерти   трех  вождей  липан.  Каносо  и  Ломбрайя  возглавляли  большую  группу  нижних  липан,  а  сын  Хавьерлильо,  известный  как  Кровавые  Перья,  был  лидером  беспокойной  группы  верхних  липан.  «Герои  Сан-Мигеля»  удостоились  наивысших  похвал   за  их  храбрость.
На  деле  всё  оказалось  намного  сложней.  Тобар  получил  ложный отчет  о  бое. Каносо  и  Ломбрайя  остались  в  живых   и  поклялись  отомстить.  Они  выбрали  для  этого  богатые  фермы  на  севере  Нового  Леона,  приблизительно  в  ста  милях  юго-восточнее  ручья  Сан-Мигель,  и  проложили  кровавую  дорогу  через  округа  Вальесильо,  Игуана  и  Пунта-де-Лампасос. За  один  только  месяц  три  сотни  ревущих  и  вопящих  воинов  липан  убили,  самое малое,  тридцать  семь  поселенцев,  захватили  двадцать  пять  мужчин,  женщин, детей,  1086  лошадей, 2400  голов  крупнорогатого  скота,  семь  дробовиков.
Ниже  список  жертв  их  налетов   на  севере  Нового  Леона  с  6  августа  по  6  сентября  1791  года.
Ранчо-де-Пальмитас: налетчики  ударили  по  стаду  коров,  убили  одного  пастуха,  еще  одного  и  шесть  женщин  захватили  в  плен.
Парахе-де-Пальмитас:  убиты  шесть  человек  одной  семьи,  спасся  только  ее  глава; один  человек  захвачен,   восемь  лошадей  и  300  голов  крупнорогатого  скота  похищены.
Реал-де-Сабинас:  один  человек  убит, один  захвачен; двести  лошадей  похищены.    
Ранчо-де-Ла-Парра:  три  человека  убиты (двое  мужчин  и  женщина)  убиты;  шесть  женщин  захвачены;  пять  дробовиков  и  боеприпасы  к  ним  похищены.
Ранчо-де-Ла-Эскондида: один  человек  ранен,  два  дробовика  и  две  лошади  похищены.
Ранчо-дель-Колорадо: четыре  человека  убиты (двое  мужчин   и  две  женщины);  одна  женщина  захвачена.
Ранчо-дель-Охито-Караколь: два  человека  убиты,  один  пленник  отбит; 600  лошадей  похищены.
Ранчо-де-Лас-Тортильяс:  один   человек убит,  один  захвачен.
Ранчо-де-Ла-Игуана:  два  человека  убиты (мужчины),  один  захвачен;  один  человек  ранен; 70  лошадей  и  2100  голов  крупнорогатого  скота  похищены;  три  налетчика  липан  убиты  и  три  других  ранены.
Дорога  на  Игуану:  три  человека  убиты (двое  мужчин  и  женщина).
Парахе-де-Ла-Паррита: один  человек  убит,  один  захвачен;  шесть  лошадей  похищены.
Ранчо-де-Морахильяс: один  человек  убит;  100  лошадей  похищены.
Реал-Пунта-де-Лампасос: три  человека  убиты,  один  захвачен;  один  пленник  отбит; 100  лошадей  похищены.
Асиенда-Каррисал: один  человек  убит.
Ранчо-де-Лос-Лисондос:  неизвестное  количество  людей  убито; налетчики  убили  всех  коров, телят,  кур  и  собак.
Безымянное  ранчо:  налетчики  прервали  свадебный  танец;  один  гость  ранен  пулей  в  колено.
Ранчо-де-Вильяреал: два  смотрителя  убиты; место  разграблено  дочиста.
Вильяреал-Пасс:  три  поселенца  убиты,  один  захвачен.
Эль-Дорадо:   налетчики  убили  жену  индейца  коауилтекан  и  ребенка  из  Бастилио  де  Ла-Крус.
Арройо-де-Ла-Плата: поселенцы  застрелили  две  лошади  налетчиков.
Ранчо   Ксавьера  Серны:  убит  отец  владельца  ранчо; ребенок  захвачен.   
Область  действий: округ  Нуэсес,  Техас, 1849  год.
Следующие  убытки  перечислены  в  претензии,  что  подал  правительству  полковник H.L. Кинни – крупный  землевладелец   на  юге  Техаса. Эти  убытки  произошли  в  результате  нападений  индейцев  в  1849  году   на  разные  ранчо,  принадлежавшие  полковнику  в  округе  Нуэсес. Два  свидетеля  в  их  письменных   свидетельствах  показали,  что  налетчиками  были  липаны,  кроме  случая  в  Сан-Бекинта, который  атаковала  совместная  партия  команчей  и  липан. Только  за  один  год,  и  только  в  ранчо,  принадлежавших  одному  человеку,  липаны  убили, самое  малое,  семь  человек,  захватили  одного  ребенка,  похитили  более  500  лошадей  и  мулов,   и  250  голов  крупнорогатого  скота.
Ниже  список.
Ранчо  Алазан:   похищены  100  лошадей  на  общую  сумму  2500  долларов (25  долларов  за  голову;  похищено  250  голов  скота  на  общую  сумму  1250  долларов  ( пять долларов  за  голову).
Ранчо  Толоза:  два  ковбоя  убиты; похищено   250  лошадей  и  мулов  на  общую  сумму  5000  долларов (20  долларов  за  голову).
Ранчо  Баннако-Бланко:   похищены  73   лошади  и  мулы  на  общую  сумму  2920  долларов (40  долларов  за  голову).
Ранчо-дель-Осо:   некоторое   количество  людей  убито; 21  лошадь  похищена на  общую  сумму  525  долларов (25  долларов  за  голову).
Безымянное  ранчо  (Кинни):  похищены  18  лошадей  и  мулов  на  общую  сумму  450  долларов (25  долларов  за  голову).
Сан-Бесинта:  один  человек  убит; похищены  восемь  лошадей  с  седлами  и  уздами  на  общую  сумму  400  долларов (50  долларов  за  голову).
Ла-Меса:  два человека  убиты,  ребенок  захвачен;  похищен  фургон  со  всем  содержимым  на  сумму  200  долларов.
Моттс:  похищены  18  мулов  и  6  лошадей  на  общую  сумму  1800  долларов (75  долларов  за  голову.
Дорога  на  Корпус-Кристи:  почтовый  курьер  убит;  его  лошадь  с  седлом  и  пистолетом  похищены;  семь  фургонов  уничтожены  или  повреждены  на  общую  сумму  140  долларов (20  долларов  за  фургон); потеряны  4 винтовки  и  6  пистолетов  стоимостью  140  долларов (14  долларов  за  единицу); потерян  один  шестизарядный  кольт  стоимостью  40  долларов.
Итого  убытков: 15965  долларов.
В  отличие  от  налета,  первичной  целью  которого  был  захват  добычи  в  виде  домашнего  скота  или  пленников,  военные  действия  липан  были мотивированы в  первую  очередь  местью,  и  первичной  их  целью  было  убийство  врагов. В   основном военные  действия  липан  были   сходны  с  военными  действиями  других  апачей,  но  были  и  различия:  ритуальное  поедание (каннибализм)  военных  пленников  и  скальпирование.  Второй  элемент  был   неотъемлемой  частью  жизни   воинов  равнинных  племен,  однако  у   липан  отсутствовали  сходные  с   ними  ритуалы  и  военные  общества.  У  них  были   собственные  уникальные  ритуалы  и  практики,  которые  представляли  собой   своеобразную  модификацию  внутри  апачской  модели.
 Так  как  военные  действия  липан  базировались  на  отмщении,  или  желании  ответить  злом  на  зло,  обычно  они   вызывали  серьезное  кропролитие, а  военный  обычай  равнинных  племен «прикосновение  к  врагу» (ку)  был  просто  чужд  им.  Статус  мужчины  у  них  зависел  только  от  его  высокого  воинского  мастерства  и  личной  храбрости,  проявленных  на  поле  боя.   Подвиги  липан  перечислялись  в  песне,  пропетой  перед  танцем  победы,  и  порой  деяния  воина  становились  легендой. Имена  их  видных  людей,  содержащие  указания  на  их  ранения,  еще  больше  сообщали  об  их  высоком  статусе  и  ранге.  Например: Хосеф  Гранде Эль Манко (Большой  Джозеф  Однорукий)  и Эль  Валаско (Раненый  Человек).
Тип  мышления  воина  липан  был  не  менее  важен  его  дел.  Фаталистическое  отношение    к  самопожертвованию   очень  ценилось.  В  одной  легенде,  записанной   Оплером,  старый  липан  жестко  упрекнул  молодого  воина,  который  попросил  у  него  разрешения  остановиться  и  отдохнуть  в  пределах  видимости  приближающегося  врага. Он  так  ему  выговорил: «Ты – всегда  труслив.  Ты  всегда  хочешь  пожить  немного  дольше».  В  1788  году, Давиника-хат, сын  вождя  липан  Бока  Туэрте,  оценивая  военные  дела  вождя  липийан  Пикакс-анде'Инс-тинсле  с  точки  зрения  липан,  выделил  не  только  его  храбрость, но  и  его  фатализм  в  самопожертвовании: «На  рассвете   большой  отряд  команчей  атаковал  смешанный  лагерь  липийан  и  липан,  и  Пикакс  приказал   семьям не  покидать  палаток. Почему  бы  им  всем  не  умереть?- так  сказал  он. Со   многими  воинами  Пикакс  верхом  атаковал  команчей,  которые  попытались  сбросить  их  с  лошадей  и  уничтожить, но  Пикакс  и  липаны  обратили  их  в  бегство  и  убили  тринадцать  из  них,  включая  двух  смелых  вождей.  Мы никогда  не  видели  человека  равного  вождю  липийан. На   глазах  его  людей  и  липан,  он  копьем  убил  четырех  команчей».
Обоснований  для  мщения  в  военных  действиях  липан  было  столько,  сколько  мог  вместить  ум  отдельной  личности. Наиболее  общим  сценарием,  как  и  в  других  группах,   был  призыв  к  мести  со  стороны  семьи  убитого  липана. Во  время   семейного  траура,  чувства были  обнажены,  и  во  многих  случаях,  думая  об  их  потере,  члены  семьи  становились  более  обозленными,  и,  в  конце  концов, начинали  требовать  от  вождя  группы,  чтобы  он  объявил  войну   ради  отмщения  несправедливой  смерти  одного  из  их  любимых. В  основном  война  такого  рода  велась  против  команчей. Активные  военные  действия  между  этими  двумя  племенами  продолжались  на  протяжении   всего  18  века  и  до  начала  1840-х  годов.  Хименес  так  написал в  1761  году: «Липаны  часто  ходят  войной  на  команчей,  которых  они  ненавидят.  Они  проводят  три  или  четыре  кампании  в  год». 
Хоть  и  редко,  но  были  случаи,  когда  липаны  объявляли  войну  жителям  евро-американских  поселений  и   городов  лишь  за  то,  что  те  отказались  обеспечить   их  порохом.  Затем  несколько  сот  воинов   во  главе  с  одним  военным  предводителем  начинали  массовую  и  стремительную  атаку,  целью  которой  был  захват  оружия  с  боеприпасами   и  уничтожение  людей.  Известны  несколько  таких  случаев.  Например,  атаки  на  города  Сарагоса (Коауила)  в 1763  году  и  Ларедо (Техас)  в  1790  году,  которые  закончились  захватом  целых  оружейных  арсеналов  и  гибелью  нескольких  испанцев.  12  октября  1844  года  катастрофа   случилась  в  небольшом   городе  Ла-Пальмита,  Новый  Леон,  в  котором  проживало  200  человек.  Ранним  утром  этого  дня   более  четырехсот  воинов  липан  обрушились  на  него  в  яростной  атаке.  В  результате,  восемьдесят  три  жителя  были  убиты, пятьдесят  шесть  женщин  и  детей   захвачены.   Но  этого  воинам  показалось  недостаточно,  и  они  атаковали  соседние  города  Ла-Лаха  и  Китай. Затем  подоспели мексиканские  войска,  и  после  нескольких  столкновений,  произошло  генеральное  сражение  липан  и  армии   в  Вакуериас, Новый  Леон, в  результате  чего индейцы  рассеялись.  Приблизительно  в  то  же  время  липаны  атаковали  виллу  Миер,  Тамаулипас.
Обстоятельства,  вынуждавшие  липан  объявлять  войну, достигли  своей  кульминации  в  1879  году  после  нескольких  мексиканских  и  американских  военных кампаний  против  них  в  Коауиле. Мексиканские  липаны,  раньше  помогавшие  армии, теперь  объявили,     что  они  «больше  никогда  не  заключат  мир, и  с  этого  времени  будут  вести  войну  с  целым  миром».
Липаны  верили,  что  их  научил  воевать   их   первичняа   божественная   сущность   Убийца  Врагов. Оплер  записал   миф: «Он  был  готов  идти  за  его  врагом.  Он  имел  колчан  полный  стрел,  боевую  дубинку, копье  и  щит.  Он  встретил  врага. У  него  было  большое  сражение  с  ним. Убийца  Врагов  сообщил  ему,  что  он  должен  брать  скальпы. Это  был   некто, обучивший  апача.  Он  всегда  возвращался  с  чем-то,  что  показывал  своей  матери   в  подтверждение  своих  деяний. Он  оскальпировал  некоторых  чудовищ,  которых  он  убил. Убийца  Врагов  был  тем,  кто   начал  совершать  все  те  вещи,  которые  липаны  совершали  позже. Вот  почему  липаны  отправлялись  в  налет  за  лошадьми  и   сражались  с  их  врагами,  которых  они  встречали».
В  войне  липаны  часто  использовали  те  же  методы,  что  и  в  рейдерстве,  особенно любили  атаковать  из  засад,  что  обычно  выглядело  крайне  жестко. Одно  свидетельство  сообщает  нам  следующее: «Они  никогда  не  теряют  контроль,  даже  когда  их  застали  врасплох  и  у  них  нет  возможности  организовать  защиту.  Всё  равно,  они   сражаются  до  последнего  дыхания, и  обычно,  смерть  предпочитают  сдаче. С  таким  же  бесстрашием  они  действует  в  атаке, но  с  одним  отличием (от   равнинных  индейцев),  если  они  быстро не  получают  преимущества  и  видят,  что  удача  отворачивается  от  них,   они  даже  в  мыслях  не  держат  прекращение  атаки  и  бегство. Отступление  они  планируют  заранее, включая  направление,  куда  они  должны  двигаться   ради  собственной  безопасности».  В  1787  году  ранчерия  вождя  липан  Сапато  Саса   подверглась  нападению  почти  четырех  сотен  воинов  вичита,  которые  перед  этим  похитили  большинство  лошадей, принадлежащих  липанам. Тем  не  менее, 480  воинов  липан,  в  основном  пешие  и   имевшие  на  вооружении  400  ружей,  в  результате  однодневного  сражения  вынудили  врагов отступить,  потеряв  при  этом  всего  одно воина.
«Личность  военного  предводителя  часто  сохранялась  в  секрете,  когда  военная  партия  липан  сталкивалась  с  противником, чтобы  защитить  их  руководство. Часто  разведчики  липан  использовали  дымовые  сигналы  от   нескольких  подожженных  стеблей  сотола,  чтобы  сообщить  о  позиции  врагов», - писал  Оплер. При  атаке  на  лагерь ожидалось,  что  родственники  станут  защищать  друг  друга,  во  что  бы  ни  стало,  однако,  безрассудная  храбрость  не  была  обязательна  по  отношению  к   людям,  не  связанным   родственными  узами.
С  объявлением  войны  лагерь  липан  немедленно  принимал  защитные  меры  ввиду  возможного  ответного  удара: женщины  и  дети  делали  подготовительные  работы  по  защите,  или  просто  убегали  в  безопасное  место,  если  враг  находился  слишком  близко.  Женщины  липан  никогда  не  сражались  на  поле  боя  вместе  с  их  мужчинами. «Они  могли  бы  сделать  это,  если  бы  захотели,  но  они  не  хотели. Мужчины  не  хотели  этого. Они  только мешали  им  и  усложняли  их  работу.  Тем  не  менее,  если  они  находились  в  лагере  на  момент  атаки,  они  храбро  сражались  с  врагами», -  писал  Оплер.  В  пример  можно  привести  атаку Маккензи   на  лагерь  липан   в  1873  году,  когда   женщины  наравне  с  их  мужчинами  отбивались  от  солдат. Испанские  командиры   оставили  много  свидетельств  того, что  женщины  липан  играли  важную  роль  в   военных  действиях   их  мужчин,  хотя  непосредственно   в  сражении  не  участвовали. Например,  де  Гуэрра  так  писал  в  1778  году:  «Если они  и  не  воюют  наравне  с  мужчинами,  они  пробуют  делать  это. Неважно,  какое  действие  апачи  предпринимают,  их  женщины  формируют,  фактически,  резервный  корпус.  Они  гонят  кабальяда (лошадиный  табун), а  их мужчины в  это  время атакуют  наши  войска,  и,  даже  когда  они (женщины) бесполезны,  и   лишь  увеличивают   численность  партии,   противник (липаны)  достигает  своих  целей,  то  есть,  собственными  силами  внушает  страх, подкрепленный  вескими  аргументами».   
Женщины  липан  являлись страшным  бедствием  для  любых  пленников,  захваченных  в  налете и  во  время  военных  действий,  так  как  проводили  церемонии,  связанные  с  интеграцией  пленника  в  племя  или  с  его финальным  убийством.   
«Когда  пленника  захватывали  на  войне, очень  трудно было успокоить  разгневанных   родственников  апача,  чья  смерть  вызвала  начало  военных  действий.   В  таких  случаях,  обычно  жизни  пленников  являлись  расплатой. Они  отдавали  их  женщинам,  которые  затем  пронзали  им  горло» (Оплер).
Часто,  когда  месть  была  удовлетворена  и  требования  чести  соблюдены,  липаны    заключали  с  противником  мир.  Если  липаны  были  победителями,  они   принимали  в  их  лагере  побежденного  вождя  и  его  окружение  в  сопровождении   залповых   разрядов  из  их  оружия. Военные  союзники  приветствовались  точно  так же. Угалде  описал  такой   ритуал  приветствия,  когда  «ружейный огонь  отобразился  многократным  эхом,   когда воины  липан  выдвинулись  вперед  и,  выстроившись  в  колонну  по  одному, без  предупреждения  выстрелили  в  воздух». Формальная  церемония  начиналась  с  речи, в  которой  подчеркивалось  желание  липан  жить  в  мире. «Липан  своим  пальцем  делал  в  земле  отверстие  глубиной  около  четырех  дюймов,  затем  он   и  вражеский  вождь   плевали  в   него и  засыпали   его  землей.  Этот  ритуал  символизировал  похороны  проблем  между  двумя  антагонистами» (Оплер).
«В  1749  году,  символизируя  мир  между  липанами,  натадже  и  испанцами  в  Сан-Антонио,  апачи   выкопали  большую  яму  на  площади  города,  поместили  в  нее   живую  лошадь,  лук  со  стрелами,  копье  и  боевую  дубинку,  затем,  пройдя  в  танце  по  краю  ямы  три  раза,  вожди, вместе  с  жителями  Сан-Антонио, засыпали ее  землей,  хороня  лошадь  живьем.  Этим   вожди  как  бы  говорили,  что  они  устали  от  войны  и  теперь  похоронили  ее  здесь.  После  того,  как  это  было  произнесено  вслух,  вожди  завопили,  а  наши  люди  три  раза  воскликнули  во  славу  Короля», -  писал   Кабельо  в  1784  году.   
В  жизни   липана  значительное  место  занимали  ритуалы,  и   ее  военная  составляющая  не  была  исключением.  Перед  самым  выходом  на  тропу  войны,  липаны  устраивали  общественный  пир,  вслед  за  этим  вся  ранчерия  пускалась  в  ночной  танец,  который  они  называли  «митоте».   По-испански  это  означает – «пронзительный,  шумный  танец». Липанский  ритуал   «митоте»  впервые  был  описан  Хименесом  в  1761  году: «Перед  тем,  как  идти  на  войну,  они   сделали  их  танцы (митотес),  при  этом  они  все     собрались, чтобы  есть. Они  не были  пьяны, так  как  они  все  ненавидят  алкоголь. Они  не  используют  опьяняющие   растения. Они  встретили  команчей  около  своих  домов».
В  1788  году Угалде   описал  ритуал  митоте, проведение  которого  он  видел  два  раза:  сначала  у  липийан,  затем  у  липан. У  липийан (некоторые  липаны  тоже  приняли  участие)  ритуалом  руководил  вождь  Пикакс.  Началось  всё  с  общественного  пира,  затем  начался  танец: сначала  не  шумный,  но  постепенно   приобретший  крайнюю  степень  возбуждения  с  одновременными  песнопениями.
«В  восемь  часов  вечера  много  мужчин  и  женщин  сформировали  полукруг   перед  лицом  их  вождя  Пикакса,   высвеченные  лунными   фонариками  (праздничное  освещение),  которые  были  размещены  на  них  через  равные  интервалы.  В  голове  линии  находился  укутанный  объект (Эль  Сарао),  которого  они  назвали Митоте. В  этой  необычной  церемонии   их  крики  и  скандирования  были  направлены  на  единственный  их  вражеский  объект  для  уничтожения  и  биения – команчей. На  рассвете,  танец,  длившийся  всю  ночь  без  перерыва,  закончился,  и  люди  ушли  отдыхать»,- писал  Угалде.
Еще  раз  Угалде  оказался  свидетелем  церемонии  «митоте»  у  нижних  липан  в   Эль-Атаскозо,  округ  Атаскозо,  Техас,  которую  он  представил  как  общественный  праздник,  устроенный  в  честь  их  гостей.  Угалде  прибыл  в  лагерь  в   Атаскозо  с  целью  привлечения  нижних  липан  в  кампанию  против  мескалеро,  и кажется  более  вероятным  то, что  Угалде   присутствовал  на  празднике  как  почетный  военный  союзник,  а  не  простой  гость. «После  еды  был  танец,  который  начался,  как  только  спустилась  темнота, и  он  знаменовал  собой  победу  над  их  врагом» (Угалде). Использование  праздничного  освещения   практиковали  липийан. У  липан  церемония  «митоте» включала  только  еду  и  танец. Хименес  коротко упомянул  об  использовании  у  липан  чучела. Несмотря  на  существенное  различие,  церемония «митоте»  у  липийан  и  липан  преследовала  одну  цель:  объединение  общества  для  достижения  общей  цели - вступление  в  войну,  и  вызов  через  танец  и  пение  сверхъестественной  силы,  которая  могла  гарантировать  им  победу.
Культурный  герой  липан  Убийца  Врагов  научил  их  не  только  совершать    налеты  и  воевать,  еще  и  скальпы  снимать  с  их  врагов. Липаны  делали   круговой  надрез  на  макушке  головы  и дергали  за  волосы,  то  есть, не  имели  какого-то  своего  особого  способа  для  снятия  скальпа,   но  зато  их  мифы  содержат  специфические  инструкции  по  обработке  скальпа  после  того,  как  он  был  снят.
«Собрав  все  волосы, нужно  развести   огонь, повернуть  плоть  к  нему,  и  выжигать  и  сушить  ее,  осторожно,  чтобы  не  сжечь  волосы.  Держаться  нужно за  нижний  конец  палки,  продетой   через  два  отверстия  в  скальпе.  Они  не  сказали,  какой  длины  должна  быть  палка»,- писал  Оплер. 
Сняв  скальп  с  врага  во  время  сражения  или  сразу  после  него,  липаны  помещали  его  верх  шеста. Некоторые  испанцы  даже  брили  себе  головы,  чтобы лишний  раз  не  искушать  липан  во  время  атаки. Если  не  было  нормальных  скальпов,  липаны  украшали  их  копья  пышными бородами,  содранными  с  поселенцев.  Особенно   их  привлекали  рыжие  бороды.  После  сражения,  в  котором  были  сняты  скальпы,  воины  липан  на  подходе  к  дому  начинали  петь,  чтобы  их   домашние  поняли,  что  они  возвращаются  с  победой. Перед  самым  лагерем,  воины  выстраивались  в  линию  друг  за  другом,  и  в  таком  порядке   вступали  в  него,  неся  скальпы  на  шестах  или  копьях,  под  одобрительные   возгласы  их  людей.   Затем  воины  садились  в  круг  и  пели  их  победную  песню. Во  время  пения,  они  шлепали  себя  по бедрам  или   по  наполненным  шалфеем  подушкам  из  оленьей  кожи. После песни  воинов, весь  лагерь  праздновал  победу,  исполняя  танец  скальпа.   
Победный  или скальповый  танец   внешние  наблюдатели  часто  путали  с  церемонией «митоте». Это  были  два  разных  танца: митоте  предназначался  для  начала  войны,  а  танец  скальпа   завершал  ее.  Объединяла  их  только   коллективное  поглощение  пищи      перед  танцем  в «митоте»  и  по  окончанию  танца  скальпа.  Исполнение  двух  танцев  было  частью  символического  ритуального  круга,  крепко  связывающего  всё  племя.
В  отличие  от  ритуала  «митоте»,  который  проводился  каждый  раз  перед  вступлением  в  войну,  победный  или  скальповый  танец  исполнялся  только  при  определенных  обстоятельствах.  Зависело  это  от  количества   потерь. Если  вождь  группы  был  тяжело  ранен  в  бою, лагерь,  в  основном,  не  проводил  танец  скальпа,  принимая  во  внимание  состояние  здоровья  их  руководителя,  даже  если воины  вернулись  с  победой.
«Хотя, липаны,  добившись  впечатляющей  победы, при  потере  одного  или  двух  из  их  числа,  не избегали  последующего  праздника», - писал  Оплер. 
Победный  или  скальповый  танец  липан  начинался  с  барабана.  «Скальпы,  снятые  в  бою,  принесли  в  танцевальный  круг,  и  танцоры  вертелись  и  крутились  со  скальпами  в  их  руках», - писал  Хименес  в  1761  году. 
Захват  пленников  являлся  постоянным  компонентом  войны  апачей,  так  как  это действие  позволяло   унизить  поверженного  противника,  и   дополняло   месть  как   базовый  элемент  военный  действий.  Берландье  признавал,  что  липаны  были «очень  искусны  в   ведении  войны», но  отмечал,  при  этом,  что  их «жестокость  настолько   отвратительная,  что  это  никогда  не   будет  принято  за  историческую  правду». 
«Они  убивали их  пленников  в  самых  жестоких  пытках.  Их  женщины,  в  частности,  соревновались  друг  с  другом  в  изобретении  новых  мучений  для  несчастного  неудачника,  которого   военная  фортуна  привела  прямо  в  их  руки», - писал  Юэрс.
Отец  Хуан  Агустин  де  Морфи   оставил  единственное  имеющееся  описание  ритуального  каннибализма  военных  пленников  липан. Этот  испанский  историк    путешествовал  по  Техасу  в  1778-79  годах  и  стал  свидетелем  жуткой  сцены   расправы  над  пленниками  липан. Он  так  это  прокомментировал: «Когда  на  их  пути  они  застали  врасплох   их  противника – мужчин,  женщин, которые  были  не  совсем  дети,  или  стариков, -  они  под  бдительной  охраной  отправили   их   в  ранчерию  для  последующей  большой  фиесты.  Вождь   захватчиков  созвал   многих  капитанов  их  племени,  и  когда  пришедшие  собрались,  он  привел  к  ним   пленника,  чтобы  каждый  мог  помучить   его  в  свое  удовольствие,  или  в  соответствии  с  собственной   изощренностью.  Некоторые  кидали  его  обнаженного   в  огонь,  и  затем  быстро  выхватывали   его  оттуда; другие  наносили   ему  раны  разными  заостренными  предметами; некоторые отрезали  куски  его  плоти,  жарили  их  и   съедали.  Также  они  прикладывали  тлеющие  угли  к  наиболее  чувствительным  частям  тела   пленника. Однако проделывали  они  всё  это  очень  аккуратно,  чтобы   он  не  умер  раньше  времени. Наконец,  настал  назначенный   ранее  день  праздника.  Они  тщательно  почистили  все  его части  тела,  а  затем    повели   посреди  процессии  на  место  пытки,  по  дороге  распевая   несколько  военных  песен.  Они   крепко  привязали  его  к  дереву.  Затем  вышли  мальчики, находящиеся  в  стадии  становления  воина,  и  стали  пускать  в  него  стрелы,  тем  самым   постигая  на  практике  бесчеловечность  и  изуверство.  Когда  они  устали  от  этой  грубой  забавы,   их  сменили  воины,  которые  с  помощью  стрел, пик,  копий  и  ножей   начали  медленное  умерщвление  пленного. Прежде  чем   он  издал последний  вздох,  они   все  быстро  набросились  на  него,  вскрыли  его  живот,  вынули  внутренности  и  выбросили   их  в  кусты.  Затем  они  нарезали  куски  из  его  плоти,  часть  которых  отложили  про  запас  для  других  праздников,  часть  послали  отсутствующим,  а  часть   съели  в  зажаренном  виде,  или   в  сыром,  согласно безумному  пристрастию  каждого  из  них.  Позорная  сцена  завершилась,  и  они  начали   торжествовать.  Капитан  восхвалял   конкретного  захватчика,   которому  все  остальные  участники  праздника   давали   что-то  значимое: лошадей,  винтовки, коричнево-желтые  или  дубленые   оленьи  кожи  или  прекрасно  выделанные  бизоньи  кожи. Эти  похвалы  и  подарки   сильно  стимулировали  у  других  желание  соревноваться  с   захватчиком,  разжигали  их  хитрость  и  вероломство, нужные  для  того,  чтобы  застать  врасплох  противника  и   снискать  похожее  одобрение».   
Насколько  можно  верить  описанию  Морфи? Ни  один  ученый не  занимался  вопросом  ритуального  каннибализма  пленников  липан,  пока  это  не  получило  многочисленных  подтверждений  из  источников  18  и  19  веков,   и  в  это  пришлось  поверить. Описание  Морфи  полностью  соответствует  контексту  ритуальных   практик  липан,  поэтому  ему  можно  доверять.
Липаны  делали  возрастные  различия   в  отношении   пленников,  захваченных  на  войне. Только  взрослые  мужчины  и  женщины  считались  таковыми,  так  как  ассимилировать  их  было  уже  невозможно,  а  значит,  они  считались  физическим  подтверждением  их  военной  победы,  следовательно,  их  нужно  было  принести  в  жертву. Старики  тоже  не  считались  военнопленными,  несмотря  на  то,  что  ассимилировать  их  тоже  было  невозможно.  Однако старик  мог  быть  хорошим  шаманом,  и  липаны  боялись,   что  на  них  падет  его  сверхъестественная  сила,  если  они  его  убьют. Из  описания  Морфи    видно, что  ритуальный  каннибализм  был  у  липан   общеплеменным  обрядом,  в  него  было  включено  сразу  несколько  групп, с  приглашением  их  лидеров,  и  когда  они  собрались  на  церемонию,  вождь  группы  передал  им  пленника  для  начала  пыток. В  описании  Морфи  хорошо  показана  суть  ритуального  каннибализма  липан.  Они   не  хотели  получить  от  пленника  его  какие-то   необычные  качество (силу,  дух  и  тд).  Мы  знаем, что   фундаментом  войны  липан  была  месть,  поэтому  они  стремились  уничтожить  врага,  стереть  его  с  лица  земли,  в  этом  и  был  заключен  смысл  ритуального  поедания  военнопленного:  ни  кусочка  его  плоти  не  должно  было  остаться  на  земле.  Враг  был  нечист,  поэтому  его  тщательно  мыли  перед  финальной  церемонией.  Прежде  чем  съесть  военнопленного,  полагалось     физически   и  ритуально  очистить  его,  то  есть  ритуал  должен  был   соблюдаться    только  в  строгой  чистоте.  Даже   в  самоназвании   племени (светло-серые  люди)   присутствует  легкий  оттенок  сакральности.   
Ритуальный  каннибализм  не  был  присущ  апачским  группам,  и  описание  Морфи  не  содержит  ссылку  на  то,  по  какой  причине   липаны  начали  его  практиковать.  Первая  историческая  запись   ритуавльного  каннибализма  сделана  Отцом  Санта Анна  в  1743  году.  Отметив,  что  апачи-пелоне (лесные  липаны)  находятся  под  тяжким  прессом  атак  команчей,  которые  выдавливали  их  с  земель  вдоль  Ред-Ривер,  священник  описал   яростное  сражение  между  двумя  группами,  когда  был   захвачен  в  плен  один  команч. «Победители   посовещались  насчет  судьбы  этого  их  врага,  и в  этом  случае  страх  поборол   их   свирепость  и  их  желание  съесть  его», -  писал  Санта  Анна.  Возможно,  из-за  присутствия  священника,  липаны  воздержались  от  поедания  команча,  а  вовсе  не  из-за  какого-то  там  страха.
Каранкава  и  тонкава  были  двумя   племенами  Техаса,  которых  с  давних  пор  ассоциировались  у  окружающего  их  населения,  прежде  всего,  с  ритуальным  каннибализмом.  Липаны  в  этом  плане   были  лошадиными   налетчиками, обладающими огнестрельным   оружием  и  также  практикующими   ритуальный  каннибализм.  Возможно,  что  липаны  позаимствовали  у  первых  двух  племен  этот элемент  культурной  жизни,  однако там  были  существенные  различия.  Каранкава  населяли  береговой   побережье  Техаса  от  низовьев  реки  Колорадо  до  низовьев  реки  Нуэсес. Риклис  писал,  что  они  в  своем  ритуале   использовали  врага,  убитого  в  сражении,  а  значит,  съедали  уже  мертвого  человека. Это  совсем  отличается  от  ритуала  липан  в  описании  Морфи. Нет  указаний  на  то,  что  липаны  продолжительное  время присутствовали  на  территории  каранкава,  хотя  коко - одна  из  пяти  групп  каранкава, были  союзниками  липан  после  1750  года.  Более  вероятно,  что  каннибализм  липаны  переняли  у  тонкава,  хотя  и  это  спорно. Тонкава   в   начале  18  века  населяли  регион   в  верховьях  реки  Тринити  и  область  слияния  рек  Бразос  и  Сан-Габриэль. Современные  ученые  считают,  что  они   являлись объединением    остатков  разных  племен,  включая   мэйие,   которые  также  являлись  союзниками  липан после  1750  года.   В  1745  году,  Отец   Долорес,  основавший  миссию  у  реки  Сан-Габриэль, называл  апачами  всех  индейцев,  населяющих  район  новой  миссии,  хотя  нельзя  с  уверенностью  говорить,  что  этими  апачами  были  липаны. Тем  не  менее,  близость    района  слияния  рек  Бразос  и  Сан-Габриэль  к  территории  пелонес-ипанди,  о  чем  отмечал  в  1743  году  Отец  Санта-Ана, делает  возможными  ранние  контакты  липан  с   рядом  отличавшихся  друг  от  друга  групп,  включая  будущих  тонкава. Тонкава,  как  известно,  тоже  практиковали  ритуальный  каннибализм,  мотивированный  местью,  что  совпадало  с  практикой  липан,  хотя  до  начала  19  века  нет  ссылок  на  ритуальный  каннибализм  тонкава.  Следовательно,  возможно   липаны  переняли  ритуальный  каннибализм  у  каранкава,  а  затем  это  перешло  к  тонкава.   Но  утверждать  нельзя  ничего.  Первые  ссылки  на  ритуальный  каннибализм  среди  апачей  липан  ограничиваются   группой  пелоне,  или  лесными  липанами,  с  севера  центрального  Техаса. В  1763  году Лоренсо  Сансио  отметил  в  своем  отчете  о  поездке  нескольких  испанских  священников  из  Новой  Мексики  к  реке  Сан-Саба,  что  они  столкнулись с  лос-липанс,  или  липанами,  севернее  реки  Пекос.  Кансио  сообщил,  что  лагерь  липан,  содержащий  около  трехсот  взрослых  человек,  был  атакован  команчами: «Липаны   противились  приручению,  и около  трех  часов   после  полудня  бой  закончился  смертью   всех  команчей  и  одного  липана,  со  многими  ранеными. Следствием  этого  стало  празднование  липан  с   карнавалом  в  течение  двадцати  дней,  и  они  съели  пленную   команчскую  женщину»
Хуан  де  Угалде  тоже  сообщил  о   случае  ритуального  каннибализма  липан.  «После  успешного  отражения  атаки  команчей  в  области  Сан-Антонио,  липаны  развеивали  скуку  вскрытием  одного   пленного  команча  в  разное  время  и  разрезанием  на  части  его  мяса,  которое  они  постепенно   срезали  с  его  тела,   затем  веселясь  на  их  праздничном  банкете (Угалде, 1781).  В  1783  году  вождь  липан  Сапато  Сас  отправился  в  пресидио  Бехар  во  главе  восьмидесяти  воинов,  и с  ними  находился  один  пленный  команч.  В  то  время  испанские  власти   пытались  выяснить, какое  племя  убило  дона  Фернандо  де Бераменди  и  еще  пятерых  испанцев.  И  вот,  Сас  доставил  одного  из  убийц.  Команч  признался,  что  он   принадлежал  к  рейдовой  партии, уничтожившей  испанцев. «Капитан  пресидио   опрашивал  его,  и  он  так  трясся,  что  ничего  не  мог  ответить.  Вслед  за  этим  его  захватчики  отвели  его  к  себе  в  лагерь,  чтобы  танцевать  «митоте»  с  ним  и  с  прокопченной  плотью  его  компаньонов,  которую  они  несли  с  собой» (Бехар, 1783).
В  1828  году   сразу  несколько  испанских  наблюдателей  отметили,  что  липаны  не  практикуют  ритуальный  каннибализм  после  1818  года,  когда  они  заключили  ненадежный  мир  с  команчами. Три  участника  мексиканских  научных  экспедиций  в  Техас  в  1828  году отметили,  что  липаны «находятся  в  процессе  отречения  от  каннибализма».  Хосе  Мария  Санчес  утверждал,  что  липаны  последними  бросили  поглощать   человеческую  плоть. Берландье  подтвердил  это  в  собственном  сообщении  в  том  же  году: «Некоторые  из  их  людей  иногда  едят  плоть  их  врагов,  которых они  убили  в  сражении.  Однако,  предаются  они  этому  только  в  особых  каннибалистических  оргиях,  тем  самым  удовлетворяя  их  месть  и  умиротворяя  их  возмущение.  Теперь  они  постепенно   отказываются  от  этого  варварского  обычая,  и  в  их  последней  войне  они  съели  всего  несколько  мужчин,  которых  захватили  в  Эспириту-Санто  (Голиад,  Техас).  Липаны  последними  из  аборигенных  народов   отказываются  от  этих  ужасных трапез».
Возможно, самое  четкое  изображение  ритуального  каннибализма  липан  дал  в  своем  комментарии  Хосе  Франциско  Руис – третий  участник  мексиканской  научной  экспедиции.  Он  так  написал  в  своем  дневнике: «По-моему,  южные  липаны – самое  жестокое  из  всех  варварских  племен,  которые  я  знаю. Они  сурово  наказывают   своих  пленников.  Мне  сказали  некоторые  из  этих  индейцев,  что  они  иногда  едят  тех,  кого  они  убивают  на  войне.  Хотя,  эта  практика  у  них  не  общая,  и  поступают  они  так больше  из  мести  и  чтобы   успокоить  свою  ярость». Руис  правильно   отнес  каннибализм  липан   к  категории  уникальных  военных  ритуалов, не  являвшихся  обыденным  явлением. При  этом, желаемым  завершением  ритуала  было  полное  возвездие,  которое  достигалось  через  полное  уничтожение   пленника  в  буквальном  смысле, -  как  того  требовала  месть,  которая  брала  начало   из  призыва  к  ней  со  стороны  пострадавшей  семьи  убитого  липана.   
 
Липаны  обычно  сами  изготавливали  для  себя  сёдла  и  стремена.  Фрэнк  Бакелью наблюдал  за  процессом  в  1866  году: «Индейское  седло  было….   сделано  подгонкой      двух рогатин (брали  раздвоенные  части  деревьев  твердых  пород  и  вставляли   в  пазы  в  пластинах  ниже – прим. пер.) из  каменного  дерева к  спине  лошади,  с двумя  надрезанными (пазы) плоскими частями  того  же  дерева  в  дюйм  толщиной,  два  дюйма   шириной и  около  двух  с  половиной  футов  длиной.  Эти  плоские  части  прилаживали  к  рогатинам,  и  получалось  сиденье  седла. Затем  эти  четыре  деревянных  части   тщательно   притягивали  друг  к  другу:  отрезали две   полоски  необработанной  сыромяти,  с  волосами  на  них, чтобы скрепить  это всё,  и  для  надежности  сшивали  оленьей   кожей». Седельный  рожок (луку  седла)   липаны  выстругивали на  передней  рогатине,  а  также  конструировали  и   прикрепляли  стремена,  подогнанные  в  размер  ступни.  Кроме  традиционных  стремян  из  сыромяти,  липаны  пользовались  железными  стременами,  которые   выменивали  на  что-нибудь  или   крали. Седельное  покрытие (одеяла)  изготавливались  из  мягкой  шкуры  антилопы. Узды,  поводы  и  арканы  делали  из  сыромяти. Предпочтительней  были  железные  удила,  но, когда  их  не  было, использовали  обычные  недоуздки  или  хакамора  (приспособление,  позволяющее  управлять  лошадью  без  взнуздывания). 
Традиционным  наступательным   оружием  липан  были  лук  со  стрелами. Вот  как  просто  описал  процесс  изготовления  ранний  испанский  наблюдатель. 
«Затем,  прямо  здесь,  мужчины  липан  делали  их.  Стрелы  они  отделывали  перьями.   Затем  делали  к  луку  тетиву  из  сухожилия  коровы. И  затем  они  натягивали  эту  тетиву.  Затем  брали  кремень  с  земли  и  делали  из  него  наконечники  для  их  стрел. И  затем  из  этого  стреляли  в  любых  животных». 
Хименес  в  1761  году  описал  то  же  самое  следующим  образом
«Луки  липаны  делают  из  кедра   или  зимнего (горного) чабёра. Чтобы  усилить  деревянный  лук,  они  покрывают  его  волокнами (жилками),  которые  вытягивают  с  задней  стороны   ноги   убитого  ими  животного. Они   берут  шило  и  сильно  бьют  им  по  поверхности, отделяя  поперечные  волокна   и   превращая  продольные  в  подобие   распущенного   шелка. Затем  они  смачивают  это  своей   слюной  и  вытягивают  в  длину  их  луков. Затем  они   этим  переплетают  луки  двумя  пересекающимися  слоями  и  наносят  на  поверхность  слой  клея.  Клей  они   делают  из  кусков  коровьей  шкуры  и  оленьих  рогов. Готовность  продукта  они  определяют  своими  пальцами. Тетивы  они  делают  из  жил,  которые  вытягивают  и  выкручивают  из  лошади  или  мула,  потому  что  жилы  из  скота  недостаточно  упругие». 
Бакелью   в  19  веке   отметил,  что  липаны  для  луков  использовали  шелковицу,  а  не  кедр  или  зимний  чабёр. Обычно  луки были  около  четырех  футов  длиной. «Некоторые  луки  делали   прямыми, не  изогнутыми  в  середине,  и  тетива  крепилась  к слегка  выгнутым  его  концам. Другие  луки  делали  в  форме  дуги,  с  выгибом  по  всей  его  длине».
Хименес  писал  далее: «Стрелы  липаны  делали  из  дерева  симмарон.  Если  симмарон  не  было,  липаны  использовали   твердые «ребра» (палки),  которых  в   хороший  сезон  много  в  любом  сухом  месте».   Оперение   стрелы  и  наконечник  19  века  претерпели  изменение  по  сравнению  с  веком  восемнадцатым. В  1743  году   стандартные  стрелы  апачей  были  описаны  как  оперенные  «вплоть  до  кремня»,  то  есть,  до   наконечника  из  кремня.  К  1866  году  количество  перьев  на  древке  было  уменьшено  до  «трех  перьев,  стянутых  сухожилием  на  одном  конце». Кремниевый  наконечник  был  заменен  «на  наконечник,  сделанный  из  железа,  обычно  из  железного  обруча  бочки – вырезанный  по  форме  наконечника  из  кремня  и  привязанный   к  стреле  сухожилием». 
Оплер  сообщил, что   мужчины  липан  использовали  на  войне  и  охоте  стрелы   с  тремя  перьями,  а  детские  стрелы  имели  одно  или  два  пера. Липаны  никогда  не  использовали  стрелы  с  четырьмя  перьями.
Лук  и  стрелы  воин  липан  нес  в  колчане,  изготовленном  из  шкуры  оленя  или  теленка.  Обычно  колчан  свисал  на  ремешке  через  левое  плечо.  Чтобы  выпрямить  стрелу,  воин  «пропускал  ее  между  зубами,  через  промежутки, прикусывая  ее». Словарь  липан  содержит  много  существительных  и  глаголов,  имеющих  отношение  к  луку  и  стреле,  указывая  на  значение  этого  оружия,  поэтому  не  удивляет,  что  стрела  сама  по  себе  стала  предметом  ритуала.  Бакелью   в  1866  году  описал,  как  липаны, после  убийства  коровы,  чье  мясо  они  предполагали  вялить  на  хранение,  брали  поочередно  свои  стрелы  и «аккуратно  пропускали  их  через  свернувшуюся  кровь,  очень  аккуратно,  чтобы  она  вся  была  покрыта». Также   Бакелью   сообщил,  что «иногда  липаны   наносили  на  стрелы  яд,  и  если  такая  стрела  не  убивала  человека  сразу,  он  умирал  от  яда  через  несколько  дней».
Еще  одним  традиционным  оружием  липан  было  копье.  Испанские  источники,   начиная  с  1743  года  упоминают  липан,  действующих  копьем  в  бою.
 Бакелью   оставил  следующее  описание   копья  липан.
«Копье – длинное   и  опасно  выглядящее  оружие. Лезвие  из  высококачественной  стали  прикреплено  к  деревянной  ручке  с   красивым  медным  ободком.   Копье  требует  значительного   умения  и  мастерства  в  его  использовании. Я  так  и  не   выяснил, - где,  или  как,  они  получили  его».
Берландье   сообщил,  что   обычное  копье  липан  выглядело  как  древко  в  восемь  или  девять  футов  длиной,  с  наконечником  в  виде  лезвия  испанской  сабли  в  два  фута  длиной,  украшенное  перьями  и  различными  бросающимися  в  глаза  орнаментами.
В  источниках  начала  18  века  есть  только  три  ссылки  на  возможное  использование  липанами  боевой  дубинки. В  1743  году   Санта  Анна  отметил, что  обычно  апачи (в  Техасе)  «несут  тип  заостренного  топорика»,  что  можно  расценить  как  ссылку  на  боевую  дубинку. В  1749  году  вожди  липан  и  натадже  во  время   церемониала  по  случаю  заключения  мирного  договора  в  Сан-Антонио  использовали   боевую  дубинку.  В  1769  году священники  в  Сан-Антонио  сообщили  вице-королю,  что  апачи  в  качестве   оружия  используют стрелы,  пики (копья)  и  ступки.  Последнее  можно  расценить  как  боевые  дубинки. Ни  один  хроникер  липан  не  упоминал  об  их  боевых  дубинках, и  их  никогда  не  находили  среди  прочего  хлама после  атак  на  лагеря  липан.  Скорей  всего,  ссылки  на   использование  техасскими  апачами  боевых  дубинок  имеют  отношение  к  натадже.
Испанцы  снабжали  огнестрельным  оружием  многие  техасские  племена,  но  они  наотрез  отказывались  поставлять  его  липанам,  так  как  это  племя  представляло  собой  большую  угрозу  их  поселениям  в  Техасе.  Тем  не  менее,  как  только  французы  начали  вооружать  команчей  и  их  союзников  вичита  в  1740-х  годах,  липаны  сами решили  добиваться  технологического  паритета, и,  в  итоге, развили  сложную  сеть  союзов  с  восточными  племенами  Техаса,  имеющих  доступ  к  оружию  через  французских  коммерсантов  в  Луизиане.  В  1749  году  в  Сан-Антонио  считалось, что  они (апачи)  ничего  не  понимают  в  ружьях  и  не  смогут  их  использовать.  Но  в  следующее  десятилетие  ситуация   изменилась  радикально.  В  1761  году Хименес  отметил,  что «хотя  липаны  и  используют  стрелы,  они  искусны  в  обращении  с  мушкетами, которые  приобретают  у   северных  племен  и  крадут  у  нас». Кроме  этого,  испанцы  дарили  ружья  вождям  липан  по  итогам  заключения  с  ними  мирных  договоров,  но  это  была  мизерная  часть  того  количества огнестрельного  оружия,  которым  липаны  и  другие  техасские  апачи  на  самом  деле  обладали.  Должно  быть,  испанцы  были  бы  шокированы, если бы  узнали  реальное  количество.  С  1750  по  1830  годы они  постоянно  недооценивали  этот  фактор,  считая,  что  их  меры  по  предотвращению  распространения  оружия  среди   апачей,  были  достаточно  успешны. В  1804  году,  Мануэль  Мерино  высказал  общую  точку  зрения.
«У  мескалеро,  липйиан  и  липан   имеется  какое-то  количество  огнестрельного  оружия. Но  из-за  нехватки  боеприпасов  и  невозможности  ремонта  при  необходимости,  они  не  могут  иметь  его  много. Они  часто  прекращают  его  использовать  и   переходят  на   изготовление  копий,  ножей,  наконечников  для  стрел  и  других  средств,  которые  они  ценят  очень  высоко».
Берландье  в  1828  году   в  своем  сообщении  соглашался  с  оценкой  Мерино.
«Липаны  используют  ружья   лишь  в  особых  случаях,  но  луками  они  пользуются  постоянно  как  на  охоте,  так  и  во  время  войны; как  при  нападении,  так  и  в  защите.  В  их  руках, лук,  несомненно,  наиболее  страшное  оружие».
Еще  в  1786  году,  через  два  десятилетия  после  того,  как  липаны   начали  приобретать  огнестрельное  оружие, губернатор  Техаса  жаловался, что  липаны    настолько хорошо  обеспечены  порохом,  пулями  и  мушкетами,  что  «редкий  индеец  среди  них  не  владеет   сразу  двумя  мушкетами  с  достаточным  количеством  пороха  и  пуль  к  ним». Недостаток  боеприпасов  не   пугал  липан. Если  пороха  не  хватало,  липаны  с  целью  его  получения  атаковали  города. Например, 7  марта 1790  года, свыше  двухсот  воинов  липан  атаковали  город  Ларедо,  Техас. Мечака  описал  это: «Первым  делом,  вступив  на площадь  города,  они  захватили  и  опустошили  пороховой  склад».  Огнестрельное  оружие  было  намного  больше  распространенно  среди  липан,  чем  полагали  когда-либо  испанцы,  и  они  им пользовались  не  только  в «особых  случаях»,  упомянутых Берландье,  а  гораздо  чаще.
Секрет   испанской  недооценки  раскрывается  просто:  они  это  делали  целенаправленно.  В  1775  году,  Педро Хосе  Леаль  и  Карлос Риоха   подверглись  судебному  разбирательству  в  Сан-Антонио  из-за «незаконной  продажи  пороха,  пуль  и  французского  табака  индейцам  липан». Они  были  оправданы  из-за  недостатка  прямых  улик. К  несчастью,  простые  испанцы  дорого  платили  за  недооценку  количества  ружей  у  липан.
Войны  и  революции,  захлестнувшие  область  Рио-Гранде  в  начале  19  века,  способствовали  еще  более  широкому  распространению  огнестрельного  оружия  и  боеприпасов среди  липан. Через  два  года  после  падения  Аламо,  Республика  Техас    в  качестве  дара  преподнесла  вождям  липан «три  отличных  винтовки,  по  40  долларов  каждая, и  19   бочонков  пороха  к  ним,  по  два  доллара  за  каждый».  Власть  в  Техасе  поменялась, но  государственная  политика  в  отношении   щедрого  снабжения   огнестрельным  оружием  вождей  липан,  подписывающих   мирные  договоры,  за  шестьдесят  лет   совсем  не  изменилась. Сами  липаны  охотно  пользовались  политической  нестабильностью,  извлекая  из  этого  пользу  для  племени.
Воин  липан  в  бою  защищал  себя  щитом.  Единственное  незамысловатое   описание   конструкции  их  щита  исходит  от  пленника  липан  Фрэнка  Бакелью.
«Щиты  они  делают  из  плотной, не выдубленной  шкуры,  которой  придается  форма  овала.  Затем  это  хорошо  напитывают  водой  и  оставляют  сохнуть.  Высохшая  шкура  готова  для  изготовления  щита.  На  каждой  ее  стороне  делают  две  прорези, в  которые  вставляют  петлю  из  оленьей  шкуры  и   натягивают  (оба  ее  конца).  Затем   маленькие  дырки  протыкают   на  концах  петли, пропускают  через  них  шнурок и  ровно  связывают  (натянутые  концы  петли)».    
Бакели  также  описал,  как  воин  использовал свой  щит.
« В  бою  он пропускал  левую  руку  через  две  петли  из  оленьей  шкуры   с  внутренней  стороны  щита  и  держал  его  между  собой  и  врагом, чтобы  выстрел  пришелся  в  него. Когда  они  стреляли  из  лука  стрелой, тело  полностью  оставалось  незащищенным, но   только  на  мгновение,  так  как  они  были  очень  быстры  с  этим  их  страшным оружием. Я  видел,  как они   держали  щиты  в  неопределенном  положении,  и  человек   брал  винтовку  и  стрелял  в  них, и  пуля  почти  каждый  раз  лишь  слегка  задевала  щит.  Если  щит  был  неподвижен, пуля  пробивала  его  в  середине  насквозь».
Щит  был  достаточно большой  для  того,  чтобы  воин  смог сжаться  за ним  и защитить себя  от  пуль. Судя  по  сообщениям, липаны   пользовались щитами  в  налетах  вплоть  до  1870  года.
Воины  липан  не  носили   металлические  доспехи. Однако,  испанцы, атаковавшие   ранчерию  апачей (возможно,  липан) у  реки Колорадо  в  1723  году,  около современного Браунвуда, Техас,  обнаружили,  что  «их  лошади  одеты в  доспехи  из  бизоньих  шкур,  со  многими   цветными  пятнами – синие, зеленые, красные  и  белые».  Кабельо  писал  в  1784  году: «В  1749   году  липаны  отличались  тем,  что   размещали   на  их  лошадях  бремя  в  виде  бизоньей  шкуры,  которое   применяли  как  защиту  от  стрел».  Митчелл  в 2004  году  написал  следующее: «Кожаные  лошадиные  доспехи  не  прослеживаются в  мифологии  липан,  так  что, вероятно, они  переняли этот  метод от  команчей,  чьи  лошади  облачены  в  кожаные   доспехи  на наскальных  изображениях, относящихся  к  периоду  с 1650  по 1750  годы».
Если  другие  племена  со  временем  отказались  от  использования лошадиных  доспехов, липаны   на  протяжении  всего 18  века  защищали  своих  лошадей  кожаными  фартуками.  В  1788  году Хуан  де  Угалде  встретился  южнее  Сан-Антонио  с  тремя  вождями  липан. Все  они  были  вооружены «мушкетами  и  луками  со  стрелами, которые  имели  плюмажи  (пучки  перьев); шкуры  и  защитные  фартуки  на  их  лошадях  придавали  им  внешний  вид  воинской  сущности». Из-за того,  что  на  юге  Техаса  был  распространен  колючий  кустарник, липаны  вынуждены  были   защищать  их  лошадей   кожаными   доспехами.  Приблизительно  в  конце  18  века  испанские  кавалеристы  позаимствовали  у  них  этот  метод,  начав  тоже  облачать  своих  лошадей  в  кожаные  доспехи. В  1772  году  испанские  командиры  сообщали,  что  пограничные  кавалеристы  используют  кожу  для  защиты  ног  их  лошадей,  а  также  седла,  выполненные  в  стиле «вакеро». Хуго О'Коннор  отметил,  что  кавалеристы  облачают   их  лошадей  в  кожаные  боковые  юбки, которые  «предохраняют  их  ноги  от  колючих  кустарников».  Юбки  привязывали  к  луке  седла и   притягивали  к   стременам  с  обоих  боков  лошади,  что  позволяло  защищать  от  колючек  лошадь  и  ноги  всадника. Этот  метод  испанцы  полностью  переняли  у  липан.
Липаны  были  специализированными  охотниками  и собирателями, которые  использовали  комплекс  навыков  и  организационных  шаблонов   в   получении  мяса  и  растительных  продуктов  питания.  Изначально  экономика  липан  была  основана  на  охоте  и  собирательстве,  что  требовало  эксплуатации  обширной  и  разнообразной  территории. Бизон  был   основным  их  источником  продовольствия  после  прибытия  в  Техас  и  до  начала  1850  годов. Сезонные  миграции  бизонов  определяли  место  проживания  липан. Слабый  отголосок  старых  бизоньих  лагерей  липан  звучит  в  различных  географических  названиях  в  Техасе: город  Липан  в  верховье  реки  Бразос; Липан-Спрингс  и  Липан-Флэт   в  верховье  реки  Колорадо; Липан-Крик  между  реками  Бразос  и  Колорадо. Бизоны   мигрировали  сезонно  в  этих  областях  Техаса,  перемещаясь  на  север  в  апреле  и  марте,  и  возвращаясь  на  юг  в  октябре,  «иногда  достигая  окрестностей  Бехар». Согласно  сообщению,  крупные  стада  летом  паслись   вдоль  Рио-Колорадо и  Рио-Гуадалупе.  В  1743  году  Санта-Ана   отметил,  что  липаны  предпринимают  две  миграции  в  год. В  июне  и  июле,  равнинные  липаны  и  ипанде  перемещались  с  верховий  Колорадо  к  Рио-Пекос.  Санта-Ана  не   дал  четкого  указания  на  то,  что  липаны  вслед  за  бизоном  каждую  весну  перемещаются   на  запад,  но  он  отметил, что  они  каждую  осень  охотятся   на  этого  животного  вдоль  рек   Педерналес,  Льяно  и  Сан-Саба. Испанский  офицер  Педро  де  Нава  сообщил,  что  липаны   осуществляют  охоту  на  бизона  в  течение  двух  сезонов  года.
«С  весны  по  июль,  липан-апачи  перемещаются  на  север  в  поисках  самцов.  В  ноябре  и  декабре  происходит   вторая   охота  на  бизонов,  которые бегут  от  холода  вплоть  до  Рио-Сан-Педро (река  Дьявола  на  юго-западе  Техаса)».
В  дополнение  к   техасским  стадам  бизона,  липаны  могли  находить  их  на  другой  стороне  Рио-Гранде, в  провинциях  Новый  Леон  и  Коауила.  Еще  в  1560  году  стада  бизона  паслись   в  областях,  где  позже  были  основаны  города  Салтильо  и  Монтеррей – столицы  этих  провинций,  позже  штатов. Эти  стада, вполне  возможно,  сезонно  мигрировали  к  берегу  залива,  а  осенью  возвращались.  В  начале  17  века  испанцы  из  Нового  Леона  ходили  в  Коауилу  торговать  с  индейцами,  меняя  хлопок  и  шерсть  на  кожу «сиболос,  оленей  и  других  животных». 
В  1750  году,  солдатам  в  Коауиле  и  Новом  Леоне  было  приказано «брать   котлы, загружать  соль  на  их  вьючных  животных  и  выходить  убивать  коров  бизона; пробовать  их  жир,  сушить  их  мясо  и   обрабатывать  их  кожи».  Индейцы  пользовались  отсутствием  солдат,  занимавшихся  поиском  бизона, атакуя  незащищенные  поселения.
В  1830-х  годах  липан  еще  охотились  на  бизонов в  центральном Техасе вдоль  рек  Сан-Маркос,  Гуадалупе  и  Колорадо. Однако,  с   уменьшением  популяции  бизона  в  Техасе,  они  начали  пересекать  Рио-Гранде,  чтобы  охотиться на  этих  животных  на  севере  Мексики.  В  Коауиле, Новом  Леоне  и  Тамаулипасе   бизонов  еще  хватало  для  охоты  в  1858  году,  а  в  1900  году  в  Коауиле  сохранялось  одно  дикое  стадо  почти  в  сорок  голов. Техасские  липаны  во главе  с  Куэлгас  де  Кастро  располагали   свой  основной  бизоний  лагерь  в  Эстасас,  Тамаулипас,  где  они  охотились  на  бизонов,  по   крайней  мере,  до  1840  года.  В  тот  год  испаноязычные  поселенцы  области  сообщили,  что  они  видели «бизонью  корову,  которую  вождь  Кастро  обучил  следовать  за  седлом  его  животного». В  конце  1847  года,  в  Коауиле   бизоны  в  изобилии  паслись  в  подножье  Сьерра-дель-Кармен,  а  также  в  долине  Санта-Роса, вблизи  города   Мельчор-Мускис.  Когда  бизоны  мигрировали  весной  и  осенью,  липаны  пользовались  движением  стад  для  того,  чтобы  завлекать  их  в  ловушку. Одна  из  таких  ловушек,  когда  бизонов  загоняли  на  край  обрыва, и  они  разбивались,  падая  вниз,  использовалась  липанами  как  минимум  с  1750  года   на  скальных  берегах  реки Сиболо, или  Баффало-Крик,  вблизи  с  современным  Сан-Антонио,  в  его  пригороде  Сельма.  Там  бизонов  загоняли  на  скальные  утесы,  откуда  они  совершали  смертельные  прыжки. Судя  по  сообщению  адвоката  Уильяма  Дэвенпорта,  купившего  землю  на  берегу  Сиболо-Крик  рядом  с  лагерем  липан,  в  1854  году  они  еще  пользовались  этой  ловушкой.   Дэвенпорт  так  писал  своей  сестре  в  Вирджинию  в  том  году: «Только  вчера  я  ходил  с  мистером  Кастро (главный  вождь  липан)  и  некоторыми  другими   апачскими  джентльменами  на  охоту.  Здешние  скалы  белые,  с  пещерами  в  них.  Я  с  удивлением  смотрел,  как  мужчины  апачи  бегом  загнали  бизона  на  край  утеса,  и  он  упал  вниз  на  скалы. Я  пошел  с  ними  туда,  и  они  дали  мне  и  Нэнси   на  зиму  половину  закопченной  туши  быка». Если  ландшафт  местности  не  позволял  устроить  загонную  охоту  на  бизонов,  липаны  охотились  верхом. Этот  тип  охоты  назывался «кареада». Отец  Диего  Хименес  описал  эти  верховые  охоты  в  его  письмах  от  1761  по  1764  годы.  Подготовка  к  охоте  начиналась  с  консультации  шамана,   который   через  благовония  и  табачный  дым   «вызывал   силу чучела,  представлявшего  собой  божественный  дух». Ворона была   первичной  мифологической    фигурой  липан,  связанной  с  охотой  на   бизона.  Когда   сила  была  вызвана, «чучело       должно  было    начать  говорить  с  шаманом,  сообщая  ему,  где  можно  обнаружить  бизона.  Нередко  полученная  информация  распространялась   по  нескольким  разным  группам  с  помощью  особого  крикуна,  или «татолеро». Затем  несколько  групп  собирались  вместе  и  перемещались  в  подходящее  для  охоты  место. Мужчины  готовились  к  охоте,  и,  выбрав  их  самое  хорошее  оружие  и  самых  хороших  верховых,  уходили,  оставив  семьи  на  попечение   стариков.  При  приближении  к  стаду  бизонов,   ведущий  охотник,  а  это  был  специально  избранный  человек  для  конкретного  случая,   отдавал  распоряжение  остальным  мужчинам  разбиться  на  меньшие  группы,  каждая  со  своим  избранным  лидером. Эти  меньшие  группы  окружали  стадо  и  одновременно  продвигались  к  нему  со  всех  сторон,  расстреливая  бизонов  из  луков  и  мушкетов,  и метая  в  них  копья. Согласно  Хименесу, стрелками  обычно  были  конные  охотники, а  те  липаны,  которые  были  пешими,  помогали  им.  Мануэль  Мерино  отметил в  1804  году,  что  кареада  липан  занимала  много  времени,  и  поэтому  нуждалась  в   защите,  так  как  часто  проходила  на  территории  соседнего  враждебного  племени,  и  этот  фактор  добавлял  азарта  охоте.
 В  конце  18  века,  с  уменьшением   популяции  бизона  в  Техасе  и  на  севере  Мексики,  испанцы   попытались довести  до  сознания  липан,  что  они  должны  бережно  относиться  к  этому  их  животному,  чтобы  сохранить  их  основной  источник  получения  мяса  и  шкур. В  1781  году  Хуан  де  Угалде  писал: «Липаны  едят  бизонов,  и  мы  успешно  донесли  до  некоторых  из  них,  что  животных  надо  сохранять  больше,  и   поголовье  возросло  в  тех  местах, где  они  помогали  этому».
Несмотря  на  то,  что  процесс  охоты  липан  на  бизонов  изменился  немного  в  19  веке  по  сравнению  с  веком  восемнадцатым,  шаманский  ритуал,  приложенный  к  этому, стал   несколько  иным.  Из-за  влияния  христианских  миссионеров  после  1760  года,  липаны  отказались  использовать  чучело  перед  охотой,  чтобы  призывать  духовную  силу,  но  от  использования  табачного  дыма, с  той  же  целью,  не  отказались.  Обрядовый символизм,  связанный  с  охотой  липан  на  бизонов,   с  конца 18  века   применялся  и  в  других  шаманских  практиках.   В  январе  1799  года,  вождь  липан  Чикито,  во  время  мирных  переговоров  с  Конде де Сьеррагорда,  заметил: «Поскольку все  наши  ранчерии  страдают  от  черной  оспы, нам  необходимо  быть  очень аккуратными  при  охоте  на  бизона». Липаны  по-прежнему  верили, что  строгое  соблюдение  ритуалов,  связанных  с  охотой  на  бизонов, может  вызвать  сверхъестественную  силу,  которая  будет  способствовать  их  успеху  в  предприятии.
Олень  был  их  вторым  источником  получения  мяса  и  шкур.  Обычно  на  оленей  охотились  небольшие  группы  мужчин  или   отдельные  люди,  которые выслеживали  животных  верхом.  Заметив  стадо, мужчины  спешивались  и  осторожно  подкрадывались  к  нему.   Как  уже  было  замечено,  охота  на  оленя  проводилась  небольшими  группами,  но  один  испанский  источник,  датированный  1779  годом,  сообщил  о  более  чем  тысячи  липан  из  разных  их  племенных  групп,  охотившихся  на  оленей  на  техасских  береговых  равнинах. Ритуал  липан,  приложенный  к  охоте  на  оленя,  был  таким  же,  как  у  других  племен  апачей. При  этом охотник  липан  всегда  был  очень  аккуратен  в  том,  чтобы  оставить  глаз  и  еще  что-нибудь  между  ребрами,  для  вороны -  мифического  попечителя  охоты  липан.
Третьим  источником  получения  мяса  и  шкур  у  липан  была  антилопа.  Особенно  это  животное  ценилось  за  его  шкуру. Для  убийства  достаточного  количества  антилоп,  необходимо  было  окружить  стадо. Бакелью   участвовал  в  одной  такой  охоте  в  1866  году.  Согласно  его  описанию,  окружив  стадо,  всадники  медленно сближались  с  ним,  ездя  по  кругу,  и   на  каждом  меньшем  круге  пускали  стрелы  в  животных.
 Мясная  диета  липан  включала  ряд  других  животных,  а  также  птиц,  населявших  в  те  далекие  времена  Техас  и  север Мексики. В  этом  их  диета  несколько  отличалась  от  диеты  других  апачей.  Бакелью   в  1866  году  сделал  из  своих  наблюдений  вывод,  что  липаны  не  едят  уток,  однако, рассказ  Зуазуа  показал,  что  липаны  ели  уток.   Видимо, мясные  предпочтения  среди  различных  групп  липан  менялись  в  зависимости  от  региона  проживания  и  других  факторов. Известно,  что  другие  апачи  с  отвращением  относились  к  рыбе, но  липаны,  хотя  они  и  не  были  рыбаками,  собирали  рыбу,  которую  штормами  выбрасывало  на  техасский  берег.   
Также  липаны   потребляли  медвежатину,  от  чего  отказывались  другие  апачи  по  религиозным  мотивам.  В  1781  году  вождь  липан  Хавьер  сообщил  Хуану де  Угалде,  что  область  в  Коауиле,  где  расположена  ранчерия  его  группы, «имеет  для  еды  много  бизонов,  оленей  и  медведей». Липаны   не  испытывали  религиозной  боязни  перед  медведем,  как  это  было  среди  других  племен  апачей (особенно,  среди  чирикауа  и  мескалеро),  и  поэтому  потребление  медвежатины  и   использование  медвежьих  шкур  у  них  не  осуждалось.      
Липаны  собирали  и  обрабатывали  много  тех  же   растительных  продуктов,  что  и  другие  племена  апачей.  Собирательство  являлось  уделом  женщин,  которые  заготавливали   многолетние  растения   и  их  плоды  на  зиму, что  позволяло  липанам  разнообразить  их  мясную  диету.  Сами  липаны  так  фигурально  выражались  насчет  этого: «Всё, что  снова  и  снова  растет  в  горах,  они  едят». В  истории  Зуазуа  указано,  что  в  пищу  шли  многие  виды опунция,  плоды  кактуса,  или  туна, юкка,  мескаль (агава), бобы  мескита. Приправами  и  ароматизаторами  служили горные чили  и  дикие  луки,  которые  собирали,  а  затем  бросали  в  горшок  с  готовящимся  мясом.  На  холмах  Техаса  собирался  дикий  виноград.  Мед  доставали  из   ульев  диких  пчел,  нагревали  его  и  использовали  в  качестве  подсластителя.  Сбор  меда   являлся  рискованным  предприятием,  так  как  ульи  обычно  находились  в  высокорасположенных,  труднодоступных  пещерах  или  на  высоких  деревьях.
После   установления  прочных  коммерческих  связей  с  испанцами,    излюбленным  продуктом  липан  стал    выпаренный  сахар,  или  пилонсильо,  который  представлял  собой  конусные  головки,  и  по  своему  составу   и  цвету   был   аналогичен  современному  коричневому  тростниковому  натуральному  сахару.
Свежесобранные  приправы  и  специи  добавлялись  к  мясу,  которое   было  сварено  на  костре  в  металлических  котлах  или  горшках.  В  1743  году   Санта-Ана  отметил,  что  липаны  имеют «железные  горшки,  сковороды  и  другую  посуду  из  разных  металлов».  Всё  это  они,  конечно,  выменивали  у  европейцев.  Обычно  липаны  ели  два  раза  в  день,  утром  и  вечером,  так  как  «полдень  был  слишком  горяч  для  того,  чтобы  готовить». Готовка  на  костре  начиналась  с  костровой  палки,  которую  Бакелью   описал  как  палку,  похожую  на  ручку  метлы  приблизительно  в  три  фута  длиной.  «Палка   имела  в  центре   небольшое   отверстие  с  боковой  бороздкой.  Человек  клал  ее  на  землю,  ставил  на  нее  свои  ноги  и  вставлял  в  ее  отверстие  другую  палку,  размером  со  стрелу,  а  затем  начинал   крутить  эту  меньшую  палку  между  своими  ладонями,  постепенно  опуская  руки   к  большей  палке. Это  производило  частицы  древесного порошка,  который  оседал  вниз  через   отверстие  на   бороздку  и  на  сухой  лист.  Этот  порошок,  которого  становилось  всё  больше  и  больше,  по  мере  кручения  палки   нагревался,  начинал   дымить  и  легко  раздувался  до  пламени».
Женщины  липан  использовали  плетеные  корзины,  с  мастерски  выполненным  на  них  орнаментом, для  хранения  в  них  растительных  продовольственных  запасов. В  истории Зуазуа очень  просто описан  процесс  изготовления  женщинами  этих  емкостей,  подчеркивающий  творческую составляющую, необходимую для производства  радующих  глаз  корзин.
«Они  сплетали  корзины  так,  как  им  позволял  их  ум,  и  использовали  их  для  пищи.    Всё, что  росло,  шло  на  эти  плоские  корзины, которые  сшивали (сплетали). Когда  юкка созревала,  они  ее  собирали. Деревянные  чаши  они  тоже  использовали».   
Еще  собранная  пища  хранилась   в  контейнере  из  коровьей  шкуры, который  они  называли  маленьким  вьюком.  Он  был  украшен.  Воду  носили  и  хранили  в  двух  типах  контейнеров.  Бакелью  упоминал,  что  воины  липан  носили  воду  в  мешке,  изготовленном  из  брюха  быка.
«Мешок  связывали  сверху бечевкой,  вырезанной  из  оленьей  шкуры,  и  крепили  к  нему  ремни, свешивая  на  левом  бедре,  которое  всегда  было  мокрым  из-за  воды,  сочащейся  через  стенки  мешка».
Женщины  сплетали  для  хранения  и  переноски  воды  большой   контейнер  в  форме  кувшина,  который  покрывали древесной  смолой,  чтобы  он  стал  водонепроницаем.   
«Жерло  такого  кувшина  было  достаточно  широким  для  того,  чтобы  индеанка  могла  просунуть  в  него  свою  руку. После  того,  как  она  соткала (оригинал) кувшин  так,  как  ей нравилось, она обмазывала его изнутри смолой. Затем полоска сыромяти  пропускалась  через  петлю  внизу  на  одной  стороне,  и  через  петлю  вверху  на  другой  стороне.  Таким  образом, две  части  полоски  надежно  покоились  на  плечах и   были  плотно  сжаты  в  руках,  поэтому  спина  и  бедра  были  освобождены  от  лишнего  веса.   
Такой  кувшин  вмещал  в  себя  пять  или  шесть  галлонов  воды (15-20  литров), а  значит, был  довольно  тяжелым. Старые  индеанки  часто  сгибались  под   его  тяжестью  во  время  переноски  воды».      
Несмотря  на  то,  что  липаны  кочевали  по  областям,  богатым  глиной,  которую  можно  было  использовать  для  изготовления  гончарных  изделий,  они  этим  не  занимались. Археологические  раскопки в 1962  году на территории  старых  миссий  липан в  верховье  реки  Нуэсес, обнаружили  всего один неправильной формы глиняный  кувшин, возможно,  изготовленный  или  использовавшийся  липанами  в  1760-х  годах.
Для  готовки  растительной   пищи  липаны  использовали  специальные  методы. Способ  приготовления  мескаля  разными   племенами  апачей  описан  подробно,  однако,  в  истории  Зуазуа  содержится  особый  метод,  который  липаны использовали  в  обработке  кактуса, юкки,  стеблей  и  бобов  мескита.
«Липаны тогда  часто  запекали  разновидности  кактуса. Однажды они брали его,     толкли,  и  придавали  ему  форму  торта,  который   съедали  после  высушивания. Юкку  тоже  высушивали  в  тортах.  Это  делали  из-за  того,  что  зима  была долгая.  Они  также  брали  мескит  и  толкли  его  в  порошок.  Затем  брали  бобы  мескита  и  варили  их,  получая  напиток,  похожий  на  кофе. Сахар  туда  не  клали,  так  как  напиток  и  без   того  был  очень  хорош. Затем  брали стебель  и  толкли  его,  пока  не  получалась  мука.  Затем  они  добавляли  в   муку  воду  и  мяли  до  тех  пор, пока  не   получалось  тесто.  Затем  они  добавляли  туда  жир,  и  жарили,  и  это  было  очень  вкусно».    
Мескаль  липаны   обрабатывали  так же,  как  другие  апачи. Когда  мескаль  созревал  в  конце  весны  или  в  начале  лета,  липаны   выкапывали  бульбочки,  обрубали  листья  и  стебли.  Затем  они  копали  яму  для  костра  в  10-12  футов   диаметром,  изнутри  выкладывали  ее  камнями,  а  затем  готовили  мескаль  к  выпечке. Процесс  выпечки  занимал  два  дня.  Затем  мескаль  вынимали  из  печи,  измельчали,  сушили,  собирали  в мешочки (узелки, котомки  и  тд.),  связывали  и  клали  на  хранение.   
Фрэнк  Бакелью  описал  как  липаны   так  же,  как  мескаль,  запекали  бульбочки  сотола,   колотили  его  до  тонкого  листа  и  сушили.  Затем   сушеные  пастилы  сотола терли  в  деревянную  чашу  до  тех  пор,  пока  она  не  достигала   консистенции  муки.   Затем  эту  муку  смешивали  с  водой  и  лепили  торты,  которые  готовили  на  еще  не  остывшей  золе. По  словам  Бакелью,  эти  торты  были  хорошим  заменителем  хлеба.
Процесс  сбора  растительной  пищи  требовал   миграции  всей  группы   с  начала  весны  и  на  протяжении  лета  в  области,  в  которых  обильно  произрастали  кактусы,  мескаль, мескиты  и  плодоносящие  деревья  и  кустарники. Обычно  собирательством  занимались  женщины одной  группы,  но  летней (июнь-июль)  уборкой  урожая  кактуса  туна  и  бобов  мескита  могли  заниматься  представительницы  сразу  нескольких  групп. Сбор  урожая  всегда  сопровождался  церемониальными  танцами, которые  исполнялись  перед  выступлением  из  лагеря.
 Для  липан,  районы  произрастания  съедобных  растений  в  Техасе  ограничивались  западом, юго-западом и  югом  региона, хотя  дикий виноград, шелковицу,  можжевеловые  ягоды,  кедровые  орехи  и  дикие  сливы  они  могли  находить и  в  центральном  Техасе. В  Мексике   липаны  могли  заниматься  собирательством  в  Коауиле  и  Новом  Леоне,  поэтому  миграционный  маршрут  их  техасских  групп  часто  пролегал  на  юг  за  Рио-Гранде.  Большинство  съедобных  растений  и  плодов  липаны  собирали  и  съедали  в  течение  весны  и  раннего  лета.  В  тот  же  период  времени  на  юге  Техаса  и  севере  Мексики  обычно  выпадало  много  осадков,  что  приводило  к  подъему  уровня  воды  в  Рио-Гранде,  что,  казалось,  должно  было  бы  усложнять  задачу  липан.  Однако они   нашли   способ  справиться  с  проблемой паводка, когда  изобрели  лодки  для  переправы  через  Рио-Гранде  и  другие  поднявшиеся  реки.
«Тогда  липаны  говорили  так:  долина  Рио-Гранде сильно  затоплена. Затем они  делали  лодку  из  коровьей  шкуры.  Вначале  они   к  краю  шкуры   крепили  веревку  и  внутри  клали  палки,  параллельно  друг  к  другу (ребра  жесткости – прим.  пер.).  Затем  они  тянули  это  в  воде  до  другого  берега  Рио-Гранде.  Там  они  складывали  в  корзины  плоды  и  фрукты,  помещали  их  в  лодку,  которую  сталкивали  в  воду.  Затем  они  плыли  с  этим   обратно. Они тянули  лодки  за  собой,  держа  веревки  в  своих  зубах,  до  самого  их  лагеря. Вот  так,  в  то  время,  работали  липаны.  За счет  этого  они  и  жили».
Липаны  были  единственным  из  племен  апачей,  знавшим,  как  надо  изготавливать  и  использовать  лодки,  хотя кожаные  челны  в  виде  чаши  были  знакомы  индейцам  равнин. Однако, лодка  липан  из  коровьей (воловьей)  шкуры  с  нанизанной   на  ее  край  веревкой  и  с  деревянными  ребрами  жесткости по ее  днищу,  была  более  умным  изобретением,  чем  примитивные  плетеные  из  ивняка и  обтянутые  кожей лодки  равнинных  племен. Возможно,  конструкцию  такой  лодки  липаны  подсмотрели  у  испанцев. Так  или  иначе, но  липаны,  благодаря их умению  делать  достаточно  крепкие  лодки  из  подручного  материала,  решили  часть  их   продовольственной  проблемы.
Наличие  табунов  диких  лошадей   и  большого количества  неучтенного  скота  (местено – исп.)  в  Техасе  и северной Мексике, толкало липан на иные методы обеспечения себя  средствами  к  существованию. Испанский термин «местено» в то время применялся  к любому потерявшемуся,  не имевшему клейма и владельца  животному,  неважно,  лошадь  это или крупнорогатый  скот.  Ранние наблюдатели  в  Техасе  видели  много  таких   потерянных  лошадей,  превратившихся  со  временем  в  диких  лошадей,  или  мустангов. С  1740  по  1778  годы,  испанские  власти  не  были  против  того,  чтобы  липаны  резали  дикий скот или  ловили  диких  лошадей,  следовательно, формально,  каждый  способный  воин  мог  обмотать  веревку  вокруг  шеи  мустанга  или  попытаться  поместить  в  загон  дикий  крупнорогатый  скот. Теперь,  если  липаны  хотели  дополнить  свой  рацион,  они  безбоязненно  могли  охотиться  и  захватывать  животных  из  обширных  табунов  и  стад  местено.  Однако, охота  на одичавших  животных  не  была  похожа  на  охоту  на  диких  от  природы  животных. Миссии  южного  Техаса  проводили  ежегодные  охоты  на  одичавший  скот  с  момента их основания, при этом, скот, ускользнувший  от  охотничьих  партий,  становился  еще  более  диким,  и  более  разбросанным, чем  прежде. Чем  больше скот  резали,  тем  больше он  становился  умней  и  хитрей  в  избегании  охотников. Животные облюбовали  широко  распространенные на  юге  Техаса плотные  заросли  кустарника, и  даже  такие  искусные  охотники  как  липаны,  не могли  их  найти. Липаны  не  могли  в  охоте  на  них  использовать  те  же  методы,  что  они  использовали  на  охоте  на бизонов  и  антилоп,  так  как  одичавший  скот  упрямо  держался  плотных  кустарников,  и  его  просто  невозможно  было  оттуда  выгнать  на  равнину,  где   его  легко  можно  было  бы  окружить. Чтобы  взять  одичавшее  животное,  надо  было  спешиться  или,  по  возможности, въехать  верхом в кустарник  и  попытаться  выгнать  его  на  открытое  место,  где  его  можно  было  убить  в  относительной  безопасности. Каждый,  кто  пробовал  это,  позже  говорил,  что  много  скота  выгнать  из  кустарника  практически  невозможно.  Это  было  похоже  на  охоту  на  оленей. За  один  раз  удавалось  выгнать  на открытое  место  лишь  несколько  голов,  в  лучшем  случае. После  их  убийства и  снятия  шкур,  мясо  и  жир  паковали   в  мешки  или  какие-либо  емкости,  которые  относили  в  лагерь. Несмотря  на  невысокую  производительность  такой  охоты,  она  была  не  таким  рискованным  делом,  как  воровство  прирученного  домашнего скота, так  как  в  этом  случае существовала  большая  вероятность  раскрытия  и  дальнейшей  отплаты.  Похищенных  домашних  лошадей, если  они  не  были  забиты  сразу, липанам  приходилось гнать  в  свой  лагерь  несколько суток почти  без  остановок. Затем, по  прибытию, их загоняли в общий табун, и они считались  собственностью  всей  группы.
Липаны, согласно многим  отчетностям, были великими умельцами в поимке и  усмирении мустангов. Тем не  менее, они предпочитали похищать прирученных  лошадей, так  как  это  было  легче.  Берландье   так  охарактеризовал   искусство верховой   езды  у  липан: «Липаны – превосходные  наездники, и они  очень  талантливы  в  поимке  и  объездке  диких  лошадей. Они  охотятся  на  диких  лошадей,  которых  природа  предоставляет  им  в  избытке».
Несмотря  на  то,  что  количество  лошадей  у  липан  было  признаком  богатства,  они   заботились  и  о  высоком  качестве  своих   верховых. Мифология  липан  содержит  намеки  на  то,  что  племя  занималось  разведением  лошадей,  хотя,  вероятно,  это  у  них  не  приняло  такой  размах  как  у  команчей. Лошадиный  миф  липан  описывает  типичный  процесс  охоты  и  усмирения  мустангов.
«Однажды  они  увидели   кучку  диких  лошадей  на  равнине. В  последнее  время   им  не  удавалось  получить  лошадей. Поэтому  сейчас  они  единогласно  и  твердо  решили,  что  нужно  попытаться  захватить этих  животных». Это  прямое  указание  на  то,  что  липаны  обращались  к  захвату  мустангу  лишь  после  того,  как  им  не  удавалось  похитить  прирученных  лошадей. Также  этот  миф  указывает  на  то,  что  липаны  отдавали  предпочтение  качеству,  а  не  количеству.  «Липаны  хотели  получить  эту   конкретную  кучку,  хотя  имелось  много  других  лошадей вокруг,  но эти были очень  хороши».  Заарканив мустангов, липаны  возвращались  в  лагерь.  По  прибытии,  их  в  течении   дня  постепенно  смешивали  с  общим  табуном,  где  за  ними  присматривали  подростки,  часто  испанские  или  американские  пленники. Фрэнк  Бакелью  и Джефф  Смит  во  время  их  неволи  у   липан   выполняли,  в  основном,  именно  эту  задачу: «Вечером  отделяли  табун  лошадей  и  мулов  каждого  воина».
 Липаны   вложили  свой  вклад  в  истощении  табунов  и  стад  местено  к  концу  18  века, но, в  основном,  заслуга в   этом  принадлежит скромным испанским  ранчеро. Эти  люди  начинали  их  жизнь  на  ранчо  с    нескольких  голов,  в дальнейшем  увеличили   свои стада за счет поимки местено, и, в конце концов, создали настоящую   скотоводческую  индустрию  в  Техасе  и  на  севере  Мексики. Однако  липан  было  удобно  обвинять  в  уменьшении  поголовья  местено,  и  в 1778  году  эти  тип  животных  был  объявлен  собственностью  короля  Испании, и   отныне за  обладание  им  положено  было  выплачивать  в  казну  налог. Если мелкий  ранчеро  хотел  собрать  одичавший  скот,  то  ему   необходимо  было  получить  лицензию, также,  он  должен  был  заплатить  за  каждую пойманную  им дикую  корову  или  лошадь. Собранные  таким  образом  денежные  средства  направлялись  в  Местенас,  или Фонд Мустанга,  откуда  они  выделялись  на  освобождение  пленников  и  умиротворение  индейцев.
В  Регулировании  1778  года  ничего  конкретно  насчет  индейской  охоты  на  местено  сказано не  было, однако чиновники  интерпретировали  новый  порядок как  расширенное  право  в  использовании  животных  местено  теми  племенами,  которые  желают  подписать  мирный  договор. Обсуждение  пунктов  договора в 1822  году между  Анастасио  Бустаманте  и  вождями  техасских  липан  Куэлгас  де  Кастро  и  Пока Ропа  как  раз  проходило  под  знаком  этой  испанской  интерпретации  закона  о  местено  в  приложении  к  липан  апачам. Пункт  6  договора  устанавливал: «Не  создавать (липанам)  никаких  препятствий  в  охоте  и  преследовании  дикого  рогатого  скота  и  лошадей, которые  будут  собраны и  переданы (скот,  имеющий  тавро) тем  владельцам,  которые пожелают  выкупить  их». Также  договор  Бустаманте  устанавливал: «Правительство дает  землю и  воду,  чтобы  они (липаны)  могли   сажать (культурные  растения)  и  разводить  лошадей».  Это  обещание  выполнено  не  было.
Обсуждение  договора   в  1791  года  между  Педро  де  Нава  и  вождями  липан Хосе  Антонио, Малаве, Эль-Валасо  и Аиатинде  интересно  из-за  ответа  липан  на  испанское  расширенное  право  в  сборе  животных-местено  в  совокупности  с  испанскими    оговорками  насчет  этого  права.  Пункт 10  договора  устанавливал: «Пойманных  местенос (в   данном  случае  говорилось  о  диком  рогатом  скоте)  липаны  возвращают    согласно  известному  клейму,  принадлежащему  испанским  войскам, поселенцам  или  индейцам  миссии,  к  удовлетворению  сержанта Хоакина  Гутеррьеса,  или  кого  другого  из  нас, которого  мы  назначим   на  это».
Ответ липан был таким: «Десять клейменых зверей из корраля передаются их  владельцам,  но  тот  скот,  что  в  полях, мы  ловим  веревкой  и  держим  у  нас,  чтобы  компенсировать самим  себе  ту  работу, что была связана  с  их  поимкой,  а  также дурное  обращение  во  время  этого  с  нашими  лошадьми».
Сбор  или  бойня одичавших  местено играли существенную  роль  в  торговой  экономике  липан, а  воровство  и  торговля   прирученными  животными,  особенно  лошадьми,  формировало  большую  часть  их  незаконной  или  вторичной  экономики.
Способы  воровства  и  утаивания  лошадей  были  различны и хитроумны,  и  обеспечивали  липан  очень  ценными  торговыми  пунктами,  такими,  например,  как лошади  и  мулы,  которых  можно  было  обменять  на  ружья  и  боеприпасы.  В  раннем  Техасе  мул стоил  дороже,  чем  лошадь.  Еще  в  1749  году  испанцы  в  Техасе отметили  такую теневую  торговлю  липан. В  следующие  десятилетия  она  только   разрасталась. Хуан  Антонио  Падилья  установил  в  1820  году,  что липаны «продают  лошадей  и  мулов,  которых  они  захватывают  в  их  облавах»,  что  указывает  на  использование  липанами  стад  местено.  Но  в  1828  году Берландье  отметил,  что  липаны  торгуют   в  основном  крадеными  лошадьми.  Он   описал  липанский   способ  кражи  лошадей, с  выдачей  одомашненного  животного  за  местено  со  сменой   клейма.
«Воинственное  и  свирепое  племя  липан, которое теперь  в  мире,  было  обнаружено  в  их  лагере  между  низовьем  реки  Нуэсес  и   городом  Матамарос,  Мексика. Они находились в  поиске  диких  лошадей, которых  там  было  изобилие,  и  путешественники  с  жителями  ранчо   этого  региона  приходили  покупать  животных  у  них. В  глухих  районах  есть  много домашних  лошадей,  которые  часто сбегают  от   домов  или  от  путешественников.  Когда  липаны  сталкиваются  с  этими  животными, имеющими  известное   клеймо,  они  стирают  его  и выжигают  собственное,  которое  им  дали  власти. Из-за этой их  пагубной   привычки  они  совершают  много  краж,   за  которые  их  невозможно  наказать,  даже  если   их  застали  с  поличным. Когда  им  не  хватает  лошадей,  они  их  просто  похищают  у  сельских  жителей.  Вопреки  справедливым  требованиям  истца, он  не  может  вернуть  себе  его  собственность, или  наказать  виновного».
После 1778 года испанские чиновники снабдили  липан  и  еще  три техасских  индейских  племени  собственными клеймами, так  как  они собирали  одичавших  местено. 
 Сообразительные  липаны   поняли,  что  им  представилась  блестящая  возможность   пополнять  свои  запасы,  и  вскоре  они  приноровились подделывать   клейма  настоящих  владельцев под  свое, или  выжигать  собственное клеймо при  помощи  черного  пороха  или  железного  тавро.
Техасцы  тоже  пользовались   неординарными  способностями  липан  в  работе  с  лошадьми. В  1810  году  четыре  молодых  липана  были  приняты  на  работу  в  ранчо  около  старой  миссии  Эспириту-Санто (около  современного  Голиада, Техас).  В  их  обязанности  входило  укрощение  лошадей, - как  местено,  так  и  жеребят  из  домашних  табунов. Их  методы  в  дальнейшем  переняли  мексиканские  вакеро, которые  стали  известны  как «объездчики  бронко»  в чарреада - предшественнице  современных  родео. Таким  образом,  способности  липан  в  укрощении  диких  лошадей  были  увековечены  в  американской  культуре.
Вторжение  команчей  на  Южные  Равнины  после  1700  года  привело  к  тому, что  группа  ольеро апачей-хикарийя  забросила охоту с  собирательством и более  интенсивно  занялась  сельским  хозяйством Можно  не  сомневаться,  что  окружающая  среда,  обнаруженная  липанами  по их  прибытию  в Техас, способствовала  бы такой  их  адаптации. Еще  находясь на  Великих  Равнинах,  липаны  практиковали  в  ограниченных  объемах  сельское  хозяйство  как  дополнение  к  охоте  и  собирательству.  В  Техасе  липаны  нашли  природную  среду  богатую  на  съедобные  растения  и  животных,  хотя  эти  ресурсы  и  были  широко  разбросаны.
Контакты  липан  с  испанцами   в  Сан-Антонио  после  1732  года  помогли  им  узнать  передовые технологии  выращивания  зерновых,  необходимые   в  племенном  сельском  хозяйстве,  учитывая  его  растущее  значение. Их  ранняя   организация  в  два больших, довольно  свободно  организованных деления,  подразумевала более  высокую  плотность  населения  в  пределах  каждой  группы.  К  1750  году  присутствовали  все  предпосылки  для  медленного,  но  верного  перехода  экономики  липан с  первичного образца,  основанного  на миграциях    ради  охоты  и  собирательства,  к   образцу,  основанному  на  оседлой  сельскохозяйственной  жизни. Склонность  липан  к  занятию сельским  хозяйством  была  отмечена   многими  наблюдателями.  Хосе Франциско  Руис   сообщил  в  1828  году, что  «липаны, кажется,  предрасположены  к  земледелию». Между  1816  и  1823  годами, когда  был  мир  с  команчами,  липаны  выращивали  в  больших  объемах  кукурузу,  арбузы  и  кабачки  по  берегам  рек Льянос,  Каверерас,  Гуадалупе  и  других.
Берландье вторил  Руису,  когда  упоминал,  что «липаны  склонны  к  земледелию,  что  особенно  заметно  на  их  главной  ферме Лабор-де-Лос-Липанс».  Эта  ферма  находилась  в  районе  проживания  липан  у  истоков  реки  Гуадалупе. Руис и Берландье   рекомендовали властям  снабдить липан  сельскохозяйственными  орудиями и  обеспечить  их  землями  для  расширенного  занятия  сельским  хозяйством  в  качестве  превентивной  меры  по  сдерживанию   их  рейдерства.
Определяющим  моментом,  оказавшим  величайшее  историческое  влияние  на  экономику  липан,  стало  прибытие  команчей  в  Техас  около  1700  года.  За   пятьдесят  лет,  эти  агрессивные  новички  выбили  липан  из  бассейна  Ред-Ривер и  изгнали  их  с  Великих  Равнин. В  результате,  два  больших  деления  липан  раздробились, по  крайней  мере,  на  десять  меньших  племенных  групп, рассеянных  по  обширной  территории. В  1732  году  липаны   еще  проживали  вдоль  реки  Бразос  и  в  верховье  реки  Колорадо,  но  к  1800  году  их  территория  ограничивалась  в  Техасе  областями  южнее  и  западнее  Сан-Антонио.
По  сути,  угроза,  исходящая  от  команчей,  заморозила  у  липан  медленный  переход  с  одной  экономической  модели (охота  и  собирательство) на другую (сельское  хозяйство),  более  высокоразвитую.   Вскоре  липаны  обнаружили,  что  долгое  нахождение  в  одном  месте  из-за  необходимости  выращивать  их  посевы,  делает  их  очень  уязвимыми  перед  атаками  команчей.  Любовь  липан  к  земледелию  служила  им  помехой  в  войне  с  команчами,  так  как  многие  их  лагеря  находились  на легкодоступных  плодородных  землях  речных пойм, где  они  могли  успешно  растить  их  урожай, а не в  труднодоступных  горных  хребтах или  каньонах,  где  племя  находилось бы  в  относительной  безопасности. По  мере  того, как команчи продолжали энергично  выталкивать  липан  на  юг  с 1700 по 1780  годы, липаны  постепенно  приспосабливались  к  новым  обстоятельствам  и   к  новой  экономической  ситуации,  и   земледелие  у  них  отошло  далеко  на  задний  план. Весь  18  век  липаны   вынуждены  были  отступать  под  натиском  команчей,  и   приспосабливаться  под  расширяющееся  испанское  присутствие  в  Техасе и  на  севере  Мексики. К  тому  же,  стада  бизонов,  их  основного  продовольственного  источника,  сильно  сократились  в  размерах.  Почти  беспрерывные  войны  вкупе  с  эпидемиями   брали огромную  плату  в  жизнях,  и, в  конце  концов,  липанам  стало  просто  трудно  набирать  достаточное  количество  воинов для  бизоньей  охоты  и  охраны  их  лагерей  во  время  нее.  Быстрое  сокращение территории липан после 1700  года способствовало  сохранению у  них  экономики охотников и  собирателей, с  отказом от интенсивного земледелия. Прибытие  испанцев  в  центральный  Техас  к  1720  году, поначалу,  казалось,  сможет  решить команчскую проблему  липан, обеспечив  их  надежной  защитой, так  как  испанцы имели  в  их  арсенале  лучшие  технические  средства, чем команчи.  Кроме  этого,  испанцы  имели  много  хороших  товаров,  а  значит,  в  перспективе,  могли  стать  их  основными  торговыми  партнерами. Вероятно, в  конце  17  века липаны  присутствовали  в  числе  других  индейцев, обозначенных  испанцами  под  общим  названием «апачи», на  торговых  ярмарках  в  пуэбло  Пекос,  в  Новой  Мексике,  где  они  получали  сахар, кукурузную  муку, фасоль, бобы,  железные  лошадиные  удила  и  стремена. Липаны  радушно  встретили  новых  испанских  торговых  партнеров  в  Техасе,  так  как  теперь  могли  не   подвергать  себя  риску  нападения  команчей  в их  переходах  через  равнины,  чтобы  попасть  на  ярмарки  в  Новой  Мексике. Первый источник, сообщивший  о торговом контакте между  липанами  и  испанцами  в  Сан-Антонио,  датирован  1733  годом,  когда  небольшие  охотничьи  партии  липан  начали  приносить  туда  бизонье  мясо, оленьи  шкуры  и  соль,  чтобы    обменивать  их  на  табак. Вероятно,  соль  липаны  получали  от  других  индейских  племен  Техаса  или  в  соляных  отложениях  вдоль  реки  Пекос. Липаны  приходили  в  Сан-Антонио  не  только за  табаком,  но  и  чтобы  воровать  испанских  лошадей. Первые  кражи,  вероятно,  стали   производными  обыкновенной  жадности,  но,  как  говорится,  аппетит  приходит  во  время  еды,  и  по  мере  расширения  рейдовой  культуры  липан,  после десятилетия  атак  на лошадиные  табуны, принадлежащие  хумано  и  тейя,  они  переключились  на  новое  испанское  поселение. Однако испанцы ответили им  военными  карательными  экспедициями  и  отказом  от  торговли, что  лишило  липан   европейских  товаров,  в  отличие  от  других  племен  Техаса  и  северной  Мексики. Следовательно,  вскоре  должна  была  родиться  новая  экономика,  основанная  на  использовании  силы. 
Набеги  липан на  пресидии  и  миссии  в  Техасе с  1720  по  1740  годы  были  там  частыми, но  не  приносили  серьезного  вреда. Для  развития  той  бурной  рейдовой  деятельности липан,  что стала известна всем последующим поколениям  пограничников  вплоть до  1870-х  годов,  нужен был  внешний  толчок,  и  он  произошел.   
После  1740-го  года  команчи  создали  альянс  с  вичитами  северо-восточного  Техаса, и,  как  только  французские  торговцы   начали на  Ред-Ривер поставлять  этим  племенам  мушкеты  и  порох,  липаны  вынуждены  были   приступить  к  разработке  такой стратегии, которая могла дать им огнестрельное оружие, столь необходимое им для  уравновешивания  сил  на  поле  боя.  Постоянная  угроза  команчей являлась семенем  теневой  торговой  экономики  липан. Это  семя   стало  прорастать  с  первым  мушкетом, полученным  команчами  от  французского спекулянта. Липанам  ружья  были  нужны  для  простого  выживания,  но  испанцы  не  желали   их  снабжать  ими,  тогда  липаны разработали  теневую  торговую  экономику  с  племенами  восточного  Техаса, которые   получали  ружья  от  французов  в  Луизиане. Эти  племена  нуждались  в  лошадях  и  мясе,  а  у  испанцев  всё  это  было. Так  родилась  воровская  экономика  липан. К  1762  году  кражи  скота  липанами  в  Техасе и  северной  Мексике   превысили  уровень,  характеризующий  понятие  «нормального»,  или  обычного,  рейда  апачей. В  этом  году командир пресидио Ла-Байя, в  южном  Техасе,  сообщил: «Липаны  окружили  поселения,  и  мы   ничего  не  можем  с  этим  поделать. Из  скота,  которым  питаются  солдаты,  находящиеся  под  моим  попечением,  они  убили  свыше одной тысячи голов,  и  если  мы не  уймем  их  высокомерие  и озорство, то  станем  свидетелями  полного  разрушения  этих  миссий». 
Городской  советник  в  Сан-Антонио  жаловался  в  том  же  году: «Липаны,  которых   безжалостно  преследуют  и   выгоняют  с  собственных  земель  их  враги, оседают  в  наших  землях,  где  питаются  нашими  быками,  коровами,  волами,  и   крадут  наших  лошадей».
Тридцать  лет спустя, только  в  одной  атаке  в  Новом  Леоне,  липаны  убили  двадцать  одного  поселенца, захватили  в  плен  девятнадцать,  забили 2400  голов  крупнорогатого  скота  и  похитили 1084  лошади. Воровская  экономика  липан  оперировала   лошадьми,  скотом  и,  в  меньшей  степени,  пленниками,  как  валютой. Воровство  лошадей   было  ее  базовым  элементом,  поскольку  лошадь  могла  быть  украдена,   быстро  отогнана,  и  она  была  всегда  востребована  в  торговле. Липаны  резали  огромное  количество  похищенного  крупнорогатого  скота,  забирая себе только  отборные  куски  мяса  и  кости,  содержащие  сочный  костный  мозг. Остальное  мясо они   сбывали  на  сторону,  оставив  владельцев  скота   сыпать  проклятиями над  курганами  туш,  которые  совсем  недавно  представляли  собой  средства  к  их  существованию.
 Захват  пленников, которых  в  дальнейшем  использовали  как  рабов или  принимали  в  племя, всегда  был  составной  частью  рейдерской  культуры  апачей. Но  с  точки  зрения  торговой  экономики  липан,  собственно  объем  краж  животных  не  может  быть  охарактеризован как  просто  экономическая  необходимость в части получения  дополнительного  питания. И  они  не  могут  быть  охарактеризованы  лишь  как  часть  общей  культуры  рейдерства,  характерной  для  всех  апачей. Такая  экономика  выходила  далеко за  рамки  этого. Только мескалеро приблизились  к  липанам  в  части  использования  краж  скота для  насыщения  торговой  экономики,  и  это  у  них  достигло  эпогея  лишь  после  1865  года. Липаны,  к  этой  дате, использовали такой экономический  шаблон в  течении, как  минимум,  века. Одно  только количество  украденного липанами скота подняло  их  экономику  гораздо  выше  уровня  стандартной  рейдовой  культуры   других  племен  апачей,  и  это  как  нельзя  лучше характеризует  их  организованное   теневое   предпринимательство.
Теневая   экономика  липан   предусматривала  обширную  организационную  структуру,  которая  охватывала  мужчин  всех  племенных  групп. Она  была  скрытной  по  своей  природе,  выказывала   поразительную  степень  согласованности,  не  свойственную  индейцам, и  была  основополагающим  базисом, от  которого  подпитывалась  легитимная (законная)  торговля  липан. В основном,  каждая  группа  выбирала  себе  цели  в  пределах   собственной  территории, но во многих случаях, когда обнаруживались  сразу  несколько удобных целей, налетчики липаны показывали просто образец  организованных  действий.   Например, весной  1772  года,  в  течение  двух  часов,   мужчины  липаны  сразу  с  нескольких  групп провели  одновременное  согласованное  нападение  на  асиенды  и  ранчо  в  Коауиле,  расположенные  на  расстоянии в двести  миль  друг от  друга. Вожди сопредельных групп  работали сообща в едином теневом  взаимозависимом  предприятии, охватившим сотни миль. В  результате, в своих руках они  сосредоточили до  3000  лошадей,  похищенных  на  пространстве  от  Коауилы, Мексика,  до  равнин  на  побережье  залива в Техасе, и  предназначенных для  сбыта  племенам  восточного  Техаса  в  обмен  на  ружья  и  боеприпасы. В  таких  случаях, ружья  распределялись по  цепи до налетчиков,  своровавших  лошадей  в  первом  месте.   Лошадь,  украденная  из «баррака» (стойло)  в  Сан-Антонио, часто оказывалась на французском корабле,  который  отплывал  из  Нового Орлеана на  острова  Карибского  моря,  настолько  длинными  были  щупальца  теневой  экономики  липан.   
Кроме  этого,  липаны  нечестным  путем  наживались  на  легитимной  торговле   лошадьми  и  животными, которые  проходили  как  местено.   Берландье  так  описал  это: «Липаны  постоянно  крадут  лошадей, крупнорогатый  скот  и  любые неохраняемые  стада.  Они  изменяют клейма  на   украденных  лошадях,  а  затем  продают  их  законным  владельцам. С доходом от  этого и  от продажи  несколько шкур, они умудряются наскрести достаточно денег для  покупки  пороха  и  пуль,  в  которых  они  нуждаются».
Воровство,  практикуемое  липанами  в  19  веке,  разлагало   саму  государственность  Мексики,  так  как  целые  мексиканские  города  «принимали»  липан,  скупая  у  них  украденную  собственность  их  соотечественников,  и  затем  продавая  на  законных  основаниях. Торговая  экономика  липан   имела  два  уровня,  которые  функционировали  одновременно. На легитимном уровне липаны были охотниками и собирателями,  которые обменивали шкуры и кожи на сахар и чили, и в ограниченной форме практиковали  сельское  хозяйство. 
В  их  торговых  визитах в  поселения, липаны вели  разведку  для  их следующих налетов.       
Испанцы  так  это  охарактеризовали: «Внешне  они  создают  видимость  мира,  а  сами  в  это  время  пристально  наблюдают  за  нами,  подмечая  наши  слабости».
 Липаны часто  посещали  миссию Визаррон  в  Коауле, чтобы купить  или выменять   высококачественный  табак Ока, который  выращивали  индейцы  миссии, «находя  этот  исключительный сорт табака невыразимо приятным». Многие индейцы миссии   присоединялись  к  липанам  в  их  налетах  в  Коауиле. Была  у  липан  еще  одна  разновидность торговли, когда  они  обещали  мирно  себя  вести  в  обмен  на  пищу,  одежду  и  возможность  торговать  в  поселениях  на  законных  основаниях. Впрочем,  почти  каждое  мирное  предложение  липан  было  мотивировано  необходимостью: поиском  защиты  от  их  злейшего  врага - команчей. Под  крышей  мирного  договора,  теневая  экономика  липан  скакала  галопом  на  ворованных  лошадях  к племенам  бидаи,  каддо,  орокуиса,  мэйие  и  коко.  Испанский  офицер  Рамон де Кастро  своеобразно  охарактеризовал это: «Часто они привлекают  нашу  преданность  их  сладостями, которые скрывают определенные пороки, возникающие  из-за их  невежества,  дикого  характера  и  дурных  обычаев.  Они  делают  это  для  того,  чтобы задействовать возможную  торговлю  или  коммерцию, и  из-за своего  раболепия, мы подносим им  дары, а они в это  время дают  обет  уничтожить  нас».
Исторические  записи  ясно  указывают  на  то,  что  если бы липаны  опирались  только  на  легитимную  торговлю,  они просто  исчезли бы  под  натиском  агрессии  команчей  и  испанского  расширения. Они   отправились бы  вслед  за  многими  другими  индейскими  племенами  Техаса,  которые из-за своей  слабости  вынуждены  были  принять  испанское  покровительство и  переселиться  к  испанским миссиям,  где  они  вымерли  от  болезней.   
Теневая  экономика  липан была  задействована  после  1750  года,  и  она  помогала  им  выживать  в  дальнейшем,  вплоть  до начала  1880-х  годов. Несмотря  на  то,  что  липаны  пребывали  в  прежнем  своем  состоянии  охотников  и  собирателей, они применили  воровскую  специализацию,  которая  содействовала  устойчивому  росту  торговой экономики  и сохранению собственной популяции. Двойственная экономическая  система  липан - легитимная  и теневая  торговли - функционировала  на  протяжении  почти  всего  19  века.  После  1800  года  практика  выдачи  липанам  государственных  даров  была  прекращена, а  их  незаконная  торговля  лошадьми  и  ружьями  с  племенами  восточного  Техаса была   прекращена.  Но  они  приспособились  и  к  этим, новым для  себя, обстоятельствам,  введя  в  обращение  денежную  экономику,  когда  они  ворованных  лошадей  выдавали  за  диких  мустангов,  продавали  их,  а  выручку  тратили  на  ружья  и боеприпасы.  К  1830  году  липаны    были  очень  хорошо  вооружены,   как  никогда  за  последние  пятьдесят  лет,  но они всегда  нуждались  в  порохе  и   свинце. Независимость  Техаса (1846)  и  подписание  договора  Гуадалупе-Идальго  (1848),  который  образовал  международную  границу  вдоль  Рио-Гранде, стали теми политическими  событиями,   которые липаны быстро осмыслили и обратили в  свое преимущество. Теперь  пограничные  города   желали  предоставлять  безопасную  гавань  для  липан,   мчащихся  во  весь  опор  из  Техаса,  и  мексиканское  правительство,  обиженное  на  своего  северного  соседа,  закрывало  глаза  на  бурно  развивающуюся  торговлю  украденными  лошадьми  и  скотом. Теневая  экономика  липан  быстро разрослась после  1836  года, благодаря   ворованным  лошадям  и  скоту,  которых   они  пригоняли  через  Рио-Гранде  из  Техаса  и  продавали  на  рынках  северной  Мексики.
К  середине  19  века  торговые  сети  липан  приспособились  к изменчивой  политической  ситуации  в   регионе  (Техас,  Мексика). Торговый  союз  с  племенами  восточного  Техаса  канул  в  прошлое.   Остатки  тех  племен  теперь  жили  в  резервациях,  и  теневая  торговля  липан  переместилась  в  небольшие  мексиканские  города  северной  Коауилы,  главным  образом  в  город  Сарагоса, который  официально предоставил  им  убежище  в  1850  году.  Несмотря на ухудшение  политической  ситуации  в  Мексике  после  1860  года,  достигшей  наивысшего  градуса  во  французском  вмешательстве, липаны  продолжали  заниматься  их  теневой  торговлей.  Мексиканские  власти  как-будто  не  замечали  этого,  своим  молчанием  санкционируя  их  незаконную  торговлю,  и  липаны  наладили  торговое  партнерство  с  бандитами  и    военачальниками,  которые  теперь контролировали  регион  Рио-Гранде. Но  к  1870  году численность  липан  упала  из-за  внешних  факторов,  и  эффективность  их  действий  существенно  снизилась. Тем  не  менее,  они  еще  пытались  следовать  их  традиционным  экономическим  образцам,  и  присоединялись  к  мескалеро  и  команчам  в  налетах  за  домашним  скотом,  который   затем  продавали   мексиканским   спекулянтам. Таким  образом,  оружейно-лошадиная  торговля  липан  сохранялась  до 1881  года, разлагая политические  институты  в Мексике   и  в  пограничных   обществах  в  Техасе,  так  как  поселенцы  находили  более  легким  покупать  ворованных  лошадей,  при  этом как бы  ни  замечая  измененные  клейма. Липаны  не  могли  отказаться  от  этой  торговли, так  как  полагали,  что  благодаря  ей  племя выживает. Это  было  похоже  на  те  времена,  когда оно  выживало  на  равнинах благодаря бизонам. Следствием  этого  стали длительные  и  скоординированные  военные  кампании  США  и  Мексики  во  временном  отрезке  с  1869  по  1881  годы,  которые   нанесли  серьезный  удар  по  теневой  экономике  липан. В  конце  концов, режим  Порфирио  Диаса (1877-1880  года и 1884-1911)  вынудил   липан  оставить  их  теневое  предпринимательство. Президент  Диас  утвердил  мексиканское  федеральное  правление  в  пограничных  регионах,  скооперировав  бандитов  и  военачальников,  обратив  их  в  государственных  бюрократов,  которые  в  скором  времени  покончили  с  ролью  многих  мексиканских  городов  как  получателей  собственности,  украденной  липан-апачами. 
 
    

 
 

 
 


Рецензии