За Синей птицей. Новая повесть

«Мы уходим в степи. Можем вернуться   только, если будет милость Божия. Но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы.»
Генерал от инфантерии М. В. АЛЕКСЕЕВ.


Молодым участникам- добровольцам Ледяного похода Белой гвардии, в феврале – апреле 1918 года, а также своим сыновьям Сергею, Максиму и внучке Кате посвящаю эту художественную повесть.
               
ГЛАВА 1.

Стоял февраль тысяча девятьсот восемнадцатого года. Село Лежанское,  в приграничье  Донских казачьих земель со Ставропольщиной, блаженствовало в небесно-лазоревой оттепели. Выйдя на высокое крыльцо, юная гимназистка Даша Ласточкина заулыбалась яркому дню. Она остановилась на  ступенях и подставила круглое, с лёгким пушком по нежной коже лицо под ласковое солнце. Веки, с густыми, длинными ресницами,  сами  собой прикрыли  глаза. Те самые золотисто-карие, с мечтательной томностью глаза, по которым мучается не один из её знакомых гимназистов. Правда, сейчас не до гимназии, в которой она училась в выпускном классе и которая закрылась из-за начавшейся революционной смуты.

В тревожные дни, когда красные отряды с разных сторон подошли к её родному Ростову, мать Даши, Надежда Северьяновна Ласточкина,  отправила дочь к своему отцу Северьяну Мефодиевичу.  Он живёт вдовцом в том самом селе Лежанском.
- Там спокойнее будет и тебе, а значит и нам с папой, - напутствовала мать,  покрывая лицо и тёмные, гладко причёсанные волосы дочери частыми, горячими поцелуями. –  Да и Нениле поможешь в уходе за дедушкой. Он прихворнул, - всхлипнула Надежда Северьяновна и прижала к наполнившимся слезами глазам кружевной, белоснежный платочек.

И вот уже почти две недели  Даша в Лежанском.

Дедушкин дом на широком, понижающемся к реке Журавке спуске. Полуподвальный цокольный этаж почти наполовину врыт в землю.  Открытый же фасад дома, с крыльцом верхних помещений, высоко приподнят и смотрит окнами на огибающую  сад и огород синюю реку.

Стоя на верхней ступени, Даша втянула в себя чуть прохладный  воздух и отчётливо ощутила тонкий запах набухших почек вишенника. Пахло также талым снегом, речной тиной  и раскинувшейся за Журавкой сырой, согретой солнцем степью. Денёк –  благодать Божия!  Быть бы ему таким и дальше, если бы в верхней части села, где церковь на площади, не бухнул глухой звук. Будто отдалённый выстрел пушки. Однако по грянувшей вслед музыке духового оркестра, девушка догадалась: бухнула не пушка, а большой барабан. Начинался, видимо, митинг вступившего в село, взамен ушедшего, нового красного революционного отряда. О том же известили и обрывки многоголосого пения:

Вста-а-вай, проклять-ем заклей-мё-о-онны-ый…

Затем  последовало про  «мир голодных и рабов», который поющие обещали разрушить «до основанья»,  и горделиво заверяли:

Кто был никем, тот ста-а-нет все-е-ем…

- Значь, опять  рыквизовать будуть! –  иронично высказалась  на это идущая от реки, с полными вёдрами на коромысле, дедушкина соседка Пелагея Мосолючка.

Мосолючкой  её зовут сельчане.  По мужу однако у неё и фамилия чисто мужская - Мосолюк. А ещё читателю надо знать:  население здесь, как и по  всему югу  России, большей частью из малороссов-переселенцев. Отсюда и своеобразный язык,  в котором нередко звучат слова, понятные лишь  самим здешним, «тутэшним», жителям.

- Как это «рыквизовать», тётя Пелагея? – окликнула соседку Даша.
Пелагея остановилась и, поправляя коромысло, чтоб не плескалась вода из вёдер, пояснила:
- Та як же? Грабыть!

Скрипнула дверь. За спиной девушки послышались шаги.  На крыльце обозначился крепкого вида, кряжистый старик, с окроплённой сединами чёрной бородой. Он казался бы ещё крепче, если б не слегка согнувшиеся плечи и нездоровый, с испариной румянец на впалых щеках.
- Дедушка, ну зачем ты встал? – тут же дёрнулась к нему, забеспокоилась Даша. – У тебя ведь жар!..

Северьян Мефодиевич (а это был он) легонько отстранившись от Дашиных рук, опёрся на резную ограду крыльца и поздравствовавшись с Пелагеей, с сиплой хрипотцей спросил:
- Так что же реквизировать Пелагея? Их власть ещё в конце прошлого года всё отобрала? У меня пару лошадей, с линейкой, две пары быков, с бричкой и плугом, маслобойку,  мельницу забрали?.. Другие  хозяйства тоже хорошо поубавили? – заволновался, закашлял, хватаясь за грудь, старик.
- Э-э, Мыфодьич, - вскинулась Пелагея. – у наших суседей, в хуторе Плоском, тожить осенью почистылы-пограбылы. А днямы ото знова. Да ны тольки  крепких хозяёв, или як оны кажуть, кулакив потряслы, но и середнякив, и других. Даже закрома  чистять.
- Разбой… Разбойники!  – опять забился в судорожном кашле Мефодьевич, и Даша, уже чуть не плача, потащила его за руку внутрь дома.

- Не мучь себя, дедуня, - успокаивала она. – Как забрали твою скотину, так и вернут. Они ж тебе расписки выдали: и за лошадей, и за быков… Вот закончится революция, и станем жить ещё лучше.
- Не верю их распискам! – колюче посмотрел на неё дед. – Вернутся из леса Аверьян с Ненилой скажи им: пусть попросят пастуха,  чтобы он наших двух коров из зимовника в Крутую балку перегнал.
- Хорошо, дедушка! Вот порошок этот выпей

*          *          *

После музыки, «ритуального» пения и длинных, пылких речей, толпы митингующих красногвардейцев, вместе с глазеющими на них, больше из любопытства, сельчанами, начали растекаться по улицам и переулкам. Передвигались, суетясь,  толпами, а частью -  и не очень слаженными строями, с песнями:

Смело-о мы в бой пойдё-ём,
За власть сове-то-ов
И как один умрё-ём
В борьбе за это-о…

Некоторые   сочувствующие «делу революции» лежанцы сами предлагали бойцам свои дворы для постоя. Основная же масса отряда расходилась по адресам, указанным в сельском Совете.

Ближе к вечеру послышался шум и у  ворот  Северьяна Мефодиевича.
- Эй, хозява! – закричали, застучали громко и настойчиво. – Открывайте!..

Даша была из тех юных, неискушённых  душ, которые принимали  тогдашние события   с волнующим,  до приятного  трепета в груди, томлением. Принимали как что-то новое, необычное,  открывающее жизнь во всей её полноте,  полезности для каждого и страны в целом. И будь в тот вечер Даша дома одна, возможно, и знакомство её с новой «революционной» властью оказалось бы другим. Но во дворе  оказались давным-давно сроднившиеся с дедушкой и домом наёмные работники - Ненила и Аверьян Самарцевы: муж и жена.   Они только вернулись из дальней лесной балки, с возком дров. В него, из-за реквизиции  взрослого   животного тягла, теперь впрягали  бычка-недоросля Буланчика.

Освободив от ярма  двухлетнего бычка, хмурый Аверьян, не торопливо вышагивая длинными ногами, в запылённых сапогах, направился на стук и гвалт у ворот.
- Не лайся с ними, Аверьян! – попросила  его привлекательная своей дородной, ясноглазой   наружностью сорокадвухлетняя Ненила.

Под совсем уже оглушительный грохот и матерщину, Аверьян отпирает калитку. Во  д вор разъярённым быком входит рябой, рыжеусый    мужчина, лет тридцати. Его грубая, массивная неказистость дополняется замызганной  солдатской папахой, с красной лентой наискось,  и  серой, под цвет его землистого лица,  истрёпанной шинелью, без погон. Левой корявой ладонью красногвардеец сжимает  головку пристёгнутой к ремню шашки. С кисти правой руки свисает   ремённая плётка.
- Оглохли, буржуи чёртовы! – замахивается он  на невозмутимого Аверьяна. – Кто такой?
- Работник хозяина этого дома.
- Холуй, значит, буржуйский? Открывай ворота! На постой к вам. Пятеро бойцов, со взводным.

- Товарищ, нельзя ли повежливее? – доносится сверху, с  крыльца  молодой, певучий  голос.

Прельщённый им  «товарищ» тут же,  будто конь от уздечки,  вздёргивает кверху  свою побитую оспой, рыжеусую физиономию. Оскаливается:
- Фу ты, ну ты! Барышня-красавица! Хозяйская дочь?
- Внучка. Дарья Диомидовна. Если угодно, можете Дашей называть.
- А хозяин – я, Новосёлов Северьян Мефодиевич! – хрипло представляется вышедший на крыльцо Дашин дедушка, которому после  лекарства стало легче.
- Н-у-у, а я, - приосанивается непрошеный гость, - отделённый Шкурников. Михаил.

В открытые ворота вошли ещё четверо,  в такой же серой одёвке, с шашками, карабинами и осёдланными лошадьми в поводу. Бросив лошадей под навесом, у сарая, ввалились  в  дом. Придирчиво и в тоже время с любопытством начали   осматривать комнаты и подсобные помещения. По старинной мебели, отсвечивающим серебром и позолотой окладам икон, оригиналам и копиям картин, в изящных рамах,  сразу же определили:  точно, тут буржуи живут!
- Им нажитые нашими горбами  деньги  не жалко на рисованных голых баб тратить! – покосившись на масляную копию Бёклинских «Наяд», плюнул на неё щупленький, похожий на взъерошенного  воробышка солдатик.
- А ну, марш за порог! – подтолкнула его шваброй вездесущая Ненила. – Ишь расплевался!
И удивительно: заметив  грозную женщину-работницу, вслед за «воробышком» к порогу поспешили и остальные.

*          *          *

После экскурсии по дому, незваные гости пожелали разместиться на первом, полуподвальном этаже. Большой обеденный стол, с венскими стульями, сдвинули к окнам. На освободившуюся часть пола уложили набитые соломой матрацы. Просторную комнату Аверьяна и Ненилы, с отдельным выходом во двор,  отвели своему взводному командиру, который где-то задерживался и был представлен пока только своим караковым жеребцом.

Работников  Даша переселила в комнатку наверху, рядом со своей и дедушкиной комнатами. Верхнюю гостиную решили использовать теперь как свою столовую. Крыльцо, с размещёнными на нём самоваром и примусом, - как  кухню.

В целом  привычный уклад жизни их небольшого, аккуратненького имения  сразу резко изменился. В обычно чистом дворе - разбросанные клочки сена, обрывки газет, окурки. Под навесом – чужие кони жуют выбранный без спроса из амбара  овёс. В углу сеней - скученные сёдла. Карабины и шашки по углам столовой. Пахнет конским и солдатским потом, табаком-махоркой, прелью обуви и портянок. Стычка же Аверьяна с отделённым Шкурниковым обострилась, после того, как тот попытался было игриво обнять укладывающую под навесом дрова Ненилу. Женщина, вскрикнув, обернулась к вышедшему из амбара мужу. Подскочив к отделённому, Аверьян клещами обеих рук схватил наглеца за грудки:
- Можешь меня убить!  Но жёнку свою лапать ни тебе, ни другому не дам!

Побагровев до свекольного цвета, «ухажёр» потянулся ладонью к рукояти шашки. Аверьян со смертельной решимостью схватил прислонённые к стене  вилы.
- Шуток не понимаешь, дурак? – трусовато улыбнулся Шкурников и уже, как ни в чём не бывало, бросил Нениле:

- Готовь ужин красным революционным бойцам!
- Самим, после ваших прошлых поборов, харчей в натяжку. Ни при Царе живём! – глазасто сверкнула на него женщина.
-  В натяжку? – зло ощерился  Шкурников. 

Зыркнув на сидевших у крыльца своих подчиненных,  с ухмылками наблюдающих за ним, отделённый хватает с возка сверкнувший лезвием топор.  Подбежав к смирённо стоящему у сарая  бычку, он, размахнувшись, бьёт  бедную животину обухом по лбу, между молодых, неокрепших ещё рожек. Буланчик, даже не мыкнув, грохается набок, выбросив на сторону ноги.
- Вот и харчи! - победно смотрит «революционный боец» на побледневшую Ненилу и обомлевшего Аверьяна.
- Бабашкин, помоги освежевать! – позвал меж тем отделённый одного из бойцов.
Сам же, выхватив шашку, резанул ею снизу, по шее, оглушённого бычка. С клокотом, журчаньем из перерезанного горла хлынула кровь. Буланчик  ещё раз дрыгнул ногами и затих.

Видевшая всё это с  крыльца Даша  оказалась на грани обморока.  Потрясённая, она  лишилась речи и, негодуя, дрожа всем телом, намертво вцепилась побелевшими пальцами в резные перила, чтобы не упасть. Будто в кошмарном сне, она видит, как подхватив с земли длинную жердину, Ненила  крепко, с потягом осаживает ею  нагнувшегося над бычком Шкурникова. А тот,  подскочив, обернувшись, с окровавленной шашкой уже идёт на отступающую к Аверьяну женщину.

В этот момент оглушительно хлопает калитка.
- Комвзвода! – вскакивает один из сидящих у крыльца бойцов, а вслед, бросая в сторону окурки, живо поднимаются и остальные.

А  во двор  уже стремглав входит среднего роста, узкоплечий, в шапке-кубанке, перетянутой ремнями кожаной куртке и  с коробкой маузера у бедра, военный. Вид, как у грозного командира-вояки. Хотя по розовому,  конопатому лицу и голубым, до несерьёзности, глазам, «вояке» не больше двадцати.
- Шкурников! –  дополняет он хлопок калитки властным окриком. – Чё  происходит?
- Да вот..  буржуи, -  замямлил, опустив шашку, отделённый.

Но комвзвода, бросив презрительный взгляд на него, на бычка, с перерезанным горлом, и взглянув, вверх, на стонущую в тихом плаче Дашу, сам догадывается, что к чему. Он хорошо знает своих революционных «молодцов». Не раз прощал им  подобные дела, как прощали такое и многие другие красные командиры. В произволе они находили самый  простой и надёжный способ  обеспечения  красногвардейцев  пропитанием и имуществом. Возникающие же конфликты  улаживали, как правило, в пользу «дела революции». Однако на этот раз правило давало осечку. 

Отвлёкшись от  опешившего Шкурникова, комвзвода тут же онемело упёрся голубизной своих, ещё больше прояснившихся глаз, в изумительное  в своей юной красоте, черноглазое,  с нежным румянцем лицо барышни-брюнетки. Больше того:  своим теплеющим взглядом он уже обнимает её узкие плечи,  прямую, даже в плаче, спину, с длинной, чёрной косой по ней, тонкую талию, ощущает слегка выпирающую из под вязанного жакета девичью грудь… И вдруг, не отдавая себе  отчёта, взводный рывком выхватывает из кобуры-коробки блеснувший воронённой сталью маузер, подскакивает к отделённому и тычет тому стволом  в живот.
- К стенке! – перекосив в бешенстве рот, командует он и  машет маузером в сторону рубленного амбара. - За разбой, за настрой граждан против советской власти ты, Шкурников, заслуживаешь смерти. Это я, красный командир Яков Гулыга, тебе объявляю. Слыхал приказ по дивизии?..

- Не-е-ет! – тонко, пронзительно доносится с крыльца.

И следом - отчаянно торопливый  топот девичьих каблучков по ступенькам.
- Не убивайте его! – подбегает к «красному командиру» побелевшая  до синевы, с широко распахнутыми и от этого ещё более прекрасными  глазами Даша.
Ошеломлённый в очередной раз комвзвода опускает маузер. Но ещё больше  ошеломлён сам виновник этой истории:   поникнув  плечами и рыжими усами, он изподлобья постреливает маленькими глазками то по Даше, то по испугавшему его своим, «непонятным» поступком командиру.
- Хорошо! Разберёмся! -  втыкая маузер в болтающуюся у бедра коробку, обещает взводный и велит бойцам строиться для постановки задачи.

ГЛАВА  2.

Свечерело. «Классовая битва», с ограниченным применением оружия с одной стороны, и увесистой жердины - с другой, внешне вроде бы улажена. Павший жертвой произвола бычок освежёван. Частью он поделён с двумя другими отделениями взвода, частью  сварен в большом котле, прямо посреди двора.  Остатки, по совету хмурой, всё ещё не смирившейся с обидой Ненилы, сложены в леднике. Северьян Мефодиевич, узнав от  Аверьяна о случившемся, как ни странно, только болезненно поморщился, да вздрогнул чёрными, с изломами на концах, бровями. Потом, тронув работника за рукав  рубахи, попросил:
- Отлучись незаметно и с зимней фермы отгони  наших уцелевших двух коров в Крутую балку. Там,  в загоне, у нас и сено припасено.
- Сделаю, Северьян Мефодьич! – кивнул Аверьян, а едва начало темнеть, он по тропке, в густых, выше человеческого роста камышах, уже шёл к ферме.

«Гости»-постояльцы между тем собрались внизу, в занятой ими большой комнате,  на ужин. Готовили и ставили на стол  сами. Ненила лишь выдала им  необходимую посуду, ножи, вилки, ложки и согласилась вскипятить для них  самовар. После того  как стараниями проголодавшихся бойцов на столе появились грубо нарезанные скибы хлеба, дымящееся на подносе варёное мясо, а перед каждым - обливная керамическая миска, с юшкой из котла, комвзвода Яков Гулыга встал со стула и замялся. Он хотел, видимо, сказать что-то необыкновенное.  Смущённо поглядел  на одних подчинённых,  со   злинкою – на взявшего ложку Шкурникова и спросил:
- Может, хозяев пригласить?..
- Они не придут! –  громко и внятно ответила за всех, ополаскивающая заварной чайник Ненила. – Хозяин, Северьян  Мефодьевич, хвор. Барышня, Дарья Диомидовна, в обиде на вас. Каково  будет ей угощенье? – кивнула она с осуждением на дымящееся мясо.
- Ты… тоже в обиде? – сгорая от неловкости, обернулся комвзвода к женщине. – Если так, то прости нас, - густо, до корней  белёсых волос покраснел он, а сидящие за столом, кто с недовольством, кто с недоумением, а кто с интересом уставились на «буржуйскую холуйку».
- Бог простит! – тихо ответила та и, поклонившись небольшому, в серебре и позолоте иконостасу, с теплившейся лампадкой, истово перекрестилась.

*          *          *

Даша перебирала книги в шкафу, отыскивая для деда любимые им записки Юлия Цезаря «О Гражданской войне». Нашла, наконец, этот старый, в потёртой до некуда  коже томик. Отнесла по назначению к большой, почти детской радости Северьяна Мефодиевича. Неожиданно и не очень смело кто-то постучал в дверь. Не успела ответить, дверь распахивается. В проёме – «красный командир Яков Гулыга». Точнее было бы сказать: Яша. Или Яшка. Без кожаной куртки, без маузера у бедра,  без чёрной шапки-кубанки, под которой оказались шелковисто-белые, причёсанные набочок волосы, он выглядел почти подростком.
- Дарья Диомидовна, -  смотрит он тем не менее уверенно, даже твёрдо в её строгие, чуть-чуть удивлённые глаза, – приглашаю вас, конешно, с вашим дедушкой, разделить  с нами наш походный ужин.

Даша в замешательстве. Отказать этому, одному, из нагло, без спроса поселившихся в их  доме квартирантов, или?… Сработало «или…».
- Спасибо за приглашение. Спрошу дедушку, - ответила она.

Озарившись лицом, с россыпью  конопушек, Яков перевёл взгляд на узорчатый настенный ковёр, со вкусом закреплёнными на нём старинными пистолетами, кремнёвым ружьём, казачьей шашкой, кинжалами и двумя турецкими мечами-ятаганами.
- Дедушкина коллекция! – пояснила Даша, после чего Яков ушёл.

Как и следовало ожидать, Северьян Мефодиевич от ужина с красными «разбойниками» отказался. Сослался на хворь и занятость. А внучке разрешил: «Может, при ней сдержаннее вести  себя будут!». Внучка, не мудрствуя с нарядом, надела поверх коричневого кашемирового платья чёрный «крылатый» передник, лёгкие  туфельки и так, в форме гимназистки, спустилась вниз. Села на подвинутый Гулыгой стул. Её взгляд  скользнул по Шкурникову. Он разливал из  грубой, зелёной бутыли по стаканам  резко пахнущую жидкость.  Шкурникова от её взгляда будто ожгло. Бутыль в руках вздрогнула, струйка зажурчала мимо стакана. Запахло ещё сильнее. «Спирт!» - догадалась Даша.
- Не проливай добро! – блеснул на Шкурникова узко прищуренными, азиатскими глазами солдат, уже известный Даше как Бабашкин: он помогал Шкурникову свежевать несчастного Буланчика.

И ужас! Только сейчас Даша заметила горку наваленного  на  подносе, всё ещё дымящегося, варёного мяса. Перед нею мигом возник живой Буланчик - милый, шаловливый бычок-дуралей. Он всегда ждал её  во дворе. Знал:  юная хозяюшка обязательно угостит его куском хлеба, морковкой или хрустким капустным листом. А Дашу веселило, как, требуя повторного угощения, бычок смешно, не больно бодал её широким, вихрастым лбом. И вот оно, что  стало с Буланчиком… Ей сделалось совсем дурно от тошнотворного запаха придвинутой к ней Гулыгой тарелки, с куском варева. Боясь однако показаться слишком капризной, она всё же переборола себя.Прежде всего тем, что отодвинула  тарелку подальше и, сказав, что они с дедушкой уже поужинали, попросила Ненилу налить ей чаю. Сочувствуя девушке, Ненила, не мешкая,  подала ей чашку душистого, свежезаваренного чая.

На услужливое предложение  Якова выпить рюмочку, Даша лишь гневно на него взглянула. Он, поняв, ответил тоже взглядом: мол, как хочешь, барышня. Собравшиеся же за столом бойцы, по настоянию взводного охотно, шумно выпили  за скорую победу над врагами всех трудящихся. Потом дружно хватили за Мировую революцию. После тоста за свой конный разведвзвод, взоры и языки у всех заметно оживились. Не украдкой, а теперь  уже открыто, иногда до неприличия, они   разглядывали «барышню», донимали её наперебой вопросами: «А женишок у вас есть?.. Не отыскать  ли подходящего среди красных бойцов?.. А маманька строгая у вас?..».  Комвзвода время от времени одёргивал бойцов, а после пошловатого интереса о строгости «маманьки» сам спросил:

- А всё ж, кто ваши родители?

- Они в Ростове. Мама - преподавательница музыки. Папа – инженер-путеец. Он…, - замялась девушка, подыскивая слово, - мо-о-били-и-зо-ован вашей же, советской властью, для налаживания работы железной дороги.

Даша с любопытством ждала реакции собеседника. Но и её, и Якова отвлекло жалостливое пение одного расслабленного спиртом бойца. «Мобилизованного», судя по манере и языку пения, из здешних мест:

Ой, чаичка вьет-ся-я,
Об доро-о-ожку бьет-ся-я…

Вывел солдат на чистой, высокой ноте и, уткнувшись слезливым взглядом в недопитый стакан, подперев  кулаком полную, смугловатую щеку, продолжил:

До дорож-кы-ы пры-па-да-ае,
Чума-кив ругае-е:
-Шо ж вы, люды-ы, наробы-ы-лы,
Шо ж вы, люды-ы, наробы-ы-лы,
Шо ж вы моих чаи-ня-я-а-ток
В кащи по-о-вары-ы-ылы…

- Всё, Могильнюк своё многодетное семейство вспомнил, - хихикнул сидящий напротив Даши тщедушный, неопрятный солдат-«воробышек». – Сичас рыдать будит.
- А у вас есть семья? –взглянула Даша на «воробышка» повлажневшими  от песни глазами.
- Вольный скиталец, барышня! – польщённый вниманием  прекрасных, «барышниных» глаз, горделиво встрепыхнулся  «воробышек».

Рисуясь, он взбросил кверху плохо бритый, будто ощипанный подбородок и уже с вызовом к смолкнувшему в задумчивости Могильнюку, с угодой, наверное, взводному затянул:

Вста-а-вай прок-лять-ем заклей-мённы-ы-ый
Весь мир голо-одны-ы-ых и рабо-о-ов…

- Закопаев! Не погань пьяным голосом пролетарский гимн! – прикрикнул взводный на «солиста».

Взводного задело, что Даша с него, красного командира, переключилась вниманием на недалёкого умом, сильно подвыпившего солдата. И вот, после его окрика, юная гимназистка своими очаровательными  глазами снова смотрит, даже вглядывается в него, Якова Гулыгу:

- Ответьте, товарищ красный командир, - спрашивает девушка на фоне смолкнувшего застолья, - разве при прежней жизни нельзя было быть сытым? И кроме того, - с лёгкой иронией продолжает  она, - как это большевики вдруг ни с того ни с сего накормят всех голодных?

Вместо ответа командир сначала просто разверзает чётко очерченную складку влажных губ, показывая белые, редкие зубы. И тут же взрывается хохотом. За ним грохает смехом вся  «честная» компания. Все гогочут, конечно же, над «наивностью» Дашиных вопросов.

- Взять хотя бы историю нашего рода, - выждав, когда стихнет гогот, спокойно продолжает девушка. – Предок по линии моего папы был крепостным.  Работал конюхом. Жил с семьёй, не богато, но в достатке. Скопил некоторую сумму денег. Потом по доброй воле своего помещика и по Высочайшему Указу «О вольных хлебопашцах», вместе с  женой и детьми получил свободу. Стал ямщиком. А один из его сыновей был уже старшим кондуктором на железной дороге. Внук  же, это мой прадед, закончил гимназию. Вскоре поступил в институт Корпуса инженеров путей сообщения. Окончил его. За заслуги перед Отечеством, - повышает Даша певучий голос, - семья получила потомственное дворянство. Мой папа, Диомид Михайлович, тоже инженер-путеец, -  под мёртвую тишину продолжает «барышня». – А вот дедушка по маме, Северьян Мефодиевич, хозяин этого дома, - обводит она глазами комнату. – Он и вовсе крепостным не был . Из простых казаков. Закончил в Москве Межевой институт. Здесь работал инженером по землеустройству. Своими руками построил на Журавке мельницу и маслобойню…

- Вы, Дарья Диомидовна, о единичных случаях рассказываете. – нервно перебил её, заёрзал на стуле Яков. - А с нами… С нами, большевиками, не отдельные личности, а  весь трудящийся народ до высокого,  человеческого уровня подымется!  И восторжествует величайшая справедливость! Справедливость свободы, равенства, братства! – обжёг он Дашу голубым пламенем  своих, по-юношески восторженных глаз.

- Правильно, товарищ Гулыга! – донёсся от двери чей-то густой баритон.
Все оглянулись и моментально смолкли. Кажется, даже протрезвели. На  пороге стоял высокий, рыжебородый военный, в длинной шинели, с ремнями крест-накрест, и в сизо-курпейчатой офицерской папахе.

- Това-а-арищ Вайсин! Товарищ комиссар! – поднялся со стула Гулыга, а следом, одёргиваясь, прихорашиваясь, стали подниматься и остальные.

- Сидите, ужинайте товарищи! – помахал  ладонью вошедший. - Просто я решил лично проверить, как расквартировались  подразделения. Вопросы, жалобы, пожелания есть? – окинул он всех  желтовато-огнистыми, ястребиными глазами, задержавшись чуть дольше на Даше.
- Никак нет! – за всех ответил взводный.
- Отлично! – качнул  гость папахой . - Главное сейчас изжить партизанщину в наших рядах и перейти к службе по железным законам военно- революционного порядка. Ясно, товарищи-бойцы?
- Так точно!
- Ну, тогда всего доброго! – собрался было уходить комиссар, однако опять, уже пристальнее посмотрел на Дашу и спросил:
- Вы верующая?
- Верующая! – кивнула девушка.
- Как и большинство из господствующего класса! – насмешливо шевельнул комиссар бородой и хмыкнул: - А ведь никто  из вас не сомневается в «истине» того, что  Христос пятью хлебами накормил пять тысяч пришедших однажды к нему паломников. Так почему, - сузил холодно он глаза, - почему вы сомневаетесь в реальности наших классовых целей: накормить всех голодных и освободить всех порабощённых?
- За счёт кого и чего? – выдержав режущий взгляд, вопросом на вопрос ответила  важному большевистскому начальнику эта «дерзкая», юная и очень даже породисто-красивая особа.

Да ещё, взглянув на мгновенно побелевшего Шкурникова, посмотрев на виновато стушевавшегося  Гулыгу, добавила:
- Кроме того, один мудрец  изрёк: испытание сытостью важнее испытания голодом.
- Что и доказало ваше зажравшееся, буржуазно-капиталистическое общество! – ядовито засмеялся «товарищ Вайсин».

И вновь, пройдясь по девушке острым сквозняком  своих глаз, строго и будто между прочим заметил: гимназическая форма, равно как другие униформы царского режима отменены Декретом советской власти. Ей тоже надлежит исполнять эту отмену.

Сказал и ушёл, с какой-то ждущей его в прихожей чёрной, молчаливой личностью.  И жаль, что ушёл: умная, начитанная Даше могла бы вновь ему возразить.  Как никак гимназию, предусматривающую  изучение двух «новых» языков, заканчивала с отличием. Может она возразить и этим, уставившимся на неё, разомлевшим от алкоголя и сытного ужина, глупо скалящимся лицам. Не исключая, восторженно-одухотворённого лица их командира Якова Гулыги. Он, оказывается, не так прост. Его лучисто-синий взгляд, подрагивающие белёсые брови, сухие от волнения губы, розовые уши – всё в нём светится внутренним огнём какой-то своей, высшей, пролетарской справедливости. В этом есть что-то неподдельно трогательное. В то же время – робкое и хрупкое. Даша всегда ценила и ценит искренность. Поэтому, чтобы не погасить в Якове Гулыге этот огонь, девушка не стала больше спорить. Поблагодарив всех за приглашение к столу, она  поднялась к себе.

ГЛАВА 3.               

Ночью, под чистым звёздным небом, по всему селу сытые и пьяные красные гвардейцы горланили свои песни. Не всегда революционные. Подчас - даже похабные:

Шёл дя-рев-ней пес-ню пел
Са-ла-вей мне на ... сел
Я ха-тел его впый-мать,
Он слетел, ядрё-на мать…

Наяривали гармони. Тут и там бухали шалые выстрелы. Одиночные перерастали в раскатистую, беспорядочную пальбу. Справедливости ради, во дворе и доме Северьяна Мефодиевича Новосёлова было относительно спокойно. Ненила объясняла это влиянием на постояльцев юной хозяйки.
- Вот что значит молодость, красота и ум! – говорила она поутру Северьяну Мефодиевичу. -  Они ж, глядя на неё, немеют!
- Прибавь ко всему воспитанность! – дополнил старик.

Сама Даша, порывшись утром в своём  чемодане, вынула из него красную шёлковую блузку. Не блузка – музейный экспонат. Её с упоением носила ещё бабушка Анастасия. Мамина мама. В те годы была неистовая мода на гремевшую по всему свету славу  итальянского борца за свободу Джузеппе Гарибальди. Бабушка, тогда ещё не бабушка, а молодая, красивая, на выданье девица, также оказалась захваченная стихией моды. И увлеклась красными революционными нарядами. Помимо прочих, сшила себе  блузку- «гарибальдийку». Эту, попавшуюся однажды ей под руки блузку, Даша долго рассматривала, ощупывала и даже нюхала. Потом, узнав от  матери  историю вещи, прочла всё, что могла достать напечатанное о Гарибальди. Блузку перешила по своему бюсту. Несколько раз надевала её, вызывая зависть подруг. И неодобрение мамы. А со временем сама уже отказалась от неё. Теперь вновь вспомнила об алом шёлке. Нет, не только потому, что её отчитал за «буржуазное одеяние»  красный по убеждениям и огненно-рыжий по внешности комиссар. Как ни странно, ей хотелось сделать приятное блондинистому и тоже красному командиру Якову Гулыге.

Разогрев на примусе утюг, она осторожно выгладила алую, как кровь,  ткань этой, потребовавшейся ей из прошлого, «обновы». Надела блузку, в дополнение к мягко облегающей её изящные формы тёмной юбке, сшитой  в стиле  «Тайор». В тугую, до пояса, чёрную косу вплела алый бант.

«Ну, и как вам теперь, радетели революционной моды, понравится мой наряд? – озорно крутнулась она перед зеркалом. –  Как оцениваете её вы, взводный командир Гулыга?.. Фу, какая  странная, грубая фамилия!» - дёрнула она плечом. А вот, кажется, и её носитель трусливо  топчется по ту сторону  двери. Не решается постучать! Наконец, решился:
- Тук, тук.
- Да! – звонко приглашает Даша.

Ответив на старательно выговоренное Гулыгой «здравствуйте», девушка даёт отмашку выглянувшему из своего кабинета деду. Тот, взглянув на багрово-ярко нарядившуюся внучку, снисходительно усмехается и скрывается  за дверью.
- Чаю хотите? – с ходу окликает девушка гостя.

Тот тупо, ошарашенно поглощает «барышню» округлившимися глазами и упорно молчит. А Даша, не дождавшись ответа, уже зовёт работницу:
- Ненила Ивановна!
- Я тут, Дашенька!
- Угости нас, пожалуйста,  чаем! – брызнув в Якова искрами карих глаз, просит девушка вышедшую из своей комнаты работницу.
- Хорошо, милая! Чаёк, как раз, свежий!

- За приглашение к чаю оно, конешно, спасибо, -  хлебнув из расписной, фарфоровой чашки, произнёс Яков. – Но я хотел просто предупредить вас, што мы пару дней будем в отъезде. Выезжаем через полтора часа.
- Ну, это не скоро! А пока расскажите хотя бы коротко о себе: где родились, чем занимались, кто папа с мамой и прочее. На ваше усмотрение?

- А што рассказывать? – не смело откусив от кренделя, взглянул он на «барышню». – Человек я простой. Из простой, не богатой семьи. Если оно, конешно, сравнивать с вами, с этим вот богатым домом. Родом я из Подмосковного Орехова…

В Орехове, следовало из его рассказа, у них свой дом, с «сенями, чуланом, погребом и о трёх комнатах». «Родитель» – был наладчиком станков на ткацкой фабрике. Мать – ткачиха. Это до революционных беспорядков. С их  же началом  фабрику, как ненавистное, угнетающее трудящийся люд предприятие, они, восставшие рабочие,  разорили-разгромили. Что касается других сторон жизни, то отец-«родитель»  у Якова строгий:
- Честно скажу, Дарья Диомидовна, - скривил он податливые на гримасы, узкие губы, - не раз бивал меня папаша за плохую учёбу в школе. А ещё больше доставалось, - оживился Яков, - за мою привязанность ко всяким там митингам, рабочим маёвкам и разным протестам против народного угнетения. Но это, когда я уже вырос и стал, заодно со своим папашей, к станкам. Потом война. В конце шестнадцатого попал на фронт. В  Турцию. И вскоре революция. Командиров, разных там, несогласных с нашим солдатским Комитетом офицеров, мы прогнали. А сами, всей своей тридцать девятой дивизией – в эшелоны и в Рассею.

Даша внимательно слушала, разумеется, не подозревая, что «исповедь» её собеседника грешит существенными пропусками. О том, к примеру, как он почти два года скрывался от призыва на службу в глухом урочище, у своего деда-лесника. Не стал рассказывать Яков и про то,  как он, солдат-разведчик Гулыга, будучи на фронте, внезапно «заболевал» (случалось– обильным поносом!), когда нужно было  с боевыми товарищами идти на опасное задание. Вместе с тем, Яков скромно умолчал о своих   «подвигах». О тех, которые он совершал, ещё до армии. Совершал  в составе боевой рабочей дружины. Сначала они, дружинники, учились стрелять из револьверов по опорожненным ими же бутылкам  и консервным банкам. Затем – по лесным сорокам и бродячим собакам. Тренировки показались слишком упрощёнными.

Тогда Яков и  трое его испытанных «дружков-подельников», на безлюдной городской окраине, в удобный час, подкараулили, связали и увели в лес одного «очень зловредного» полицейского. Дракона! Из нижних чинов. Многодетного. Привели на живописную, осеннюю поляну. Развязали пленника и, махая наганами, велели ему бежать «на свободу». К обрывистому берегу реки. А когда тот, с заблестевшими надеждой глазами, петляя, отбежал шагов на тридцать, открыли по нему пальбу. Несчастный  падал раз пять. И тогда,  кто-нибудь из стрелков, хвастливо вскрикивал:
- Это я попал! Это я!..

Последний выстрел сделал Яков. Он прикончил ещё хрипло дышавшего, захлёбывающегося своею кровью человека, вставив ствол нагана ему в ухо. После, с сумкой камней на шее, расстрелянного сбросили в реку.

…А новый Дашин наряд очень даже понравился красному командиру Гулыге. После чая он долго топтался перед нею, то блаженно улыбаясь, то нагоняя на себя хмурь. Потом вдруг тронул пальцами рукав её блузки:
- Шёлк?
- Китайский! – мягко отстраняясь от его розовато-красной, веснушчатой руки, улыбнулась Даша.

Позже увидели её в том одеянии и остальные бойцы. Судя по  приветливым взглядам, тоже одобрили вкус юной хозяйки. Правда, когда она поднялась наверх и вышла на крыльцо, со двора донёсся неприятный тенорок солдатика–«воробышка» Закопаева:
- Хотя и вырядилась наша барышня в красное, а из под него всё одно буржуазка угадывается.
 Даша убедилась: о вкусах спорили и будут спорить всегда. Даже в пору смут и революций. 

*        *        *

После отъезда красногвардейцев, на дворе и в доме Северьяна Мефодиевича Новосёлова  сразу стало тише, чище и просторнее. Не слышно бестолкового говора, взбалмошного смеха и матерных окриков. Не ржут и не всхрапывают лошади у кормушек. Из залы внизу исчезло оружие, из сеней – нагромождение сёдел, перемётных сумок и прочей амуниции. Нет очереди в загаженный надворный сортир, который Ненила определила «краснюкам». Обеспокоенная пропажей Аверьяна, она, сама, вместо него, подмела двор. Брезгливо, горячей водой с содой, помыла не занятую постелями «гостей» половину пола и лестницу на верх. Однако запах табака, пота, портянок всё ещё не выветрился.
- Будто ватага босяков жила! – пожаловалась Ненила сошедшим вниз хозяевам: деду и внучке. – Да вот ещё за Аверьяна переживаю. Второй день  нет.
- Может, в зимовнике понадобилось что-то сделать, - успокаивающе посмотрел на неё Северьян Мефодиевич. -  Может, в Крутой балке… Видишь, погода меняется, - поднял он пышную, прихваченную сединой бороду.

Небо, в самом деле, незаметно замутилось хмарью.

Разговор прервал стук колёс и копыт, по ту сторону забора. Через миг окрик:
- Тпр-р-у!
Говор, удары  в калитку:
- Хозяин!
В отпертую Ненилой калитку входит хмурый, похожий на закопчённого дымом цыгана, военный. В кожаной, как и у комвзвода Гулыги, куртке. Такой же фуражке, с красной звездой. У бедра висит деревянная кобура маузера, с откинутой крышкой. Позади «закопчённого» - двое в шинелях и с винтовками.
- Гражданин Новосёлов? – подходит к Мефодиевичу тот, с маузером, в раскрытой кобуре.
- Да, это я! – глядя прямо, в угольно-чёрные глаза вошедшего, отвечает старик. – Северьян Мефодиевич Новосёлов! - дополняет  с достоинством.
- Лямин, уполномоченный ЧК, - взмахом пальцев к козырьку представляется «закопчённый» и спрашивает:
- Оружие - огневое, холодное,  имеется?
- Только наградное, фамильное. И коллекционное, - звучит в ответ, с заметной тревогой.
- Пройдёмте в дом, покажете, - распоряжается уполномоченный.

Даша поднялась на второй этаж в минуту, когда дедушка любовно поглаживал ладонью красовавшиеся на вишнёво-узорчатом  ковре кремнёвые пистолеты. Массивные, с изогнутыми рукоятками, слоновой кости, они взяты трофеями, в бою с турками-«басурманами»  ещё его дедом Матвеем. Северьян Мефодиевич разъясняет чекистам: это, мол, всего лишь фамильные реликвии. Наличие их в доме - не во вред закону.
- Скажите, - перебивает уполномоченный, -  ваши реликвии стреляют? Мне кажется, это просто игрушки для вашей стариковской забавы.
- Ещё как стреляют! – задетый за живое, встряхивает бородой и усами Мефодиевич. – Хотите покажу? – зажигается он.

Ему хотелось похвастать старинной безотказностью ударно-спускового механизма. Поэтому, не дождавшись согласия чекиста Лямина, который зачем-то незаметно подмигнул одному своему бойцу, открепляет пистолет от ковра. Щёлкает туго взведённым курком. Приподнимает ствол. И тут же, охнув, как подрубленный, падает ничком от мгновенного тычка прикладом в голову. Ткнул стоявший  позади него чекист-красногвардеец.
- Дедушка-а! – испуганно вскрикивает Даша и бросается к сбитому с ног старику.
Но её саму, грубо, весь напрягшись, откидывает  в сторону прикладом уже другой чекист.
- Что же вы твори-и-те, госп-по-да-а? – опираясь о стену спиной и ладонями, с надрывом кричит обезумевшая девушка. – Вы же его спро-во-циро-вали-и!
- Господа и провокаторы у нас по кутузкам сидят! – зло бросает ей уполномоченный Лямин. – Ладно! - смягчается тут же. – Перевяжите своего старикана. – Пусть немного поживёт, прежде чем мы его расстреляем, как оказавшего вооружённое сопротивление представителям народно-революционной власти.

Во время учёбы в гимназии Даша параллельно закончила курсы сестёр милосердия. Тогда, с началам Великой войны, многие шли на эти курсы. А кто был постарше, после учёбы, группами и в одиночку, уезжали в действующую армию. Сейчас, плача, дрожа, как от озноба, она достала  из шкафа сохранившуюся с тех пор медицинскую сумку и нагнулась над уже очнувшимся, застонавшим Мефодиевичем. Промыла кровянящуюся на его затылке рану спиртом, залила её йодом, ловко забинтовала голову.
- За-а что они меня, вну-у-чка? – жалостливо простонал старик, но конвоиры тут же, без всякой жалости, подхватили его под мышки и поволокли вниз.

Даша, потеряв сознание, рухнула на пол.

Усадив между тем  Мефодиевича на повозку, чекисты вернулись на второй этаж. Похотливо, с любопытством оглядываясь на лежавшую  без чувств юную хозяйку, они содрали с ковра все стреляющие и нестреляющие реликвии, побросали их на прихваченную в хозяйском сарае попону, свернули её, потащили туда же, в повозку.
- А барышынька ничаво! – косорото осклабился один из конвоиров-кацапов.
- Ничаво! – передразнил его суровый начальник. - Придёт срок и барышеньку заберём. И тебя заберём в кутузку! – рявкнул он на Ненилу, принесшую шапку и полушубок хозяину.

Всхлипывая, женщина надела принесённое на бледного и, видно, переставшего чётко соображать, что к чему, «арестанта».
После того, как  повозка отъехала,  Ненила поднялась наверх и заплакала там в голос:
- Госпо-о-ди-и! Да что ж это на твоей зем-ле-е-то  де-ется!.. 

Целый час то холодными примочками, то нашатырным спиртом приводила она Дашу  в чувство. Потрясённая сама до полуобморока,  Ненила нашла однако в себе силы, чтобы  дойти до кирпичного, с красным флагом дома, на площади и навести в нём справки об арестованном хозяине. Некий начальник, с нездешней фамилией Вайсин, сказал ей, чтобы ждали революционного суда. Он, дескать, разберётся. Справедливо!

На обратном пути Нениле повстречалась, с вёдрами на коромысле, Пелагея Мосолючка.  Худая и прямая, будто  доска, даже с грузом на костлявых плечах, она, как всегда, была не безразлична к происходящему в селе и даже - в ближней округе.
- Чула я, Северьяна арэстовалы? – остановилась она, поравнявшись с Ненилой.
- Ни за что, ни про что! –  вздохнула Ненила.
- Ны ёго одного! – оглянувшись, засветилась Пелагея. – Ночью учытеля Сирафыма Пэтровыча забралы. После - батюшку Евлампия с дьячком, купцив Дрончуков, Толмачёвых и мырошныка Мыхайлыча. А ище, чуешь, Ненила,? – проговорила Мосолючка уже вслед: - Многих мужщин оны в свою армию моблизують…

*          *          *

Да, богатым, очень богатым на печальные события выдался тот хмурый день. Вечером, когда над степью вяло догорал кровянистый закат, опять загомонили, зашумели у ворот. Под конвоем двух вооруженных верховых, с синяком под глазом, появился Аверьян.
- Четверть часа на сборы! – прикрикнул на него один из конвоиров.
Войдя во двор, Аверьян обнял бросившуюся к нему с плачем Ненилу.

Поздравствовался с непривычно тихой, грустной Дашей. Вполголоса сообщил: по окрестным зимовникам рыщут, как волки, красные разъезды. Скот весь угоняют, но он хозяйских коров успел сопроводить  в загон Крутой балки. Мужчин красные мобилизуют на войну с «буржуазами и ахвицырьём».
- Какой-то их Ленин, - зашептал Аверьян, - приказал в полгода соорганизовать «мильённую» красную армию.

Оглянувшись на маячивших за воротами верховых, уже громче попросил:
- Собери мне мешок, Ненилушка. Тот походный. Пару белья, кусок мыла, хлеба, сала.
- Поспешай, паря! – донеслось от ворот.
Продевая сильные, трудовые руки в лямки мешка, Аверьян ободряюще засмеялся и тихонько пообещал:
- Всё равно убегу из их бандитской армии. Вы меня ждите!
И пошагал, полусогнувшись, в сумраке, вверх по улице, впереди двух верховых.
Даша с Ненилой остались одни.

 - Не унывай! – обняла Ненила девушку. – В жизни и горьше бывает.

ГЛАВА 4.

В следующую ночь выпал лёгкий, нетронуто белый снежок. Поутру с ним вернулись и красногвардейцы-постояльцы. Неприветливо хмурые, притихшие, они вводили во двор взмыленных коней, грязно вытаптывая чистейшую белизну снеговой намети. Не было слышно даже надоедливо говорливого солдатика-«воробышка» Закопаева. Смурной, тщедушный, он последним вёл свою «боевую», скорее всего, не пролетарского происхождения, кобылу. Тащил её, рыжую, норовистую, за повод и так гнулся невысоким росточком, что   медный конец ножен его  шашки волочился по снегу. «И как только он этой шашкой в бою управляет!» -  пожалела солдатика сошедшая во двор Даша.

И сразу переключилась вниманием на взводного Якова Гулыгу. Он, со своим караковым конём, вошёл первым: ещё до её появления на выбеленном снегом дворе. Увидев «барышню», в накинутой на плечи беличьей шубке,  озарился, кивнул, но, занятый расседловкой жеребца, к ней не подошёл, как она того хотела. Ведь все эти дни, после ареста дедушки, Даша свои надежды по его освобождению возлагала на Гулыгу. «Какой-никакой, а командир, - думала она. – Даже с их комиссаром Вайсиным хорошо знаком.  К тому же и к ней явно не равнодушен. Да… и я к нему, кажется…». Тут Дашины мысли скомкались, и она, страшно смутясь, чувствуя подступающую к сердцу приятную волну, спросила себя: «Неужели, он ей, действительно, нравится? Неужели, она, столь строгая в выборе «женихов», как шутя подмечала мама, увлеклась внезапно этим, почти заурядным…?».

- Здравствуйте, Дарья Диомидовна! – прервал её мысли подошедший Гулыга.
- Здравствуйте, Яков. Рада видеть вас и ваших солдатиков бодрыми и здравыми!
- Я тоже. Рад вас видеть, - ответил он улыбкой, сменившейся то ли тенью недоверия, то ли недоумением на его лице.
- Прошу вас, Яков, управитесь с делами, поднимитесь к нам. Мне с вами поговорить надо.

*         *          *

И опять они за столом, как и трое суток назад. Опять Ненила потчует их душистым, свежезаваренным чаем. Только вместо витых, сдобных кренделей, подала на этот раз обыкновенные пшеничные баранки. Да и сама «барышня», заметил комвзвода, не та, что была до их отлуки. Исчез лёкий румянец с нежно-белых щёк, помрачнели глаза, а меж тёмных, красиво выгнутых бровей легла морщинка озабоченности. По настроению подобран  и наряд юной красавицы. Вместо той, так понравившейся Гулыге зажигательно-красной кофточки, на ней тёмно-гранатовое, с облегающим  лифом платье. А на грациозной шее – струящаяся вниз, под  белое кружево воротничка, тоненькая золотая цепочка, видимо, с подвешенным к ней «никчемушным» крестиком.
- Чаёк-то, стынет, Яков! - окликнула она гостя,  дабы освободиться от его откровенно пристального, устремлённого на неё взгляда. - Вот вареньице клубничное, - показала глазами на вазочку. – Вот баранки, только из печки. Вы угощайтесь, а я вам про наши беды-неприятности поведаю.

И поведала. Будто  снова пережив всё наяву. Рассказывая о дедушке, которого красногвардеец ударил в голову прикладом, едва  не разрыдалась.
- Успокойся, милая! – поспешила на её  всхлипы Ненила. – Успокойся, - тронула за плечи. - Всё вернётся на свои места.

Промокнув поданым Ненилой платком глаза, Даша взяла себя в руки  и теперь уже безучастно уставилась в прихлёбывающего чай Гулыгу. По самодовольному выражению его лица, по всей реакции Якова можно было подумать, что рассказанное девушкой ему совсем не в новость.

- А я гляжу и думаю, - очнулся он, - куда это со стены коллекция оружия вашего деда пропала? И почему он сам не показывается?

Допил чай. Взял веснушчатыми пальцами белую салфетку, подержал, будто что-то раздумывая и, взглянув на собеседниц, утёр ею влажные, красные губы. Затем, подойдя к Даше со стороны её спины, хотел было положить свои ладони  на девичьи плечи, но не решился. Опустил на гнутую спинку стула. С напускной  заботливостью  заговорил:
- Дарья Диомидовна, верно сказала Ненила: всё возвернётся на свои места. Дедушка ваш тоже возвернётся. Я лично этим займусь. Обращусь к кому надо. Хотя…., -  вздохнул он  озабоченно, - дело с оружием связано. Тут будут трудности. Но, ничего, уладим.
- Быстрее бы! - рывком  поднялась девушка и, повернувшись к Якову, положила свои  узкие, с подрагивающими пальцами ладони ему  на плечи.

Её прекрасные глаза смотрели на Гулыгу просительно и благодарно.

*          *          *

Февраль опять внезапно  завернул на весну. Лениво порхающий снежный пух начал таять, едва касаясь земли. Ночью подул юго-восточный ветер. По приносимым им запахам угадывался раскинутый вокруг Лежанского, необозримый  степной простор. Небо очистилось. Вызвездило. А с утра неутомимое в своём постоянстве солнце опять бескорыстно и ласково грело-согревало село, обнимавшую его реку, степь, с зелёными  полями озимых, и всё видимое и невидимое под его лучами.

Даша с первых дней разлуки с родителями сильно скучала по ним. Теперь же, по мере наваливающихся на неё бед, она скучала всё больше. Ночью снова приснилась ей мама. По-прежнему красивая, не по возрасту молодая,  она грустно наигрывала на фортепиано  третий ноктюрн Балакирева. Проснувшись в слезах, дочка решила: сегодня же отнесёт на почту написанное маме два дня назад письмо. Сдерживая себя  и тем щадя родителей, она не стала сообщать ни о том, что касалось дедушки, ни о других неприятностях. Просила лишь: «Мамочка я очень, очень соскучилась по тебе и папе. Приезжай, если это возможно…».

Удивительно, но почтовая служба в направлении Ростова работала. Сдав письмо, Даша, радуясь солнышку, синему, без единого облачка небу, пошла обратно. Мимо двигались малознакомые или вовсе чужие люди. Вот,  как эти две, идущие, полуобнявшись, женщины. Одна, скуластая, мужеподобная, в солдатской шинели и красной косынке. Другая, огненно-рыжая, с миловидным личиком, но в нелепом старомодном манто и тоже в красной косынке.  Помимо косынок «большевичек» роднили ещё и коротко стриженные причёски. Повсюду много солдат, с красными лентами на шапках и фуражках.  Вид отнюдь не военный. Дерзкие, циничные или вовсе безразличные взгляды. Неопрятные, распахнутые шинели, бекеши, полушубки, тужурки... Ослюнявенная шелуха семечек на губах. Некоторые  жадно едят то ли купленные, то ли «реквизированные»  с лотка толстой, неопрятной лотошницы, пирожки.

На полпути к своему двору девушка заметила странное оживление. После басовитого звука колокола, с высокой сельской звонницы, прохожие обеспокоенно завертели головами. Кучками и врозь они  заспешили в разных направлениях. А почти все военные, кто быстрым шагом,  а кто и бегом, устремились к площади. Даша тоже заторопилась. Ещё издали,  у своих ворот,  она увидела сгрудившихся возле осёдланных коней десятка два красногвардейцев. К вышедшим  из дедушкина двора присоединились остальные бойцы Гулыгинского взвода. Наверное, те которые были на постое в соседних дворах. Увидев Дашу, снаряжённый по-походному Яков выбрался из середины кавалеристов, и, взяв её под руку, отвёл за ворота.
- Белые на село идут! - сообщил он тревожно и, как показалось, девушке испуганно. – Будьте дома. Услышите стрельбу, прячьтесь. В подвал, погреб, куда-нибудь поглубже. И ещё раз прошу, - охватил он  её жадным  взглядом, - никуда не уходите.

Даша поднялась наверх. Встав перед зеркалом, уставилась взглядом в грустные глаза этой, стоящей перед ней, обаятельной молодой особе: «Что страшно, Дарья Диомидовна?»  - подмигнула  своей копии.

Та, разумеется, ответила  взаимностью.

Вошла в комнату. Зажгла лампадку перед старинным, с потемневшей позолотой, списком иконы Казанской Божьей матери. Стала на колени. Замолила, горячо, сердечно:
- Пресвятая Богородица! Предстоятельница и заступница наша небесная! Прошу тебя, не допусти крови и преждевременной смерти моих родных и близких.  Избави наш Православный русский народ и все другие народы от междоусобицы и кровопролития.
Ощутив горячие, щиплющие глаза и щёки слёзы, Даша, осеняя себя крестом, творя поклоны, запричитала дальше - страстно и жарко, вкладывая в слова всю свою душу,  весь свой разум:
- Господи, Иисусе Христе, помоги нам, Православным, стать на путь, назначенный твоею волею!.. Господи, Иисусе Христе, помоги нам…

После молитвы, она извлекла из шкафа свою медицинскую сумку. Пополнила её бинтами, склянками с йодом, новокаином, пузырьками со спиртом… Попросила Ненилу погладить белый медсестринский передник и накидку-косынку, с  изображением Красного креста.
- Уж не на войну ли собралась, Дашенька? – невесело  улыбнулась Ненила.
- Куда ж ещё! – ответила девушка и кивнула на окно.

Через открытую форточку донеслась приглушённая стрельба. Однако ни Даша, ни Ненила не догадывались, что узнав о наступлении на село Белой гвардии, красные, во избежание лишних осложнений с арестованными «буржуями», решили просто всех их расстрелять. 
               
ГЛАВА 5.

Вольная для  глаз и ветров рыжевато-бурая степь. Оттепель. По обнажившимся из под снега колеям, растянувшись на несколько вёрст, медленно движется военная колонна. Движется только к ей известной цели. В основе она пешая, а частью - конная и колёсная, если учитывать  пристроившийся в хвост обоз и  с десяток пушек-трёдюймовок впереди. Под ногами - оттаявший липкий чернозём. Над головой – ослепительно-белое, не по-февральски жаркое солнце.

- Юнкер Незнамов! – окликает  поручик Вадим Оболенцев своего соседа слева.
- Слушаю, господин поручик!
- Вы не помните, случайно,  расстояние от нас до солнца?
- Помню, и не случайно!  - звонко отзывается, молоденький, почти мальчик, юнкер. – По нынешнему, февральскому перигею, сто пятьдесят миллионов километров, господин поручик.
 - Благодарю, юнкер! – вытирая вспотевший лоб, смеётся Оболенцев.- Эти миллионы нам тоже известны. Только мне, Юрочка, - ласково смотрит он на мальчика-юнкера, - сейчас кажется, будто  светило у меня прямо за пузухой. Оно без спроса заползло под шинель, рубашку и превратилось под ними в противно-липкую, горячую влагу.
- Потерпим, господа! – оборачивается к обоим полноватый, с пышными, светлыми усами и добрейшим лицом штабс-капитан Павел Сыроватников. – Вон за тем гребнем, - показывает он вытянутой пухловатой ладонью, - большое село. Там отдохнём, отоспимся…

Внезапно по колонне, будто ветерок:
 - Командир полка! Генерал Марков!
А после зычной команды, все в едином порыве берут шаг, ударяют «в ногу», лихо вскидывают подбородки и чётко поворачиваются лицами налево. 
К полковой колонне верхом, рысью приближается худощавый, с тёмно-русой бородкой и  аккуратно подкрученными усами генерал. Одет в утеплённую серую куртку, с погонами. На голове белая, как снег, папаха. У бедра шашка, с Георгиевским темляком.
- Здравствуйте, господа офицеры! – приподнявшись в стременах, приветствует он.
- Здравия же-ла-ем, Ваше Пре-вос-хо-дитель-ство-о! – чётко, раздельно выпаливает не только марковский полк, но и шагающая за ним  рота корниловцев.
- Разрешите спросить, Ваше Превосходительство? – слышится чей-то «нахальный» голос.
- Разрешаю! – грозя плеткой, смеётся генерал.
- Куда следуем?
- К чёрту на рога! За Синей птицей! – вздыбив коня, теперь уже без смеха выкрикивает Марков и, вызвав из строя командиров рот, спешившись, отходит с ними в сторону.

После того, как командиры возвращаются, вправо, влево и по ходу движения они отправляют походные заставы. Вскоре заставы скрываются за курганами. А высоко в небе, справа от середины колонны, вспыхивает белое облачко.
- Смотрите, смотрите, господа, красные по нам первого «журавля» пустили! – тыча пальцами по направлению разрыва шрапнельного снаряда, восторженно оповещает всех Юрочка Незнамов.
- Да, - качает головой, поручик Оболенцев, - чувствую, будет ещё жарче.

«Журавлей» между тем в блёкло-синем небе всё больше. Однако они по-прежнему или высоко, или в стороне колонны. Взбрызнутые разрывами снарядов пучки тяжёлых, сферических пуль накрывают то пустую степь, то долетают до колонн уже обессиленными.
- Скверно стреляют! – жмурясь на очередной разрыв, замечает поручик барон Кромм.
В ответ - разрыв поодаль, над группой военных, собравшихся вокруг генерала Маркова. Один падает и не поднимается, другой обхватывает руками раненую голову.
- Полковник Миончинский! – приказывает Марков, – С батареей на гребень. Подавите огонь противника!

Идущий в авангарде Белой Добровольческой армии полк генерала Маркова, убыстряя темп, разворачивается в боевой наступательный порядок. Расходясь ротными колоннами, занимают свои места полки корниловцев, партизанский и Техническая рота. В сторону, для обходного удара, мчатся конники полковника Гершельмана и есаула Грекова. А едва строи белой гвардии показываются на обширном темени спускающегося к реке холма, из открывшегося их взору села по ним открывается  всполошный ружейно-пулемётный огонь. Благо ещё, что красные начинают стрелять с версты за две   до наступающих. На такой дистанции прок от стрельбы, если есть, то больше психологический. Беспрерывное уханье орудий, треск пулемётов и частая ружейная пальба заставляют думать, что противник, окопавшийся впереди, по берегу реки, довольно многочисленный, организованный и хорошо вооружённый.

В ответ белое воинство давит врага испытанной психологией дисциплины и бесстрашия. Не снимая с плеч винтовок, оно лишь растягивается в цепи и, хладнокровно выдерживая равнение, не кланяясь пулям, идёт на сближение. Каждая рота, каждый взвод чётко знают свои задачи. Рота, знакомых нам штабс-капитана Сыроватникова, поручика Оболенцева и юнкера Незнамова, держит направление на мост.  Слева – четвёртая рота. Ещё дальше - «пеший» штаб генерала Маркова, состоящий из него самого и  помощника полковника Тимановского: тот идёт, опираясь на палку, и с трубкой в зубах.  Справа бодро вышагивает соседняя рота, среди «воев» которой Оболенцев выделяет  взглядом  скептически усмехающегося поручика Аркадия Кромма:
- Скверно, скверно стреляют «товарищи»! –доносится до Вадима, когда уже в опасной близости взрывается очередной подарок красных.

Но тут из-за гребня, с закрытых позиций, бьют орудия полковника Миончинского. Даже без бинокля видно, как на месте расположения красной батареи взмётываются оранжево-чёрные взрывы. Она смолкает. Цепи же  белых, взбросив винтовки на руки,  рвутся вперёд. Оболенцев, Сыроватников и Незнамов были вблизи  моста, когда  внезапно, с того берега, судорожно забил, замигал вспышками  пулемёт. Двух бежавших немного впереди добровольцев пули скашивают моментально.  Цепь по команде залегает. Истёртые подошвы сапог одного убитого офицера-добровольца оказываются прямо перед глазами поручика Оболенцева. Подошвы шевельнулись только раз, после пулемётной очереди. Шевельнулись и, сомкнувшись каблуками, замирают. По коротко подрезанной шинели убитого Оболенцев узнаёт юного корнета, попавшего в роту из кавалерии. Изматывающие - в снег, слякоть, грязь, пешие переходы вынудили корнета сначала снять с сапог свои шикарные шпоры. Позже, под весёлые шутки и смех друзей-приятелей, он откромсает и захлюстанный грязью низ длинной, кавалерийской шинели.
- Теперь дойду, хоть на край света! – по-детски обрадовался тогда корнет.
«Дошёл!» - с щемящей  жалостью проносится в мозгу поручика.

Окликнув, уткнувшегося папахой в бугорок штабс-капитана Сыроватникова и лежащего чуть не под боком у того юнкера Незнамова, поручик показывает им на копошащихся в камышах офицеров третьего взвода. Они – в сотне шагов. Их командир капитан Загривный, подняв винтовку над головой, уже гребёт  в ледяной воде на другой берег.  За ним входят в реку остальные.
- Давайте и мы! – предлагает Оболенцев.
- Не успею добежать, -  хмыкает Сыроватников. – Я тяжёлый и слишком заметный для пули. – Да и нет смысла рисковать, - добавляет он. – Смотри, что там творится!

Перебравшийся на ту сторону взвод, стреляя на бегу и с коротких остановок, быстро врывается в окопы красных и работает там штыками. Не выдержав дерзкого натиска, красные кидаются россыпью, скрываясь в садах и дворах.
- Вот теперь пора! – опираясь на винтовку, поднимается Сыроватников. – Вперёд юнкер!
- Атакуем! -  вскакивает и лежащий чуть впереди их командир взвода ротмистр Журавлёв.

Загрохотавший было снова красный пулемёт тут же замолкает. Бегущие по мосту   офицеры замечают странную картинку. От бруствера, с виднеющимся на нём пулемётом, какой-то боец, в защитной форме, без погон, согнувшись, тащит по земле, в сторону наступающих, другого, сопротивляющегося ему бойца.
- Кто такие? – выкинув вперёд штык, кричит Оболенцев.
Рядом из любопытства останавливаются  Сыроватников и Незнамов.
- Я насильно мобилизованный в их армию, - не отпуская своей «добычи», запыхавшись, объясняет высокий, серьёзного вида мужчина. А этот, - показывает  на скулящего у его ног типа, - стрелял по вам из пулемёта. Я его оторвал от стрельбы и вот доставил на ваш суд.
- Стрелял в нас? – мрачно подходит штабс-капитан Сыроватников  к шлёпнутому задницей на грязь  «пленнику».
Тот скулит, воет пуще прежнего.
- Тебя, милейший, спрашивают, - трогает его за ворот  поручик Оболенцев, - ты стрелял в нас, русских офицеров!
- Стрелял, стрелял, в вас гадов! – вскидывается вдруг солдатик, искажая злостью свое довольно красивое, мягкого овала лицо, сверкая мокрыми от слёз глазами.
- Ну, в таком случае извини! – хмурится Сыроватников, и, перекрестившись, коротко бьёт «приговорённого» остриём  штыка, пониже прижатого к груди подбородка.
Тот беззвучно валится ничком.

- Та-ак, - быстро оборачивается штабс-капитан к испуганному «насильно мобилизованному». –  Твои имя, фамилия?
- Аверьян Самарцев!
- Воевать на нашей стороне будешь? Против большевиков-безбожников?
- Так точно.
- Ну тогда бери вот у того убитого винтовку и с нами - в бой.

Взяв винтовку, Аверьян со знанием дела проверил наличие в ней патронов. Снял с убитого красного подсумок, с тремя полными обоймами.
- Вперёд! – командует Сыроватников и машет рукой в сторону  замельтешивших слева от моста солдат, с красными лентами на шапках.
Они не сделали и пяти шагов, как  их останавливает раздавшийся сзади отчаянный крик юнкера Незнамова:
- Он живо-ой! Он мучается-я!  Я не могу-у, не могу-у его доби-и- ть!

Подбегают. Оклемавшийся стрелок-пулемётчик, выблёвывая сгустки крови, стоит на карачках.
- Он мучается! Добейте его, господа! – сам бледный, как мертвец, жалостливо просит Юрочка.

Потрясённый, как и его спутники,  поведением юнкера, поручик Оболенцев навскидку стреляет в затылок «ожившего». Всхрапнув, тот падает на подломившиеся руки и ноги. Но тут, почти одновременно с выстрелом поручика,  выстрел с  берега. Юнкер Незнамов, охнув, роняет винтовку и  валится набок. Вторая пуля взвизгивает у самого уха штабс-капитана. Приседают, прижавшись к ограде. Бухает ещё выстрел, по которому догадываются: из ближнего огорода стреляет, видно, раненый красноармеец. Аверьян подбирается к нему со стороны. Выстрелом из-за смородинового куста он пристреливают раненого в момент, когда тот, потеряв из виду расползшихся по кустам «кадетов», высматривал их,  нервно водя стволом винтовки впереди себя. Возвращаются к юнкеру. Раздев, перевязывают  кровоточащую пониже правого плеча рану. Поднимают, подхватывают под руки и, будто пьяного, ведут постанывающего  Юрочку через сад, к показавшимся домам.
- Лучше вот к тому! - указывает Аверьян на дом Северьяна Мефодиевича. – Я  там работником.

На улицах села продолжается бой. Особенно остервенело красные отстреливаются на площади. Из проёма самого высокого яруса колокольни, свисает выпроставшийся наполовину труп красного командира.               

*          *          *   

…Послышавшаяся за окнами стрельба вскоре прекратилась. Немного успокоенная, Даша закончила «ревизию» своей медсестринской сумки и позвала Ненилу. Вдвоём спустились вниз. Прошли в ту, врытую в землю половину цокольного этажа,  которая используется под хранилища и другие хозяйственные помещения. В полумрачном чулане Ненила, перегнувшись своим крепким  станом, приподняла у стены край толстой, туго сваляной полсти. Ловко скатала её до середины чулана. Нажала в углу, у самого пола, незаметный с виду рычажок. Вздрогнув, к стене откинулся замаскированный под половицы квадрат люка. При свете зажжённого фонаря, по крутой лестнице спустились вниз. Ступили на сухой, вымощенный каменными плитами пол. Слева - длинные яруса полок, с огромными глиняными макитрами и макитрочками, дубовыми ушатам и ушатиками, бутылями и бутылками... Справа - ряд уложенных на деревянные подставы,  стянутых склёпанными ободами бочек. Внизу их круглых, обрамлённых кромками днищ, вбиты пробки-чопки, а на нескольких торчат узорчатые  краны. 

- Вот такой у нас погреб, - шествуя впереди, с некоторым недоумением произносит  работница. - Погреб, которым вы, Дарья Диомидовна, вдруг заинтересовались.  В бочках, - шевельнула она фонарём вправо, - вино, прошлого и позапрошлого урожая. В макитрах - масло, наше, Новосёловское. Всем маслам масло. Аверьян с твоим дедушкой выжимали-прессовали…
- Да о погребе я спросила потому, - пребила  Даша женщину, - потому, что Яков, из наших постояльцев, предупредил: если в селе начнётся пальба, лучше всего в погребе укрыться.
- Это кто, не он ли, ваш красный ухажёр, думает тут прятаться? Вы, Дарья Диомидовна, ничего ему о наших погребах не говорили? – побледнев, спросила Ненила.
- Ни какой он мне не ухажёр и ничего я ему о наших подземельях не говорила! – обиделась девушка. – Я о тебе, твоей безопасности думаю. И, вообще, что это ты вдруг ко мне с недоверием и всё «вы» да «вы». Пусть между нами будет, как было, Ненилушка? Хорошо?
- Хорошо, Дашенька! – обняла её женщина. – Хорошо, милая! А начнись война, вместе с тобой воевать будем. И прятаться тоже вместе.

В момент, когда они вышли на залитый солнцем двор, где-то рядом страшно и оглушительно громыхнуло. Видимо, начиналась, та самая «война», о которой Даша и Ненила только что говорили.

Мимо двора, с топотом, приглушёнными командами, чертыханиями и нервными смешками  пробежала, с винтовками на ремнях, красная колонна. И уже не строем, а толпами, кто с винтовкой на плече, кто - наперевес, а кто и вовсе, чуть не таща её по земле, красные повалили вниз садами и огородами. Растекаясь вдоль берега, они спрыгивали в вырытые накануне окопы. Многие, торопясь, махая лопатами, копали землю ещё глубже, прилопачивали и подравнивали брустверы. Все на миг замерли, заоглядывались, когда громыхнуло ещё сильнее: с раскатистым эхом вдоль реки. И далеко в небе, над холмистой грядой, на которой показались цепи «врагов трудового народа», всплыли белые облачка разрывов.

Брызжет смертельная шрапнель из тех облачков  по «ахвицерью» и всяким там «кадетам», а им хоть бы хны. Идут и в ус не дуют. Даже, когда красные бойцы открывают по ним огонь из винтовок, а из двух мест взахлёб начинают бить красные «максимы», белых это не смущает. Идут себе по-прежнему ровными, как на учениях, шеренгами. Винтовок и тех с плеч не снимают. Больше того: их, скрытая от глаз батарея, так лупанула по не скрытой красной, что у той не осталось ни одной целой гаубицы. И как ни кричал ей, с церковной колокольни  её командир, как ни  указывал взмахами фуражки направление стрельбы, его уже никто не слышал.   И не слушал.

«Кадеты»  между тем, когда это потребовалось, всё же скинули винтовки с плеч. Выставив их штыками вперёд, они, чуточку изогнувшимися по фронту цепями, рванулись к  реке. Не добежав, остановились и:
 - Трр-рах! – прицельно по стойким «красным героям».

Потом ещё залп, с колен. Потом перебежка. Потом снова залп. Стоя… Многих уложили в вечный покой и поранили пули этих залпов. Однако красные бойцы не сробели. Пулемёт красногвардейца Бабкина, скосив нескольких «золотопогонников», заставил ткнуться носами в землю остальных. Тех, которые так упорно рвались к мосту. Сникли тут «беляки». Растворились  в складках местности. Спрятались за мельницами, в прибрежных камышах, на правом фланге. Только какой-то их генерал, на гнедом жеребце, в белой папахе, в паре  с вестовым,  из конца в конец фронта носятся. Будто дразнят красных стрелков. Стреляют те по белой папахе и вестовому одиночными, бьют залпами, а пули вроде как огибают храбрецов. Ну, да дьявол с ними!  После рассчитаемся. Тем более, слева слышится уже отчаянно-горластое:
- Урр-ра!.. 

Наши, красные гвардейцы рванули, стало быть,  в контратаку. И пулемёт товариша Бабкина ко времени затыркал. С ещё большей злостью.
- Урр-ра!..  Трр-тррр…
Некоторые с этим «Ура!»  сошли уже в реку. Другие, наверное, более догадливые, решили контратаковать через мост. Вот они  бегут, смельчаки,  сверкая штыками. А  на плечах... тоже что-то посверкивает. Ба-а, да это же «золотопогонники» у нас в тылу! И пулемёт товарища Бабкина, как на зло, смолк.
- Отходим, отходим, товарищи! – обезумело орёт, выскочивший из окопа командир, оборонявшей мост роты.

Он первым по-заячьи бежит к спасительному саду. А минут через пять красногвардейцы бегут уже со всей линии обороны.

То ли по чьему-то приказу, то ль по своей инициативе, положение пытается спасти командир конной разведки Яков Гулыга. Присоединив к двум своим  десяткам ещё столько же прибившихся к гарнизону всадников,  он с окраины садов, по перекату реки рванул на левый фланг «кадетов». Очень удачно рванул! Для «кадетов». Там, как раз в выемке приютился пулемётный расчёт поручика Аркадия Кромма. Да ещё залёг взвод отличных стрелков. Подпустив мчавших на них  красных конников шагов на триста, поручик встал во весь рост и врастяжку, дурашливо прокричал:
 - По-о  то-ва-а-ри-ща-а-ам!...
 Выждав ещё чуток, как выстрелил:
- Пли!

Всё заглушилось грохотом пулемёта и прицельным залпом винтовок… Результат ошеломляющий.  Кони, лишившиеся своих всадников, и те, которые их ещё мчали или тащили по земле, с застрявшими в стременах ногами, казалось, сами повернули  обратно. Через пару минут они скрылись под тем же тёмным покровом садов, откуда Яков Гулыга и  начал контратаку.

ГЛАВА  6. 

После того, как в Лежанском начали рваться снаряды, Даша с Ненилой из гостиной перебрались поближе к погребу – в чулан. Вскоре похожие на громыхание грозы  звуки стихли. Даша увлекла работницу опять в гостиную. Сели на диванчике у окна, посматривая во двор. Одевшей поверх тёмного пальто белый передник, с изображением Красного креста и косынку-накидку, с таким же крестом, Даше казалось: вот-вот кому-то понадобится её помощь. Скорее, к ней обратятся раненые постояльцы. Возможно, сам «красный её ухажёр» Яков Гулыга. Предчувствие не подвело. Сначала топот и дикое ржание лошадей. Потом жуткая тишина. Выйдя во двор, они с Ненилой увидели убегущих стороной, по саду, двух осёдланных коней. Один, буланый, без седока, другой, караковый, волочил застрявшего ногой в стремени всадника по земле. Даша обомлела: такой же конь, караковой масти, и у Якова. Отвлёк стон, из-за кустов крыжовника. Через калитку,  побежали туда.

Добежали и теперь обомлели обе. Под колючими кустами крыжовника лежал «красный отделённый» Шкурников. Лежал без папахи. Без карабина. С пустыми ножнами шашки. Той самой шашки, с которой он, разъярённый,  надвигался всей своей грубой массой на Ненилу, грозя её зарубить. А теперь лежал беспомощный. Лежал в шинели, облепленной полусгнишими листьями, раскинув немощно руки. Лежал, жмуря от боли узкие щёлки глаз, кривясь рябым лицом и подёргивая рыжей щёткой усов.
- Ранеты-ый я, ба-рыш-ня-я, - вымолвил он, жалобно. -  Груди давит и ногу, левую жгёт.
Переглянувшись, не сговариваясь, расстегнули шинель, завернули ему до щетинистого подбородка нижнюю и верхнюю рубашки. Осмотрели массивные плечи, грудь, спину.
- Ничего опасного, - заворачивая в обратную сторону, пахнущие потом одёжки, успокоила Даша себя и пациента. – Просто обширные ушибы.
- А нога-а?..

В левой ноге оказался сквозной прострел икры. Пока Ненила бегала за медицинской сумкой, пока вымывала в бадье кровь из снятого сапога и искала для «ранетого» холстину для портянки, Даша вытащила из под Шкурникова ремень, с казавшимися теперь глупыми ножнами. Завернула повыше штанину на раненой ноге. Она взялась было уже за прочистку раневого канала, когда за корявыми стволами и кустами послышались голоса. Распрямилась. Уставилась с Ненилой на те кусты. То, что увидели, больше всего поразило, нет, - ошарашило Ненилу. Бок о бок с двумя вооружёнными офицерами, державшими под мышки бледного, молоденького юнкера, на сближение с «лицами женского пола» шёл её муж Аверьян. Подбежал, прерывисто дыша,  поприветствовал удивлённую Дашу, обнял Ненилу и, волнуясь,  кивнул в сторону «троицы», с погонами на серых шинелях:
- Я теперь с ними! Они против красных…

И тут только Аверьян рассмотрел распластавшегося на земле раненого.
- А-а, это ты,  кобелинная шкура! Попался! – вспыхнув гневом, шагнул он поближе  и приставил острие штыка к груди ещё больше побледневшего, не ожидавшего такой встречи Шкурникова.

Нениле и Даше с трудом удалось оттащить Аверьяна. Тем более, что и офицеры вначале тоже поддержали его порыв:
- Займитесь, сестра, нашим раненым другом, - глядя на Дашу поразительно синими, холодными глазами, произнёс высокий, сухощавый поручик. - А этим, красно-рыжим, - презрительно бросил он в бледную физиономию Шкурникова, - мы сами займёмся.

Неизвестно, что сталось бы с несчастным отделённым, если бы не вспыхнула ожесточёная стрельба. Сопроводив виновато и жалко улыбающегося юнкера Юрочку в дом, офицеры оставили его на попечение «медперсонала». Сами же, забыв про Шкурникова, заспешили туда, где  с новой силой разгорался бой. Аверьян, к недовольству жены, побежал с ними.

*          *          *

Мест в камере бывшего полицейского участка стало не хватать. Тогда «оккупировавшие» Лежанское советские власти стали заполнять арестованными находящийся неподалёку амбар. Срубленный из привезённых из под самых гор толстых чинаревых полубрусьев, он до недавних пор  принадлежал местному хлебопёку Евпатию Дрончуку. Но по решению Совета рабочих, солдатских и прочих депутатов, амбар конфисковали, вместе с другим недвижимым и движимым имуществом «буржуёв»-Дрончуков. Из досок закромов смастерили нары и длинный стол. Высоко прорезанные от пола оконцы забрали решётками. Прорубили дверь, в пристроенный  сортир. В итоге - на селе появилась первая  большевистская  постройка - тюрьма.
Попав в неё и  обжившись, Северьян Мефодиевич ещё больше сдружился  тут с разделявшими  с ним арестантское житьё-бытьё  «злостными врагами» большевистской власти. То есть - с лучшими хозяевами-предпринимателями села.

- Э-эх, не думал, не гадал, што так жизня завернётся, - вздыхал и жаловался  Евпатий уже на другой день их печальной встречи.  – Не думал, - тяжело вздыхал он в сильно поседевшие усы и бороду, - што, строя энтот амбар , я тюрьму для себя строю… .
- А ото хлиб у тэбэ, Евпатию Мыколаичу, добрый був! – пробуя отвлечь Дрончука от грустных мыслей,  воскликнул тогда местный пасечник, не унывающий дед Исидор Нагайченко. – Особлыво поляныци! Та й бублыкы! – радостно встряхнулся дед. - Ны ти, шо сичас. И мука ны та. Дуже пагана.
- Откель же ей хорошей быть? – ехидно хихикнул бывший скотовод Назар Хмеликов. - Пристроила наша приблудная шантрапа на Евпатиевы мельницы, или вот на Северьяновы, своих мирошников, а они ни камня-жернова иссечь долотами не умеют, ни вальцов отладить. Мука то горелая, то с песком, а то с избытком отрубей.
– А то ещё на две моих маслобойки, - усмехнулся Северьян Мефодиевич, - пленных австрийцев определил. И те сыпанули под пресса  прелые семечки. После нюхают масло и сами морщатся: шлехт! Зер шлехт!

Во время последнего такого раговора Северьяна Мефодиевича вызвали на допрос. Конвойный ввёл его в низкое помещение, с низкими окнами и скучной казённой мебелью. За столом, на стуле, с высокой спинкою, на каких сидят разве что судьи, оказался тот самый «уполномоченный ЧК», цыгановатый Лямин. Только без чёрной, кожаной фуражки. Сняв её, он выставил на показ обрамлённую венчиком кудряво-смоляных волос голую, будто бабье колено, плешь. И вот неожиданность: сбоку Лямина объявился и  молчаливо замаячил (хотя бы поздоровался!) постоялец их дома Яков Гулыга. Тот, с которым внучка Даша однажды даже чаёвничала.

И совсем уж озадачился «арестант», когда Яков, вытащив из-за шкафа тяжёлый, из попоны узел, развернул его, и старик увидел свою фамильную коллекцию. На грубом подстиле,  внавал лежали дорогие его памяти предметы: короткое кремнёвое ружьё, те самые старинные пистолеты, турецкие ятаганы,  со сверкающими камнями-самоцветами на рукоятках, шашка, в серебряных  узорчатых ножнах, пара дедовских кинжалов…
- Скажите, - по-змеиному вглядывается в старика чекист Лямин, - во сколько вы оцениваете конфискованное у вас холодное и огнестрельное оружие.
- Я не торгаш, – тяжело, из под перелома черных, нависших бровей, глядит  в него старик. – Для меня оно дорого без цены, - выговаривает через паузу.
- Понятно. Хотите ещё что-нибудь добавить?
- Не хочу.
- Конвойный, уведите арестованного.

Незнамо-неведомо было ни Северьяну Мефодиевичу, ни его внучке Даше, что конфискация их фамильно-родовой коллекции – только один из многих случаев криминальной практики чекиста Лямина. С тех пор, как у него появилась такая возможность, он, с сетью своих подельников, прибирал к рукам всё ценное, что можно было потом  сбыть за большие деньги, не исключая – инвалюты. Львиную долю прибыли забирал себе. Подельников-агентов «одаривал» мелкими суммами или вещами. Якова Гулыгу  однажды осчастливил чёрной, кожаной курткой. Такой, какую носил сам. Какие носили многие чекисты и красные комиссары.   

*          *          *

Вначале арестантов из камеры уводили в неизвестность одиночками. Иногда и парами, как, к примеру, - настоятеля  храма отца  Евлампия и дьяка Елизара. Потом - группами, по сословной принадлежности. В первой группе увели приехавших к родителям ещё прошлой осенью и оставшихся в селе троих юнкеров и шестнадцатилетнего кадета Лёнечку, сына учительницы. А потом стали уводить десятками. Непонятно, каким путём, жена Евпатия Дрончука Екатерина передала ему узел с гостинцами. В  узле -  записка : «Евпатьюшка! Тревожусь за тебя. Люди гутарят, заключённых пошти кажный день на телеге увозят  под Жёлтые кручи, тама их стреляют и хоронят в глубоком ерике. Храни тебя Бог!». И хотя этой вестью Евпатий поделился только с Северьяном  Мефодиевичем и дедом Нагайченком, дух тревоги стал витать по всей камере, отражаясь на исхудалых, мрачных лицах. Хотя сам  Нагайченко не унывал:
- Так я ото поглядив на тих нащих, сильских байстрюкив, яки сюды мэнэ вэлы, - веселя камеру  ясными, светло-зелёными глазками, говорил он, - и ище тоди поняв, шо  оны мэнэ на той свит вэдуть.

Высказался дед, взглянул с той же весёлостью на зарешеченное окно и вынул  из кармана полушубка подарённый ему Евпатием калач. Отщипнул от него, мягкого и золотистого,  кусочек,  а сжевав, шутливо толкнул локтем пригорюнившегося Дрончука:
- А оцэ ж и добри у тэбы калачи, Евпатию Мыхайлычу! Дай Бог тоби здоровия!

К этому времени  камера освободилась  больше чем наполовину. В ней всей кожей, каждым нервом остро ощушаются полумрак, тоска, муки ожидания погибели. Но вдруг, средь бела дня, сквозь стены и оконцы начали доноситься явственные буханья орудий. Охватившее заключённых  вначале недоумение сменяется радостью. Особенно после того, как стены вздрагивают от разрыва снаряда.
- Не ужель белая армия в наступ пошла? – заморгал, заблестел глазами молодой, с раскошным, светлым чубом парень.
До этого он сидел, опершись об угол, в пугающей  задумчивости. Теперь вскочил, ожил.

За дверью слышатся голоса, скрежет замка. В камеру входят с десяток красногвардейцев. Их начальник на этот раз не вызывает  заключённых по списку. Просто с помощью конвоиров отсчитывает из стоящих ближе к выходу  человек десять и приказывает им «выталкиваться» во двор. Не успел тюремщик закрыть дверь, а со двора уже доносится страшная, поспешная пальба. Слышатся крики, протяжные стоны. Вновь ржаво скрежещет замок. Опять красногвардейцы входят в камеру.

*          *          *

Начавшийся в тихой, поросшей камышами долине реки бой  переместился на всю верхнюю часть села.

Выбежав из какого-то двора,  «троица» штабс-капитана Сыроватникова заметила скачущего, прямо на них, из бокового переулка, верхового, с красным лоскутом на чёрной папахе:
- Товарищи! – кричит он, принимая  добровольцев за          своих, - кадеты идут от реки. Собирайтесь на площади!
- Пли! – командует штабс-капитан.
Залп, и «товарищ» валится с лошади.

Бегут вверх,  по направлению к колокольне. Слепит солнце. Пот застилает глаза. Везде - трупы красных. Они под ногами, у заборов, во дворах. Под крепкими, новыми воротами – вповал семь растерзанных  ручной бомбой или снарядом тел. Лохматый кобель воровато лакает кровь из выямки. Завидев чужих, с рокотом убегает. На площади, поодаль от церковной колокольни, – разбитые, скособоченные орудия красной батареи. Побитая её прислуга. Проскакал Марков, в своей белой папахе и своими спутниками – Тимановским и ординарцем. Белые никак не могут подавить огонь красных, отбивающихся из-за оград тюрьмы и ближних к ней домов. Губительно бьёт из подворотни их «гочкинс».
- А ну-ка, братец, одолжи бомбу! – просит поручик Оболенцев лежащего у пустого зарядного  ящика усатого фельдфебеля.

Оторвавшись от карабина, из которого стрелял, тот, нехотя, отцепляет от ремня гранату. Поручик, позвав за собой Аверьяна, пригнувшись, бежит вдоль забора. Под оголёнными ветвями яблони ныряют в пролом и скрываются из виду. Вскоре опять попадают в поле зрения усатого фельдфебеля.
- Ну, и ловок, их благородие! – восхищается, тот, чуть привстав, -  Гляди, православные, поручик с бойцом уже на крыше. Бабахнить сичас по «гочкису».

*          *          *

Северьян Мефодиевич оказался в последнем десятке заключённых, которых конвоиры  вытолкали во двор тюрьмы. Взорам открылась жуткая картина. У кирпичной стены, в кровавых лужах, лежат их расстрелянные сокамерники. Только дед Исидор Нагайченко, видно, при расстреле  не упал. Поражённый пулей, он сполз спиной по стене и сидит теперь, привалившись к ней. В правой руке надкушенный калач, с влажными блёстками слюны, левая откинута в сторону. Перед ним, с подсунутыми под себя  руками, покоится Евпатий Дрончук. Северьян Мефодиевич узнал его по чёрной поддёвке и юфтевым сапогам. Узнал и вдруг заметил то, от чего у самого, под бинтом, шевельнулись волосы. Сивая, без шапки, голова Евпатия слегка дёрнулась. Потом послышался стон, вызвавший возгласы арестантов. А Дрончук тем моментом уже пытается приподнять свои крутые плечи.
- Прикончи его Закопаев! – зло кричит коренастый, с сумашедшими глазами военный, видимо, начальник расстрельной команды.

У  солдатика же Закопаева, наверно, обязанность такая: приканчивать, не тратя патронов. Выхватив из ножен блеснувший дугой клинок, солдатик по-сурчинному ощерился и одним взмахом отсекает седую Евпатьеву голову от его крепких плеч.  Фонтанчиком  брызнула кровь и густо-ало растеклась по утоптанной земле...  Хорошо, всего этого не суждено было видеть  деду Нагайченку: очень сильно бы расстроился. Да и  всех, ещё живых арестантов, увиденное потрясло.
- Изве-е-рг! Он же на постое в моём доме! – по-зверинному взвыл Северьян Мефодиевич, указывая пальцем на вытирающего тряпкой окровавленную шашку солдатика.

Старик не ошибся: солдатик Закопаев оказался один из немногих бойцов конного взвода Якова Гулыги, согласившихся на участие в казни «буржуазов».

После дикого взвыва Мефодиевича, тесно сбитая кучка заключённых содрогнулась, зашевелалась, угрожающе загудела. Люди вот-вот ринутся на палачей с голыми руками. Испуганно поглядывая  на них и на высокий, сплошной забор, за которым усилилась стрельба, красные солдаты бросают оттаскивать в сторону мёртвых. Достав из за спин винтовки, они берут своих «подопечных» в кольцо.
- По одному к стене! – орёт всё тот же, с  сумасшедшими глазами, военный.

И вмиг голос его пресекается. Неподалёку от  ворот, где грохотал, бился в судороге  красный пулемёт, рвануло пламенем землю. Ворота затрещали и распахнулись. Во двор, с винтовками наперевес, врываются добровольцы Белой гвардии. Начальник красных первым валится, пронзённый штыком поручика Оболенцева. Остальные красные, бросая винтовки, поднимают  руки.
- О-о, так вас колоть ещё удобнее! – хохочет усатый фельдфебель и с силой вонзает штык в ближнего к себе палача. 

Без стрельбы тоже не обходится. А солдатика-«воробышка» рубит вырванной у него же шашкой один из ждавших казни арестантов. Но поскольку опыта у него мало, то солдатик–палач  долго бы ещё визжал, истекая кровью, мочёй и слезами, если б не случай. Нос к носу с глазеющим на кровавую оргию Мефодьичем столкивается вдруг его исчезнувший работник Аверьян. К тому ж, - с винтовкой. Старик, сразу всё понял. Стиснул руками «верного слугу» и, Бога ради, попросил его помочь солдатику - «мученику за дело революции». Аверьян помог. Метким выстрелом. Вопли сразу прекратились.

Вообще, наступила тишина. Стихло даже на изрытой взрывами, устланной трупами, засыпанной звенящими гильзами площади, куда вышли Аверьян и Мефодьич. Но прежде чем выйти, старик увлёк работника заглянуть с ним  в одно помещение. Заглянули. У окна, с выбитыми стёклами, обнаружили уткнувшегося лицом в окровавленный подоконник убитого уполномоченного ЧК Лямина. Мельком взглянув на него, Мефодьич, осветившись лицом, кидается к большому, из попоны узлу, за краем шкафа. Разворачивает попону, показывает Аверьяну содержимое:
- Узнаёшь наше добро?
- Попона тоже наша! – радуется Аверьян, не понятно чему больше: попоне или коллекции Мефодьича.

Словом, на площадь они вышли с большим узлом. А на ней уже полно воинства Белой гвардии. И толпа пленных. Один подполковник, спрашивает пленного, что это за убитый «фрукт»  на колокольне?  Выпроставшись наполовину, он  свисает из проёма самого верхнего яруса. Пленные с гордостью обясняют: погибший на колокольне «товарищ  командир» маханиями фуражки управлял оттуда огнём их гаубичной батареи.

На разгорячённом коне примчался не менее разгорячённый генерал Марков. Глядит не на колокольню, а на пленных.
- На кой ляд вы их набрали? – накидывается он на своих командиров. - А вот с теми правильно поступили! – тыкает плёткой в заваленный трупами двор тюрьмы.
- Они невинных сельчан расстреливали, Ваше Превосходительство.

Досадно поморщившись, Марков круто разворачивает коня и скачет к показавшейся в конце улицы коляске заболевшего в пути вождя Белой Добровольческой армии генерала  Михаила Алексеева. Среди сопровождающих Алексеева верховых легко распознать, щуплую, в овчинной шубе и чёрной папахе, фигурку командующего генерала Корнилова.   

Оставшиеся на площади командиры решают исправить свою «оплошность». Растянув в цепь несколько взводов, они гонят пленных на пустырь. Через некоторое время оттуда доносятся залпы. Цепь возвращается без  «красной обузы». Зачем она им? Сами полураздеты, полуразуты. Сами живут впроголодь. Сами без постоянного пристанища.  Терпят всё, чтобы из-за этой красной сволочи не остаться и без Отечества.
               
ГЛАВА  7.

Раненого юнкера уложили на кровать, в комнате, где квартировал красный командир Гулыга. Убедившись, что рана перевязана довольно умело, Даша с Ненилой вернулись в сад, к Шкурникову. Он обрадовался: думал вместо них белые с Аверьяном вернутся и приколят его. Даша достала шприц и ввела ему новокаин. Прочистила рану, смазала йодом, перевязала, ощущая дрожь волосатой ноги.
- Замёрзли? – спросила.
- Немного, - благодарно посмотрел  он на «барышню-буржуйку».

Вдвоём с Ненилой обернули  ногу новой, сухой холстиной. Натянули сапог. И отошли в сторонку обсудить, что дальше с ним делать. Не бросать же. Не по-людски. Не по-христиански. Остановились на предложении Ненилы. Она притащила деревяные сани. Вдвоём помогли раненому забраться и лечь на них. С немалым трудом отволокли его по бесснежной земле к вырытому у края огорода погребку, в котором хранили всякую овощ. Поддерживая, помогли войти внутрь. Уложили на покрытый дерюгой ларь, с морковкой. Позже Ненила принесла, всхлипнувшему от такой заботы о нём, «красному отделённому», хлеба с салом, чайник воды и овчинный тулуп.
- Лежите тихо. Приспичит, вон у ваших ног ведро! – распорядилась женщина.
Вышла, а дверь, с малюсеньким оконцем, заперла на висячий замок.

Вернувшись в дом, Ненила увидела опять встревоженную Дашу.
- Понимаешь, - заговорила девушка, глядя на заметавшегося в сонном бреду юнкера, - у него пуля в ране. Вынуть её - дело сложное. Требуется доктор, с опытом, инструментом.
- Ну, так пойдём, милая, в их лазарет. Пригласим доктора. Вдвоём пойдём, потому как в одиночку лучше сейчас не ходить, - пояснила Ненила.
- Я ведь почему хочу ещё пойти, - оживилась Даша. – Может, о дедушке, что выясню. Пелагея вот сию минутку говорила мне через забор, будто многих арестованных освободили.

Пошли, попросив  эту же Пелагею присмотреть за домом. На их улице малолюдно. Ни прохожего, ни проезжего.  Наконец, попалась конная повозка. Ездовый, пожилой дядька, с помятым лицом и помятыми погонами, на  вопрос о лазарете, махнул кнутом в сторону площади:
- Тамо, где-кось за церковью.

На площади, куда они пришли, -  шумное, с маршировками и песнями торжество. По одну сторону толпа сельчан. По другую – группа военных начальников,   над которыми полощется трёхцветный российский флаг. Мимо начальников строями, с песнями  проходят части Белой Добровольческой армии.

Так за Корнилова-а, за Русь, за нашу веру-у
Мы грянем гром-ко-ое ура…

- поют в одном проходяшем строю. А следом, из другого строя, Даша слышит до боли знакомое чуть ли не с детства:

Как ныне сбира-а-ется Ве-щи-и-ий Олег
Отмстить нера-зу-у-умным ха-за-а-рам,
Их сё-ла и нивы за буйны-ый набег
Обрёк он мечё-о-ом и пожа-а-ром…

Внутри Даши всё затрепетало. Печаль, серьёность сменились  вспыхнувшими огоньками радости в её глазах. А внесённое в Пушкинские  стихи новшество строевых певцов вызвало даже задорный смех. После возгласа: « Здорово, кудесник, любимец Богов!..»,  поравнявшиеся с ними поющие, как и положено в момент приветствий, с силой ударили в ногу, вскинули подбородки и, «пожирая» глазами Дашу и Ненилу нарочито вытаращенными глазами, по-уставному прокричали:

Здравия же-лаем, Ваше Пре-вос–хо-ди-тель-ство!

Затем, чуть ослабив шаг, продолжили снова по Пушкину:

Скажи мне, кудес-ник лю-бимец Бо-го-ов,
Что сбудется в жиз-ни со мно-о-ою…

Дашу развеселило, взволновало ещё и то, что среди всех «пожиравших» её глазами, она узнала синеглазого поручика. Того самого, с которым другой офицер и Аверьян вывели к их двору раненого юнкера Юрочку. От нахлынувших чувств девушку отвлёк вскрик Ненилы:
- Аверьян!

Оказывается, ещё сюрприз: на голос работницы Ненилы, споткнувшись, оглянулся замыкающий строя, лёгкий на помине боец  Аверьян. То есть, боец,  не увиденный Дашей, но замеченный его женой.
- Подожд-и, сей-час верну-у-усь! – отозвался Аверьян, махая рукой.

Ниже плошади строй по команде остановился, распался, растёкся в стороны. Они увидели торопящегося к ним Аверьяна. С ним два его товарища. «Опять этот поручик! – засмеялась про себя Даша. – А второй, тот самый, с пышными усами, штабс-капитан. Ба-а! А у поручика тоже усы. Только небольшие, тёмными стрелками…». Девушка интуитивно поправила откинутую ветерком шубку, отвела чуть в сторону взгляд, чтобы не очень глазеть на приближающегося офицера.

- Сударыня! – поклонился он ей, - извините, что там, у вашего дома, мы не представились. – Вадим Оболенцев! – вытянулся он по военной привычке и даже прищёлкнул слегка каблуками.
- Мадмуазель! -  шагнул к ней полноватый штабс-капитан, - Павел Евсеевич Сыроватников!
- Дарья Диомидовна Ласточкина! Можно просто - «Даша», – подала поочерёдно она  руку и, взглянув на штабс-капитана, с улыбкой добавила, что предпочитает обращение: «Сударыня».  А у самой в голове: «Боже мой, «мадмуазель», «сударыня»! Как давно она слышала эти слова! Как соскучилась по ним! По этим поклонам, вежливости, обходительному этикету!».
- Господа, моя наставница и помощница, Ненила! – взяла она под локоть, поклонившуюся офицерам спутницу. – Муж её Аверьян, - кивнул на работника. - С ним вы уже знакомы.

Спросив о состоянии раненого юнкера и узнав от Даши, что тому требуется помощь доктора, на поиски которого они с Ненилой, собственно, и вышли, мужчины сразу взяли эту заботу на себя. Тем более, что по заявлению Аверьяна, ему всё одно надо  в лазарет.
- Разузнай там и о Северьяне Мефодиевиче! – попросила  Ненила.
- Непременно! – заверил её муж.

Он не стал рассказывать, ни ей, ни Даше, что отвёз пожаловавшегося на головную боль Северьяна Мефодиевича в лазарет. Отвёз вместе с его, завёрнутым в попону  «добром», пообещав, приехать за ним к вечеру. 

*          *          *

Время перевалило за полудень. Солнечный луч заплавил окно, на верхнем этаже. И опять всё смешалось во дворе и доме Северьяна Мефодиевича Новосёлова. Наибольшую же,  причём радостную суматоху, внёс он сам. Однако, чтобы не сбивать с мысли читателя, поведаем обо всём по порядку.

По пути в лазарет наши герои наткнулись на  брошенную красными вереницу повозок. Одни были  со впряжёнными  лошадьми, у других кони стояли с наспех наброшенными хомутами и  сбруями,  или вовсе без таковых. Во дворе о чём-то шумно говорили  меж собой несколько офицеров, из службы тыла. Штабс-капитан Сыроватников обратился к старшему, гогочущему и потирающему при этом руки полковнику: нельзя ли взять на время телегу с лошадьми?
- Да хоть насовсем! – гоготнул тот и, потерев одну ладонь о другую, пояснил:  приказано даже свой обоз перетрясти, исправных лошадей взять в поход, а явно лишние телеги бросить вместе с их хозяевами-барахольщиками.

Не прошло получаса, как с впряжёнными  в неё лошадьми и управляемая Аверьяном телега, тарахтела вниз, ко двору Северьяна Мефодиевича. Возле ездового, на ворохе сена, молчаливо сидел доктор, с профессорской бородкой. А посредине - бесконечно радостный, разговорившийся Мефодьич. Он, не переставая, благодарил сидящих бок о бок с ним «господ офицеров», которые спасли его сегодня от смерти.

Увидев входящего во двор дедушку, Даша окаменела. Потом, по-детски взвизгнув, подбежала, сцепила руки у него на  затылке и стала неистово  чмокать его в небритые, впалые щёки.
- Слава Богу! Слава Богу! – повторяла она, вся в слезах и разрумянившаяся от счастья.
- Их ещё благодари, внученька. От расстрела меня спасли! – блеснул глазами Мефодьич на офицеров. – И доктора! – взглянул на скромно ставшего в сторонке человека, с бородкой и баулом, с Красным крестом. – Он рану мою подлечил-перевязал, - потрогал старик свежий бинт на голове.

Не вытирая счастливых слёз, Даша сначале приложилась губами к полной щеке, расплывшегося в улыбке штабс-капитана. Живо повернувшись, также, в щёку, поцеловала зардевшегося, смутившегося поручика и ухмылявшегося Аверьяна. Последний шутливо, по-свойски ответил ей тоже поцелуем. И побежал к телеге, от которой вернулся с известным уже читателю скарбом, в попонном узле.
- Ещё одна радость сегодня! – узнав, что побрякивает в попоне, рассмеялась Даша.

После того, как доктор извлёк из раны пулю, и вручил её  заметно повеселевшему раненому Юрочке в качестве сувенира, гости засобирались к месту назначенного им расквартирования.
-  Слышать об этом, господа, не хочу! – настойчиво, горячо запротестовал  старик. – Если в моём доме квартировали, без моего на то согласия, разрушители Отечества, то вы, его спасители,  никак нас не стесните!

Слегка поспорив, доктор заспешил в лазарет, к другим своим раненым. Офицеры поехали в обоз за личным имуществом. Вернулись на той же трофейной телеге, после чего предложили  Аверьяну  присовокупить её  с лошадьми к хозяйству Северьяна Мефодиевича. Аверьян не стал противиться. Более того, заметив душевную простоту «господ офицеров», он «мобилизовал» их сначала на колку дров для бани. Затем вместе они натаскали воды из колодца и хорошенько натопили баню. Ну, а мылись-парились с таким, наслаждением, что штабс-капитан Сыроватников заявил: спать он будет здесь, на деревяном диванчике. В этом пахнущем распаренным дубовым листом предбаннике. Однако, учуяв через приоткрытое окно запах жаренной на углях баранины, сказал, что передумал. Будет ночевать на кухне.

После бани одели свежее бельё. Вынули из походных чемоданов  поприличнее вещи  форменной одежды.

Даша, украдкой поглядывая на военных, думала: конечно, и в той экстремальной ситуации в саду, и тем более - на сельской площади, они показались ей очень даже   симпатичными мужчинами. Теперь же, побритые, порозовевшие, в аккуратном, подогнанном по их фигурам обмундировании, с поблёскивающими погонами, они выглядели просто красавцами. Особенно – поручик Оболенцев. «Любопытно, сколько ему? – пытается угадать девушка. - Скорее, двадцать и ещё два три года…».  Выглядел бы юношей, всматривается она, если б не мужественная строгость высокого, матово-белого  лба, такого же цвета гладких, почти плоских щёк и сжатых, красиво очерченных губ. Зато глаза, из под сурьмённо-тёмных, отброшенных концами кверху бровей, смотрят внимательно, ласково, с некоей наивностью. А, вообще,  поручику очень к лицу эта его чёрная, с белой окантовкой по низу воротника и по краям карманов, гимнастёрка. И чёрные бриджи, с тем же белым кантом,  идеально подходят. «Странно только, - озадачена Даша, - почему он в чёрном? Даже погоны черного цвета? Только узкий просвет, литера «М» и звёздочки золотистые. А вот у штабс-капитана Сыроватников  светло-зелёный китель, золотистые погоны и синие брюки. Из одной части, а форма разная. При случае спрошу, почему?» – решает она.

ГЛАВА  8.

Суетность ненароком данного им счастливого дня между тем перекатилась в сумерки. Они же чудные: густо-сиреневые, тёплые, с узким месяцем и льдистым блеском первой звезды. Хлопоты переместились в гостиную первого этажа. Здесь, под разливающей мягкий свет изысканной лампой, уже накрыт стол. На  белой, камчатой скатерти расставленны кушанья. Может, и не очень разнообразные,  зато вкусно, с душой приготовленные. Разноцветьем искр брызжет хрусталь. Благородно отсвечивает серебро. За столом сам Северьян Мефодиевич с внучкой Дашей, Аверьяном с  Ненилой и их гости.  Позаботились также о раненом Юрочке. Поскольку вставать с постели без особой надобности врач ему запретил, то его разместили на кушетке у стены, напротив стола.

Наконец, вино налито.  Все смолкают.  Глядят на вставшего со стула хозяина дома. Он тоже успел приодеться. В белой рубашке, удлинённом, похожем на фрак, пиджаке, с подправленными бородой и усами Северьян Мефодиевич молод и импозантен. Подняв, бокал с вишнёво-красным вином,  он обращается к военным:
- За вас, остающихся верными своему долгу и офицерской чести!
Встают все. Даже Даша, хотя по этикету могла и не вставать.
- За вас! -  приветливо смотрит она на офицеров.

А те, давно не слышавшие таких тостов, смущенны, даже растерянны. Несмело чокаются со всеми бокалами. Однако привычка берёт верх. Переглянувшись, выпрямляют спины. Приподнимают разом  согнутые в локтях руки. И, взмахнув сверкнувшими радужным салютом бокалами, подносят их к губам. Садятся. Слева от неё поручик Оболенцев. Прежде чем заняться собой, спрашивает, что положить или налить ей.
- Обойдёмся сегодня  без церемоний. Вы наш гость, - отвечает она.
Подхватывает лопаточкой  с большого блюда золотисто поджаристый кусок баранины и кладёт в его тарелку.
Затем смотрит на сидящего справа Аверьяна:
- Ну, ты свой. Сам бери, что нравится, хорошо?
- Само собой, Дарья Диомидовна.

А она подмечает: хотя гости и стараются соблюдать дежурные правила приличия, но едят сосредоточенно, аппетитно. Если не сказать жадно. И потому ещё большее, смешанное с чувством  жалости уважение затеплилось в сердце и глазах девушки. Тем более, что и изголодавшийся в тюрьме дедушка тоже усердно налегает на еду. Около него хлопочет Ненила. Выбрав момент Даша, «нахально» перехватывает взгляд Оболенцева и спрашивает:
- Скажите, Вадим,  почему у вас чёрная униформа, а у вашего товарища светло-оливковая?
- По банальнейшей причине, Дарья Диомидовна, - грустно усмехается Оболенцев. – Форма у всех офицеров нашего полка, должна быть такой, как у меня. И я не один, кто её носит. Но для того, чтобы пошить её  для всех без исключения, у нашего командования просто нет денег... Что говорить об одежде, обуви! – сделав паузу, сдвигает он брови, -  У многих погоны даже самодельные, с вырезанными из жести звёздочками.

Даша поражена услышанным. «Вот тебе и господствующий класс! Вот вам и богатеи, о которых трезвонят большевики!» - негодует она и опять, улучив момент, делится этим мнением с соседом. Положив вилку и нож, поручик глядя ей в глаза, высказывает своё. Разумеется, есть богатые  и среди офицеров. Точнее есть офицеры из богатых семей. Сами же кадровые военные «богаты» лишь своими скромными денежными жалованиями.
- Извините, что вмешиваюсь! -  поворачивается к ним штабс-капитан Сыроватников. – Хочу поддержать поручика. Один мой знакомый, из кадрового отдела,  рассказывал: в Послужном списке нашего командира генерала Маркова, в графе: «Есть ли за ним недвижимое имущество, родовое или благоприобретённое…» стоит запись – «Нет».
- А кто у него жена? – поспешно спрашивает Даша и вспыхивает румянцем от своего же простодушного любопытства.
- Из потомственных дворян. – снисходительно отвечает Сыроватников. – Княжна,  Марианна Павловна, в девичестве Путятина. Но тут уж, как говорится, каждый или каждая по себе выбирают. Правило, которое было, есть и будет всегда,- легонько пристукивает вилкой Дашин собеседник. – Даже при большевиках, с их пошлым «равенством» и  лицемерной «свободой».

- Главное в любви, - тихо отзывается поручик Оболенцев. – А наш Марков, Сергей Леонидович, по его признанию в дружеском разговоре с офицерами, со своей невестой Марианной Павловной венчались по взаимной любви. Впрочем, - засмеялся вдруг поручик, - не слишком ли мы, господа, увлеклись очень уж серьёзными беседами?

Смолкнув, Оболенцев извинительно посмотрел на хозяина. Тот, улыбнувшись, махнул ладонью: ничего, дескать, разговоры нужные.

После ответного тоста гостей, произнесённого штабс-капитаном Сыроватниковым,  атмосфера ещё больше разрядилась. Живее и громче зазвучали речи, смелее застучали ножи и вилки. Всё чаще слышится журчанье разливаемых напитков, теперь уже преимущественно безалкогольных. Из них гостям больше всего нравится грушевый квас. Меж собой говорят уже все.  Залпом тишины по застолью ударил  зазвонивший  в прихожей колокольчик. Все мигом смолкли. Странно, кто бы это?

Открывать дверь пошёл  Аверьян. Открыл. На пороге не знакомый хозяевам, но знакомый с полудня Аверьяну, а ещё больше -  Сыроватникову, Оболенцеву  и Юрочке  поручик барон Аркадий Кромм. Среднего роста, подтянут, белёс и явно озабочен. С Вадимом  Оболенцевым Аркадий почти приятели. Но, как выясняется, Кромм  нашёл их с большим трудом отнюдь не для приятельской беседы. Ему надо передать распоряжение ротного командира штабс-капитану Сыроватникову. Что ж,  передал, после того, как  штабс-капитан и «нежданный гость» вышли во двор. Ну, а поскольку понятие «нежданный гость»  на Руси всего лишь шутка, то поручик  Кромм  был тоже усажен за стол. А по подсказке хозяина дома, штабс-капитан налил «опоздавшему» барону самый вместительный «штрафной» бокал вина.

Надо сказать, сам Северьян Мефодиевич, сославшись на лёгкое головокружение, вскоре извинился перед гостями и поднялся к себе. Оставшиеся же переключились вниманием на свежего, белокурого, франтоватого и голосистого поручика  Кромма.
- Господа! –  неуверенно встал тот  со стула, -  предлагаю выпить…
- Нам бы ещё поесть! – под общий хохот перебивает его поручик Оболенцев и накалывает на вилку солёный огурчик.
- Э-эх, со вчера во рту ни крохи! – подыгрывает Сыроватников.
Шутки вызывают смех даже у Юрочки, который ест с тарелки, поставленной перед ним Ненилой. 
- Господа офицер-р-ры, предлагаю выпить! - не унимается однако Кромм.

Давал о себе знать «штрафной» бокал. Выпив одним махом такую порцию приятного на вкус, но довольно крепкого вина, барон быстро захмелел. И сразу из  скептика превратился в умильно глядящего на всех и всё  доброго малого.
- Предлагаю выпить за прекрасных дам! - почти выкрикивает он, но, не найдя глазами ушедшей на кухню Ненилы,  поправляется:
- за прекрасную юную хозяйку Дарью Диомидовну!
Пьёт до дна, выдержав стойку и дождавшись, когда приложатся к бокалам остальные. Он собрался уже сесть, как вдруг,  упёршись глазами в окно напротив, испуганно  прошептал:
- Гос-по-да-а, взгляните, какая стра-ашна-я ро-о-жа смотрит на меня через окно!
С этими словами Кромм тычет в окно пальцем. В ответ - взрыв хохота.
- Что, барон, не узнаёте себя? – вытирая платком влажные от смеха глаза, подоходит  к нему Сыроватников.
- Да нет же, господа! – встряхивая головой, совсем уже трезво  утверждает поручик: - Рожа! Именно, живая рожа, заглядывала к нам в окно. Дарья Диомидовна, из ваших людей есть сейчас кто-либо во дворе?
- Никого! – перестав смеяться, отвечает Даша.

Офицеры вышли во двор. Обогнули в темноте дом. Увидев проходяший по улице патрульный расчёт попросили его начальника обшарить вокруг двора. Патрульные тоже никого не нашли. Все вернулись к столу.

В то время, пока гости отыскивали приведение, в виде «страшной рожи», Даша отыскала, поднявшуюся к Мефодьичу, с чайным прибором в руках,  Ненилу. Спросила, наведывалась ли та вечером в погребок,  к раненому Шкурникову. Ненила, сама удивлённая происшедшим, сказала: тот, «рябой-рыжеусый»,  на своём месте. Под замком. А офицеру просто померещилось.

- Неужели я так много выпил, господа? – виновато моргал осоловелыми глазами поручик. – Неужели мне показалось?..

ГЛАВА  9.

От освещённых окон дома красный комвзвода Яков Гулыга пешим аллюром рванул через сад.  С бешенно скачущим сердцем, рвущейся в клочья душой, он  бессознательно обегал деревья  и перепрыгивал через кусты. В горячке чуть было не выскочил на открытое, спускающееся к камышам  пространство. Но так же, бессознательно, в призрачном свете месяца, заметил троих беляков, с винтовками.  Оглядываясь, они приближались к саду. Яков, не  выходя из тени, кинулся было опять ко двору. Однако там суетливо бегали, переговариваясь, какие-то фигуры. Тогда комвзвода осторожной иноходью пошёл на место, которое уже ощупали те, трое с винтовками. 
Подождав, когда беляки углубятся в сад, Яков, пригнувшись, добежал до спасительных камышей.
Ш-ш-ши! –  зашептали камыши в самые его уши.

Снял со взвода маузер. Сунул его в болтающуюся на ремне деревянную кобуру-коробку и зло хлопнул по ней ладонью: во время бега она больно колотила его по правой ягодице. А вскоре,  по протоптанной в жестянно шелестящих камышах дорожке, он, хрипя, вздыхая, блюясь грязной бранью, шёл уже к показавшейся в темноте мельнице. В ней, после его  нынешних, дневных передряг, он нашёл убежище. «Отлежусь, обдумаю всё и приму решение» , - пытается успокоить он себя. Но даже теперь, когда внешняя опасность  вроде бы миновала, Якова по-прежнему всего жгло и трясло изнутри.

*          *          *

Добравшись до мельницы, он не стал, как днём, в самый первый раз, залезать во внутрь через окно. Заморенно опустившись на толстый чурбан, Яков тоскливо всматривался в сизовато-тёмную гущу  ночи. В  ней, как ни странно, ярко, цветасто  мельтешили дневные видения.      

Вот нагло и бесстрашно, кадетские цепи прут на их, красную, оборону. Повсюду звуки боя. Обогнув по балкам фронт, Яков со своим, вернувшимся из разведки конным взводом прибывает в штаб отряда. Докладывает о  результатах.
- И так всё ясно! – гневно зыркает на него командир. -  Ждите нового задания. Слышите, что творится? – косит глазами на окна.
За окнами азартный перепляс ружейной пальбы и первый басовито ухнувший разрыв снаряда.
 А к нему, вышедшему из штаба, смятённому красному командиру Гулыге, спешит ещё более смятённый уполномоченный ЧК Ефим Лямин. Они знают друг друга, как облупленные. Поэтому Ефим  сразу по-свойски:
- Послушай, Яков, тут мне поставлена задача всю эту контру «тутэшнюю» ликвидировать, а у меня исполнителей  маловато. Не мог бы помочь своим взводом?
- Только добровольцами! Сейчас, выявлю! - отрезает Яков и идёт на выход, ко взводу.

Его прямо-таки в жар от стыда бросает: только три человека, включая плюгавенького солдатика Закопаева, согласились на участие в расстреле «контры». Остальные отказались. Даже отделённые. «Вот тебе и пролетарская сознательность! - внутренне кипит комвзвода, - Может, надо было увлечь их своим личным примером?» - пытает он себя строго и самокритично. Однако всё образуется к лучшему. Через минуту Яков получает приказ помочь красногвардейцам на левом фланге обороны. Хотя, каким способом помочь? Не понятно. Торопящийся куда-то командир отряда, в недавнем прошлом - фельдфебель, не объяснил. Посему Яков своим командирским нахальством просоединяет ко взводу всех попадающихся по пути конных бойцов, включая  даже троих вестовых. Ну, а затем… Затем та  контратака. Разгромная для взвода.

Гулыга оказался один из немногих, кто остался после неё  живым. Причём, ни одна пуля его  не задела. Несмотря на то, что, махая клинком, мчался впереди всех. Из седла  убегающего от огня Якова выбил толстый яблоневый сук, перед которым он не успел нагнуться. Удар получил такой, что потерял сознание. В этом состоянии находился недолго. После того, как пришёл в себя, солнце светило почти с той же, как и прежде, полуденной точки. Поднял, отряхнул чёрную шапку-кубанку. Поискал свою шашку. Не найдя, отстегнул и кинул в  куст потёртые ножны. Было тихо. Ни белых, ни красных. Только каурая кобылица бойца Могильнюка, стояла поодаль, понурив голову и подёргивая кожей на раненой, кровоточащей ноге. Припомнил: тихоня Могильнюк слетел с седла в  сотне метров, от  места, с которого огненно-свинцовым пламенем бил кадетский пулемёт. «Ой, чаичка вьется, о дорожку бьется», - вспомнилась Гулыге берущая за душу Могильнюкинская песня. Земля ему пухом!

Ну, а что дальше? 

Дальше, преодолев ломотно-жгучую боль в груди и плечах, Яков, пошатываясь, заковылял к реке. К той  её излуке, где у высокой плотины стояла самая дальняя, не работающая мельница. Наткнулся на убитого, с закинутым к небу чёрным ртом и будто кричащим даже в смерти, солдата. Рядом папаха с красной лентой. Шашку и карабин кто-то уже «конфисковал»…  Это был один из бойцов, присоединившихся ко взводу по приказу Якова. И ещё убитые: в разных местах, разных смертных позах и разные по внешности. С павшего у самого берега молодого сотника Гулыга снял футляр с биноклем.  Чуть не волоча футляр за ремешки по земле, подошёл к остову мельницы.

Обойдя стены, он выбрал показавшееся ему хлипко закрытым окно. Подтащил под него толстый чурбан. Слабый внутренний  запор Яков сорвал быстро. Подтянувшись, пролез внутрь,  ругнувшись на зацепившуюся за раму кобуру. Закрыл окно. Запахло мучной пылью и мышами.

В помещении, с огромным деревянным ковшом над серыми жерновами, на дощатой столешнице обнаружил чайник и засохшую краюху хлеба. Присел на скамью. Макая краюху в воду, откусывая от неё, стал медленно, не ощущая вкуса, жевать. Взгляд упал на чёрный футляр бинокля. Открыв крышку достал «гляделку», как называет бинокль его отделённый Шкурников. Теперь уже, скорее - «называл».  Ведь от реки Шкурников скакал, уродливо скособочившись. «Ну, ладно, мёртвым вечный покой, а живым надо жить!»  - успокоил себя Яков и завертел, задёргал головой: откуда бы посмотреть на село? Узнать бы, что творится? Выходить наружу опасно.  Может из окна?  Приник к окулярам: перед глазами муть от забелённого мучной пудрой стекла. Да и низко.

Приметив с самого начала лестницу у стены, догадливый комвзвода решил: значит есть и лаз на чердак. Отыскал лаз по щелями на потолке. Ткнув около щели верхним концом лестницы, откинул крышку и полез наверх. На чердаке  обнаружил вороха, оставшейся, видимо, ещё с летнего обмолота пшеничной соломы. С края  лежат  вразброс  с полдесятка больших,  крапивных мешков. На них  полукруг жёлтого света от слухового окна. Открыл окно, поднял бинокль. Отчётливо видны только курчаво-чёрные скопления садов. Да ещё – крыши и главица церкви, с белым столпом колокольни.

По началу крайней улицы угадал крашенную суриком крышу дома, в котором он и пятеро его бойцов жили постояльцами. Всё остальное от него спряталось. Затаилось.  Не видно ни двора, ни тех, кто мог быть во дворе. Хотя хозяина, чокнутого старикана Мефодьича, Ефим Лямин сегодня, скорее всего, уже отправил в «штат Духонина». Если так, то надо что-то придумать в своё оправдание перед его внучкой. Обещал ведь выручить «дедушку».  Ох, как гадко, что придётся врать! Кому угодно, только не ей.  Красному командиру Якову Гулыге так хочется, чтобы она ему верила! И отнюдь не скрытую контру-«дедушку»  желает видеть сейчас Гулыга во дворе. И не прислужницу -  красивую, но в годах Ненилу. Ему до сердечной боли, до умопомрачения хочется взглянуть на эту самую внучку «дедушки» - барышню-красавицу Дашу. Его Дашу. Дашутку. Дарью Диомидовну… Ту единственную, которая очаровала его, красного комвзвода Гулыгу, с первого мгновения их встречи.

*          *          *

Оглядевшись, Яков решил: на чердаке ему будет безопаснее и удобнее. В случае чего, можно уйти через слуховое окно. А от ночного холода - укрыться в соломе, под мешками. Ничего не скажешь, отменную кожанную куртку подарил ему за некоторые услуги особо уполномоченный ЧК Ефим Лямин. Только не от всякого холода она спасает. А, в общем, хорошо, что  мельница за холмом, на отшибе.

Ему  известно, по решению сельского Совета мельница конфискована у одного местного хозяина. После долго стояла безнадзорной. Но, как говорят, богат на выдумки народ российский! Вначале кто-то из «любопытных» вырвал с корнем дверной замок. Выгреб из ларя остававшуюся муку. Другой «любопытный» - «самоучка-Кулибин»  осадил  до нуля верхний жернов. Вслед за тем бултыхающиеся у плотины шалопаи, уходя, открыли запор для воды. Хлынувший поток оживил мельницу. Она бедная, против своей железно-каменно-деревянной воли, долго работала вхолостую, стачивая, приводя в негодность свои зубья-жернова и другие механизмы. Хорошо, что через пару дней в пруду спала вода. Мельница остановилась. Однако, это отличное мини-предприятие, снабжавшее в прошлом не только хозяина, но и многих сельчан лучшей в округе мукой-нулёвкой, потеряло свою работоспособность.

Узнав о случившемся, Совет направил на его ремонт шестерых пленных австрийцев, под началом немца Курта Вальдштейна. Однако, не имея в том никакой корысти, пленные по сегодня работают ни шатко ни валко. Во всяком случае укрывшийся на разорённой мельнице комвзвода Гулыга пленных австрийцев в ней не застал. А если бы и застал, то, как интернационалист, их бы не испугался. Нашёл бы с «австрияками» и немцем общий язык. Хотя в то самое драматичное для него время он не мог найти язык даже с самим собой.

Посмотрев ещё раз через окуляры  на крышу столь притягательного для него дома, он откинул в сторонку  футляр с биноклем и принялся сносить в одно место разбросанные  мешки. Сел на них, с  печальной думой на хмуром лбу. Потом и вовсе праздно откинулся спиной, ощущая приятную мягкость соломы и запах хлеба. Освещаемый сквозь окно заходящим  лучом, он и сам, то всыпыхивал  от  внутреннего возбуждения, то впадал в угрюмость. Опять вставало в памяти недавнее. Снова припоминалось  далёкое прошлое.

*          *          *

На митингах, на которые Яков бегал уже худым, пронырливо-белобрысым мальцом, он поражался  смелости ораторов, громко, во всеуслышанье призывавших: «Долой царизм! Бей царских сатрапов!... Даёшь забастовку!». Он обожал этих людей. И завидовал им. Ведь в обычной обстановке, обычные люди даже заикаться о подобном не смели. Позже сознанием и сердцем стал понимать и воспринимать магические лозунги о свободе, равенстве и братстве. А призыв к борьбе за пролетарскую справедливость вызывал в нём такой внутренний огонь, какой не вызывала ни одна молитва или проповедь в их церкви. Правда, к тому времени в церковь он почти не ходил. Разве что иногда с матерью, которая просила его помочь донести то корзину с пасхальными куличами, то флягу со святой водой.

В целом, в сознании молодого борца за справедливость Якова Гулыги зрело, вызревало  странное кредо: он против богатых, но сам желает жить богато, красиво и благополучно. Эта противоречивость  подпитывалась его растущим тщеславием и всё той же примитивной завистью.

Был у него в молодости приятель по боевой рабочей дружине, с именем Илларион. Сынок крупного торговца тканной мануфактуры. Привёл он однажды Якова к себе в дом. Из взрослых, кроме прислуги, никого не было. Поэтому никто не стеснял Якова осматривать и даже трогать руками дорогую, дивной красоты мебель. Никто не претил ходить по мягким, ворсистым коврам, останавливаться перед зеркалами, в золочённо-бронзовых завитках, и  разглядывать в них своё глупое мещанское отображение.  А после - зариться на картины, на которых  люди, животные и природа, будто живые.
- Нравится тебе у нас? – спросил Илларион.
- Ещё бы! – выдохнул Яков.
- Подожди, - пообещал приятель. – после революции все так жить будут.

«А тебе-то, Иллариоша, зачем  революция? Ты и сейчас, как у Бога за пазухой?» - хотел было спросить Яков. Но не спросил. Илларион учился в выпускном классе реального училища. В отличие от Якова был грамотным, на всё имел убедительные ответы. Вот и боялся простоватый парень Яша спрашивать приятеля: засмеёт!  Но свято веруя в  блага, которые ему должна дать революция, Яков всё сильнее чувствовал  своей душой  то, в чём боялся признаться даже самому себе – зависть. Такое, гаснушее и  опять воспламеняемое в нём чувство, дало вновь о себе знать в   дни их постоя в доме юной барышни-красавицы Даши. Той самой, от упоминания имени которой, у  него теперь паморок рассудка. Чувства и воображение распалялись в нём ещё и потому, что своим добрым расположением к нему, девушка как бы давала надежду:  он ей тоже не безразличен.

*          *          *

Едва засумерничало, Яков выбрался наружу и направился к тому самому двору. С тем, чтобы хотя бы одним своим васильковым глазом взглянуть на возлюбленную. А попутно,  выяснить и "военно-политическую обстановку" в занятом врагами  селе.
Благополучно обойдя вражеские посты и заставы, командир конно-разведывательного взвода Яков Гулыга пеше достиг нужного ему «объекта». Укрывшись в тени, у забора, застыл, глядя  в ярко освещённые окна на первом этаже. Голосов не слышно. Однако несколько раз промелькнули мужские фигуры, с погонами. На мгновение возник бюст и полноватое, красивое лицо Ненилы. «Подойти к окну, что ли? –  мнётся Яков. – Говорят, што подглядывать стыдно. Но я ведь в разведке!» - находит  оправдание.

Открыв садовую калитку, согнувшись,  приближается к окну. Смотрит и оторваться не может: за стеклом немо хохочущая «Дашутка-Дашенька». Закатывается не одна: вместе с двумя смеющимися «золотопогонниками». И все  зырят, не слышимо хохоча, на третьего, с бокалом в руке. Взглянул разведчик Гулыга на того, третьего, и сразу мороз по коже. В поручике, с поднятым бокалом, он узнал храброго офицера, который, стоя во весь рост, глядя  на них, мчащихся прямо на него красных конников, подпустил их поближе и крикнул:
- Пли.

Теперь же, за стеклом, осушив бокал, поручик вдруг уставился в окно, прямо в глаза Гулыги и… ужас! Офицер вдруг тычет в него, командира-разведчика, пальцем. После мороза по спине,  Гулыгу будто кипятком ошпарили. Не помня себя,   он бросился прочь.

Как он бежал, уже рассказывалось. И вот теперь, доведённый до нервного шока «предательством»  возлюбленной, комвзвода никак  не может втиснуться в окно мельницы. Дрожат руки и ноги. Плохо соображает голова. Наконец, подтягивается, суёт свою «плохо соображающую»,  «шалапутную»,  как  маманя говаривала, голову в окно, а дальше всё равно не получается.   Изловчившись, отталкивается носками сапог от чурбана, влезает наполовину. Но теперь застревает болтающаяся на ремнях коробка-кобура маузера. Приходиться возвращаться на исходную точку. То есть, садиться на чурбан.

- Потаскуха, мамзеля кадетская! – с ненавистью объясняется он то ли с любимой-изменщицей, то ли с бледным сиянием дивной ночи. – Стрельнуться, што ли? – бьёт в мозг совсем шальная идея. – Мало того, што днём такой позор, так теперь ещё это…, это самое… Из-за неё, предательницы, новые муки.  Из-за  Дашки, Даши… Дашутки, Дашеньки, Дарьи Диомидовны, - терзучит, казнит себя красный командир разгромленного взвода.

Устав мучиться, он отстегивает злосчастную коробку-кобуру, с тяжёлым маузером. Нацелившись, швыряет её в проём окна. Следом забирается в него и сам.

ГЛАВА 10.

Оставшаяся часть ночи в доме Северьяна Мефодиевича прошла без происшествий. Если не брать во внимание всё того же поручика Аркадия Кромма. Его уложили спать на диване, в прибранной к тому времени гостиной. Поручику Вадиму Оболенцеву постелили тоже в гостиной: на оттоманке, у противоположной стены. Однако напрасно он мыслил   с вечера поговорить с  Аркадием по-трезвому утром. Поднявшись одновременно с вышедшим из соседней комнаты штабс-капитаном Сыроватниковым, Оболенцев   посмотрел на освободившийся диван и подумал, приятель  занят своим туалетом или ищет у дома следы вчерашнего привидения. Оказалось, ни то, ни другое. По словам Ненилы, Аркадий Владимирович встал, ни свет ни заря. Он любезно попросил Ненилу передать благодарность хозяину, его внучке, попрощался  и отправился к месту своего квартирования. Словом, как явился, так и исчез.

- Ну, а каково состояние нашего юного боевого друга? – ответив на приветствие штабс-капитана Сыроватникова, спросил Вадим о юнкере Незнамове.
- Поначалу хныкал во сне, - поморщился штабс-капитан. - А потом ничего, спал крепко. И теперь спит.

Прогоняя сон, поручик Оболенцев  потянулся, встал,  и опять устремил взгляд на уже одетого, побритого и, вообще, браво выглядевшего штабс-капитана. Красивое,  правильного рисунка лицо поручика осветилось внезапно счастливым благодушием. Губы, под небольшими, подбритыми усами, дрогнули в улыбке, синие глаза засияли. Он вспомнил внучку хозяина дома Дашу и её  вчерашний восторг. С радостным одобрением глядя на то, как штабс-капитан   помогает раненому юнкеру перебраться из гостиной на кровать, в соседнюю комнату, она воскликнула:
- Ну, душенька Павел Евсеевич, вы прямо, как отец, опекаете моего пациента-Юрочку.
-  А он и есть почти отец! –  серьёзно обронил Оболенцев. – Павел Евсеевич был ротным командиром Юрочки в юнкерском училище.

Про себя подумал о девушке: «Надо же, какая бесхитростная доброта!» Посмотрел ещё раз на неё, радостно улыбающуюся,  добавил: «А ещё ясный  ум,  воспитанность. И та самая красота, которая, как говорят, и от породы и от природы».

В той же гостиной, за тем же столом они расположились на завтрак. Почти  заканчивали, когда проскакавший по улице вестовой оповестил: господам офицерам явиться к десяти пополудни на строевой смотр полка. Время не подгоняло. Одевались-снаряжались, не спеша. Через четверть часа все готовы. Шашки, с ремнями через плечо. Ордена на груди. В прихожей ждут винтовки, со штыками.
- Фронтовик, кавалер Святого Георгия? – глядя на чёрно-оранжевый темляк шашки, со стариковским любопытством спрашивает Мефодьич штабс-капитана Сыроватникова.
  - Мы все фронтовики, - показывает глазами штабс-капитан на ордена поручика Оболенцева.
- У меня сын, есаул,  её дядя, - повернулся старик к Даше, - тоже фронтовик.
- Жив?
- Погиб в самом начале Великой войны. В Галиции. И брат её, Олег, тоже пал смертью героя. Блестящий был офицер! Ротмистр! – вспыхивают  стариковские глаза. – Ты помнишь его, Даша?
- Как же! – помрачнела и тут же оживилась внучка. – Олежка меня в детстве верхом на коне скакать учил.
- А ваш родитель, извините, кто он? Где сейчас? – спрашивает Мефодьич Оболенцева.
- Генерального штаба полковник. Погиб.

Вадим облегчённо вздохнул, не услышав от деликатного хозяина-старика вопроса: как погиб? Воспоминания о смерти отца мучительны.

Со смотра явились часа через два. Оживленно разговаривая о том о сём, стали раздеваться.
- Есть что-нибудь новенького? – окликнул офицеров заскучавший без них Юрочка.
- Вечером выступаем! – крикнул из  прихожей Сыроватников. - Пойдём-потопаем за Синей птицей.
- За какой ещё Си-ней пти-и-цей? - встревоженно, растягивая слова, спрашивает сходящая по лестнице Даша.

Взволнованно заблестевшие глаза девушки смотрят однако не на штабс-капитана, а на поручика Оболенцева.
- Это так, иносказательно, наш генерал Марков объясняет маршрут нашего похода, - пытается тот шуткой успокоить девушку.
- Мог бы говорить и прямо ваш генерал, - обиженно наклоняет она голову.

Вглядывается в лицо поручика, вслух вспоминает,  когда она была в Ростове, уже тогда газеты и многие знакомые её родителей твердили: под властью большевиков почти вся Россия. Только Кубань на юге, да Сибирь не приняли эту власть.
- Так что, не надо быть опытным шпионом, дорогой Вадим Алексеевич, чтобы догадаться, куда летит ваша Синяя птица! – одаривает она поручика нежной грустью своих золотисто-карих глаз и с чувством добавляет: – Но это же ужасно: идти в кровавую неизвестность!  Ужасно воевать со своим народом!

Вадим, молча, снимает шашку. Передаёт её, как и Сыроватников, Нениле. Обменивается взглядами с Северьяном Мефодиевичем. Вслед за ним и слышавшим этот разговор Сыроватниковым входят в гостиную. Даша сев на стул, возле стола, всё так же, вопрощающе, смотрит на  невозмутимо спокойного Оболенцева.
- Положение, в самом деле, не простое, - отечает ей взглядом и голосом Вадим. – Тем более, если к сказанному вами добавить: богатые, о которых мы с вами, Дарья Диомидовна, так горячо говорили вчера, то есть - состоятельное общество, нас почти не поддерживает. Огромный Ростов откупился от нашей  армии денежной сумой, которой едва хватит ей на пару недель более-менее сносного питания. Не в восторге мы и от нашего брата военного, - вздыхает поручик и смолкает. Тем не менее, по его слегка помрачневшему лицу можно было догадаться, что он высказался не до конца.

- Почему же не в восторге? – хрипло торопит его с ответом Северьян Мефодиевич.
- А как ещё оценивать, уважаемый Северьян Мефодиевич, тот факт, - приподнимает поручик  свой чуточку раздвоенный подбородок, - как оценивать то, что из  трёхсоттысячного офицерского корпуса России в нашей Добровольческой армии только сотая его часть. А отсюда, - приглушается его голос, - и та  огромная ответственность, которая лежит на каждом из нас. Мы взяли на себя груз и тех, кто струсил, и кто пребывает в шкурном выжидании, и кто переметнулся к большевикам. Ничего, выдержим!– разглаживается его выбритое до матово-белой гладкости лицо, а удивительной синевы глаза поручика снова ласкают Дашу.

- Мне, Вадим Алексеевич, припоминается напутствие нашего «духовника» генерала Алесеева, -  ворохнулся на оттоманке своим крепким, налитым корпусом штабс-капитан Сыроватников. – Помните, что он сказал в самом начале похода?
- Почти дословно! «Мы уходим в степи, - говорил он. - Можем вернуться, если на то будет воля Божия. Но нам нужно зажечь СВЕТОЧЬ, чтобы появилась хотя одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы».
- Это тот пожилой, не здорового вида господин, который стоял вчера на площади рядом с Корниловым? – спросила Даша
- Да, Алексеев был там, - улыбнулся Сыроватников. – И генерал, действительно, простудился в пути.
- А кто он? Про Корнилова много писали, говорили, а вот о генерале Алексееве ничего не знаю, - вновь интересуется дотошная во всём гимназистка.
-  Писали и о нём,  - мягко замечает Оболенцев. –  Вот, Дарья Диомидовна, для вас некоторые сведения. Родился в семье солдата, взятого в армию из крепостных. Отец   четверть века верно служил Царю и Отечеству. Сын воспитывался при полку. Потом служба. За геройство в боях на Русско-турецкой войне произведён в прапорщики. Затем академия Генерального штаба. В Великую войну начальник штаба армии.

- Позвольте, господа, закончить дискуссию моими  соображениями насчёт затронутой Дарьей Диомидовной темы. О нашей якобы войне со всем народом, -  ухмыльнувшись в пышные, светлые усы, неожиданно встал со своего места штабс-капитан Сыроватников.

«Тема», видимо, задела его за самое больное. И  как он ни сдерживал себя, однако чувства рвались из него наружу. Они отражались в блеске его обычно спокойных серых глаз, побагровевших щеках, горячих, длинных, нередко повторяемых фразах, отдельных словах. Главный же смысл сводился к тому,что гражданскую войну разожгла отнюдь не Белая гвардия. Если кто сомневается, пусть прочтёт одну цинично-скандальную статью главного большевика Ульянова-Ленина. Именно он, нынешний Ленин, ещё задолго до Великой войны, в эмиграции, горячо убеждал своих соратников: «Наш лозунг- гражданская война». И весьма сожалел, что они, большевики, не могут пока «сделать» такую войну, но в этом направлении «работают».

- Не знаю, как другие, - говорил Сыроватников,- но лично я  испытывал омерзение к  большевизму и тогда, когда, набравшись терпения, читал сунутую мне как-то в руки одним  агитатором листок со статьёй  Ульянова-Ленин. Помню даже её название: «О лозунгах Соединённых Штатов Европы». Кстати, написанная к первой годовщине Великой войны!  – окинул  оратор всех горящим взглядом. Затем, сурово чеканя каждое слово, продолжил.  - Так вот, в ней, этот большевистский вожак, помимо прочего, "философствует» о допустимости войны против собственного Отечества. Ради победы революции и социализма! А теперь, уважаемая Дарья Диомидовна, о народе, в его большевистском понимании, - скептически улыбнулся штабс-капитан и зачем-то посмотрел на носки своих сильно поношенных, но блестяще начищенных сапог. – Итак, оправдывая свою «революцию», а точнее – государственный переворот, большевики твердят: это , мол, воля русского народа. Однако, кто по мнению Ульянова-Ленина народ? А народ, выходит по нему,  - это всего лишь  сами большевики и пролетариат, составляющий  менее трёх процентов  населения Державы.

Остальные сословия, группы людей для большевиков - классовые враги! – блеснув глазами, почти выкрикнул штабс-капитан. - Понятно, первой очереди враг - правящая элита: сначала монархическая, во главе с Государём-Императором, после него республиканская, с Временным правительством и Учредительным собранием. Затем идут ненавистные большевикам государственные чиновники, полицейские и военные чины, служащие. Кроме названных, большевики на дух и плоть не переносят, разумеется, всех, даже полунищих  дворян, промышленников, ремесленников, помещиков, и, вообще,  землевладельцев-собственников, влючая крестьян, казаков.

Для большевизма враги - представители духовенства, купечества, мещанства, нашей русской интеллигенции и других составляющих почти всё население Державы сообществ. Конечно, нам сейчас никак нельзя преуменьшать опасность со стороны большевиков. Получая деньги от извечных врагов России, имея свою организацию, они террором, пустыми обещаниями сумели одурманить и привлечь на свою сторону не только рабочих, но и часть крестьян и даже - военных. Но обман рано или поздно выльется против них же. Выльется, господа! – рубанув воздух ребром ладони, закончил офицер.

- Как уже бывало в истории прошлых революций! – живо добавил  Оболенцев, когда увидел, что уставший  от своей  речи штабс-капитан Сыроватников снова вернулся на оттоманку. 

А ещё поручик шутливо подмигнул Даше. Всё это время она сидела за столом, с видом прилежно внимающей словам своего учителя гимназистки. Вспыхнув, девушка улыбнулась поручику –  радостно и открыто.

ГЛАВА 11.

Перенасыщенный душевными и телесными встрясками день перерос в неспокойный сон Якова Гулыги. Сначала проснулся от холода. Откинул с себя кипу мешков. Встал. Шурша и копошась, как строящий гнездо ёж, разрыл солому. Бросил на образовавшееся дно пару мешков. Наконец, влез в мягкую яму, накрылся оставшимися мешками и соломой. Согревшись, стал засыпать. Но тут голоса снизу. Яков осторожно, на карачках, выполз из своего гнезда и заглянул через люк. Никого. По-предрассветному сизо, тихо. Только теперь он догадывается втащить лестницу на чердак и закрыть лаз крышкой. 

Вновь засыпает. И спал бы крепко, если б не явившийся ужас. Ни с того ни с сего приснился полицейский, на котором он когда-то, со своими дружками, отрабатывал приёмы меткой стрельбы. Вставляет будто Яков тому, захлёбывающемуся кровью «дракону», наган в ухо, а тот оборачивается и хвать его зубами за руку, повыше кисти.  А рот огромный и зубы, как у жеребца. Наган из руки выпадает. Яков вопит от страха и боли.

Просыпается не от вопля: от собственного приглушённого сипения. Да оно, конечно, и хорошо, что  во сне грезится одно, а наяву в это время другое. Как сейчас. Снизу, через потолок, отчетливо доносится отрывистое бульканье чужой речи. Комвзвода догадывается: на мельницу пришла ремонтная бригада австрийцев. Яков, прижухнув на всякий случай, раздумывает:«Сразу выходить  ему, интернационалисту и красному командиру, к «камрадам»-товаришам или повременить?».  Можно ведь сначала через щёлку понаблюдать за ними, а потом уже, если подскажет их поведение, и «побрататься». По-пролетарски.  Но, во-первых, жрать хочется. Во-вторых, раньше Яков не раз замечал на себе очень даже уважительные взгляды военнопленных и слышал их приветствия:
- Добрай утра! Гутен морген, рот официр!

Вспомнив это, Гулыга решительно откидывает крышку лаза. Мгновенно спускает лестницу и по ней спускается сам.
- Гутен морген, камрады! Узнаёте?..

Поражённые, будто громом, военнопленные стоят, разинув рты. Будто истуканы, в поношенной, серо-зелёной униформе и своих длиннокозырьковых кепи. Правда,  немец Курт одет поверх ещё и старой, дурацкой бобровой шубой, а на голове у него заячьий треух. Наверное, подчёркивает: он, немец Курт,  не кто-нибудь, а бригадир.
- Да здра-а-ст-вует, - лупится он выпуклыми, оловянно-серыми глазами. – За-атшем здесь?

И незаметно кивает, оказавшемуся позади Гулыги рослому, краснолицему  австрийцу Карлу. Тот, поняв, обхватывает сзади красного комвзвода крепкими руками и делает ему резкую подсечку. Сдвинутая набекрень шапка-кубанка Якова спадает с его головы.  Он же летит носом вниз на запылённый пол. Вместе с ним, не отрываясь, падает и Карл. В миг, когда «интернационалист» Гулыга вывернул вбок голову, один из членов бригады уже услужливо  подавал немцу Курту обрезок верёвки. Пока трое, навалившись, держали пыхтящему и вскрикивающему комвзвода ноги, а четвёртый прижимал к полу белёсую гулыгинскую голову, Курт с Карлом крепко-накрепко связали красному «официру» руки. Обезоружили, подняли и в жалком состоянии посадили его на скамью.
- Белый власть, даль нам опят арбайт… Как это по-русски? А-а, работ, - начал холодно объяснять Гулыге бригадир Курт. – Мы подписал бумаг, что будьем ло-яль-ны  новый власть. Потому мы отправ-ляйм вам к власть.

Сообразив, что возмущаться бесполезно, Яков пытается опять взывать к чувству пролетарской солидарности взяших его в плен военнопленных.
- Товарищи, - вкрадчиво начинает он. – Так ведь это, наша, Советская власть первой устроила вас здесь на работу…
- На работу-у без зарплат! – поправляет Курт. – Только плохой обед.
- Будет и зарплата! – всё также тихо, вкрадчиво обещает Гулыга. – Затем, строже :
- Сюда, товарищи, подходят наши красные дивизии. Через несколько дней тут будет опять  наша власть. Задумайтесь, товарищи, над этим.

Отойдя в сторонку со всей бригадой, Курт бормочет  с ними   на их  языке. После недолгой беседы, красного командира развязали. Подняли с пола и нахлобучили, по самые его глаза, шапку-кубанку.  Не вернули только  кобуры-коробки с маузером. На все просительтные слова и жесты вернуть, Курт ответил три раза:
- Найн! Нэт, херр Гулыг!
 Потом подтолкнув Гулыгу к двери, махнул рукой в сторону кургана: иди, мол, подальше от мельницы. 
- Не найдётся у вас хлебца, товарищи? – не унимаясь, жалко канючит  комвзвода у  холодно провожающих его «братских» пролетариев, в униформе. – Бро-от? –  с трудом вспоминает Яков.
- Айн момент! 

Порывшись в брезентовом ранце, Курт достаёт серую хлебину,  а из кармана – блокнот с карандашом. Отрезав краюху хлеба, отдаёт её Якову. Затем, попридержав того за куртку, немец делает запись в блокноте,  с числами текущей даты в конце и просит :
- Писат-ся гир! Тут! – показывает кончиком карандаша.
- А-а, расписаться! – догадывается «интернационалист» Гулыга. – Какие ж вы несознательные, товарищи австрийские пролетарии! И ты, германский товарищ!
- Контроль! Орднунг!  - грозит ему пальцем Курт и опять машет рукой в степь: уходи, дескать, прочь.

*          *          *

Растеряв свой конно-разведывательный взвод, он формально оставался взводным командиром. С этим слабым утешением Гулыга шёл степью, выбирая путь, который по его прикидкам выведет  к остаткам выбитого из села красного отряда. Направление совпадало с бьющими в спину огненно-червлёнными солнечными лучами. По земле, тем  же курсом, перемещалась и не соразмерная его телу огромная тень. Причём голова тени опережала шагов на пять движение гулыгинских сапог. Яков испытывал от этого некую внутреннюю дисгармонию. Взял левее и вот чудо: вышел к месту, с которого открылся хороший обзор Лежанского. Печально только, что треть обзора приходилась на кладбище. Там двигалась, шевелилась большая толпа. Около стояли брички, повозки и прочий упряжной транспорт. Фигурки людей и лошадей, будто игрушечные. Яков догадался: хоронят убитых. Очень даже возможно – и его бойцов. Шкурникова, Могильнюка, Бабашкина… И его могли бы хоронить. Но, как по чьей-то воле он вышел на этот холмик, с видом на кладбище, так по той же воле, скорее – воле случая, его обошла вчера смерть.

Оторваться от грустной картины заставили показавшиеся из-за окраинных дворов двое верховых. Блеснули погоны на одном. Гулыга быстро побежал в обратном направлении.  Солнце затуманилось. Ледяной ветерок, шепелявя, шикая, что-то искал в порослях сухого  ковыля. Гулыга спустился в глубокий лог. Там должна быть вода. И не вывезенные стога.  Командир-разведчик не ошибся. Пройдя с версту, набрёл на ключ. Вода оказалась солоноватой, но он и такой был рад.  Усевшись на бугорок, отломил от австро-германской пайки кусок серого хлеба. Съел жадно, хотя  несколько раз почувствовал хруст то ли песка, то ли чего-то другого на зубах. Снова напился. А пройдя ещё с полверсты, набрёл на большой стог. Сделал в нём пещерку, забрался в неё, закупорился и крепко уснул.

Проснулся, словно от чьего-то окрика. Выбрался нуружу. Изнутри опять кто-то настойчиво подсказывал Гулыге, чтобы он поднялся по левому скату лога. Торопясь, запыхашись, поднялся. Увиденное обрадовало до слёз: из села выдвигалась колонна Белой гвардии, направляясь головой на юго-восток. А северо-западнее Лежанского слабо погромыхивала артиллерия.

ГЛАВА 12.

Ближе к обеду Северьян Мефодиевич спросил штабс-капитана Сыроватникова, так, мол, и так, он   желает материально помочь Добровольческой армии, но не  знает, к кому с этим обратиться. Тот с минуту,  до слёзного тумана  в глазах, смотрел на старика-патриота, потом, обхватив его за плечи, взволнованно произнёс:
- В тыловую службу, дорогой и любезнейший Северьян Мефодиевич. Туда как раз  я собираюсь.

Аверьян запряг лошадей. Втроём и поехали в ту самую тыловую службу. Через час  с небольшим вернулись уже с двумя добавочными подводами. На «трофейной», Аверьяновой,  решили отвезти в лазарет юнкера Незнамова. А две другие подводы, на которых приехали трое рядовых, во главе с дебелым, багровощёким унтером Силуяном, отвели под  подарки Мефодьича. Он их и отпускал, переходя из чулана в амбар, оттуда - в сарай и другие помещения. Аверьян же с унтером Силуяном руководили погрузкой, и сами взваливали на себя, то мешки с овсом, то бочонки с вином, то макитры с маслом. Бог им в помощь!  Мы же пока вспомним один кусочек жизни Аверьяна.

*          *          *

Произошло это в мае пятнадцатого года. Под  Варшавой. На одном из участков обороны Второй русской  армии. Днём, когда тихая, солнечная погода сменилась потянувшим от немецких окопов ветерком, русских солдат озадачило странное видение. На их траншею медленно, клубясь, покатили зеленоватые воздушные валы.
- Спокойно! Противник, видимо,  маскирует укрепление своих позиций! – громко объявил командир роты штабс-капитан Каганцов.

Однако рядовой Аверьян Самарцев, а с ним ещё трое, по прорытому в тыл ходу, отошли на всякий случай подальше. А когда увидели, как попав под  зелёные клубы, оставшиеся в окопах закашляли, зачихали и начали тереть глаза, Аверьян, с теми троими, бросились к ближнему лесу. На их счастье ветер рванул вбок и рассеял ядовите газы. Но после того, как солдаты вернулись на позицию, они увидели страшное. Почти все окопы оказались  заваленными скорченными телами. Одни, с тёмно-багровыми лицами,  лежали неподвижно. Другие выбирались наверх, вытаскивая заодно винтовки. Живые фуражками, рукавами, подолами гимнастёрок закрывали лица. Уцелел и командир роты, оказавшийся вместе с десятком бойцов в разрыве между газовыми  облаками. Он первым увидел двинувшихся на их позицию, вслед за газовой атакой, победно кричащих, гогочущих  немцев.
– К бою! – скомандовал офицер, и сам приложился к винтовке.

Восемь атак отбили отравленные германским хлором русские солдаты, во главе со штабс-капитаном Каганцовым.

Отбив восьмую, сами молча, с бледно-зелёными лицами полумертвецов, пошли со штыками  на попятившихся в ужасе, а потом и драпанувших немцев. Аверьян бежал бок о бок со штабс-капитаном. Он боялся, как бы им не потерять последнего живого офицера роты.

Избежав  отравления в окопах,  рядовой Самарцев, нахватался газа после боя. По малой нужде, отошёл за траншею, в обрывистый котлован. Сошёл туда и сразу ощутил острую резь в глазах, носу, а в груди, будто костёр вспыхнул. Ноги подкосились. Упал. Пытаясь встать, зашарил  по земле, заскрёб по ней ногтями… Первым к нему в котлован бросился штабс-капитан Каганцов. Вытащил на бугор. Привёл в чувство. С тех, пор у Аверьяна особо уважительное отношение к своим офицерам. 
Его самого тогда представили к Георгиевской медали. Но из-за долгого лечения в госпитале, последующих событий, награда где-то затерялась.

В госпиталь неожиданно, как белый ангел с неба, явилась его жена Ненила. Да ещё - со старшей дочерью Наташей. Оказалось, узнав из письма мужа адрес госпиталя, она сообщила об этом их замужней дочери Наташе. Та жила с семьёй в Ставрополе и работала модисткой.  Дочка помогла  деньгами. Помог своей верной домработнице и Северьян Мефодиевич. Так что, вскоре Ненила с дочкой отправились за тысячу вёрст.

Последствия отравления оказались серьёзными. Врачебная комиссия поставила точку в войне рядового Аверьяна Самарцева. Уже дома Ненила лечила его настоями из трав, которые давали ей бабки-знахарки. Балагур-пасечник дед Исидор Нагайченко,  светясь ясными, со смешинкой глазами, принёс ей какого-то густого, душистого продукта из мёда. И после его употребления в течение двух недель, худой, как жердь, Аверьян набрал свой вес, посвежел лицом. Совсем уже выздоровел, да тут эти смуты-революции: одна и вторая. Словом, - новый поворот, новая трясучка в их жизн

*           *          *

…Загрузив две подводы, Аверьян доложил об этом хозяину. Осмотрев их, Северьян Мефодиевич подозвал унтера Силуяна.
- Передай, братец, своим начальникам, что вино в этих бочёнках  для раненых. Таких, как он, - кивнул старик на юнкера Незнамова, которому штабс-капитан Сыроватников и Даша помогали устроиться в Аверьяновой повозке. – Понял, служивый?
- Так точно! – вытянулся унтер.

И обоз тронулся. Юрочка долго махал из повозки Даше и Мефодиевичу тонкой, белой кистью руки. Шутливо помахал и взявшийся его сопроводить штабс-капитан Сыроватников.

Старик, обеспокоенный тем, что вместо покинувших село белых сюда войдут красные, спустился в  потаённый погреб. Поднявшись,  попросил Аверьяна и Ненилу снести туда лёгкую, железную кровать, с постелью. С тем, чтобы в случае опасности со стороны «красных бандитов», он мог там укрываться.
- Дожили! – всхлипнула Ненила. – В своём доме надо прятаться.

А с возвращением Аверьяна, вдвоём сделали то, о чём просил Мефодьич.  Оглядев погреб ещё  раз, хозяин поднялся оттуда с грустной похвалой:
- Хорошо. Всё предусмотрено. До конца своих дней можно жить.

Ненила же сразу подумала о таившемся в огородном погребке «рыжеусом краснюке». «Надо выбрать время и навестить его сегодня», - мелькнуло в голове.

*          *          *

Обед проходил под придавленностью  расставания. Оболенцев и Даша сидели друг против друга. Временами обменивались, понятными без слов взглядами: им трудно, мучительно трудно, разлучаться. Но обстоятельства неумолимы. Одетая в сарафан,  с озорными ярко-синими васильками, и такую же кофточку девушка была отнюдь не  в васильковом настроении. Оживление внёс, как всегда, внезапно вторгшийся на их территорию поручик Кромм. Правда, от первой его новости все вновь примолкли.
Отряд  донского походного атамана Попова окончательно отказался следовать с Добровольческой армией. Около полутора тысяч конных казаков, с личным оружием, при пятиорудийной батарее и сорока пулемётах, решил ждать лучших времён в зимовниках, на краю ешё не занятой красными Донской казачьей области. Вторая новость, хотя и помельче, но она отразилась некоторой радостью на лицах.  Особенно – на Дашином и поручика Оболенцева. Их полку приказано идти замыкающим. Более того, штабс-капитан Сыроватников, с командой офицеров, включающую и поручика Оболенцева, обязаны сделать контрольный обход нижней части села. С тем, чтобы поторопить задерживающихся. А это значило: команда будет уходить ещё не скоро и последней.

Отказавшийся от обеда барон Кромм тем не менее согласился «почаёвничать».
- Чай не водка: много не выпьешь! –  пошутил он, принимая чашку от улыбающейся Ненилы.
А после чая его неожиданно потянуло на поэзию.
- Поручик Оболенцев, - просительно уставился барон на приятеля, - может,  прочтёте нам что-либо эдакое? Далёкое от революций и войн? Ну, скажем, о вашей незнакомке?
- Не моей. Блоковской, - смутился поручик. – Только мне не хотелось бы при нашей прекрасной, юной хозяйке, стихи о другой, прекрасной даме, читать.
- И всё же прочтите! – вспыхнула Даша. – Я не завистлива.

Расправив плечи, немного приподняв подбородок, Вадим начал читать. Тихо, затаённо, мягко выделяя голосом отдельные, видимо, наиболее нравившиеся ему строфы:

И веют древними поверьями
Её упругие шелка,
И шляпа, с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

Уловив на себе пристально-нежный Дашин взгляд, чуть возвысил тональность:

И странной близостью закованный,
Смотрю за тёмную вуаль,
И вижу берег очарованный,
И очаровнную даль.

По наступившей тишине, можно было догадаться, что все, даже встряхнувший головой Мефодьич, под глубоким впечатлением услышанного.
- А я, если хотите, -  первой заговорила Даша, - могу про другую Блоковскую «незнакомку» прочесть.
- Хотим. Очень хотим! – попросил, приглаживая  усы, Сыроватников. 

Встав у стола, девушка, будто на уроке в гимназии, начала звонко, внятно и с чувством: 

Под насыпью, во рву некошеном,
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на косы брошенном,
Красивая и молодая…

По мере того, как она приближалась к «обличительному» концу стихотворения, глаза её наливались болью и  даже искренним гневом. Вот, дескать, оно, наше государственное и обшественное устройство, убившее и столкнувшее в ров «красивую и молодую»:

Не подходите к ней с вопросами,
Вам всё равно, а ей – довольно:
Любовью, грязью иль колёсами
Она раздавлена – всё больно.

Закончив, Даша повела взволнованным взглядом по лицам слушателей.
- Печальный случай, - отозвался барон Кромм, - но!.. Надо было ей всё же заговорить с тем гусаром. Тем, который из окна вагона : «Скользнул по ней улыбкой нежною».
- По вашему, Аркадий Владимирович, окружающая её действительность не виновата? – стрельнула она в барона острой искоркой глаз.
- Виновата, но не настолько, чтобы звать на баррикады!

- Да-а, любим мы  бытовую неурядицу, личную драму, а то и свой порок сразу ставить в вину обществу и государству,- изломал ещё больше концы своих жёстких, чёрных бровей Мефодьич.

Даша с надеждой уставилась в Оболенцева, но тот виновато опустил глаза. Затем уже с улыбкой:
- Мне вспомнилось стихотворение другого поэта. Господина Некрасова, который очень уж много плачет по «несчастной доле» наших крестьян. Вот и в этих великолепных строчках о красавице-крестьянке, на которую «заглядеться не диво» и которую «полюбить всякий непрочь» Некрасов … фальшивит, что ли:

Поживёшь и попразднуешь в волю,
Будет жизнь и полна, и легка.
Да не то тебе пало на долю:
За неряху пойдёшь мужика…

- Дальше: «И увянешь ты…» и тому подобное, -  глядя в Дашины глаза, продолжил Вадим. – Однако, - усмехнулся он, - кто её заставляет выходить «за неряху»? Выбери  аккуратного, нормального. Разве мало таких в России?

- Вот! То, о чём  говорили намедни, господа! – скрипнул полюбившейся ему оттоманкой, Сыроватников. – Каждый волен выбирать по себе.

Несколько расстроенная Даша смотрела на опустившего слегка голову Оболенцева, и перед ней промелькнуло лицо Якова Гулыги.  Таким, как оно было за первым у них ужином: страстным, уверенным, с полыхающим пламенем глаз.

*          *          *

Ещё днём, по обманному для красной разведки маршруту, из села выдвинулся конный отряд полковника Глазенапа. Значительно позже, другой дорогой пошли колонны основных сил. В авангарде - Корниловский полк. Марковцам предписывалось на этот раз идти, обеспечивая безопасность тыла армии. Уже в серых сумерках из Лежанского потянулась длинная череда обоза.

Обходя дворы и дома, команда штабс-капитана Сыроватникова торопила, подгоняла «ненароком» заснувших, подгулявших, флиртующих и  прочих не обязательных в дисциплине добровольцев. Последними из таковых оказались трое кадет-пятиклассников, пылко объясняющихся поочерёдно в любви светловолосой, зеленоглазой девчушке – дочери местного мельника. Увидев на пороге строгого штабс-капитана, мальчики-кадеты мигом расхватали свои чёрные шинели, винтовки и прыснули из дома. Выйдя из двора, офицеры увидели их уже далеко впереди, бегущими к свой батальонной колонне.

Зашли в ставший для них родным дом Новосёловых. В гостиной застали мрачного Северьяна Мефодиевича и его юную красавицу внучку. Ненила отправилась проводить уходящего в поход  Аверьяна.
- Любезнейшие Северьян Мефодиевич и Дарья Диомидовна, - слегка поклонившись,  произнёс штабс-капитан Сыроватников, - от всех нас хочу засвидетельствовать наше глубочайшее к вам почтение. Благодарим вас и…, - глотнул он от волнения, - прощаемся с вами, милыми, по-настоящему русскими людьми.

Поочередно обнялись. Поручик Оболенцев, выходя из двора, задержал Дашу у калитки. Она остановилась, запрокинув чуть-чуть лицо, не отрывая от него широко распахнутых, повлажневших глаз.
- Я вернусь, Даша! – пообещал он ей. – Мы все вернёмся!
Быстро наклонился, поцеловал её, растерявшуюся, в губы, потом – в глаза, щёки и, подхватив винтовку, кинулся догонять товарищей. Из улиц, переулков выходили и вливались в общую колонну армии  строи отделений, взводов и рот.

- Как ныне сби-ра-а-ется ве-е-щий Олег, - доносится издалека.

Даша, грустно улыбнувшись, задерживается у калитки. Она стоит, пока не улавливает едва слышимое, малоразборчивое, угасающее с удалением поющих:

Здорово, кудесник, лю-би-мец богов:
Здрав…жел… ем ваше Пре-восх…ство!..

Голова строя Белой Добровольческой армии была в то время уже далеко в степи. Она двигалась в сторону придавленного мраком осветлённог края неба.

ГЛАВА 13.

Поручик Оболенцев пообещал вернуться к Даше. Красный командир Яков Гулыга вернулся к ней без обещаний. Вернулся не один, а с пополненным больше чем  наполовину новыми бойцами тем же отрядом. Сначала по улицам прошли строи пехоты.  Покачивая на ухабах куцыми стволами, проехала в конных упряжках  орудийная батарея. Потом тыловые обозы.И только  за ними, не очень молодецки, прошлёпал копытами  обновлённый  почти полностью, за счёт новобранцев, разведвзвод Якова Гулыги. Комвзвода всё тот же. Только вместо потерянной в бою шашки, у бедра свешивается  экзотическая драгунская сабля. А взамен отнятого пленными австрийцами престижного  маузера, - наган, в кожаной кобуре. Памятная, сохранённая Яковом штука! Проверенная. Надёжная. С ней, то есть, - с наганом, он отрабытывал когда-то  вместе с дружками меткость стрельбы по  захваченному и уведённому в лес полицейскому. Из нижних чинов. Многодетному. Тому, которого Яков «из жалости» прикончил выстрелом в ухо.

Из дома Северьяна Мефодиевича, шествия красных не было видно. Однако знакомые звуки духового оркестра и слова большевистской "предначальной молитвы", с их митингующей «заутрени»,  доносились отчётливо:

Ве-есь ми-и-ир насилья мы разру-у-ушим
До-о основанья, а-а-а затем…

После ритуально-молитвенного «Интернационала» исполнили свою панихидную, «по погибшим героям»:

Вы жертвою па-ли в борьбе-е роко-во-ой…

Наконец, выслушав пламенные речи ораторов и отблагодарив их голосистым «Ура!», красногвардейцы стали растекаться по местам прежнего постоя. Всё повторялось своим противоестественно-естественным ходом.

С утра устроив Северьяна Мефодиевича в его «убежище», Даша, взяв сумку, с красным крестом на боку, пошла вслед за Ненилой к раненому Шкурникову. Под слезливые благодарности и покаянные шмыганья пациента, Даша обработала его рану, перевязала чистым бинтом.
- Попробуем встать! – тронув Шкурникова за плечо, попросила она.

Заскрипев крышкой ларя, кряхтя, раненый приподнялся. Поддерживаемый Дашей и Ненилой встал на ноги. Сделал шаг, осторожно наваливаясь на ступню,  забинтованной ноги.
- Больно, но можно терпеть, - выговорил  он, жмуря маленькие глазки. –  Если  палку в руку, то и заковыляю.
- Полежите ещё денька два, а там посмотрим, - усадила его Даша опять на постель.

Закрыв дверь погребка, пошли через сад ко двору. Ещё издали увидели у калитки осёдланного гнедого коня. У Даши перехватило дыхание. И было отчего: у запертых Ненилой дверей дома нетерпеливо топтался красный комвзвода Яков Гулыга. В той же чёрной тужурке. Тех же высоких сапогах и защитных бриджах. Только вместо шапки-кубанки - кожаная фуражка, с кровянистой звездой. А вот по выражению лица стройный, узкоплечий, блондинистый Яков и тот, и не тот. Узкие, сизовато-красные губы сжаты. Из потемневших голубых глаз не полыхающее  романтикой пламя, а сквозящая тоска. Или даже – обидчивая жалкость.
- Зравствуйте, Дарья Диомидовна! – не сумев сдержать однако вспыхнувшей  радости, выговаривает он.

Даша, вмиг позабыв обо всём и всех, быстро подходит, берёт в свои ладони кисти его веснушчатых рук и согревает Гулыгу загоревшимся взглядом:
- Здравствуйте, Яша. Рада вас видеть живым и здоровым.

Ненила лишь снисходительно  кивнула «Яше». «Явился, дьявол, на нашу голову! - говорил её взгляд. – Хорошо, что хозяин Мефодьич вовремя в своё "подполье" ушёл".

Юная хозяйка пригласила незваного гостя в дом. После того как он в прихожей, по просьбе Ненилы, снял ремень с кобурой, тужурку, фуражку и  помыл руки, Даша усадила его за стол. Ненила поставила перед ним тарелку с куском яблочного пирога и большую чашку чая.
- О, ваш чаёк! Соскучился по нему! – повеселел  Яков и хлебнул из чашки.

С этим полудетским возгласом, без куртки, фуражки и ремня с кобурой, он опять кажется Даше по-домашнему простым, добродушным мальчиком-подростком.
- Ну, а как вы тут, без нас, белых принимали? – согнав неожиданно благодушие и простоту, вцепляется он в Дашу колючим взглядом. – По данным нашей разведки  пиры-застолья  с «золотопогонниками» вот тут же устраивали?
- Для нас нет ни белых, ни красных, -  чуточку побледнев, отвечает Даша. – Те и другие русские люди.
- Да нет,  Дарья Диомидовна,  разведка докладывает, што вот за этим столом…
- Подглядывать в чужие окна – это обязанность красных разведчиков? – сев напротив, тихо ошеломляет его девушка.

Не сводя с неё глаз, Яков кладёт на тарелку надкушенный кусок, и  медленно наливается  густо-малиновой  краской. Наливается до корней своих шелковисто-белых, немного растрёпанных волос. Наконец,  собравшись, как ёж, в оборонительный клубок, выставляет направленные в неё иглы:
- В борьбе с ненавистными, классовыми врагами, дорогая барышня Дарья Диомидовна, любые способы и средства годятся. Вот так! – укалывает он её резким подскоком своего напружиненного вида.
 Отодвигает чашку, встаёт и уже с открытой неприязнью косится на дверь кабинета Северьяна  Мефодиевича:
- Не вижу вашего «милого дедушки», который  чуть ли не целовался вот за этим столом с беляками? Это они его из тюрьмы освободили?
- Не вы же, хотя и обещали! – спокойно парирует Даша. - А  белые, то  есть, наши русские офицеры, без обещаний не только его освободили, но и от расстрела спасли.

- О-о-о, Дарья Диомидовна,  вы настолько осмелели, што уже обвиняете меня и расхваливаете врагов революции. Ваших ухажёров-кавалеров! – топает он сапогом и  то ли угрожает, то ли хвастает: - Само моё пролетарское  происхождение меня заранее во всём оправдывает! Понятно? И снова о том же: - Так, где сейчас гражданин Северьян Новосёлов?
- Уехал к двоюродному брату на Кубань, - спасая дедушку, лукавит внучка. – Куда точно, он не говорил.
- Значит вы теперь хозяйка дома и двора? – окончательно переводит себя  комвзвода  из гостя в роль чекиста-следователя.

Не ожидавшая таких перемен в Якове и такого поворота разговора Даша едва сдерживает негодование. Но всё так же, спокойно разъясняет: дом, хозяйство на ней по письменной доверенности. Скоро приедет её мама, и они вдвоём будут хозяйствовать. Гулыга меж тем начинает с  упоением твердить о каком-то Декрете пролетарского «вождя» Ленина. О том, что согласно Декрету, лица, из богатых классов, имеющие доход пятьсот рублей в месяц  и больше, обязаны иметь справки домовых Комитетов об этих доходах и платить налоги. И тут Даша начинает терять терпение.

Она вызывающе подходит к окну. Заледенело смотрит на потряхивающего гривой гулыгинского коня. Гулыга же, усмехнувшись в её сторону,  опять о своём. Теперь о Декрете, регламентирующем «всеобщую трудовую повинность». Она,   Даша, наравне с другими «богатыми», должна якобы  отрабатывать  каждый день опредлённые часы на пользу революции и общества. Потом, сам уже, видимо, устав от своих нравоучений, Яков  тем не менее начинает нудно  разъяснять девушке суть Декрета о реквизиции жилплощади у богатых. Этот Декрет требует  и от неё, гимназистки Дарьи Ласточкиной, отдать своё жильё «бедным», оставив себе только одну комнату. Ведь богатой квартирой по Декрету вождя надо считать всякую, где  комнат больше или равно числу душ проживающих…

В этом месте Даша вспыхивает:
- Яков,  вдумайтесь, какой  вздор вы несёте? – гневно перебивает она, не зная, что  комвзвода почти дословно пересказывает Декрет. – Выходит, имея всего одну комнату, я уже буду считаться богатой, со всеми отсюда последствиями? - И вот что ещё, красный командир Гулыга, - обжигает она его жаром своих глаз. – Доходы-налоги не ваше дело! Также, как и общественные работы для богатых. Придут письменные уведомления из Совета, будем платить положенное по ним. Станем рыть канавы и мести улицы. А ещё, извините,  выносить горшки после вас. Но пока мы официальных документов не получали.  Платить же по воле любого, зашедшего в дом командира взвода, было бы глупо даже мне, малоопытной в подобных делах. И кроме того, - подошла она к нему уже опешившему и плюхнувшемуся на стул, - будете самуправничать, пойду к вашему комиссару Давиду Вайсину. Расскажу ему не только о нынешних ваших придирках, но и о другом. Не забуду и про убитого вашим подчинённым нашего бычка Буланчика…

Её  взрывной монолог действует моментально. Из багрового, будто варёный рак,
Гулыга покрывается мертвенной бледностью. Сидит, словно окаменев.  Лишь пересохшие губы то дёргаются, то вытягиваются. Решают, какую эмоцию выразить.  Выбирают кислую полуулыбку.
– Ну-у, во-от и обиделись, Дарья Диомидовна! – трусовато  фальшивит красный комвзвода. – Вместо того, штобы повиниться за сотрудничество с белой контрой, обижаетесь.
- Виниться мне не в чем! – холодно бросает девушка и зовёт Ненилу.

Подходит к вышедшей из кухни работнице, шепчет ей что-то на ухо. А после - заинтригованному Гулыге:
- Пойдёмте!
- Куда? – встаёт тот.
- Не бойтесь, не в стан к белым.

В прихожей оделись.  К удивлению Якова идут не на улицу, а в сад. По тропинке, через пустынный огород, подходят к погребку. Ненила открывает дверь и,  войдя внутрь, зовёт:
- Михайло Данилыч, вы не спите?
- Та сколько ж  можно ищё спать! – сипло покашляв, отвечает в полусумраке Шкурников.
- А мы к вам вашего командира привели, - объявляет она и, чиркнув спичкой, зажигает свечу, в подсвечнике на днище бочонка.

Подхватывает «ранетого» сзади под плечи и помогает ему сесть.  Даша пропускает вперед себя Гулыгу.
- Шкурников! Михаил! Так ты живой? – ошалело вскрикивает комвзвода.
Тот, не менее удивлённый, приподнимает зад, тянется руками ко взводному:
- Вот только благодаря им и живой, - показывает он жмурящимися глазами на Ненилу и Дашу. – Не дали белым офицерам меня, как кабана,  заколоть. Ухаживали, будто за дитём. Ведро с моим дерьмом отсюда выносили. А молоденькая наша барышня… То исть, извиняюсь, Дарья Диомидовна, лучше всякого лекаря меня лечила-перевязывала. А вы, товарищ командир, - спохватывается  отделённый, - тоже оказывается живой?...

Яков потрясён в очередной раз. Как говорится, сбит с панталыку. Наконец, подходит к Даше, стеснительно кладёт ей на плечи свои ладони и сам винится перед нею:
- Простите, Дарья Диомидовна, меня дурака недотёпистого! Простите, Даша!
- Да уж прощаю! – протягивает девушка «недотёпистому»  узкую ладошку.

Гулыга тут же решает: пришлёт сейчас повозку и раненого увезут в лазарет. Помялся, спрашивает: опасна ли рана? Узнав, что через неделю раненый сможет ходить, подвигав светлою щетинкою бровей, предлагает:
- Дарья Диомидовна, к вам всё равно кого-нибудь поселят. Так, может, нам со Шкурниковым, по старому знакомству, у вас и стать на постой. Нас двое, да я для ухода за ним бойца  пришлю?

На том и согласились.

Остаток хмурого, зашуршавшего снеговой крупой дня Даша жила под впечатлением неприятной встречи с  Яковом. Созданный ею романтический образ борца за народную правду красного командира Гулыги  мерк. Мерк, как уходящий день. Зато ночь осветила её солнечной радостью: приснился он, Вадим. Сияющий, в светлом мундире, с золотистыми погонами, он нежно обнимал её и говорил: «Я же обещал тебе вернуться, Даша. Вот и вернулся!..».
               
ГЛАВА  14.
               
В начале марта восемнадцатого года части Белой Добровольческой армии приблизились к границе Кубанской области. В первые станицы и хутора входили без боёв. Наоборот,  казаки принимали белых гвардейцев как своих союзников.  Гостеприимно распахивали дворы. Приглашали на постой. Смущенно отказывались от денег за пропитание и жильё. Так было и в станице, в которой остановился отряд генерала Сергея Маркова. Входящая в него рота полковника Нехорошева заняла дома на окраинной улице. Двор, где обосновались поручик Оболенцев, штабс-капитан Сыроватников и ещё трое офицеров,  сразу наполнился синим, пахучим  дымком. Костёр, под поставленным над ним котлом, заплясал ярко, с веселым потрескиванием. С весёлым же видом смугловатая, чернобровая казачка-хозяйка Катерина потрошит  упитанные,  изжелта-белые тушки кур. Время от времени,  с приветливым любопытством она поглядывает то на снующих мимо неё постояльцев, то на своего мужа-«чёловика»: он сдирает шкуру с крупного барана-валуха. Помогать вызвался штабс-капитан. Он оттягивает кудлатую шкуру не очень уверенно, одними кончиками пальцев.
- Та чёго вы боитись! – кивает Катерина  на полуободранного барана и  белозубо смеётся.

Побулькав тушки кур в закипающий котёл, она легонько отстраняет штабс-капитана от непривычного для него дела. Крепко захватывает край бараньей, сизовато-розовой изнутри шубы смуглыми руками и туго берёт «на себя». Нож в руках хозяина задвигался быстрее. Вскоре полностью раздетая туша уже лежит на расправленной по земле шкуре. А из кипящего котла между тем исходит такой одуряюще аппетитный дух, что животы у всех сосёт.

Катерина ссыпает в котёл белую горку уже нарезанной  картошки. Добавляет приправы и, сочувствуя постояльцам, обещает:
- Ище трошки и готово, гостёчки дорогии!

По другим дворам, или по здешнему – куреням, такие же картины. Со всех сторон доносятся предсмертные вскрики кур, гагаканье гусей. Только бараны, наверное, из уважения к гостям, безмолвствуют, даже под ножами.

После сытного обеда, под стопки ароматной, с дымком араки, Сыроватников и Оболенцев, завернув в бумагу половинку куринной тушки, идут в лазарет проведать юнкера Незнамова. Увидев их на пороге, юнкер даже чуточку слезу пускает. И сам же стыдится своих искренних чувств:
- Извините, господа, это от насморка!

На грубом табурете, перед кроватью, Сыроватников разворачивает пакет. Разламывает сочный, душистый гостинец и с шуткой к Юрочке:
- Приказ – скушать, юнкер!
- Вообще-то, нас недавно очень даже хорошо покормили, но раз приказ!

Юрочка ест аккуратно, не слышно откусывая крохотные кусочки, придерживая куринную ножку тонкими, белыми пальцами. Поев, благодарит, а потом, по-мальчишечьи, захохотав, рассказывает: в лазарет, к своему раненому другу «Его Императорское Высочество» заходил. Те, кто его не знал, на цыпочках перед ним ступали.
- Меня самого когда-то перед ним разыграли! – непринуждённо  хохочет Сыроватников. – Сходство-то один к одному.
-  Пётр Эдуардович сам может кого угодно разыграть! – смеётся Оболенцев.

Они говорят о прапорщике Петре Шмидте, из Технической роты. Высокий, одетый в черкеску прапорщик поразительно похож на Великого Князя Николая Николаевича. Один офицер, увидев как-то его впервые, подходит к нему с эдаким почтением и шепчет на ухо:
- Ваше Императорское Высочество, я вас узнал!
Прапорщик Шмидт:
- Ну и молчи!

После объяснил всем, не понявшим смысла его ответа: если бы он попытался разуверить офицера, тот всё равно остался бы при своём мнении.  А вот приказ «Великого Князя» заставил офицера молчать и не распространять вздорный слух.
Пожелав юнкеру скорейшего возвращения в боевой строй, офицеры отправились на свой двор. 

А вечером Белая гвардия уже выступила из станицы. Выступила, не ожидая, что не все Кубанские селения будут такими же гостеприимными.

*          *          *

Ранним мартовским утром, приближающуюся к станице Березанской   колонну  Корниловского полка накрыли разрывы шрапнели. Командиры засекают: батарея бьёт из гущи станичных садов. Колонна сходит с дороги, залегает. Дождавшись тишины, белые перебежками продвигаются к окраинам. Но не тут то было:  разрывы шрапнели дополняются дробной стукотенью пулемётов и винтовочными залпами. Огонь из «красной» станицы настолько плотен, что, потеряв убитыми и ранеными несколько бойцов, корниловцы прижимаются к земле.

Наблюдающий за боем генерал Лавр Корнилов  в замешательстве. Он никак не ожидал от станичников такого вероломства. Кроме того, его задевает, что красные заставили упереться лбами в землю  добровольцев полка его, Корнилова, имени. Впрочем, тень растерянности лишь накортко пробегает по худощавому, монгольского типа лицу генерала. Подняв бинокль к поблёскивающим глазам, он спокойно осматривает станицу. Опускает бинокль. Велит вызвать  Маркова. Тот скачет аллюром, "в три креста". Резко останавливает коня, смотрит на командующего с видом подчинённого, готового идти хоть на смерть ради выполнения приказа старшего.
- Сергей Леонидович, - негромко просит  Корнилов, - помогите  корниловцам. Если не выбьем красных из станицы, к вечеру попадём в окружение.
- Слушаюсь, Лавр Георгиевич!

По сигналу трубы  марковцы строятся и дружно, торопко идут к линии огня.  Идут сквозь  редеющий туман. Под любопытным взором вставшего над станицей подслеповатого светила. Рота полковника Нехорошева на левом фланге полка. Шагают цепью. Слева от поручика Оболенцева - невозмутимый штабс-капитан Сыроватников. Справа – хмуро вглядывающийся в станицу поручик барон Кромм. Всё громче, трескучее нарастает какофония боя. Само небо, кажется, вздрагивает от оглушающей пальбы красных. Палят одиночными и залпами.

Неожиданно  ружейная стрельба дополняется перестуками  сразу нескольких пулемётов.  В цепи, в разных местах, падают почти одновременно трое добровольцев. Падают не слышно: всё заглушено стрельбой. Хотя по искажённо открытому рту одного бойца видно, что он вопит от боли. Остающиеся в цепи живые, делая шаг в сторону, обходят павших, и мерно движутся вперёд. Поручик Оболенцев, ловит себя на мысли: хорошо,  что такая пальба. Не слышно визга пуль: он смущает дух и разум. Толкает, случается,  на  глупые поступки.

Цепи идут, как всегда, с винтовками в положении - «На ремень». Только изредка, один или несколько офицеров, стреляют по «вредным» целям. Вот, как в этот момент. Командир взвода ротмистр Журавлёв взмахами  руки даёт команду. Штабс-капитан Сыроватников, в паре с поручиком Оболенцевым, вскидывают винтовки. Остановившись, прицеливаются. Вспышки выстрелов. Пулемёт красных смолкает. Оболенцев запечатлевает обернувшегося к нему  барона Кромма и его взброшенный кулак, с вытянутым вверх большим пальцем. Ешё бы! Красные по одиночке начинают бежать от окопов. А когда добровольцы бросаются к  окопам со снятыми с плеч винтовками, «товарищи» бегут толпами. По пути к станице их начинает полосовать шашками наскочивший с фланга конный дивизион.

*          *          *

Следующим, тоже туманно-сизым рассветом, опять бои.
               
Для того, чтобы перейти железную дорогу Тихорецк – Екатеринодар и обепечить безопасность  тылов своей  армии, генерал Корнилов принимает срочные меры. В частности, из станицы Журавской на станцию Выселки он отправляет Корниловский полк и конный дивизион полковника Гершельмана. Коротким боем, почти без потерь Белая гвардия взяла Выселки. Полк вернулся в Журавскую. Конный дивизион временно оставался на станции. Его минёры должны были подорвать железную дорогу на Тихорецкую.  Но полковник Гершельман с подрывом не торопился. Воодушевлённые лёгкой победой конники оставались в Выселках в необъяснимой, праздной беспечности.  Они не заметили ни того, как  красный бронепоезд  подошёл  вплотную к станции, ни высаженного из его стального чрева красного десанта. С платформ ударили  орудия. Из бронированных амбразур зататакали, забили вспышками пулемёты. К постройкам, занятым белыми конниками, кинулись густые цепи красногвардейцев. Вникнув в обстановку,  полковник  Гершельман чуть ли не  панически скомандовал:
- По ко-о-ням!

Подобрав нескольких убитых и раненых, дивизион  ушёл из Выселок и растаял в ночной степи.

Корнилов, сдержанно выслушав начальника штаба о создавшейся ситуации, направляет тут же в Выселки Партизанский полк генерала Богаевского. Всего несколько часов назад вышедших из тяжёлого боя донцов Богаевского начали будить и собирать по дворам.  Чертыхаясь в звёздную темноту, строились повзводно и поротно. Двинулись зевающей вереницей. Старались подойти к станции незаметно. Но как только развернулись в цепи, в  утренней тиши, над Выселками, разлился мелодичный сигнал кавалерийской трубы. Будто откликнувшись на её зов, из-за дальних холмов выкатило солнце. Оно било слепящими лучами прямо в глаза наступающим партизанам. А красные били своими пулями и гранатами. Били на выбор. Партизанам стало не до атаки.

И вновь аллюром мчит в штаб Белой гвардии с тревожным донесением вестовой.  А спустя пару часов, в сторону «проклятых» Выселок уже торопится отряд генерала Маркова. Отряд-выручалка.

Перед пологими холмами, в верстах двух от станции, развернулись в шеренги. Заняла позицию батарея. Из-за холмов слышится отчаянная стрельба. Навстречу поднимающимся на возвышенность  марковцам бредут «побитые» партизаны. Многие в бинтах, с кровянящимися ранами. Несут убитых.
- Кого несёте, казаки? – окликает ротмистр Журавлёв четверых донцов, несущих кого-то на шинели?
- Полковника Краснянского, - ответил кряжистый, чернобородый казачина. – Тихона Петровича, - добавил он, утирая рукавом набегающие на щёки слёзы.
- Отомстим! – обещает кто-то из марковцев.
- Там у них матросы! Нашим раненым головы отрезают! – предупреждает казак.

Взглянул бы в этот момент штабс-капитан Сыроватников на своего соседа по шеренге!  Не узнал бы! При слове «матросы» лицо поручика Оболенцева стало белым, как та папаха генерала Маркова. И шёл поручик уже, не слыша свиста пуль,  подсознательно оценивая поле боя. Перед ним, зримо, как наяву, замаячил вдруг вызолоченно-серый, шпилистый Петроград. Нарисовалась бесчинствующая, орущая чёрная толпа, в бескозырках. Она сгрудилась вокруг его отца – Генерального штаба полковника Оболенцева. В те дни он приехал с  фронта, в Генеральный штаб для решения какого-то важного вопроса. Один из немногих, отец не боялся ходить по бушующему порочными страстями Питеру в полной форме и при наградной  шашке. Этим и привлёк к себе  «революционных братишек». Они уже перебили своих морских начальников-адмиралов, и теперь их революционная месть переметнулась на сухопутчиков…

- Готовсь! – отвлекает Вадима команда ротного.

Винтовки сброшены с плеч в положение: «На руку».  Едва подошли к краю пологого холма, а им навстречу, нос к носу красные шеренги. Добровольцы палят  в упор.  Десятки убитых и раненых «товарищей» валятся под ноги белых офицеров. Красным стрелять уже некогда. Идёт работа штыками и прикладами. Жуткие вскрики, хрипы, удары, дробящиеся черепа и хорошо ощутимые в прохладе утра запахи пота и крови. 
Поручик Оболенцев видит бегущего на него с диким, похожим на плач воем красногвардейца. Боец, видно, бывалый: с длинного выпада целит офицеру штыком в солнечное сплетение.  Поручик делает шаг влево.  Руки сами собой выбрасывают винтовку чуть  вправо и вперёд. Промахнувшийся красногвардеец сам напарывается на штык поручика. Замолкнув,  сгибается в коленях. Пока Вадим высвобождает штык, другой красный замахивается на него прикладом. Но того валит выстрелом из револьвера штабс-капитан Сыроватников.

К их чести, офицеры-добровольцы с одинаковой ловкостью  владели  как огнестрельным, так и  холодным оружием, не исключая винтовочного штыка. Не удивительно, что красные скоро отступили. Однако и атака марковцев тут же застопорилась: по ним начали бить орудия и пулемёты красного бронепоезда. Того, который, «благодаря» полковнику Гершельману, подошёл из Тихорецкой. Начала пристрелку и белая батарея. Лёжа  на окроплённой чьей-то кровью сухой, прошлогодней траве-старюке,  Вадим вернулся к жутким воспоминаниям.

Сам он не видел, как толпа матросов глумилась сначала над живым, а потом и мёртвым его отцом. Поручик был в своей части. Подробности ему позже рассказал их дворник Михеич.  После того, как по словам доброго Михеича, «матросня» разошлась, со снятой  «с вашего папаши» саблей,  он  подошёл  к «шибко истерзанному полковнику», и тот показался ему живым. Михеич нанял пролётку. С помощью другого дворника отвез «полковника, Алексея Вадимовича», в больницу. Но «дохтуры» сказали Михеичу, что полковник мёртв…

- Пе-ре –беж-ками-и! Ори-иен-ти-ир…, - раздаётся команда ротного.

Отвлечённый от воспоминаний поручик, рад, что ротный командир живой и, судя по голосу, даже не ранен. Приготовился, чтобы встать.  Но в полусотне шагов взрывается присланный красными снаряд. С дальней мельницы злобно затыркал ещё один пулемёт. Звонкими , весенними синицами  затенькали пули.
- Марков!  Сергей Леонидович! – раздались голоса. - А вон, кажется, и Корнилов.
Генерал Марков, как обычно, не обращая внимания на пули, посвистывающие у его «приманчивой» белой папахи, приближался верхом, в паре с каким-то казаком. А вдали, сбоку от ската холма,  завиднелась группа всадников, с развевающимся над нею трёхцветным Российским флагом. На поле боя выдвинулся Корнилов со штабом.
- Вы прибыли вовремя, есаул! – доносится до Оболенцева знакомый голос командира отряда.

Повернувшись, поручик Оболенцев хорошо видит Маркова. Тот сдерживает поводом танцующего  коня и растолковывает что-то  сопровождаюшему его казаку. Им оказывается любимец донцов, рослый красавец есаул Власов.
- Атакуйте в этом направлении! – доносится до Оболенцева. – Там матросы!
- Слушаюсь, Ваше Превосходительство! – молодцевато взбрасывает есаул вытянутую ладонь  к своей папахе.

Вскоре, его алый башлык уже мелькает впереди ринувшейся в атаку конной полусотни.
Двинулись и марковцы. Шли в открытую, по следам «работы» казаков. Оболенцеву и его товарищам по цепи приходится то и дело обходить лежащих в одиночку и кучами порубленных матросов. Казачья шашка не пуля: кровь багрово-темными ручейками  струится из под трупов, стынет, собираясь лужами, в выемках.

Уже после боя Оболенцев и Сыроватников увидели сгрудившуюся в одном месте, спешенную казачью полусотню. Оттуда явственно доносились рыдания. Подошли. Сняв папахи, осторожно продвинулись вперёд. В кругу, не скрывающих слёз  донцов, на растеленной шинели, лежал сражённый матросской пулей есаул Власов. Его белый, с чёрными бровьями и усами лик и в смерти был прекрасен своею мужественною красотой.

ГЛАВА 15.

За месяц с небольшим Даша повзрослела больше, чем за последние два-три года. Она уже не смущалась, когда к ней тот же Яков Гулыга или Ненила обращались по имени отчеству.
- Попрошу Якова, чтобы не отбирал у нас телегу с лошадьми, - сказала она Нениле.
- Умница вы, Дарья Диомидовна! – похвалила Ненила. – А то я думаю: отберут, даже дров не на чём будет привезти. Завтра думаю съездить к Журавке. Там всякого сучья  много паводком нанесло.
- Вместе съездим!
- Дашенька,  тебе же на «буржуйское перевоспитание»?
- Ничего, денёк обойдутся без меня! – смеётся Даша. 

Перевоспитанием вернувшаяся в село советская власть называет принудительные для местных «буржуев» работы. Но это пустяки, по сравнению с тем, что творилось сразу после ухода белых.

Весь первый день власть митинговала и пела. Во второй - расклеивала по заборам и стенам объявления: «Всем гражданам слободы Лежанская, имеющим огневое и холодное оружие, боеприпасы сдать немедленно…  За неисполнение – революционно-карательные меры, включая расстрел. Предревтрибунала, комиссар Вайсин.». «Гражданам-кулакам, названным в этом списке, быть готовым к высылке из слободы завтра… Иметь только личные вещи, список которых прилагается. Предсовета Небейлежаченко.».

На третий день конные и пешие красногвардейцы стали сгонять на площадь тех сельчан, которые не пожелали идти туда добровольно. Даша впервые увидела, как расстреливают людей. Оказалось –  тоже по продуманному, революционному порядку.

Взойдя на сколоченный из грубых досок помост, знакомый уже Даше рыжебородый, рыжеусый комиссар Давид Вайсин сначала достал из кармана своей длинной шинели пенсне. Долго и старательно протирал его скомканным платком. Ловко насадил эту пару стёклышек на переносицу. Вскинув голову, гордо сверкнул ими,  и торжествующе стал читать приговор. Читка адресовалась стоящим поодаль, на фоне начинающегося за площадью пустыря, троим сельчанам. Двум пожилым и одному подростку, лет пятнадцати. В приговоре, утверждалось, что двое пожилых утаили от советской власти «для враждебных целей» против неё «две единицы» огневого оружия, «а именно - два охотничьих ружья». Гражданин же Семён Нефёдов, пятнадцати лет, с «теми же намерениями» хранил якобы у себя ручную бомбу.

Закончив читку, комиссар картинно махнул несвежим платком начальнику конвоя. Начальник крикнул что-то стоящим напротив  приговорённых шестерым солдатам.  Те вскинули винтовки. Грянул залп. Пожилые приговорённые  опрокинулись на спины. Подросток упал ничком, выкинув вперёд правую руку. Вспугнуто  каркнув, с пустыря взлетела стая ворон. А почти двухтысячная толпа сельчан на площади словно закаменела. Лишь один то ли удивлённый, то ли сожалеющий голос:
- Эх, ма!..

И сотворённое Дашей крестное знамение, с шёпотом тихой молитвы. Да ещё стук сапог, сходящего с помоста комиссара Вайсина. Подошёл к расстрелянным. Протёр снова запотевшее пенсне. С нездоровым любопытством начал  рассматривать казнённых.
- До завтрашнего утра не убирать! – приказал он  подобстрастно приблизившемуся к нему плюгавенькому мужичку, одетому  в новый, но не по его росту полушубок. Это и был Предсовета Мина Небейлежаченко - неизвестно откуда и зачем появившийся тут, с год назад,  чужак. До революции, он со своей семьёй хотя и держал  огород и сад, но –  большей частью в забурьяненном виде. Семья жила в основном за счёт отхожих заработков своего любящего погулять, побродяжничать отца и мужа.

В тот же день, вернувшаяся домой Даша увидела с крыльца дома ещё одну картинку революционных будней. Двое красных верховых, с оголёнными  саблями, гнали впереди себя пятерых военнопленных австрийцев, с немцем Куртом во главе. К этим,  присланным сюда два года назад,  для работы в сельском хозяйстве пленным, в Лежанском давно привыкли. Вреда от них никакого не было. И вот на тебе: гонят пленных как преступников. Да кто гонит?   Те которые совсем недавно называли их товарищами и с кем нередко братались на фронтах.
- Курт, вас ист лоз? – кричит Даша.
Что, дескать, случилось?
- Я ест «буржуаз»! – оборачивается немец.- Мой шуб ест богатый! – возмущённо выкрикивает  он, встряхивая полами дряхлой бобровой шубы.

Впрочем, пленный унтер-офицер Курт Вальдштейн прекрасно понимал, что дело не в его имуществе. Оно даже не в том, что бригадир Курт вроде бы эксплуатировал других пленных –«австрийских пролетариев». Просто «рот официр» Гулыга припомнил им всем ту «не братскую» встречу на мельнице. Клюнувшее же  на  донос Гулыги командование отряда  пока не подозревало, какую свинью  себе и своим начальникам подкладывает командир разведвзвода.

*          *          *

Сам  Яков Гулыга эти дни хлопотал, чтобы избавить  свою «возлюбленную Дашутку» от установленных для  «буржуазных» и других «богатых» семей принудительных работ. Однако назначаемые Советом инспекторы-контролёры были неумолимы. Единственное на что они согласились,  так это на выбор для молоденькой гимназистки «щадящей работы». Её назначили «персональной уборщицей» в кабинет к «самому комиссару».

Накануне их поездки с Ненилой за дровами, Даша пришла к месту своей трудовой повинности пораньше. С тем, чтобы помыть, почистить, поскоблить в кабинете задолго, до прихода комиссара Вайсина. Того самого Давида Иосафовича Вайсина, с которым у неё не заладилось ещё с  памятного им обоим застолья в их доме и к которому она испытывала, мягко сказать, неприязнь. С возвращением красных,  она сама видела, как комиссар выпроваживал из села в далёкую ссылку размещённых на бричках, лишённых имушества, плачущих, а то и бившихся в истерике сельчан. И, как не вглядывалась  тогда Даша в его, скрытое огнисто-рыжей волоснёй лицо, жёсткие, ястребинные глаза, она не увидела в них даже намёка на жалость. Также, как не увидела жалости, или  хотя бы сочувствия, при расстреле тех троих сельчан. Поэтому даже краткие встречи с ним, его приветствия, обрывочные фразы или даже комплименты стали ей невыносимы.  Они делали её как бы сопричастницей его жестокости и бесчеловечности.

Переодетая в коричневый халатик, обутая в будние башмачки Даша протирала насухо порог, когда за спиной послышались его покашливания и шаги.
- Здравствуйте! – кивает ей. – Решил пораньше. Дел много.
- Здравствуйте! – слегка кивает и она. – Я уже закончила. Хотя погодите, у вас на сапоге ошмёток грязи.
Наклоняется и влажной тряпкой протирает край подошвы.
- Не унизительно дворянке сапоги жиду-комиссару вытирать? – шутливо язвит он, подставляя и вторую подошву.
- Ничуть! – гибко расправляется девушка. – Уж если сам Христос-Бог своим  ученикам ноги мыл! – искрит она в его глаза своими вспыхнувшими глазами и дабавляет: - Даже Иуде омыл, зная, что тот скоро его предаст.
- Любопытно! – прищуривается комиссар. – Любопытно то, что и Христос ведь тоже был жид.
- Для вас, «товарищ»  Вайсин, может он и жид, - не соглашается Даша. - А для нас, - снова загорается она, - Христос-Спаситель свой, русский, Православный. Потому как душа у него добрая и отзывчивая. Наша душа!

Подхватив ведро со шваброй, она идёт в свою кладовку. Моет руки. Прихваченными с собой ватными тампонами протирает лицо. Переодетая в беличью шубку, в меховой  шляпке, с опущенной на глаза чёрной вуалькой, с бело-розовым, милым личиком, искрящимися глазами, она выглядит неотразимо. Не хочется, но всё же, постучав, заходит к  «начальству» отпроситься на завтрашний день. С условием, что  уборку сделает сегодня вечером. Согласившись с ней, комиссар, подойдя почти вплотную, неожиданно охватает её талию. Взвизгнув, девушка вырывается из объятий, отскакивает за столешницу. Глаза сверкают, лицо, как белый мрамор, вишнёво-алые губы дрожат.
- Ещё раз поступите так, Давид Иосафович, больше я сюда не приду! – тихо но твёрдо предупреждает Даша. – Хоть расстреляйте, а не приду!

После её хлопка дверью, комиссар в раздумье вышагивает по ковру. И так же, в раздумье, но вслух начинает припоминать:

Пускай заманит и обманет,
Не пропадёшь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты.

«Прек-рас-ные чер-ты», - повторил он. И продолжил:

Ну что ж? Одной заботой боле,
Одной слезой река шумней,
А ты всё та же-  лес да поле,
Да плат узорный до бровей.

«Прав Блок: что не твори над  ними и их страной, как их не ломай, не сгибай, - со злой досадой рассуждает большевик-комиссар, - а они все те же. Неизменны».

*          *          *

Говорят, у немца порядок не только в доме, но и в голове. Посему, как только  Курт Вальдштейн увидел с чердака мельницы, что белая власть двинулась из села, он спустился вниз и собрал на экстренный совет свою бригаду. Шмыгнув, сказал: он носом  чувствует вползающий в Лежанское запах большевизма. С ним появится  и «рот официр» Гулыга, который будет, как это есть по-русски..., «мистить». То есть делать «плёхо». «Австрияки»  закивали головами. Особенно горячо соглашался крупный, с кошелями красных щёк,  Карл. Тот,  который «не по-пролетарски» обнимал Гулыгу сзади и делал ему ногой подсечку. Принимают решение. Один из них, а именно – Карл, с собранной для него некоторой суммой денег, перебирается на другую мельницу и затаивается в ней. До тех пор, пока не убедится, что остальных его земляков и немца Курта красные погонят  в тюрьму. После этого Карл действует, согласно полученной им инструкции.

Бригадир Курт, как в воду глядел. На второй день, после очередной смены власти, на мельницу прискакал, с   верховыми  местной «чэка», сам Гулыга:
- Гутен таг, камрады! Узнаёте?... Где мой маузер?
- Мауз-зыр есть  мы про-одаль за хлеб. Бро-от! – объяснил Курт.
Деловито достал блокнот, показал исписанную  страничку с  росписью Гулыги:
- Вот, ваш рука, рот официр.
- Ясно! – покраснел красный комвозвода.

Торопясь,он посоветовал чекистам обыскать «несознательных военнопленных пролетариев" и мельницу. Обыск ничего не дал. Тогда, решив, что арестованные ведут себя очень даже смирённо, Гулыга отправил их в тюрьму под конвоем всё тех же конных чекистов. Сам поскакал к своему взводу.

Всё вроде бы шло  надёжным ходом.

А тем временем, не известно, какими путями, но точно  известно,  всего за двое суток австриец Карл уже пробрался в Донскую глубинку. Отыскал там небольшой немецкий гарнизон. Добился встречи с его начальником. Тот связался с вышестоящим начальником. От этого германскому послу в Москве полетела телеграмма: большевики  на юге подвергают репрессиям военнопленных Центральных держав - Германии и Австро-Венгрии. Посол шлёт полную негодования депешу Правительству Ленина. Получив её, тот впадает в бешенство.
- Газобгаться! – картавья, кричит пролетарский "вождь".
Вскочив, он привычно закладывает большие пальцы рук себе под жилет, под мышками, и нервно семенит ногами  вокруг заваленого бумагами стола.

Да и как не беситься-не гневиться «товарищу» Ульянову-Ленину. На днях  в Бресте подписан с таким трудом пропихнутый им сквозь массу недовольных сепаратный Договор с немцами, а  тут опять отыскиваются «дугаки» готовые «согвать»  его.

…Красный командир Гулыга страшно удивился, когда выехав поутру верхом на улицу, он наткнулся на  бодро шагавших строем военнопленных австрийцев, под командой всё того же бригадира немца Курта.
- Гутен морген, рот официр! – расплывшись в улыбке, поприветствовал Курт.
- Гу-у-тен, ммо-о рг…, - растерянно пробормотал Гулыга.

Всё шло своим непредсказуемым «порядком»

ГЛАВА 16.

После злоключений красного командира Гулыги, приглашаю читателя перестроиться на события, происшедшие за два года до событий вышизложенных.

Январским днём, шестнадцатого года,  на одном участке фронта, в Полесье,  из вылазки в немецкий тыл вернулась группа партизан, возглавляемая есаулом Андреем Шкуро. Вылазка оказалась нелёгкой, но удачной. Раздумывая о ней, есаул снова похвалил себя за умный подбор  людей в свою партизанскую команду. Основу составляют его   земляки-кубанцы. «Хотя и среди кубанцев есть  говнюки! – в силу прямого характера и подумал он тогда прямо. – Взять хотя бы кубанца-военфельдшера Петра Гуменного. Доносчик, жалобщик, брехун…».  Обернулся есаул на шаги сзади, а к нему, будто  в насмешку, как раз и подходит этот самый фельдшер. Да ещё просит зачислить  его в команду шкуровских партизан. Опять же, в характере Шкуро было бить нахалов сразу в морду. Не стал. Ответил «вежливо»:
- Сволочи мне не нужны!

Прошло два с небольшим года. Полковник Андрей Шкуро живёт в Кисловодске на нелегальном положении. И тёплым, ласковым денёчком, в городском парке, чуть ли не лбом сталкивается с прогуливающимся в какой-то компании Гуменным. Разворачивается и рысью «марш-марш» от бывшего военфельдшера. Не ушёл. Его догоняет, как он  после будет рассказывать,  «семитского вида» еврей и спрашивает:
- Вы полковник Шкуро?
- Ну, я!
- Вас желает видеть Главнокомандующий революционными войсками Северного Кавказа товарищ Автономов.

Шкуро соглашается на встречу. Ведь всё равно опознан.  Возвратившись к тем, от кого убегал, мысленно ругнулся: «Вот  ведь,  што эта курва-революция вытворяет!».  В маленьком, белобрысеньком, зато в щегольской черкеске, Главнокомандующем он узнаёт недавнего есаула двадцать восьмого казачьего полка. А военфельдшер Гуменный  у Главкома, выясняется,  - правая рука. С ними ещё пятеро таких же начальников: вчерашних сотников, хорунжих и даже урядников. На всех новенькие, курпейчатые шапки-кубанки, богатые черкески, красные башлыки. Все обвешаны дорогим оружием. Хотя выглядели они в этих нарядах явно непривычно для себя и окружающих. Отводя полковника Шкуро в сторонку для разговора, «товарищ» Автономов запутался в полах черкески и чуть не упал. Путанным показалось вначале и его предложение: хорошо бы ему, пользующемуся у кубанцев большим уважением Шкуро, помочь советской власти примириться с казачьими  офицерами. Уточнив некоторые детали, полковник пообещал подумать.

Умный, сметливый Шкуро использует позже эту встречу для сколачивания на Верхней Кубани своего белого партизанского отряда. Но это отдельная тема. Мы же продолжим свою и вернёмся бурными водами Кубани  к тому месту, где оставили  Добровольческую армию. На отбитую с большими потерями для белых  станцию Выселки.

*         *          *

Чем больше Корнилов узнавал от пленных об участвующих в бою на стороне Советов казаках, да ещё в офицерских чинах, тем сильнее мрачнело его смуглое, с раскинутыми на стороны бровьями и усами лицо. Чётче выделялась  ямка  на не занятом щетиной бороды волевом подбородке. Ему, сыну  казака-хорунжего и простой женщины калмычки, в общем-то были ясны причины появления казаков-оборотней.  Тут дают о себе  знать тщеславие,  зависть, слабость духа. Не каждый характер и ум, не каждая душа могут выстоять под тяжестью  сложившихся теперь обстоятельств.

После подписания большевиками предательского Брестского мира,   рухнули остатки Русско-Германского фронта. Города и веси России, наряду с немцами, оккупировали  развращённые революционными агитаторами, привыкшие к митинговщине и самоуправству фронтовики. Особенно их много скопилось в казачьих областях.
Отсюда Российская власть набирала самое преданное ей, хорошо подготовленное войско и военачальников. Для немалой части мужчин военная служба была их сословно-родовым делом. И вдруг их отрешают от этого, главного для них дела. Тем самым обрекают жить офицеров со своими семьями в унизительном безделии, без жалований, пенсий, без надежды на лучшее. Но вот какой-нибудь есаул встречает бывшего сослуживца хорунжего, а тот у красных уже командиром полка. Одет, обут, с пайком и денежным окладом. Да ещё и в местности, где расположен его полк, он  самоуправный начальник. Поломается, в лучшем случае, есаул день другой, порассуждает об отменённых советской властью, но ещё таящихся в душе понятиях офицерского  долга и чести, а потом плюёт на всё и поступает, как тот сослуживец-хорунжий. Чем, дескать, я хуже?

У нижних чинов и того проще. Живут в свободе. Более-менее одеты, обуты. Сносный харч, по правилу, что добыли, то и наше. Между тем,  хочется побольше и получше. Всего одним  разом. И тут, уловив их желания,  с пылкой, многообещающей речью выступает какой-либо большевик или анархист. Из своих же. Речь встречается криками одобрения. А вслед за нею, выстроившись в очередь, военная публика уже  массово записывается в сколачиваемый оратором новый «революционный отряд». Ещё через день-другой отрядники уже насаждают угодный им порядок во всей округе. Именно таким образом на Северном Кавказе вылупились отряды Якова Балахонова,  Ивана Кочубея, Иосифа Апанасенко, Петра Ипатова, Ивана Сорокина…  Кстати, о Сорокине, Иване Лукиче. Он тоже из военфельдшеров. 

- Удивительно, господа, -  с иронией докладывает на текущем  совещании начальник штаба армии генерал Романовский, -  нам выпало сражаться с войсками, руководимыми на армейском уровне – с военфельдшером Иваном Сорокиным. Он осаждает Екатеринодар. А на фронтовом - с есаулом Алексеем  Автономовым. Этот командует революционными  войсками всего Северного Кавказа. Ближайший же соратник у него, господа,  опять-таки военфельдшер Пётр Гуменный.

- Надо полагать со здоровьем в их войске всё в порядке! – шутит генерал Деникин, но шутка воспринимается  вяло.

На стороне красных в Выселках, кроме матросов, воевали казаки и бойцы тридцать девятой пехотной дивизии. Часть казаков попала в плен. С ходатайством о помиловании «заблудившихся» к генералу Маркову пришёл священник.
- Ступайте, батюшка! – хмуро ответил Марков.- Здесь вам нечего делать.

Пленных казаков-«изменников» расстреливали казаки полусотни погибшего есаула Власова.
После отслужили панихиду по командиру. Похоронив, сравняли могилу с землёй. Красные часто разрывали захоронения и глумились над трупами белых гвардейцев.

…Поручику Вадиму Оболенцеву ночью приснились порубленные казачьими шашками матросы. Зато под утро кровавый кошмар скрасился сном о Даше. Жаль, что сон был кратким.

С утра они со штабс-капитаном Сыроватниковым пошли в лазарет к юнкеру Незнамову: знали, юноша, наслышанный о вчерашних баталиях, сильно переживает за них. Входят в комнатку, где Юрочка лежал один. Около него хлопочет невысокого росточка, худенькая, стройненькая и к тому же – глазастая девочка - сестричка милосердия.
- Слава Богу, рад…, - встречает их юнкер радостным возгласом.

Он хотел, видимо, добавить: «Рад видеть вас живыми», но не стал. В этих словах тоже мог сквозить намёк на всё ту же, обычную для каждого их часа и дня смерть.

- Здравствуйте, господа офицеры! – глазасто взглядывает на них сестричка и  по пути к двери оповещает: Юрочка рассказал ей много славного о них, его друзьях. 
-Всего доброго! Ваша Вава! – шутливо машет она пальчиками поднятой  ладошки.

- Странное имя, Вава! – посмотрел ей вслед Оболенцев.
- Это её… , - щурится, подбирая слово Сыроватников, - второе имя. А почему такое, наш боевой друг, скорее всего, уже знает. Не так ли, Юрий?
- Знаю! – смеётся юноша. – Приходит она первый раз, смотрит  так пытливо мне в глаза и, будто я ребёнок, спрашивает: - Ну, где у нас болит? Покажи, где у тебя вава?
- Так к каждому, даже раненому в бою! – по-доброму шевельнул усами Сыроватников. – Говорят она падчерица нашего есаула Грекова.

Юнкер Незнамов с важностью сообщил друзьям: дней через пять его выпишут в строй. Посоветовали ему с этим  не торопиться.

Глазастая Вава, жгуче напомнила Вадиму о Даше.  Ощущение от воспоминаний такое, будто в груди у него вспыхивает и потом долго теплится светлячок греющей его лампадки.

*          *          *

После изнурительного боя колонны Добровольческой армии втянулись в станицу Кореновскую. Взвод ротмистра Журавлёва расположился на большом пустынном дворе, с полуразрушенной  хатой, сараем и базом перед ним. Одни бреются, другие моются, обливаясь водой из кадушки, большинство же, перекусив из своих запасов, отдыхают. Только сам ротмистр, любитель жаркого, со слезящимися от дыма глазами, сосредоточенно обжигает пучками горящей соломы щетину на заколотом им же поросёнке.  Это всё, что нашлось в сарае сбежавших из станицы хозяев. По мере того, как, скручиваясь, скворча, сгорает щетина, и остающуюся на коже копоть ротмистр счищает ножом, поросёнок обретает пухлый, золотисто поджаристый вид. А во дворе всё больше ощущается дразняще-аппетитный запах. И всё больше у ротмистра помощников.

Всех отвлекает вбежавший во двор молоденький подпоручик. Взглянул на тушку поросёнка,  сглотнул слюну и оповещает:
- Слыхали, господа: красные войска Екатеринодар взяли?
- Не  может быть! – подбегает к нему один.
- Куда ж теперь пойдём, господа? – таращится второй.

- Пойдём туда, куда прикажет Корнилов! – одёргивает всех и без того грозный, с  глазами навыкате да ещё с ножом в руке, взводный. – А я приказываю: всем чистить винтовки! Кто не займётся своим оружием, тот порции жаркого не получит.

Устроившийся с другими на мягком сеновале поручик Оболенцев одобряет взводного. Подобные слухи угнетающе  действуют на нервы. На дух людей. Хотя, он сам читал во взятой у убитого красного солдата газете: Кубанское правительство вместе с атаманом Филимоновым и Радой эвакуировалось из Екатеринодара. Сейчас они странствуют неизвестно где, под слабой защитой отряда генерала Покровского.

ГЛАВА 17.

Мобилизованный большевиками инженер-путеец  Диомид Михайлович Ласточкин в тот день встал рано. Вскипятил воду на примусе. Залил ею используемые им как заварка смятые стебли и листья сухих душистых растений.  Внушительный пучок этой степной флоры подарили ему рабочие депо.  Наслаждаясь курившимся из чайника ароматом, он нацедил себе большую фаянсовую чашку необычного напитка и подсластил его  сахаром. Пока стыл чай, достал половинку подсохшей  селёдки – главного продукта его «производственного» пайка. Порезав её, разложил на ломоть хлеба и стал жадно, с аппетитом есть.

Жуёт инженер-путеец и с выражением трогательной ласки на своём крупном, несколько грубоватом лице посматривает на тонко расписанную фаянсовую чашку. Её положила в  дорожный баул Диомида Михайловича жена. Его Надежда-Наденька!  Вспомнил её, и сразу возник другой милый, родной ему образ - дочки Дашеньки. Как они без него? Как Дашенька одна в Лежанском? Хотя, почему же одна: Северьян Мефодьич, хотя и прихворнул, но ещё казак крепкий. Старой закалки! Не даст в обиду внучку «Душутку», которую любит своей  особой,  строговатой нежностью. Кроме того Ненила с Аверьяном, их работники, люди надёжные.

Так, не сетуя особо на еду, с мыслями о близких, Диомид Михайлович и завтракал. Но вот лицо его опустело, потускнело, и он со вздохом подумал: когда же новая власть позволит ему вернуться к семье и домашней кухне?  Точнее - к Надиной кухне, хотя и  кухарка Пелагея тоже готовит отменно. В кулинарно-поварском деле Надя также искусна, как и в игре на фортепиано. Её вкуснейшая  уха, из особо подобранных ею  донских рыб и рыбок, - это настоящая поварская симфония. Надины пухлые, душистые блины он не спутает ни с чьими другими.

В молодости Диомид Михалович закончил Институт Корпуса инженеров путей сообщения. По сей день, как и многие выпускники, был и остаётся  беззаветно  преданным своему институту, который многие всё ещё  называют «Зелёной лягушкой». Государь-Император Николай 1, подписывая покрытый разными узорами и рисунками проект Диплома нового учебного заведения, быстро нарисовал в углу  лягушку: только её, дескать, тут и не хватает.

Каждый год выпускники получали из Петербурга изумительные по своему оформлению пригласительные билеты на годовщину празднования института. На билетах также  красовалась зелёная лягушка. Но это к слову. Диомиду Михайловичу вспомнилось это, в связи с необычайной пышностью и торжественностью, с которыми праздновались те годовщины, особенно – юбилейные. И чего только не было на столах, какие только блюда  на них не красовались, включая царские, из Зимнего дворца. Но когда возвращался домой, сразу к жене и дочке со словами:
- Ох, как же я истосковался по нашей ушице-щербе!
А она, налитая в расписной, фарфоровый судок, горячая, золотисто-янтарная, уже поджидала его на покрытом белой скатертью столе.

*         *          *

С мыслями о жене и дочке инженер Ласточкин, шагая по тропинке вдоль насыпи железной дороги, добрался до ворот депо. Показал пропуск знакомому бойцу из охраны. Тот,  не заглядывая в документ,  махнул рукой: проходи, мол. Он вошёл в пространство огромного ремонтного цеха.   Справа и слева высокие, с закоптелыми стёклами окна.  Вместо пола – рельсовые пути, с остряками стрелочных переводов. А посредине, во всю длину цеха - серо-зелёная громада бронепоезда.  Торчат стволы пушек. Из прорезей стальных, клёпанных вагонов глядят чёрные глазки пулемётов.  Кисло пахнет сгоревшим углем и краской. Ремонтная команда  сменила на паровозе развороченную снарядом броневую плиту на новую и теперь её закрашивала.
- Заканчиваете? – поздоровавшись, спрашивает Диомид Михайлович.
- Готов! – стукнув по броне крепким кулаком, ухмыльнулся старший команды механик Ерофеич. – Готов, штоб ещё лбом в снаряд ткнуться.

Попросив Ерофеича самолично проверить состояние колеи, выводящей бронепоезд на основной путь, инженер Ласточкин собрался было к начальнику станции. Но Ерофеич, с которым у них дружеские отношения, подмигнув инженеру, отводит его в сторонку.
- Ты видел,  Диомид Михалыч, какое страшилище у нас в тупике стоит? – вытирая руки, с вьевшейся в них металличской грязью, по-прежнему ухмыляется Ерофеич.
- Обыкновенный состав, из пяти грузовых вагонов.
- Был обыкновенным, да теперь тендер и первый вагон взрывчаткой набиты, - уже с серьёзным видом, полушёпотом сообщает механик.

По дошедшим до Ерофеича слухам, красные командиры держат этот состав, чтобы при надобности пустить его на соседнюю станцию, когда там скопится «белая сволочь». Красные, не могут забыть Выселок, где Белая гвардия захватили вагоны со снарядами, патронами и продовольствием. Ерофеичу же очень не нравится «подлый замысел краснюков». Мало, что там Белых гвардейцев, наших же русских людей, сотни, а то тысячи погибнут, так ещё  и невинное местное население пострадает.
Договорились, встретиться вечерком и обговорить, как этому «подлому замыслу» помешать.

Прошло три дня. И половина ночи. Жителей, прилегающего к   глухому  полустанку  хутора, разбудил  оглушительный гром и полыхнувшее в темноте по окнам  яркое зарево. Вздрогнули стены в домах и хатах. Забрехали хуторские собаки.  Поутру самые любопытные поскакали верхом к месту предположительного взрыва. Вернулись.
- Та нычёго такого страшного! – разочарованно сообщил первый прискакавший. – Ото там, дэ заканчуется желизна колия, пэрэвэрнутый паровиз и тры розирванных в шматкы вагона. Шо?..   Ни, побытых людэй нэма.

Из сообщений местной советской газеты: «На днях бдительными сотрудниками героической  ЧК раскрыта группа злостных белогвардейско-вражеских диверсантов,  вредивших на Н-ском участке железной дороги. Группой руководил инженер-путеец Ласточкин. По приговору Ревтрибунала он и его сообщники расстреляны. Так будет с каждым, кто поднимет руку на святая святых – нашу народную Советскую власть.»

ГЛАВА 18.

В штаб Добровольческой армии поступили  подтверждения о захвате Екатеринодара красными частями Сорокина. Бывший военфельдшер лечит теперь горожан пулями, виселицами и пытками в тюремных застенках. Войск у него раз в десять больше, чем у белых.  На военном совете армии большинство поддерживают предложение Корнилова: перейти на левый, не зараженный большевизмом берег Кубани. Там дать войскам отдохнуть, пополнить свои ряды и идти на Екатеринодар, с намерением атаковать его с юго-востока.

Переправившись за Кубань, добровольцы скоро поняли:  попали в самое осиное гнездо большевизма. В каждую станицу, хутор, слободу приходилось входить с боями. Затем начались черкесские земли.

В один из больших аулов рота полковника Нехорошева вступила первой. С тремя товарищами по взводу поручик Оболенцев вошёл в брошенную саклю – жилище, стены которого строятся из плетней, а потом обляпываются сырой глиной.  Внутри – нищета. Земляной пол. Посредине очаг. Вернее – огороженное камнями кострище. Дым  вытягивается через дыру в плоской крыше. Топчан, с рваными одеялами. Скамейка, на которой узкогорлый глиняный кувшин-кумган с водой. Хозяев нет. Сбежали от «злых белых урусов». Подлость большевиков в этой кровавой бойне ещё и в том, что, когда им  выгодно, они натравливают горцев на русских и наоборот.
- Помогите нам выбить русских вот с той станицы, тогда их земли советская власть передаст вам, - обещает какой-нибудь красный комиссар.

И горцы идут, выбивают, режут, душат, жгут.

Поддаются на большевистские заманки и русские. Но постепенно население перестаёт доверять и красным, и белым. На местах организуюся отряды самообороны. Эти отряды нередко перевоплощаются в  банды. С приближением  войск люди часто просто уходят, поджигая жилища. Путь Белой армии  освещается в ночи заревами пожаров. А при переходе из аула Шенджей в станицу Ново-Дмитриевскую показалось, что и сами небесные силы будто восстали против  воюющих сторон.

Шагая тем днём в строю, добровольцы сначала радовались яркому, тёплому утру:
- Ну,  и как вам солнышко, господин поручик? – шутливо поглядывает на Оболенцева юнкер Незнамов: он  вчера выписался из лазарета и теперь шутит непрерывно.
- Солнышко, что надо, Юрочка, - улыбается поручик. – Где оно сейчас?  В мартовском перигее?
- Стало к нам чуть ближе, Вадим Алексеевич. Как и наша победа!

А  к полудню запел, засвиристел пронизывающий ветер. На горизонте тёмными конными лавами заходили низкие облака.  Высверк разрыва посланного красными снаряда, на фоне зловеще клубящихся облаков, кажется предгрозовой молнией. Ещё одна вспышка. Бьёт, вероятно, курсирующий по железной дороге бронепоезд.
- Пристреливаются! – незлобно, скорее даже успокоительно, произносит  штабс-капитан Сыроватников.

Гром орудий между тем всё ближе, чаще, мощнее. Из головы колонны приходит изустное сообщение: партизаны генерала Богаевского с ходу сбили красную сторожевую заставу.
- Страшное побоище будет, господа!
- Не пугайтесь, юнкер, раньше времени, - отзывается штабс-капитан и далее с досадой добавляет: настроение у некоторых такое, с каким в нынешнем положении быть нельзя. - Среди партизан, - продолжает он, прикрываясь воротником шинели, - тех самых, что впереди нас, есть такой капитан, по фамилии Капелька. Тот, которого донимают шутливыми вопросами: «Вы, случаем, не сын генерала Каппеля?» Весёлый, жизнерадостный капитан. И вот, этот офицер, -  замедляет шаг рассказчик, - ни с того ни с сего просыпается и начинает хандрить: «Чувствую, меня пуля клюнет». Одни его успокаивают. Другие начинают глядеть на него, как на покойника. Мне, господа, такое состояние духа не нравится. Чувствуешь, силы твои иссякли, отойди в кусты и застрелись. Не сбивай с толку других.

Минут пять после этого монолога все идут в  молча.

*          *          *

Бой за станицу начался одновременно с проливным дождём.
После холодной водяной купели, на залёгших по берегу реки добровольцев повалили крупные хлопья влажного снега. Всё окрест сыро побелело. А когда с криками «ура», уже в сумерках, они  вбежали в улицы станицы,  вовсю жахнул крепкий мороз. Промокшая насквозь одежда в минуты обмёрзла. И ещё один немаловажный штрих: юнкер Незнамов в бою держался молодцом. Мгновенным выстрелом он сразил направившего в штабс-капитана свой наган красного командира. Затем отбил винтовкой обрушившийся на него самого удар приклада и, сделав ловкий выпад,  пырнул штыком  нападающего «товарища». Для верности всадил тому ещё и пулю.
- Теперь не встанешь! – крикнул он убитому, чем заставил ахнуть даже своих старших  наставников.

За распахнутыми воротами куча-мала: противники сцепились во что-то похожее на уличную свалку. У окоченевших добровольцев винтовки за спинами. Красные выскочили из тёплого дома вовсе без винтовок. Мутузят друг друга кулаками, кусают, душат. Подпоручик Зиновьев, по кличке «Зиночка», снимает с ремня винтовку и пытается достать штыком ближнего красногвардейца. Тот уворачивается и намертво  хватается обеими руками за штык. «Зиночка», с багровой от холода и усилий физиономией, никак не может освободиться от вцепившегося в штык «товарища».
- Да помогите же кто-нибудь! – с досадой зовёт он.

Но каждый стремится быстрее  пробиться к двери дома, за которой можно хоть чуточку согреться. Наконец седой, сурового вида подполковник, на бегу подсекает  красному ноги. Выкатив глаза, «товарищ» шлёпается наземь. «Зиночка», с облегчением выдохнув: «Э-эх!», прикалывает его и бежит к двери.   

Самое невероятное произошло позже.

Треском частых выстрелов, вскриками, разрывом ручных бомб и снарядов бой откатывался вширь и вглубь по станице. Штабс-капитан Сыроватников с юнкером свернули за угол, а поручик Оболенцев почувствовал вдруг страшную усталость. Едва удерживая закоченевшими руками винтовку, он медленно побрёл на звуки выстрелов. Впереди хлопнула калитка. Вадим пробует вскинуть верную трёхлинейку, но тщетно. Покрытая инеем обледенелая и промёрзшая  шинель охватила его негнущимся панцирем. А навстречу идут трое с винтовками. Вот уже видно, что они без погон. Снимают с плеч винтовки. Поручик приготовился к смерти. Но те трое, заметив его погоны, бросают  сами наземь оружие  и поднимают руки:
- Кругом и вперёд! – с усилием размыкает поручик замёрзшие губы.

«Пленённые» послушно заторопились впереди него.
- Короче шаг! – через силу командует Оболенцев и видит медленно выходящих из-за угла штабс-капитана и юнкера. Поравнявшись с ними, приказывает «пленным» остановиться.
- Помогите мне их конвоировать, - просит Вадим, - шинель, руки заледенели,  винтовку не могу перехватить.
- Мы с юнкером в таком же состоянии, - смеётся  Сыроватников.

Поручик только сейчас замечает:  оба его товарища держат винтовки в одном и том же положении - поперёк себя, в опущенных книзу сжатых ладонях. Юнкер пробует согнуть руки в локтях. Ничего не получается: лишь сухое скрипение сукна и шуршанье осыпающихся льдинок.

Вместе погнали «пленных» дальше, пока не набрели на занятый добровольцами большое, тёплое здание бывшей школы. После их рассказа,  раздались шутки и смех. А оказавшаяся тут сестра милосердия, растерев им руки и лица гусиным жиром, серьёзно сказала:
- Надолго запомнится нам, господа, этот ледяной поход!

Вечером, знакомясь со списками убитых, штабс-капитан Сыроватников натолкнулся на фамилию  «предчувствующего»  свою смерть капитана Капельки. «Царство тебе небесное, капитан!» - мысленно прознёс Сыроватников.

*          *          *

Далее события мелькали привычно и быстро. Они запечатлевались в памяти наших героев фрагментами, напоминающими телеграфные сводки.

Самая середина переменчивого на погоду марта. Добровольческая армия натыкается на кочующую цыганским табором Кубанскую власть.

Не признающие власти большевиков  Рада и Правительство Кубани упорно  ратуют за «самостийность» своей Республики. Ратуют вопреки воли Верхнекубанских линейных казаков и атамана Филимонова.  «Самостийников» ничему не научило даже их вынужденное бегство из своей столицы. На Совещании с командованием Добровольческой армии они упорно отстаивают свою позицию. Согласны, дескать, только на совместные военные операции. Корнилов неумолим: или полное подчинение ему под лозунгом: «За единую, неделимую, Православную Россию!», или они расходятся. Поломавшись, покапризничав, Кубанская власть принимает условия Корнилова. В подчинение ему переходит и  трёхтысячный отряд Кубанского войска.
Белая Добровольческая армия формирует две пехотных и одну конную бригады. В командование двумя первыми вступают генералы Марков и Богаевский, конной – генерал Эрдели. Офицерский полк оставлен под началом генерала Маркова в Первой бригаде.

Наступательный дух армии поднимает ещё одно событие: добровольцам впервые с начала похода выдают денежное жалованье. По двести пятьдесят рублей, серебром. Теперь каждый думает, как будет лучше распорядиться своими монетами в Екатеринодаре. А пока, отдыхая от боёв, многие играют на деньги. В «железку». Поручик Оболенцев ни в карты, ни в деньги не играет. Но иногда наблюдает,  «из интереса» за игроками. Вот, как теперь: за озарённым выигрышем прапорщиком и понурым капитаном. Неожиданно входит  генерал Марков. Пока игроки, раскрыв рты, смотрят на него, он ловко сгребает со стола кучу монет и передаёт её ординарцу:
- Отнесёте в казну, к генералу Алексееву. Потому как господа офицеры не могут найти своему жалованью лучшего применения.

Вечер. Тёплый, немного насупленный. К занятому чисткой револьвера Оболенцеву приходит барон Аркадий Кромм. Вадим:
- Обещанные патроны принёс?
- И  ещё кое-что, - интригует Аркадий.
Бросив на стол пару упаковок с патронами, предлагает:
– Присядем.
Садятся на кровать. Аркадий:
- Скажи, Вадим, ты всё ещё помнишь ту нашу юную хозяйку-красавицу? Дарью Диомидовну?... Ага, по глазам вижу, помнишь! Тем более не хочется расстраивать. Но я обязан ознакомить тебя кое с чем. Во время боя на станции, вбегаю в один кабинет, там никого, а на столе – вот эти бумаги.

Сунув руку за борт шинели, Аркадий вынимает и кладёт на колени приятелю тонкую картонную папку. В ней несколько листов протокола допроса некоего инженера Ласточкина. На отдельном листке записи, со словами в конце: «расстрелян по приговору…» и несколько подписей.

Вместе со  зловещими бумагам, в папке оригинального вида, с тиснённым золотым орнаментом "Пригласительный билет", на имя этого же Ласточкина Диомида Михайловича.
- Да, это он. Дашин отец! – глухо выговаривает Вадим, и лицо его  жалостливо сникает, блёкнет. – Бедная Даша!..  И как мучительно будет ей об этом рассказывать!

При переправе, через Кубань, уже под самым Екатеринодаром, Оболенцева контузит и сбросит взрывом в холодную, мутную воду. Очнулся на берегу. Кто-то теребит, похлопывает его по щекам.

«Даша!»- подсознательно мелькает в голове. – Нет. У Даши глаза карие, с золотыми огоньками. А эти серые. Смотрят участливо, с тревогой. И личико милое,  с немного впалыми щёчками. Алый, аккуратный ротик, что- то спрашивает у  него…»
- Миленький, скажи где болит? –  слышит окончательно пришедший в себя поручик. – Где у нас вава?
- Каж-ж-жется нигде, - встряхивает Вадим мокрой, тёмноволосой головой и замечает: не только он насквозь промокший, но и Вава, в своём лёгком пальтишке.
- Вы что, Вавочка, из воды меня вытаскивали?
- Так утоноли бы! – а сама уже дрожит от озноба. – Потерпите: по вашей головке скользнул небольшой осколочек.
Прижигает рану какой-то жидкостью и ловко бинтует ему голову.
- Сейчас на бричечке отправим вас в лазарет.
- Благодарю вас, Вавочка, мне туда, - машет поручик на громыхающий боем противоположный берег.

Вытаскивает из  кобуры револьвер и идёт к полуразбитому мосту.

*          *          *

Поздняя  ночь. Девяностолетняя старуха-казачка Куприяновна, сморщенная, худая, с сивыми космами, из-под платка, но с живыми глазами, длинно и складно рассказывает о том, как их казаки брали Шамиля. А потом, разлучив басурмана-атамана с марушками-наложницами, казаки повезли его к Царю. Расположившись кто на скамьях, кто на растеленных по полу бурках и шинелях, офицеры внимательно слушают  Куприяновну. У поручика Оболенцева под журчание её голоса  перестаёт гудеть голова. Он засыпает.

На следующее утро добровольцы стоят  на заутрени в церкви станицы Григорьевской. Обычно у них два повода для посещения храма: благодарение Бога за послание победы и панихида по убитым. В это утро Оболенцев, Сыроватников, Кромм, Незнамов и ещё не меньше сотни пришли просто потому, что выдался свободный день. К тому же начался Великий пост.

После службы разговор с батюшкой. Он пережил с прихожанами весь ужас хозяйничания в станице большевиков. Батюшка,  будто помешанный. Чёрная, окладистая борода вздрагивает от малейшего стука или громкого слова. В глазах нездорово блещущая влага.То и дело спрашивает: «А не вернутся те вороги?». Большевики под угрозой расстрела заставляли его служить молебен за победу красных над «кадетами».

Долго, очень долго будут вспыхивать в сознании поручика Оболенцева фрагменты боя под Елизаветинской.   

…Со своим взводом он спешит на позицию через плешивую высотку, на которой устроился с пулемётом молодой прапорщик. Меткими очередями прапорщик пресекает движение красных по крайне нужной им дороге. Красные не остаются в долгу. По бурой плеши высоты пляшут разрывы снарядов. Свистит шрапнель. Все, кто стоял, прижимаются к спасительной земле. Выждав минуту-другую, пулемёт опять выбивает весёлую, дробную чечётку. А самое поразительное для Вадима - метрах в двадцати от пулемётчика. Расположившись на перевёрнутом ящике, сидит, не «замечая» высвистов пуль,  его спасительница Вава и деловито снаряжает патронами пулемётную ленту. Чёрная косынка. Милое глазастое личико. Сумка, с изображением Красного креста на клапане. Уловив на себе его взгляд,  приветливо машет крохотной ладошкой:
- Вадим Алексеевич, как я рада нашей встрече!

Поручик многое о ней уже знает. Она всем рада. Всех любит. Она своя в любой части: среди марковцев, корниловцев, юнкеров, партизан-донцов, кубанцев… Всегда первая у раненого, оказавшегося  в самом опасном месте. Но всегда и повсюду умеет держать себя так, что при ней ни одного бранного слова и сальной шутки. И никаких пошлых ухаживаний.
- Живёт, как птица небесная! – с отеческой ноткой отозвался однажды о Вавочке генерал Богаевский.

Эта встреча Вадима и Вавочки оказалось последней. Через несколько дней её нашли убитой шрапнельной пулей. Рядом с ней лежала её мёртвая подруга.

ГЛАВА  19.

Белой гвардии удалось сравнительно легко выбить красных  из разбросанных вокруг Екатеринодара хуторов и ферм. Остатки красногвардейцев отступали к городу, занимая окопы и хорошо подготовленные для обороны здания. Начавшийся двадцать восьмого марта по приказу Корнилова штурм продолжился ночь и следующие сутки. Успехи пока были далеки от желаемых. Генералу Маркову, увлекающему за собой добровольцев  своею храбростью, удалось выбить обороняющихся красных из артиллерийских казарм, на окраине города. Соседние части добровольцев  под сильным огнём окопались на подступающей к городу местности, с названием  Сады. Поручику Оболенцеву, вместе с его неразлучными друзьями - штабс-капитаном Сыроватниковым и юнкером Незнамовым выпало оказаться на пике штурма.

Получилось так, что правым своим флангом марковцы смешались в темноте с устремившимся вглубь города партизанами генерала Казановича. Сбив смелым огневым и штыковым натиском оборону красных на нескольких улицах, добровольцы двинулись вперёд.  Грохот и вспышки боя остались  позади. Навстречу белым гвардейцам попадаются идущие к переднему краю красные отряды, орудия, обозы.
- Кто такие? –  взлетает выкрик из тёмной гущи красногвардейцев.
- С Кавказского фронта! –  небрежно отзывается Казанович.

В отблеске разрыва снаряда Оболенцев успевает прочесть название улицы: «Ярморочная». Выходят на Сенную площадь. Генерал Казанович выставляет заставы с пулемётами и велит своим командирам ждать прорыва к ним рот генерала Кутепова. Ждут. В жидкой предрассветной сумеречи цокот копыт. Поодаль показывается тёмный силуэт всадника.
- Кто такие? – опять  оклик.
- Варнавинские!  Подъедь-ка поближе, товарищ! Спросить надобно.

«Товарищ» охотно подъезжает. Двое добровольцев бесшумно и ловко «ссаживают» его с седла штыками. Вороного жеребца дарят своему командиру: под генералом Казановичем накануне был убит конь.

Светает. Наступления кутеповцев не слышно. Оставаться на утро в занятом противником городе, всего с двумя сотнями добровольцев, опасно. Казанович, выставив впереди и позади отряда пулемётные команды, ведёт добровольцев к своим позициям. По пути они втихую, негромкими угрозами и выразительными жестами вооруженных рук,  захватывают вереницу подвод с боеприпасами и хлебом. На головную подводу сажают своего ездового. Движутся в напряжённой тишине. Только скрип колёс, топот ног и копыт. Затем по команде генерала,  с криками: «Вперёд, за Корниловым!» бросаются на никак  не ожидавших их на выходе из города  красногвардейцев: бьют, колют, расчищая дорогу захваченному обозу. Уже засветло, без потерь, возвращаются в свои окопы.

Это был один из  самых героических  и дерзких эпизодов тех боёв. В целом же, штурм вылился в кровавую мясорубку по перемалыванию живой силы обеих сторон. Справедливости ради, надо внести ремарку. Теряя людей во много раз больше, чем белые, красные, всё же имели резервы для пополнения своих рядов. Они  в достатке снабжались  боеприпасами и продовольствием. На их стороне два бронепоезда и десятка три орудий. У белых добровольцев таких преимуществ не было. Снарядов с десяток. Патроны на исходе. Полки убавились вдвое и втрое. Чуть ли не на версту увеличился обоз с ранеными. Погибли самые храбрые, самые преданные белому движению офицеры и генералы. В их числе – любимец Корнилова и многих добровольцев - полковник Митрофан Неженцев. Его называли одушевлённым талисманом Белого движения. Насколько высоко культурный, интеллигентный, настолько же и храбрый,  Неженцев встал во весь рост, зовя за собой в атаку корниловцев. Бежал, поправляя пенсне, впереди всех. После первой пули встал и, шатаясь, вновь побежал. Вторая пуля уложила его навечно. 
- Какая потеря!.. Какая потеря, господа! –  убито повторял у его гроба генерал Корнилов.

Повторял, не ведая, что и сам завтра погибнет от попавшего чуть ли не в его рабочий стол снаряда.

*          *          *

Неудачный штурм Екатеринодара,  невиданные до сих пор потери для армии и особенно – гибель генерала Корнилова вызвали уныние среди немалой части её личного состава. Теперь, почти после каждого ухода из станиц, хуторов, сёл полки недосчитывались десятков  бойцов. «Отставали», как правило,  недавно пополнившие армию кубанские казаки. Ещё больше - иногородние. Боеспособное  ядро  составляли по-прежнему остатки добровольцев. Тех, которые выбрали свой путь ещё там, в Ростове: корниловцы, марковцы, партизаны генерала Казановича, юнкера генерала Боровского, конники полковника Грекова… По призыву своих вождей, они, наперекор всему, шли за сказочно-призрачной Синей птицей. Шли, чтобы во мраке охватившего страну сумасшествия зажечь светочь  благоразумия.

Добровольцы с мужественной стойкостью перенесли смерть прежнего своего командующего генерала от инфантерии Лавра Корнилова и с верою приняли нового – генерал-лейтенанта Антона Деникина. И хотя было мучительно оставлять Екатеринодар, под которым приняли смерть многие их сослуживцы, они, скрепя сердце, подчинились приказу Деникина на отступление. Вместе с тем,  в умах и сердцах добровольцев разных полков сохранялись разногласия по вопросу будущего государственного устройства их Отечества.

Марковцы традиционно таили мысль о монархии. Корниловцы большей частью – о конституционной монархи и меньшей - о Республике. Казаки - о Войсковом круге. Будучи по убеждениям монархистом, поручик Оболенцев всегда помнил: никто иной, как Корнилов участвовал в аресте семьи Государя-Императора. С другой стороны, только он, Корнилов, сумел организовать реальную военную силу, противостоящую чёрным ордам, с названием большевизм. Именно поэтому, он, Оболенцев, служил и служит верой и правдой в корниловской армии. К тому же Вадиму памятен такой случай.

В Ново-Дмитриевской поручик Оболенцев и ещё несколько офицеров случайно увидели на залитой лужами и жидкой  грязью улице одинокую фигурку своего командующего. В простой овчинной шубе и сером овчинном треухе, он шёл, опираясь на палку, вдоль заборов,  выбирая тропинку потвёрже. Заметив офицеров, позвал их жестом. Подошли.   Поприветствовали. Похожий больше на сельского сторожа, генерал Корнилов спросил, не знает ли кто из них, где квартирует Кубанский атаман полковник Филимонов.
– Мы вас проводим к нему, Ваше Высокопревосходительство, - предложил барон Кромм и показал на дом в начале улицы.
- Благодарю, господа, я сам, - приветливо мигнул он узким глазом. – Впрочем, может  у вас  есть жалобы, вопросы?
- Скоро на Москву пойдём, Ваше Высокопревосходительство? – совсем осмелел молодой подпоручик.
- Будь у меня сейчас десять тысяч таких молодцов-джигитов, как вы, сегодня бы пошёл! – серьёзно ответил командующий.   
Ему новый вопрос:  какая власть будет в России после победы над большевиками?
- Та, которую изберёт русский народ! – твёрдо звучит голос Корнилова.
- А если народ изберёт Царя?
- Значит Царю и править! – энергично взмахивает головой Корнилов. – Только меня, честно говоря, Царь не очень бы устраивал.

Открытость и прямота тех ответов побудили поручика  Оболенцева с ещё большим уважением относиться к командующему.
               
*          *          *

Лучшее средство против уныния в армии –  победа  в бою.  Учитывая это, штаб армии тщательно  разработал план перехода войск и обоза через железную дорогу у станицы Медведовской. Намечено: не просто захватить станцию, но и сковать движение красных бронепоездов и эшелонов с войсками на длинном участке железной дороги. В авангарде пошли  марковцы и корниловцы. Генерал Марков с ударным отрядом,  одним орудием, при котором находился сам полковник Миончинский, незаметно подошли к переезду.

Зорко оглядевшись, прислушавшись, Марков с тремя отчаянными офицерами неслышно идёт на огонёк в  сторожевой будке. Там, слава Богу, один сторож.
- Встать! -  командует генерал.
Бледный, как смерть, сторож, в форме железнодорожника, вытягивается в струнку. И тут звонок. Марков приказывает сторожу взять трубку и ответить: на переезде всё спокойно. Сторож в трубку:
- Што, конный разъезд?  Не-е, на переезде у нас тихо, - и Маркову:
- Со станции говорят, Ваше Превосходительство,  будто там заметили конный разъезд. Сейчас тут пройдёт бронепоезд.
-Раззявы, высунулись! –  бранит генерал конных разведчиков и просит у сторожа его тужурку.
Снимает папаху. Одевает тужурку:
- Пойдёмте, господа офицеры, брать в плен бронепоезд!

Выйдя, подзывает полковника  Миончинского и показывает, где тому расположиться со своей трёхдюймовкой.
- Только после моей гранаты! – приказывает он полковнику.

Шумно попыхивая, бронепоезд тяжело подползает к переезду. Марков развязно шагает навстречу. За ним ещё трое. Машет машинисту руками. Тот чуть сбавляет ход паровоза, но останавливает, когда будка оказывается напротив  отскочившего с путей  Маркова:
- Куда прёшь, своих подавишь! – кричит генерал и, как только открывается дверь будки, швыряет туда гранату.

Взрыв. Заклёпанный в броню паровоз, дёрнувшись, начинает пялиться назад. И тут острый на глаз Миончинский останавливает его всего одним выстрелом пушки. Граната разворачивает цилиндр и колесо. Наружу, шипя, вырываются клубы белого пара. А из темноты с криками «Ура!», со стрельбой к насыпи устремляются добровольцы. Летят гранаты. Самые  отчаянные уже врываются во внутрь вскрытых снарядами и ручными гранатами вагоны. Выскакивающие из вагонов красные бегут в степь. Она встречает их вытянувшейся цепочкой вспышек из винтовочных стволов. Залёгшие там корниловцы бьют по бегущим целям метко и методично.
- За Корнилова! – слышатся  вскрики. – За Неженцева!. 
«За Вавочку!» - мысленно кричит поручик Оболенцев, передёргивая затвор винтовки.

Через час бронепоезд в руках добровольцев. На вызванные из обоза подводы марковцы грузят мешки с сахаром, хлебом, сухарями и так необходимые армии - ящики со снарядами. По переезду затарахтели повозки с ранеными. В разных местах повалили через железную дорогу колонны войск. Победа! Тем обиднее то, что происходит в этот момент с поручиком Оболенцевым.

Он ввязывается в перестрелку с укрывшимися позади бронепоезда, за насыпью, несколькими красными. Судя по кожаным курткам, - с командирами. После нескольких его выстрелов, начал отстреливаться лишь один: из нагана. Потом и этот затих. Поручик, выждав минуты три, осторожно приподнимается на руках и, не услышав выстрела, падает от тупого удара в лицо. Весь он и всё вокруг исчезает в чёрную бездну.

ГЛАВА  20.

Не открыв ещё век, Вадим, догадывается, что его везут на повозке. Во рту солоноватый вкус крови.  Всем  телом ощущает лёгкую тряску. Позвенькивают колёса. Пофыркивают лошади. Над ним  лицо сестры милосердия Наташи – подруги погибшей Вавы.
- Очнулись? Вот и хорошо! Везём вас в лазарет, - заворковала сестра, но её заглушает громкое:
- Тпрр-ру-у!
Со скамьи передка оборачивается ездовый, в котором Вадим  узнает Аверьяна Самарцева.
- Авер-рь-я-ан! Отку-у-да, взял-ся? – с трудом выговаривает поручик  запёкшимся ртом.
- Да уж который день вас ищу! – с радостью таращится Аверьян, на погонах которого уже лычки младшего урядника. –Я ж теперь в конном дивизионе. Ездовым. А вчера подходит ваш приятель барон Кромм и рассказывает мне о расстреле отца Дарьи Диомидовны. Спрашивает, верно ли што их фамилия Ласточкины, а не Ласкины? Я подтвердил. И вам это подтверждаю, Вадим Алексеевич. Горе-то какое! – с надрывом произносит  Аверьян и, и встряхнув вожжами, трогает лошадей. - Человек такой хороший, очень даже уважительный к людям был!
- Аверьян вас искал среди убитых и раненых у бронепоезда, -  сообщает сестра. – Отыскал и вызвал сестёр.

В переполненном лазарете Оболенцев долго лежит,  ожидая занятого другими ранеными доктора-хирурга. Временами с мест, где работает доктор  со своими помощницами – сёстрами, слышатся громкие стоны, а то и – жуткие  вскрики. Наконец хирург подходит к Оболенцеву – сухонький такой, подвижный старичок, с очками на носу, и щёточкой усов под носом. Сам разматывает бинт. Сам ощупывает, осматривает  рану и сыплет своими докторскими словами. Вадим «переводит» их так. Пуля пробила ему правую скулу, не раздробив кости. Прошла через рот, не задев ни одного зуба и вышла из подбородка, ниже левого уха, не повредив кости нижней челюсти и артерий.
- Могло быть хуже! – покрывая рану неприятно пахнущей мазью, буркает доктор. – Если бы стреляющий отвёл мушку чуть-чуть влево или вправо, мы бы с вами не встретились.

У поручика Оболенцева началась крайне не привычная для него лазаретная жизнь: то на кровати или полу в каком-либо помещении, то на трясущейся повозке, в соседстве с другими ранеными. События между тем развивались стремительно.

Накануне Страстной недели в палату к Оболенцеву нагрянули сначала Сыроватников с Незнамовым,  немного погодя – барон Кромм. Лица первых сияют просто радостью. Лицо третьего - скептической радостью. Незнамов произведён в подпоручики. Блеск его юношеских глаз гармонирует с блеском новеньких погон.  Гармония не исчезает  даже после того, как, притворно скиснув, барон заявляет: стань Юрочка хоть генералом,  для него он всё одно будет Юрочкой.

Главный же повод для приподнятого  настроения – успехи армии и новости с Дона. Познав на себе «прелести» советской власти, против неё восстали южные станицы. Восстание  ширится. Эти сведения привезли вернувшийся из Донской области  полковник Борцевич и прибывшая с ним делегация казаков. Она просит помощи  у Деникина. Пока командующий думает над просьбой, казаки-делегаты разъезжают по освобождённым добровольцами станицам. На многолюдных сборах они горячо разоблачают гнусное лицемерие большевиков.  После речей, станичники, как по команде, встают и   поют : «Всколыхнулся, взволновался Православный тихий Дон…».

В Страстной понедельник доктор снял с Вадима бинты, разрешил побриться и немного побыть во дворе, под солнышком: пусть рана подсохнет. Расположившись перед зеркалом,  Оболенцев с удовольствием сбривает стягивающую лицо щетину. Подправляет усы, проходит бритвой ещё раз по щекам, старясь не задеть  богрово-синие, с сукровицей, следы пули: под нижней челюстью и на правой скуле. Начавшая зарубцовываться рана на скуле заметно обезображивает его лицо. Это немного холодит взгляд и душу Вадима. Но, когда выходит во двор, он  оттаивает. Да и как не оттаять в  безоблачный, сапфирово-зелёный денёк, при виде нежной травки и того,  трепещущегося на юру тополька, с  молодыми, клейкими листочками.

Молчаливо понежившись  с такими же, как и он, ранеными, под апрельским предпасхальным солнышком, Оболенцев идёт на перевязку. Появившийся начальник лазарета объявляет: вечером всем быть готовым к погрузку на повозки. Стало быть, в поход. Сердце поручика в беспокойстве и сладком томлении: до села Лежанского всего вёрст сорок. Впрочем, пройти эти вёрсты предстоит с боями: трудными, жестокими, в которые нередко втягиваются даже раненые.

*         *          *

Страсти кровавой гражданской междоусобицы всё сильнее переплетаются у наших героев со страстями на любовных фронтах. Особенно на том, где «воевал» красный комвзвода Яков Гулыга.

После того, как он столкнулся с  вышагивающими по селу освобожденными из под ареста «предателями-австрияками», с их бригадиром Куртом, обуреваемый гневом Гулыга поскакал прямо к комиссару Вайсину. Выстояв в очереди, входит в кабинет:
- Давид Иосафович, што ж такое получается, они эти австрияки…
- Стоп! – жестко осаживает его голосом, взглядом и рыжей бородой комиссар Вайсин. – Завтра вы приглашаетесь на служебное совещание по этому делу. Свободны! Пока!

На  совещании ему, красному командиру Якову Гулыге, объявили строгий выговор, со странной формулировкой: «За непродуманные и несвоевременные меры по отношению к австро-германским пленным гражданам-пролетариям». Вконец обескураженый Гулыга, сначала приуныл. Затем, вернувшись из очередного разьезда, решил одним махом  определить свои отношения с юной хозякой дома.

Поздним вечером стучит в дверь, за которой находилась, вымотавшаяся за день, «его Даша, Дашенька, Дашутка..». Она открывает. В некоем замешательстве взглядывает на него и впускает в комнату. Комвзвода без предисловий:
- Дарья Диомидовна, выходите за меня замуж!

Его решительный вид, тон сначала ошеломляют Дашу. И тут же вызывают её заливчатый, неподдельный смех:
- А мы что, Яша, помолвленны с вами? Или вы объяснялись мне в любви, и я ответила взаимностью?
- Без слов всё понятно! – уверен «жених» и, как ни вглядывается в него девушка,  она не находит в нём ни капельки той застенчивости, которая раньше  так располагала  её к красному командиру.
- Что понятно, товарищ Гулыга?
- А то, Дарья Ди…, то, Даша, што я очень-очень люблю тебя. И вижу, я тебе тоже не безразличный, -  в упор, будто клинок палаша, устремляет Гулыга свой взгляд в «невесту». 
- Значит, вы не допускаете, что у меня уже есть или может быть свой избранник?
- Кто, золотопогонник? – вмиг вспыхивает, сверлит её  ненавидяще сощуренными глазами комвзвода.
- Вот убейте меня, Яков, но я никак не пойму, откуда у вас такая ненависть к погонам? Они, погоны, - символ чести, того, кто их носит. Они отражают собой заслуги офицера перед своим Отечеством.
- Они – символ служения богатому классу угнетателей пролетариата! – насупуривается Яков.

Поняв, что  «дискуссии» не будет конца, Даша полушутливо сводит её к тому, что о замужестве ей думать рано.  Обо всём остальном они могут поговорить в другой раз. Сегодня она устала. Расстроенный комвзвода идёт вниз, в гостиную, где он по-прежнему на постое, вместе с выздоровевшим Шкурниковым и солдатом-вестовым, по фамилии - Предыбайло.

*          *          *

Обоз с ранеными остановился в слободе Ивановской. Армия быстрым маршем пошла дальше. Часть раненых оставляли в слободе, других разместили по соседним станицам и хуторам. Поручик Вадим Оболенцев и подружившийся с ним капитан Александр Карташов оказались в большой партии раненых, которую разместили в слободской больнице. Изменившийся настрой  населения в пользу противников советской власти сказывался даже здесь, где иногородние составляли большинство жителей. Они не стали покидать своих дворов и уходить вместе с отступающими красными. Больше того, принимали добровольцев на постой, делились с ними, чем могли, и даже становились новыми бойцами Белой армии. В палате, где вместе с десятком других легко раненых и выздоравливающих находились Оболенцев и Карташов, дежурила местная сестра Оля.
- До Лежанского далеко, сестрица-красавица? – спросил её Вадим.
- Десять вёрст, с небольшим, - зарделась  курносенькая, полненькая Оля.
Поправила светлую прядку волос под косынкой, и  заинтересованно глядя на молодого, обаятельного офицера, добавила:
- Мы туда на воскресные базары раньше ездили и даже пешком ходили. А у вас там родня? Или знакомые?

Вадим не успел ответить. В палату с шумом, стуком вошёл Аверьян. Сыроватников, Кромм и Незнамов попрощались с ним в обозе. Аверьян, наверное, решил сейчас.
- Здравия! – приветствует он. – Везу кое-што,  очень нужное, в свой дивизион, да вот остановился, штоб вас навестить. Я ведь и в Лежанском, если ништо не помешает, к вечеру буду.
- В Лежанском! – быстро приподнялся Вадим. – Передай привет!
- Да што там привет, Вадим Алексеевич! – я её сам, если позволит обстановка, к вам привезу!

Услышав  их разговор, сестра Оля погасла глазами и пошла на свой пост у двери.
- Оказывается, у вас зазнобушка, Вадим Алексеевич? – по-доброму засмеялся новый приятель Вадима. – И всего-то в десяти верстах!
- Хорошая знакомая, - кинул Вадим взгляд  на широкоскулое, улыбающееся лицо Карташова.
- А вот у меня далеко. Под Псковом, - вздохнул капитан.
- Там, где ваша родительница? Под оккупацией немцев?-
- К сожалению, -  погрустнел Карташов. – Благодаря товарищам-большевикам и их Ленину.

Офицеры, собственно, и подружились через случайный разговор о своих матерях. Упомянув об отце, который у него где-то с войсками храброго генерала Юденича, раненый в плечо капитан тепло заговорил о матери. Для безопасности отец отправил её в имение под Псковом. Имение разгромила ещё в апреле семнадцатого  кочующая банда «борцов за передел собственности». Мамашу с дымящихся руин забрали к  себе родственники, из соседнего имения, которое вместе с прислугой отстояли местные крестьяне. Удивительно, однако почти такая же история сложилась и с матерью Вадима. Только, после разгрома имения, в которое она приехала из Питера, её приютила крестьянская семья.

Вечером, к скученно размещённым в палатах раненым  начали приходить местные крестьяне. В основном женщины. Кто сразу мешок караваев принесёт, кто четвертину сала, кто завёрнутый в овчину чугунок горячей картошки. К столику, между кроватями Оболенцева и Карташова, протиснулась плотненькая старушка, с девочкой лет десяти. Старушка поставила крынку «с молочком», а девочка, со  словами: «Кушайте на здоровье, дядечки!» положила  вкусно пахнущий, видно, только испечённый  каравай.
- Тесно-то, тесно-то! – посетовала бабуля и вдруг предлагает обоим:
- Может в наш дом переедете? У нас попросторнее. Да и пригляд будет получше…  Ну как?

Капитан Карташов согласился сразу. Поручик Оболенцев вопросительно уставился в подошедшую сестру Олю.
- Соглашайтесь, - улыбается та. – Семья хорошая. Да и к  Лежанскому на целую версту ближе.

Утром на телеге за ними приехал волосатый, метра два ростом здоровяк. Представился сыном вчерашней старушки Акулины. А через час раненые офицеры уже наслаждались уютом, покоем и мягкостью цветастых подушек на кроватях, в светлой комнате. Окно выходило на главную улицу. По ней всё ещё тянулась вереница армейского обоза.

ГЛАВА  21

В Великий, а по-народному – в Чистый четверг, Даша наведалась к дедушке, в его «подполье». Нашла в чулане. Он, когда затихало в доме и дворе, случалось поднимался из погреба, оставляя крышку люка приоткрытой. Как и теперь. Пристроившись на скамье, у стены, в верху которой было оконце, он читал изветшалое издание «Жития Святых».
- Дедушка, милый, измучился? – обняла его Даша,  целуя в обросшую чёрными, с нитями седины волосами голову, щёки и бороду.
- Ничего! Лучше перетерпеть, чем опять к этим ворогам на живодёрню попасть! – просветлев  при появлении внучки, скрипуче заговорил Мефодьич.
- Пелагея Мосолючка, - обнадёживает его Даша, - говорит, что не сегодня-завтра красные «драпанут». Будто из-за курганов, за Журавкой, как она говорит: «антиллерия бахкает».
- Дай Бог! - крестится Мефодьич.

Через час Даша с Ненилой сами убеждаются в работе той «антиллерии».
Решив с Ненилой, что на то он и Чистый четверг, чтобы хорошенько помыться-попариться в бане, они едут к Журавке за дровами.  Медленно двигаясь вдоль извилистого берега, подбирают намытые и выброшенные водой на отмели брёвна, сучья и грузят их в бричку. А напротив того места, где между отдалёнными курганами седловина, останавливают лошадей и замирают: до них доносится отчётливое погромыхивание.
- Не врёт Пелагея! – оживляется Ненила, качнув головой в сторону курганов.

И тут же переводит взгляд на торчавший из камышей  белый скелет павшего дерева. Берёт топор и ходко устремляется к нему, как к удачной находке. Даша – за ней. Пробирается в шелестящих, густых стеблях по следу Ненилы. А та, уже хватко, по-мужски управляясь топором, отсекает от выкорчёванного водой тополя сухие сучья. Одетая в старое пальто, обутая в просторные коты Даша относит сучья в бричку. То один, то другой из котов увязает в иле. Ненила,  заметив, как её помощница попадает разутой ногой в холодный ил, распоряжается:
- Залезай в бричку.  Будешь укладывать то, что я обрублю и принесу.

Едут обратно, расположившись поверх увязанных бечёвами дров.
За рекой погромыхивает уже  так, что вздрагивают и тревожно прядут ушами кони.
- Но-о! Живее! – потряхивая вожжами, торопит их Ненила. – Дай, Бог, Аверьян вернётся! – взблёскивает она весёлыми глазами. – И Вадим Алесеевич! – озорно поглядывает на Дашу.

Приехали. Во дворе и в доме пусто. Красные постояльцы с утра отправились на «важное», по напыщенному заявлению их командира, задание. Для Даши и Ненилы это «важное» задание избавляет их от лишних забот. «Своих хватает», - думает Даша при разгрузке брички.

Потом они жарко топят баню. Истопив, сопровождают в неё Северьяна Мефодиевича. После того, как он повеселевший, распаренный выходит оттуда, они велят ему подняться наверх и ждать их, заперев дверь изнутри. Идут в пахнущую чебрецом и дубовым листом баню сами. Моются, обливаются из удобных, деревянных лоханок.  Поднявшись на верхние полки, обмахиваются в горячем, ароматном пару дубовыми вениками. Насладившись парилкой, отдыхают в прохладе предбанника и  затем уже  ставят самовар.

Не проходит и получаса, как этот пузатый, начищенный до яркого блеска и пышущий горячим дыханием  самовар уже посредине стола. Ненила выставляет вазочки для варенья, корзиночку с домашним печеньем, чашки. Все, даже спускающийся по лестнице Северьян Мефодиевич, готовы сесть за стол. И тут тревога! Задёргался,  задребезжал колокольчик в прихожей. Переглянулись. Мефодьич, по жесту Ненилы, ретируется вверх по ступеням. По установленному  порядку, за отсутствием Аверьяна, открывать идёт Ненила. У-ух! Слава Богу! На пороге всего-навсего соседка Пелагея:

- Так о чё я к вам прышла, суседи! – начинает она: мол, ошарашивать так ошарашивать, сразу с порога. – Ото кажуть, што большаки вакуируються. Уже брычкы на площади грузять. А охфицерские войска уже вот-вот в сило войдуть. Можить, сходым с тобой, Ненилушка, на площадь, поглядым? Мий же мэньший тоже с охвицерами.

На приглашение к чаю Пелагея отмахивается: какой, дескать, чай при складывающейся обстановке. Договариваются с Ненилой  идти  на  площадь  где-то через полчаса.  С другой стороны, действительно, какой теперь чай! Все взволнованны и пьют горячий, заваренный душистыми травами напиток молча. А Ненила ещё и торопясь. После чаепития собирается уносить и мыть посуду.
- Иди Ненила, я уберу! – трогает её за плечо бледная, взволнованная Даша.
Ненила, благодарно взглянув на неё, надевает свой вязанный белый жакет, накидавает на голову белый пуховый платок и торопится на улицу. Северьян Мефодиевич, со словами: «Бережённого Бог бережёт!» - побрёл в чулан.

Прошло, наверное, с час. Через приоткрытое окно наверху Даша услышала голоса и ржанье коней. Вышла на крыльцо и оцепенела: у их ворот повозка,  с упряжкой пары лошадей. На ней Шкурников, осёдланный конь которого привязан поводом к задку повозки. Яков Гулыга, в полном снаряжении, при шашке и револьвером в кобуре, слезает с жеребца и стучит рукоятью плети в калитку.
- Сейчас открою! – окликает его с верхней ступени Даша.

В этот «исторический»  момент, почти один к одному, копируется картинка той, самой первой их встречи. Сейчас, правда, Яков не растерян, как тогда, от внезапного столкновения с юной красавицей. Он строг и категоричен:
- Собирай вещи, какие считаешь нужными. Будем грузить  на подводу.
- Зачем? –  испуганно звучит её голос.
- Уезжаем! Со мной и нашими временно отступающими войсками.
- Я не хочу уезжать! – отвечает она ещё более испуганно, с распахнутыми до некуда прекрасными глазами.
- А-а, хочешь дождаться своих «золотопогонников»? – приглушённо шипит Яков и уже в истерике выкрикивает: - Предательница! Шлюха белогвардейская! Не выйдет!..
Мгновенно повернувшись к нему спиной,  Даша решительно идёт к крыльцу  дома.
- Вернись, Дарья!

Даша вспугнуто останавливается. Снова шаг, ещё шаг. Сзади металлический щелчок. Она вздрагивает. Резко оборачивается и видит перед собой руку с направленным  в неё револьвером. Ещё щелчок курка самовзвода. Выстрела нет. Снова, уже третий щелчок. Даша взвизгивает, пригибается. Но выстрела опять нет: надёжный, не раз проверенный револьвер забастовал начисто. Это вводит красного «Отелло» в страшное замешательство. А к нему,  то есть – взводному Гулыге,  уже бежит, прихрамывая,  отделённый командир Шкурников. Комвзвода дико смотрит на револьвер, заглядывает и зачем-то дует свёрнутыми  губами в чёрную дырочку ствола. Грохает выстрел. Голова комвзвода, с кровавой точкой меж бровей, вздёрнувшись, спадает на левое плечо.  А весь он, подломившись,  опрокидывается спиной на утоптанную твердь двора.
- Ой, и дура-а-ак! – подбегает и наклоняется над ним  Шкурников. – Ой, дура-а-ак… Дураком жил и смерть принял  дурацкую. Дарья Диомидовна, подойдите, может, ещё живой.

Сама ни живая, ни мёртвая Даша пощупала пульс под розовым, веснушчатым подбородком Гулыги. Приподняв его белёсую голову, осмотрела вход и выход пули.
- От такого ранения живыми не остаются, - мрачно посмотрела она на Шкурникова. – Везите его в ваш морг.

Сняв с него шашку, ремень с пустой кобурой, Шкурников поднял тело комвзвода и понёс к подводе. Рука Гулыги при этом свисала, не отпуская зажатого пальцами револьвера. Лошади тронулись. Постромки натянулись. Бричка-«катафалк», тарахтя,  покатилась. 

Даша вернулась в дом. Рухнула на кровать в своей комнате. Плечи её затряслись в плаче. Шарканье ног и кряхтенье за дверью заставили девушку смолкнуть, встать и потянуться за платком, чтоб вытереть слёзы. Вошёл дедушка. Увидев  залитое слезами  лицо, рванулся к ней, обнял, прижал к груди:
- Внученька, Дашутка, что стряслось?

Услышав сбивчивые, сквозь всхлипы и рыдания объяснения, посуровел, успокоился:
- Не хотел тебе рассказывать, чтобы не наделала глупостей, но теперь поведаю. Так вот, -  отвлёкает  он Дашу от бурных эмоций, - красный командир Гулыга, за смерть которого ты так переживаешь, -  допрашивал меня в их каталажке, вместе с тем,  чекистом Ляминым.
- Он же, Гулыга, сам переживал за твой арест?  Обещал посодействовать твоему освобождению? –  устало всхлипывая, пытается разуверить его внучка. 

Поморгала влажными ресницами, вытерла  слёзы и  припоминает:
- Хотя, потому как он очень уж допытывался, где ты находишься…
- Хотя-хотя! – перебил её старик. – Хотя и грешно о покойниках плохое говорить, но я возьму на себя грех и скажу: двуликим  он был. И солдаты у него такие же! Двое из карабинов по безвинно арестованным стреляли. А этот негодяй плюгавый, Закопаев, на моих глазах недостреленному Евпатию Дрончуку шашкой голову отсёк!
- Закопаев! Солдат-«воробышек»! – тихо, с выражением ужаса на лице восклицает совсем сбитая с толку девушка и, как в полудрёме, грустно покачивает головой.

Видно,  все беды одним разом решили обрушиться на неё и Северьяна Мефодиевича. Возвратившаяся Ненила, вместе с вестями о об уходе красных войск, принесла адресованное им письмо. Его, судя по штемпелям на конверте, месяц назад отправила Дашина мама, она же - дочь Мефодьича, Надежда Северьяновна. 
После  каллиграфически выведенных слов о том, как она соскучалась по ней, «доченьке Дашеньке» и «дорогом папеньке»,  мать, видимо, боясь чужих глаз, сдержанно сообщила о смерти Диомида Михайловича . «Поплачь, Дашенька, я знаю, ты очень любила папу и он тебя, - писала Надежда Северьяновна. - Все свои слёзы я уже выплакала. Гордись своим отцом: мне точно известно, он, пошёл на свой поступок,  чтобы спасти от гибели сотни, а,возможно,  и тысячи людей… При первой возможности выеду к вам». 

В часы, когда беды следуют одна за другой, реакция на них притупляется. Обняв Северьяна Мефодиевича, Даша долго почти беззвучно плакала. Около них молча сидела понурая Ненила. Не думала она, что восстребованное ею на почте письмо, принесёт дорогим ей людям столь печальные вести.

ГЛАВА  22.

В Лежанское, без боя вступала белая Добровольческая армия. Вступала  под звон колоколов, на высокой, выщербленной  снарядами и пулями  звоннице. Ожидаемая встреча с Вадимом притупила у Даши душевную боль. Собираясь с Ненилой на площадь, она, прихорашиваясь у зеркала, даже по привычке улыбнулась самой себе.

На площади стали на том месте, с которого смотрели на марширующие колонны добровольцев прошлый раз. Сейчас же, окружённые толпами принаряженных  сельчан, выстроенные прямоугольники военных,  замерев, слушали речь своего нового вождя генерала Антона Деникина. Но вот звучит команда. Головной строй, вздрогнув,  разворачивается и открывает торжественный марш. Колонны идут единым ритмом,  равняясь вскинутыми подбородками на  стоящего на возвышении вождя и других своих военачальников. Пройдя мимо них, строи взмётывают над собой песни. Каждый свою:

Мы сме-ло-о дви-жем-ся впе-рё-ёд,
Мы ру-у-усские сол-даты-ы…

А над следующей колонной уже другая песня, лихая и звонкая:

Взве-е-ейтесь, со-ко-лы-ы орла-а-ми-и,
По-о-олно-о горе горе-ва-а-ать…

Даша, уцепившись за рукав Ненилы, пропускает мимо ряды, воодушевлённые лица, с поющими ртами, и ждёт, когда же раздастся та, знакомая, забористо-шутливая песня, и покажется столь дорогое ей лицо Вадима. И песня раздаётся:

Как ныне сби-рается-я Ве-е-щий Олег
Отмстить не-е-разум-ны-ы-ым ха-за-а-арам…

А колонна уже напротив. Девушка, сгорая от волнения, видит тронутую весенним загаром усатую физиономию штабс-капитана Сыроватникова. С раскрытым ртом, продолжая петь, он обрадованно машет ей рукой. Рядом с ним, с поблёскивающими погонами подпоручика, дружески улыбается Даше Незнамов. «Надо же, Юрочка - офицер! - машинально фиксирует её сознание. – Но где же поручик Оболенцев? Где Вадим Алексеевич? Где желанное лицо, его ласковые, синие глаза?» Ни того, ни другого, ни третьего. Прозвучавшее уже внизу, в отдалении: «Здорово, кудесник!» И шутливое ответное приветствие её  почти не веселит. Строи скрылись из виду. Даша с не менее опечаленной, чем она, Ненилой идут домой.

Расположив в Лежанском лишь штаб и небольшой гарнизон, остальными силами армия пошла на окопавшихся в окрестных селениях и степи красные части. К вечеру, там, будто в предгрозовой сумеречи, сплошь всё загремело и заполошило мечущимися из конца в конец огненными вспышками.

*          *          *

Даша была в глубоком унынии. Понимая, что это большой грех, подходит к  иконе, с синеватым огоньком лампадки, горячо шепчет молитвы:
- Пресвятая Богородица, избавь меня от уныния, помрачения ума моего и страстей моих!  Избавь от лютых воспоминаний, недобрых дел и помыслов!

Увидев её и став рядом, наклонилась в земном поклоне перед ликом иконы и Ненила. Попеременно читая вслух молитвы, они не слышат, как  ко двору подкатывает конная повозка.  На стук копыт к воротам идёт Мефодьич и удивлённо вскрикивает:
- Аверьян? Здорово, служивый!

Открыл ворота. Обнялись. Ввели лошадей с повозкой во двор.  И лишь после того, как их выпрягли, из дома вышла Ненила. Взглянула на муженька, потёрла глаза тыльной стороной ладони и побежала  к нему, протягивая руки:
- Слава Богу, живой!

Узнав, что её Вадим Алексеевич  ранен и сейчас в лазарете, всего за десяток вёрст отсюда, Даша сразу к Аверьяну с условием: или он  сейчас же везёт её в тот лазарет, или в  противном случае они с ним враги?
- Дарья Диомидовна! Да не хочу  быть вашим врагом!, - взмолился Аверьян. – И поехать не могу. Я отпросился до утра, но за мной в любую минуту может прибежать мой товарищ. Наша часть стоит в готовности двинутся туда, куда ей прикажут. К тому же, - сбавил он темп,  - куда я с вами в ночь? Красные разъезды по степи шныряют…

А часа через два, после раннего ужина, в темноте они уже тряслись по дороге в Ивановскую. На середине пути, когда  поехали  тенью небольшого леска, Аверьян вдруг остановил лошадей и взял в руки карабин.
- Отойдите в лесок на всякий случай, Дарья Диомидовна, - тихонько попросил Аверьян, зорко вглядываясь в сторону, противную сияющему в небе  месяцу.

Вгляделась и Даша, отходя боком в гущу кустарникового подлеска . В полуверсте, на фоне освещённого месяцем неба, маячили двое верховых, в невиданных ею ранее островерхих шлемах. «Господи, - взмолилась Даша, - уведи их, рогатых. Не допусти нашей и их крови». То ли по воле Господа, то ли, почуяв на себе линию прицела готового к стрельбе карабина, всадники заторопились  в другую сторону.
- Что у них за шапки, с торчащими рогами? – спрашивает Даша.
- По этим рогам я и определил, што это красные, -  ухмыльнулся Аверьян и тронул лошадей. – У них сейчас форма такая. И армия своя организуется.

Въехали в Ивановку. Полночь. Ни огонька.  В лазарете, в дверь которого едва достучались, раненого поручика не оказалось. Сменившая прежнюю сестру, другая полусонная женщина сказала: поручика взяли под свою опеку местные. Им надо «поспрашивать» о нём в крайних домах, по правой стороне улицы. Поехали обратно. Аверьян постучал кнутовищем в ворота. Загукал цепной кобель. Хозяева не отозвались. В другом дворе на стук вышел похожий на привидение старик, в белой исподней одёжке, но сведений о раненом у него не было. И тогда Даша, попросив Аверьяна медленно ехать вдоль домов, пронзительно и чисто запела:

Как ныне сби-ра-а-ется-я  Ве-е-щий Оле-ег
Отмстить не-разу-у-умны-ым  ха-за-а-за-а-рам…

Аверьян захохотал. Тем не менее в доме напротив вдруг тихо зажлось, распахнулось окно.  Высунувшийся оттуда мужчина в белой рубашке и белой повязке вокруг лица негромко, словно стесняясь темноты, позвал:
- Да-а-аша!  Да-а-шенька!
- Ва-а-ди-и-им! – с радостным плачем откликнулась она.

Подкатили. Стукнув задвижкой, разлохмаченный с просонья мужик-здоровяк открыл ворота. Успевший уже набросить на себя китель с погонами Оболенцев обнял, прижал к груди подбежавшую к нему Дашу:
- Христос воскресе, милая! –  ласково поприветствовал он, а  затем, как и положено, они трижды, крест-накрест поцеловались.
- Воистину воскресе! – выдохнула Даша.

По пасхальному обычаю, обменялись поцелуями с товарищем Вадима, капитаном Карташовым, и с хозяевами. На предложение Даши поехать вместе с ними, капитан вежливо отказался: у него в лазарете тяжело раненый земляк-сослуживец, с которым он пообещал встретить  Пасху,  а после - сопровождать того  в дороге.

*          *          *

В Лежанское  возвратились уже засветло.  Село встретило их праздничным презвоном колоколов и морем зажжённых свечей, вокруг и внутри храма. Их держали пришедшие на всенощную сельчане и военные. Живо трепещущиеся огни  отражались повсюду в золотых и серебрянных погонах, орденах и пуговицах на мундирах. Это придавало празднику ещё большую нарядность и  торжественность.  Перед алтарём, шеренгой стояли вожди Белой армии, с интеллигентным Главнокомандующим генералом Деникиным на правом фланге. Среди всех выделялся своей молодцеватой подтянутостью и в тоже время молитвенной смирённостью генерал Марков. Он был таким, каким его редко видели: без своей белой папахи и наградной Георгиевской шашки, но -  в защитном кителе, с серебряными погонами и аксельбантами Генерального штаба. На груди -  орден Святого Георгия.

Постояв немного в храме и поблагодарив воскресшего Спасителя за дарование им радости встречи, наши герои приехали к дому, в котором произошло так много всего разного за каких-то два с лишним месяца.  Ненила отправила  мужчин в предварительно истопленную ею и Мефодьичем баню. Сама принялась ставить на стол куличи, крашеные яички и прочие пасхальные угощения. Но прежде чем сесть за стол, Даша сама осмотрела почти затянувшиеся раны Вадима.
- Страшный стал? – усмехнулся он.
- Ничего, лишь небольшая вмятинка на скуле, - поцеловала она его  в щёку и, нежно глядя ему в глаза,  добавила:  для неё он был и остаётся самым лучшим.

Днём - новая  радость: приехала Надежда Северьяновна. Впрочем, есть ли радость в чистом виде? Бросившись друг к другу, мать и дочка заплакали в голос. К ним, жалея обоих,  подключился со слезами  Северьян Мефодиевич. Выдержав очередность, подошли «похристосоваться» Ненила и Аверьян.

В чёрной форме,  аккуратно побритый, с темными бровями и усами, красиво оттеняющими матовую гладкость кожи, Вадим деликатно стоял в сторонке. И лишь, когда Даша представила его, как своего друга-избранника, упомянув при этом об их взаимных чувствах, он, немного смутившись, прищёлкнул каблуками и учтиво поклонился.
-  А когда же свадьба? – обнимая и целуя его в щёку, шутливо спросила Надежда Северьяновна.
- После войны, - выручила Даша стушевавшегося «жениха» и вновь уведомилась:  кристально-чистой радости в жизни не бывает.

По-молодому красивой, жизнерадостной мамы, которую она привыкла видеть ещё недавно, перед нею теперь не было. Была усталая, сильно поседевшая, с тёмными тенями под глазами женщина. В порыве нежности, Даша снова обняла её, прижалась лицом к мягкому шёлку темного платья, а мама вновь заплакала, запричитала о покойном отце:
- Мы же думали с ним вдвоём сюда приехать! – сквозь судорожные рыдания заговорила она. – А теперь неизвестно даже, где его, нашего горемычного-мученика, могилка…
Услышав её слова, Оболенцев побледнел, заволновался: «Значит, им уже известно о смерти Диомида Михайловича!»

А Даша опять,  глядя на выбившиеся из под полей чёрной шляпы седые мамины прядки, услышав слова о погибшем отце, с болью подумала: «Да, верно говорят: земная жизнь – на время. Смерть – навсегда». 

Уже за столом, когда все более менее успокоились и даже несколько повеселели после чарок домашнего вина, Вадим предложил помянуть погибшего «геройской смертью за Россию и православных русских людей инженера-патриота Ласточкина Диомида Михайловича!».
- Я не преувеличиваю, - серьёзно произнёс он, - и поясню всё после наших поминальных чарок.

Выпили все, даже Даша, и уставились на него, ожидая пояснений. Оболенцев рассказал то, что удалось узнать из попавшего в руки поручика Кромма протокола допроса. Из него явствовало: узнав, что красное командование решило пустить на занятую белыми войсками станцию набитый взрывчаткой состав, инженер-путеец Ласточкин  сообщил об этом подчинённым ему рабочим депо. Взрыв мог погубить не только военных, но и разнести в пыль, вместе с жителями, станционный посёлок. Двое рабочих вывели и пустили по нужному пути  смертельно опасный состав. Ушедший же заранее к месту перевода стрелок Диомид Михайлович направил поезд в дальний глухой тупик. Там неподалёку  «Михайлыча» и схватили чекисты. На допросе он вёл себя мужественно и никого не выдал.

- Бумаги протокола я передал в нашу Следственную комиссию, - извинительно произнёс Оболенцев. – А вот один документ оставил, чтобы передать его вам.
Вадим достал из стоявшего в углу саквояжа карточку, с тиснённой золотой виньеткой и надписью «Пригласительный Билет». Подал её в руки Надежды Северьяновны.
- Боже! – воскликнула она. – Последнее приглашение ему в «Зелёную лягушку». Как он любил свой институт и свою работу!

Даша долго не могла уснуть. Вспоминала отца. Каждый раз, накануне отъезда в Питер, на торжества по случаю годовщины института, он, её папа, обычно устраивал праздники для своих коллег по работе. Вместе с домашней прислугой готовил стол. Потом, убедившись, что всё сделано, с учётом его привычек и вкусов, переодевался в парадную форменную одежду. И вот уже в темнозелёном, под цвет своей «Лягушки» мундире, с двумя рядами серебрянных пуговиц, в белоснежной рубашке, с чёрной бабочкой, он встречает желанных гостей. Помогают ему жена Надежда-Наденька, дочка Дашенька и сын Олежка. Как же недавно и как давно это было

*          *          *

… Слепой, тёплый дождик чертил-перечёркивал белую страницу нового дня. Был вторник Светлой седмицы. Надежда Северьяновна благословляла уходящую в Белую армию сестрой милосердия Дашу и её жениха Вадима.
- Пусть вас защитит своим Покровом Пресвятая Богородица!  – перекрестила она их иконой.
Благословил и Северьян Мефодиевич.
- Жалейте друг друга! – сдерживая взволнованность,  напутствовала их Надежда Северьяновна.
Поклонившись ей и Мефодьичу, они пошли к повозке, на которой уже стояли дорожные сумки. Ненила взялась отвезти «молодых» в соседнюю станицу. Там, по полученным Вадимом  сведениям, находился их Марковский полк.

 ЭПИЛОГ

Прошло восемьдесят лет. Под напором своих внутренних и внешних  противников рухнула Советская власть. Рухнула позорно. Ни один полк, ни одна рота не встали на её защиту. Ни один партизанский отряд не сформировался для той же цели.

Россия, после поражения и потерь, стала возвращаться на путь своей самобытной жизни. Подобно пережившему тяжёлую наркотическую болезнь человеку, она и теперь творит иногда необъяснимое умом, спотыкается, падает, поднимается, набивает себе шишки... Тем не менее, Россия, Святая Русь, постепенно, с Божьей помощью, набирает живительные силы, обретает уверенную поступь. Шагая в будущее, она сосредотачивается, осматривается в настоящем и всё больше учится на прошлом.

Погожим февральским днём, в разросшемся, нынешнем селе Лежанском, заканчивались приготовления по случаю необычного праздника. Он посвящался юбилею освобождения села от красных войск в годы Гражданской войны.  Приехали гости: «белые» и «красные».  Намечалось историческое воссоздание события. А потому по  центральной площади, улицам и переулкам сновали, ходили, передвигались в одиночку и строями переодетые в свою  форму «белогвардейцы» и «революционные красногвардейцы». К месту предстоящей кульминации «боя» - на изрытую окопами  нижнюю окраину села  и за реку Журавку проскакали кавалеристы и конные упряжки нескольких пушек.

Перед началом игровых баталий, местная администрация устроила для гостей экскурсию по селу и ближним местам. Среди приглашённых  были русские-эмигранты. Некоторые приехали семьями. Прибывшая из Франции семья Оболенцевых выделялась особым интересом  к событиям тех лет и  самому селу. Отец семейства Алексей Вадимович попросили девушку-экскурсовода показать, где была тюрьма.
- Там чекисты чуть не расстреляли моего прадедушку Северьяна, - извинившись, вступила в разговор привлекательная, юная брюнетка – дочь Алексея Вадимовича.

На месте тюрьмы оказался шумный, неопрятный базар. На нём верховодили, судя по их скученности и горластости, лица «азиатской внешности». Увиденное сильно смутило и огорчило экскурсантов, не исключая и юную брюнетку. А если бы кто из тех, давних сельчан, преодолев восемь десятков лет,  увидел бы сейчас эту девушку, он бы воскликнул:
- Даша! Дарья Диомидовна! Коим образом вы тут, в нашем  суматошном времени очутились?

Между тем, ничего удивительного. Гостья из Франции была внучкой Дарьи Диомидовны. Её и нарекли в честь бабушки Дашей. Возглавлял же семейную делегацию, как уже говорилось, Алексей Вадимович, отец нынешней Даши - плечистокрепкий, синеглазый и элегантный мужчина, лет пятидесяти.  В нём угадывались черты молодого поручика Вадима Оболенцева. Проникновенный читатель сразу догадается откуда  сходство. Оно такое же, как  и схожесть Алексея Вадимовича со своим, одетым в исторический  мундир поручика Марковского полка, сыном  Олегом. А тот схож ещё некоторыми чёрточками и  с приехавшей с ними матерью - статной, обаятельной блондинкой лет… столько то, по имени Елизавета и по девичьей фамилии – Сыроватникова.

Уже самостоятельно семья пошла к месту дома Северьяна Мефодиевича Новосёлова. По пути попалась улица имени некоего комиссара Вайсина.
- Извините, кто такой Вайсин? – показав взглядом на ржавую железку с надписью, спросил Алексей Вадимович  прохожую сельчанку.
- Не знаю! – смутилась та.
И тут же кивнула на прихрамывающего, с седой щетиной  по хмурому лицу, старика:
- Вот у деда Толмача спросите. Он всё у нас знает!

- Зверь-человек был этот Вайсин. Палач! –  ответил дед и всердцах сплюнул на обочину.

- А улица имени Гулыги в селе есть?

- Кажись, нет, - ответил «всёзнающий Толмач". -  Подумав, добавил: - Точно нет. Маркса есть, Урицкого, Дзержинского, Свердлова имеются, Либнехта какого-то, а Гулыги нет. Та и эти! – убийственно  взглядывает старик на железку, с надписью «Ул. Ленина», - всего-навсего старые этикетки от советской власти. Тьфу! – плюёт опять со значительностью и сворачивает в переулок.

Там, где была прежняя усадьба Северьяна Мефодиевича, оказался кирпичный, с аляповатой мозаикой по фронтону, особняк. Постучали в железные ворота. В прорези оконца показалась заспанная, бульдожьего вида натура:
- Хозяев нет! – не выслушав вопроса, гавкнул она.
- А когда будут?
- Не знаю! Пошли на ху…
- Папа, папочка, а что означает «на ху…»? – хватает отца за руку любопытная  Даша.
- Не помню, - смущается Алексей Вадимович. – Надо будет у деда Толмача, на обратном  пути спросить.
                *          *          *
Сражение, перед толпами пёстро  разнаряженных  сельчан и гостей, проходило с большим воодушевлением его участников. Особенно атакующих. После оглушительного треска выстрелов, уханья пушек, «марковцы», среди которых юная Даша увидела и своего братца Олежку, с криками «Ура!» рванулись на окопы «красных». Замелькали приклады и  штыки. «Красные», бросая оружие, побежали сельским парком и рассеялись  у пивных и закусочных. Выстроившиеся колонны победителей-«белогвардейцев» с песнями зашагали  по улицам:

Как ныне сби-ра-а-ется-я  Ве-е-щий Оле-ег
Отмстить не-разу-у-умны-ым  ха-за-а-за-а-рам…

- Папа, папочка, - затеребила Алексея Вадимовича  вспыхнувшая от восторга Даша, - послушай, они же ту песню поют, о которой так часто наша бабушка вспоминала!
 – В самом деле, Алексей,- замедлила шаг и мать семейства Елизавета. – Дашенька, Алёша, глядите,  наш Олег, будто настоящий поручик вышагивает.
Посмотрев с улыбкой на близких ему людей, Алексей и сам тихонько запел:

- Ска-жи мне, кудес-сник, люби-и-мец бо-гов…

Шагающие в строю и он пели о том же, о ком восемьдесят лет назад пели их отцы и деды. Они пели о Вещем Олеге – первом достоверно  русском князе, принёсшем Руси незатмимые веками победы над её извечными врагами.

На снимке: Верхняя Кубань, у станицы Красногорской. Фото автора.

Москва, декабрь 2015 – февраль 2016.

 
 
 


Рецензии
Ну, что же, Иван Васильевич! С большим удовольствием прочел Вашу интересную повесть, написанную (сразу чувствуется!) профессиональным литератором.

Вы один из немногих авторов, кто пишет о Белом движении без привычных советских клише с симпатией и вполне благожелательно. По минному литературному полю ходите, Иван Васильевич! Десятилетиями со страниц многочисленных произведений о гражданской войне, в книгах и с киноэкранов жителям СССР показывался образ белогвардейца - в основном садиста, убийцы и бесчестного человека. Красные же почти всегда выглядели благородными борцами за народное счастье. Переломить этот примитивный взгляд на историю гражданской войны совсем непросто! Почему-то в США, тоже испытавшим грандиозную гражданскую бойню в войне между Севером и Югом, не было такого разительного и непримиримого антагонизма между восприятием населением Америки солдат враждующих штатов. И южане, и северяне чтят своих героев и ставят им памятники. У нас же о классовом примирении пока даже и речи нет. Один мой дед был красным партизаном, участником знаменитого захвата одного из колчаковских эшелонов с золотом, второй - был мобилизован белыми в 1919 году, но дезертировал, не прослужив у Колчака и года. Гражданская война разделила семьи. Последствия братоубийственной войны ощущаются до сих пор. Самым страшным последствием гражданской войны оказалось катастрофическое крушение дворянства - носителя символов благородства и чести, исторически присущих русскому миру.

Спасибо за прекрасную повесть, Иван Васильевич!

С уважением!

Александр Халуторных   25.06.2017 10:12     Заявить о нарушении
Спасибо, уважаемый Александр Иванович, за оценку моей "крамольной" повести и внимание к другим моим публикациям.
Относительно Вашей иронии о хождении по "минному полю". Ничего, особенного: просто немного дополнил то, что уже сделано, скажем, Никитой Михалковым, в его фильме "Солнечный удар". И хотя он для меня не очень большой и искренний авторитет в раскрытии этой, важной и "болезненной" темы, всё равно благодарен ему.

Мотивы двигающие мною содержатся во многих моих материалах. Приведу выдержки одной статьи:

"...назойливо втирается в глаза, сознание, душу чуть ли ни со всех углов и сторон нашей то ли капиталистической, то ли все еще совково-коммунистической действительности. Включите телевизор, особенно в длинные загулы-праздники. Сплошь знакомые до последнего кадра, штриха, звука старые советские фильмы, о строителях и защитниках коммунизма. Согласен, есть среди них хорошие, даже замечательные в художественном смысле ленты. Однако, если уж мы взяли четверть века назад курс на частный капитал, то для какой цели используем противоречащую ему прежнюю идеологию? До каких пор намерены, к примеру, идеализировать «героическую» роль Красной Армии в Гражданской братоубийственной войне? Возвеличивать красных командиров и "комиссаров в кожаных куртках"?

Догадываюсь о, мягко говоря, сомнительном ответе: до тех пор, пока наше общество, дескать, не обновится, не сплотится и не изживет в себе порожденную прошлым вражду. Но в таком случае надо учитывать в соответствующих пропорциях запросы остальных слоев общества.Не загонять болезнь во внутрь. Не потакать преимущественно тем, кто томится по социализму и новым классовым битвам. Вот пример. Получил приглашение в Дом кино на показ (15 – 16 марта) шести серийного фильма о белом движении. За два дня до показа намеченное отменили. Инициаторы отмены, наверное, приравняли белых генералов, до конца выполнявших свой долг перед Россией, с бандеровцами, которые очень уж бесчинствовали в те дни на мятежной Украине. Не знаю, может по другим причинам отменили кинопоказ. Только вот никакой отмены фильмов о «славных» красных героях и чекистах не было"...

У меня тоже дед по отцу, вопреки воли родителей, пошёл воевать за красных. дослужился до высокого чина, заслужил ордена. В "благодарность" - расстрелян в 1937 году. Тогда же репрессирован и бесследно исчез дед по матери.

Извините, дорогой Александр Иванович, за задержку с ответом. Как раз занят подготовкой к изданию своей книги, в которую, кстати, вошла и повесть "За Синей птицей". Освобожусь, почаще будем контактировать.
Искренне к Вам

Иван Варфоломеев   26.06.2017 16:42   Заявить о нарушении
Нужным делом занимаетесь, Иван Васильевич! Давно пора отказаться от примитивной трактовки Гражданской войны. Зверства, которыми сопровождалась революция и Гражданская война, как со стороны красных, так и белых, отражены в многочисленных документах. Время было сложное, кровавое и мрачное. Красный террор 1918 года ужаснул мировое сообщество. Я сам, учась в Московской высшей партийной школе читал телеграммы Ленина о массовом терроре против реакционного крестьянства, духовенства и дворянства. Мне уже тогда показалось, что коммунистический вождь не совсем здоров психически. Трактовать однозначно историю гражданской войны, как мне представляется, нельзя. Тут должна быть кропотливая и осторожная работа. Белое движение до сих пор представляется негативно. Многие белые вожди и военоначальники запятнали себя сотрудничеством с фашистами. Претендент на Российский престол Великий князь Кирилл Владимирович служил в СС.

С уважением!

Александр Халуторных   26.06.2017 19:33   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.