Записки советского провинциала, глава седьмая

Глава седьмая. Гости (продолжение).
Как археолог, нашедший в раскопе черепки древней амфоры, по сохранившимся фрагментам орнамента пытается воссоздать ее первоначальный вид, так три осколка некогда большой семьи, воссоединившись после долгой разлуки, с интересом приглядывались друг к другу, отыскивая и узнавая знакомые черты, нащупывая концы оборванных нитей, связав которые, можно было преодолеть пропасть, разделявшую прошлое и настоящее.
Из троих одна тетка Соня была уверена в себе и спокойна. Елизавета Лукинична, хотя была взволнована приездом неожиданных гостей, находилась у себя дома, чьи стены, как известно, хозяевам помогают. Сложнее было Николаю Лукичу, видевшему перед собой  худенькую, пожилую женщину, в суете встречи забывшую снять испачканный землей фартук, одетый поверх скромной, почти — крестьянской, одежды, чьи седые волосы, морщины на загорелых лице и шее, и «траурные» полоски под ногтями на пальцах рук никак не вязались с хранимым памятью образом старшей сестры.
Между тем, Солнце зажгло сверкающей позолотой итальянские стекла веранды соседнего дома и обходным путем проникло в разом повеселевшую комнату, осветив выступивший вперед резным фасадом буфет.
- Лиза, это не тот ли красавец, что стоял у нас в «буфетной»?!
- Он — самый. «Три пишем, два в уме».
- Да-да. Как же я позабыл?!!
Почему вполне респектабельный буфет получил такую двусмысленную кличку уже решительно невозможно было вспомнить, но можно было предположить, и с высокой долей вероятности, что причина крылась в бессилии с помощью правил математики, безотказно действовавших при решении задачи про бассейн с двумя трубами, объяснить таинственное несовпадение количества спиртосодержащей жидкости, запираемой в буфете в конце дня и обнаруживаемой в нем назавтра.
Буфет, давно лишенный заботливого внимания навощенной салфетки, перед каждым праздником усердно наводившей на него парадный блеск, выглядел промотавшимся аристократом, чей некогда щегольской наряд изрядно поистерся, утратив былую роскошь. И прежде казавшаяся несуразной кличка нынче с ухмылкой выглядывала сквозь серые от пыли резные вензеля высокомерного карниза.
Николай Лукич, взглядом спросив у сестры разрешения, открыл незапертую среднюю дверцу во втором ярусе буфета, за которой в прежние времена на двух нижних полках играли рубиновым и янтарным цветом, сверкали прозрачной слезой хрустальные графины, толстостенные штофы, запечатанные белым воском «монопольки», а на третье, верхней, полке стройными рядами в полной готовности стояли ряды золоченых стопок, бравых рюмок, основательных лафитников и легкомысленных фужеров.
Теперь же на верхней полке в гордом одиночестве помещалась жестяная коробка, выпущенная в Курске шоколадной фабрикой Унион по случаю 300-летнего царствования Дома Романовых, украшенная на передней и задней стенках медальонами с портретами царей Михаила Федоровича и Николая Александровича, Петра Алексеевича и Александра Николаевича, и изображением коленопреклоненного Ивана Сусанина в окружении поляков посреди зимнего леса — на крышке. С тех пор, как первоначальное содержимое коробки было съедено, и от него не осталось даже запаха, ее карьера, вместо того, чтобы бесславно закончиться в соседстве с пыльными бутылками и прочим хламом в темном сарае или с мотками обрывков пряжи и лоскутками тканей на дне сундука, пошла в гору, достигнув почетного положения хранилища всякого рода бумаг, квитанций и справок, подтверждавших существование Елизаветы Лукиничны и ее дочери. Эта коробка оказалась невероятно везучей, ибо она, не смотря на все потери, выпавшие на долю человечества на протяжении последних ста лет, уцелела и до сей поры служит Меркулову-младшему.
На средней полке стояли разнокалиберные пузырьки, иные — уже пустые, с обтрепавшимися ярлычками, заполненными латинской скорописью рецептов. Их скучное общество разделяла одинокая граненая рюмка — последний уцелевший ветеран былых застольных компаний.
На нижней полке стояла плоская тарелка с тонкой трещиной, идущей от голубого ободка к основанию, и двумя подсохшими кусочками черного хлеба.
Хотя уведенное Николаем Лукичем рассказало ему обо всем не хуже, чем перед этим тетке Соне, но он счел необходимым выказать бодрость, сродственной той, что звучит в солдатском «Рады стараться» на генеральское  «Завтра в бой! Как настроение, ребята?».
Закрыв дверцу и обернувшись с улыбкой к наблюдавшим за ним сестре и невестке, пошутил, не сомневаясь, что его поймут:
- Куда ты, удаль прежняя, девалась?!
И тут же из закоулков памяти выскочила буфетная, на крашенном полу которой ясно выделялась матовая дорожка следов, протоптанная к соблазнительному буфету по кличке «Три пишем, два в уме». Откликаясь на это воспоминание, добавил:
- Мамаша всегда так старательно запирала буфет, не догадываясь, что у Алексея, Ивана и Петра есть свои ключи от него.
Тетка Соня шевельнулась на «кассапанке»:
- Все были хороши. Папаша тоже им пример подавал. Останься ты дома — и сам стал бы таким.
Николай Лукич, задумавшись на мгновение, тряхнул головой:
- Кто его знает, может и стал бы! Да теперь что об этом говорить. Но про папашу это ты напрасно, Соня. Не припомню, чтобы он имел привычку навещать буфетную. За обедом — да! Чайный стакан «шустовского» и закусить моченой антоновкой — без этого за ложку не брался! Кержак!
 Или в последние годы переменился?
Сидела Елизавета Лукинична на «венском» стуле прямая и спокойная, сложив «лодочкой»загрубевшие ладони у себя на коленях.
- После вашей революции стал пить больше. И, как можешь догадаться, от коньяка ему пришлось отвыкать.
Понял Николай Лукич — вот она, граница, которую сейчас ему не преодолеть ни ползком, ни по воздуху. «Ваша революция». Может быть, удастся позже? Поэтому тактично промолчал.
Не смолчала тетка Соня:
- Мало ли кому пришлось от чего отвыкать! Во всяком случае, без собственного угла, как мы с Николаем, не остались.  Жили все эти годы, как ….тараканы за печкой. Помыкались бы с наше, прежде чем на судьбу жаловаться!
Сошла позолота с итальянских окон, отступил буфет назад - к загороженной им двери, через пустой замочный зрачок которой из темного коридора стали просачиваться серые тени, накапливаясь в узкой расщелине между дверью и буфетом, перегороженной многослойными сетями паутины, и оттуда расползаться по углам комнаты.
Николай Лукич, за долгие годы разлуки отвыкший от родного семейства и многое позабывший, поспешил сгладить излишнюю резкость тетки Сони.
- Да, раскидала нас судьба.... Вот я и решил, Лиза, разыскать всех, кто живой остался. Вы первыми нашлись. Ну, это было, положим, не трудно... Кажется, Алешкин след отыскался в Ростове. Послал запрос, теперь жду ответа. Может быть, еще удастся когда-нибудь собраться всем вместе вот за этим замечательным семейным столом?... Ты посмотри, Соня, какая резьба! Ведь умели этакую красоту делать! Что, Лиза, он еще играет свой менуэт?
- Не знаю, за все это время мы его ни разу не раскрывали.
- Уж непременно сегодня раскроем! В честь нашей встречи! Ведь, праздник какой, сестренки!
Не удержалась тетка Соня, сказала то, что вертелось на языке с осмотра комнат.
- Для этой комнаты стол, безусловно, великоват. Можно было бы чем попроще обойтись. А для нашей столовой он — в самый раз.
Яркой, молодой синевой засветились глаза Елизаветы Лукиничны и голос обрел былую четкость и силу.
- Да забирай его прямо сейчас, а мы на полу, по-цыгански, есть будем.
Вспомнил, все вспомнил Николай Лукич и расхохотался от души, вновь обретая свою прежнюю старшую сестру.
- Если бы ты знала, Лиза, во что она превратила мою квартиру! Музей! Я — хозяин только у себя в кабинете.
Не шутил бы так неосторожно Николай Лукич, знай он, как резанули по сердцу тетки Сони его слова «мою квартиру».
К этому времени из магазина с покупками вернулась Александра. Глаза и щеки ее горели от удовольствия, а обтрепавшаяся по углам кошелка не смогла уместить все изобилие купленных деликатесов, поэтому левая рука Александры прижимала к груди не уместившиеся в кошелку свертки. Удовольствие потому разукрасило ее щеки, что сам Теньков - владелец магазина взялся обслуживать ее заказ, источая любезности одновременно с похвалой предлагаемого товара. Ему было из-за чего стараться — свалившийся, как снег на голову, таинственный дядя Коля, вероятно, богатый как граф Монте-Кристо, дал ей на расходы зеленый банковский билет стоимостью в два червонца.
Никогда прежде Александре не приходилось держать в руках таких денег, обходясь рублями, трешками и пятерками, и прочей бумажной мелочью, имевшей хождение наряду с разменной монетой.
Теперь она с гордостью выложила из кошелки на стол палку сырокопченой брауншвейгской колбасы, два кольца восхитительно ароматной полукопченой краковской, темно-красную, рассыпчатую и ни в коем случае не свиную — настоящую медвежью буженину, две бочковые каспийские икряные сельди пряного посола, янтарный осетровый балык, желтый брусок сливочного масла, банку маринованных белых грибов, две бутылки рябины на коньяке, бутылку крымского портвейна, ржаной калач и две французские булки. Из свертков, ранее бережно прижимаемых к груди, явились пакет со свежемолотым кофе, воздушный бисквит и кулек с шоколадными трюфелями.
Все радовало глаз и источало ни с чем не сравнимое благоухание,  вызывая острый гастрономический приступ.
Дяде Коле была поручена нарезка мясных закусок. При этом, с него взяли слово не притрагиваться к селедке — ее должна была приготовить Александра, любившая и умевшая это делать.
А пока дочь с матерью в две руки начистили чугун картошки и поставили ее на примус вариться.
В то время как Александра колдовала над селедкой, бережно доставая из истекающих жиром брюшек икру, Елизавета Лукинична сходила в бывший каретный сарай, где был устроен погреб, и принесла миску с крепенькими, пахнущими укропом солеными огурцами.
К тому времени, когда картофель был сварен и слит, и в него был опущен кусок сливочного масла, стол был торжественно раздвинут под звуки неизменного гавота, накрыт за неимением скатерти чистой простыней и украшен разнокалиберными тарелками, которые пришлось собирать по соседям, с разложенной на них вкуснятиной, о которой современный гурман имеет весьма отдаленное представление, испорченное грубой фальсификацией массового производства.
Стук калитки и громкие голоса, залетевшие в комнату через распахнутое окно, возвестили приход гостей, приглашенных Николаем Лукичем по случаю своего приезда в родной город.
Николай Лукич легкими, юношескими ногами сбежал по лестнице, чтобы встретить друзей своей мятежной юности. Председатель горсовета Бусыгин, тезка Николая Лукича, благодаря дружеской услуге которого столь триумфально выглядел проезд  Николая Лукича и его спутницы от перевоза через Волгу до дома на рыночной улице, расстрелянный в 1937 году, врач Лебедев и главный механик затона Абрамов, осужденный в 1935 году из-за аварии на судоверфи за «вредительство», — все бывшие «пыжовцы» и старинные товарищи Николая Лукича.
После сердечных и несколько затянувшихся приветствий гости были представлены хозяйке дома и двум другим участницам застолья и, наконец, приглашены к накрытому столу, изобилие которого произвело на них сильное впечатление.
Бусыгин, окинув оживленным взглядом накрытый стол, шутливо погрозил Николаю Лукичу пальцем:
- Да ты, Николай, настоящий нэпман. Признавайся - «химичишь» в своей лаборатории.
Взмолился главный механик:
- Валя, зашей рот этому зануде! Иначе произойдет непоправимое — я утону на суше, захлебнувшись слюной.
- Доктор, объясни этому двуногому, что он - не собака Павлова и должен уметь силой воли правоверного коммуниста подавлять свои животные рефлексы.
Николай Лукич полуобняв председателя и главного механика за плечи, подтолкнул их к столу:
- Вы, двуногие, хоть нас пожалейте — мы около этого стола уже час ходим, подавляя рефлексы... Хорошо! Ставлю на голосование: кто за то, чтобы немедленно сесть за стол и съесть все, что на нем стоит? … Ага! Единогласно!  Тогда - к столу! К столу, друзья! Пока картошка окончательно не остыла. Мы уже и так ее в пальто завернули.
  - Вот что значит уметь сыграть на настроении масс!...Николай, все таки ты зря ушел от партийной работы!...Места всем хватило?... Ну, Валя, у тебя рука к спирту привычная — наливай!
Все было свежее и вкусное. Но особенно вкусна желтая рассыпчатая картошка, размятая вилкой, обильно политая растопленным сливочным маслом. А если к ней добавить ломтик жирной селедки!... Всякий русский меня поймет.
Через полчаса зажгли керосиновую лампу, желтого пятна которой не хватило, чтобы осветить порядком опустевший стол.
Сидели разомлевшие от съеденного и выпитого. Вели разговоры.
Нет, не было в этих разговорах места воспоминаниям прошлого — настоящее было интереснее, а от будущего захватывало дух.
Над всем второстепенным монументально вставали четыре вопроса: «мирный» пакт Бриана-Келлога, первый Пятилетний план индустриализации, чистка партийных органов от троцкистов и административно-территориальная перекройка страны.
Первый пункт вызвал жаркую дискуссию — кто поверит в искренность отказа империалистов от попыток военной силой задушить первое в мире государство рабочих и крестьян, и заодно с ним - мировую революцию? За минувший год редкая резолюция собраний в советских учреждениях, предприятиях и колхозах не содержала пункта - «Наш ответ Чемберлену». Не был ли этот «мирный» пакт попыткой империалистических государств «подружиться против СССР», забыть на время взаимные распри ради создания единого антикоминтерновского фронта? Добрый черпак дегтя в вымазанный медом оскал империалистических акул вылил СССР, присоединившись к этому пакту, смешав этим все карты в крапленой колоде. Вот почему задачи, обозначенные Пятилетним планом, были предельно  понятны и откликнусь в массах искренним всплеском энтузиазма, нашедшим свое отражение в причудливом именатворчестве: Магнистра, Индустрина, Рэм (революция-электрофикация-механизация), Элина (электрофикация-индустриализация) и пр.
Опала и смещение «льва революции», известного среди старых большевиков под кличкой «американец», сочувствия к нему не вызывали.
Николай Лукич, лично знавший Троцкого и общавшийся с ним в неформальной обстановке, на охотах, имел что сказать в его защиту и оправдание, но не захотел. На пороге стояло время, когда слово «оппозиция» из ругательного грозило стать обвинительным.
Последствия этого были многообразны. Одно из них было, на первый взгляд, незначительным, но имело влияние на последовавшие события: партийные чистки от явных и затаившихся троцкистов, проводившееся в течение года с завидной регулярностью и заключавшиеся в формальном пересказе членом партии своей партийной биографии и ответах на вопросы членов комиссии, вызвали раздражение, отчуждение и уход из партии многих рядовых коммунистов, проверенных Гражданской войной и восстановлением страны после разрухи.
- Пойми, Николай, ведь так вместе с водой мы можем и ребенка выплеснуть! Три чистки за восемь месяцев! В результате из городской парторганизации выбыли пять процентов, имевших партийный стаж более десяти лет, одиннадцать процентов — от пяти до десяти лет, и  четыре процента из «ленинского» призыва в 1924 году. Коммунисты просто перестали являться на парткомиссии, за что их исключали автоматически, не разбираясь в причинах. Разве это на пользу партии?!
- Тут Коля абсолютно прав. Теряем испытанных членов партии. А, между тем, у нас в затоне парторганизация даже выросла - на целых семь процентов... А теперь, Николай,  спроси меня — за счет кого?
- Считай, что спросил.
- Что ты улыбаешься? Ну, тебя к бесу! Вы там у себя, в Москве, привыкли мыслить грандиозными масштабами. Конечно, что вам наши заботы? Копошимся чего-то внизу!
- Брось, Иван! Ну, что ты, в самом деле? Да я улыбался только твоей горячности. Ну, хочешь — прощения попрошу?
- Ладно. Обойдусь. Только попомни мое слово — теперешние наши заботы в скором времени у вас аукнутся. Можешь на меня любой ярлык вешать, но вот что я тебе скажу: большую ошибку делаем, что принимаем в партию без разбора, ради массовости, вчерашнюю деревенскую молодежь. Опасность вижу в том, что часто за их вступлением в партию стоит шкурный расчет. Оговорюсь, конечно, не все, но многие в город рванули отнюдь не ради работы. Ее, самой тяжелой работы, в деревне — хоть отбавляй. Кто умеет и любит работать - землю не бросит. А эти своим крестьянским происхождением тычут, словно мандатом на все равно какое, но - руководящее место. Раньше говорили «выбился в люди», а теперь - «выбился в начальники».... Малограмотные, но настырные. Политграмоту освоили — и вперед! Палец им в рот не клади!
- Ваня, откуда нам других-то взять? Ничего, ничего! Лучше боевая молодежь, чем нэпманская слякоть. Чего не умеют — научим!  Мы-то с вами на что?
- Во-во!  Упрощенно подходишь к проблеме, Коля. А они сразу командовать берутся! Без маломальских знаний, но с молодым задором.
Да вот тебе пример: не далее как вчера приняли на партийном собрании решение: начать закладку слипа. Я им объясняю, что преждевременно этим заниматься, пока не заложена база будущей верфи: не построены подъездные пути, склады.  Так ведь не то, что не слушают, критикуют — размениваюсь на второстепенные вопросы, торможу  строительство первого участка верфи.
- А парторг что?
- Будто ты Полищука не знаешь! Хитрый хохол. И нашим — и вашим.
- Ладно, не горюй. Вызовем его с отчетом на партактив. Нужно будет — поправим.
- С вами, местным аппаратом, все понятно: вас не остановишь — готовы круглые сутки обсуждать свои дела. Ну, хоть сегодня, братцы, ради нашей встречи, оставьте эти разговоры. Вон - Валька молчит себе, хотя ему, наверное, тоже есть о чем порассказать. Валентин, что ты молчишь?  Рассказал бы как докатился до жизни такой: учился на химика, а стал не просто врачом, а хирургом.
- Да, что, Николай, рассказывать? Все очень просто. Мобилизовали меня в девятнадцатом. Попал на Восточный фронт, в 3-ю армию.  Как химика поставили заведовать аптекой при санитарном управлении. Аптекарем — так аптекарем. Шут с вами!  Должность на первый взгляд спокойная, я бы сказал — даже мирная, от боевых действий далекая. А меня два раза на расстрел водили.
- За что?
- Из-за морфия. У меня, как ты понимаешь, он был. Заместитель начальник особого отдела Корш-Жемчугов, говорили - до революции был актером, отъявленная сволочь и законченный морфинист, повадился ко мне ходить. Я пару раз выставил его за порог. Наверное, после третьего раза я бы с вами сейчас не разговаривал. Спасибо, хирург-старичок, войдя в мое бедственное положение, категорически настоял на моем переводе в полевой госпиталь. Взял к себе в ассистенты. Как это ни странно, у меня получилось. Старичок говорил — у меня рука легкая. Вот с тех пор и режу. Дело не такое хитрое, каким со стороны кажется. Человек — своего рода машина, а хирургия — та же механика.
- Слушай его больше: он порой такие чудеса вытворяет, что вашим столичным профессорам и не снилось.
- Коля, если эти профессора узнают, что я оперирую, не имея диплома, меня на пушечный выстрел к больнице не подпустят. Так что лучше помалкивай.
- Валентин, а эта мандолина? Неужели — та самая?
- Та пропала вместе с обозом, когда мы под Глазовым от белых драпали. Но эта будет даже получше той, прежней. К тому же наградная. На, гляди.
- «Товарищу Веретенникову В.Ф. от командования 29-й (Уральской) стрелковой дивизии.  Октябрь 1919 года».
- Между прочим, я самого Сталина резал. Имеется такой факт в моей биографии.
- Как это?!
- Когда мы Глазов белым сдали, он к нам разбираться приезжал. От простуды у него на шее и спине фурункулы выскочили. Вот мне и пришлось их вскрывать.
- Ну, и как он под ножом? Не трусил?
- Ничего, терпел. После перевязки поблагодарил и ушел. На другой день уехал. Больше я его не видел.
- И после этого ты каких-то профессоров боишься?!
- Вспомни, что внушал нам на уроках Закона Божьего достопамятный отец Иоанн, если помнишь, по прозвищу «Петушиный царь» — «не искушай Господа твоего». Золотые слова.
- Валентин Федорович, почему у него было такое странное прозвище?
- А потому, милая Сашенька, что сей славный муж духовного звания был весьма охоч до прекрасного пола. Но, из осторожности, никогда не покушался на замужних и молоденьких девиц, не давая спуску вдовицам и старым девам. Этих «топтал» всех без разбору.
- Валька, перестань смущать дам своими скабрезными воспоминаниями. Лучше сыграл бы что-нибудь.
- Иван, обожди. Вот еще о чем хочу тебя, Николай, спросить: слух прошел, будто бы  нашу губернию собираются ликвидировать. Ты что-нибудь слышал об этом? Может случиться такое, или врут?
- Конкретного ничего не слышал, но допускаю  такую возможность.  Могут, по примеру других, объединить с соседями — не вы первые.
- Тогда объясни: какой смысл в этих объединениях. Может я чего не понимаю, но мы и без соседей по территории —  Голландия и Бельгия вместе взятые. А вместе с соседями, пожалуй, с Польшей сравняемся. Легко ли будет управлять такой громадиной? Об этом кто-нибудь думает?
- Коля, не претендуя на истину, поделюсь своей догадкой: полагаю, что ОН начал ликвидацию губерний с одной-единственной целью: как можно быстрее убрать на местах всех выдвиженцев «американца». Сделать это сейчас разом во всех губерниях ОН не может — своих кадров не хватает. Поэтому, как временное решение, — сей прожект. 
- Спасибо, просветил. Только как это людям объяснить?
- Коля, чего объяснять-то? Паны дерутся — у холопов чубы трещат!
- Ты как себе хочешь, Иван, но лично я себя холопом  не считаю. И советская власть — не игрушка, чтобы ею, как мячиком перебрасываться.
- Друзья, кончайте этот разговор. Давайте, я вам сыграю.
Слетел со струн пробный мягкий аккорд, ему в ответ стукнула калитка, и Александра, как будто весь вечер ожидая этого звука, быстро встала и, подойдя к окну, высунулась в него по пояс, кому-то махая рукой. Вновь оказавшись целиком в комнате, не пряча радостной улыбки, объявила:
- Я сейчас.
И быстро вышла из комнаты.
Но «сейчас» оказалось нескорым: сначала были слышны приглушенные голоса в коридоре, раза два хлопала дверь, ведущая на лестницу, затем со двора раздались звуки, как будто там, невесть откуда, появился тюлень, который принялся громко фыркать, принимая водные процедуры. И этот тюлень явно был приручен Александрой, чей веселый голос слышался вперемежку с азартным тюленьим фырканьем.
Происходившее во дворе было столь интригующим, что Николай Лукич не утерпел и тоже выглянул в окно, пытаясь что-либо рассмотреть в сгустившейся, по-летнему теплой, темноте, но постеснявшись столь откровенного проявления любопытства, поспешно вернулся на свое место.
Наконец Александра появилась в комнате, но не с тюленем, а с симпатичным молодым человеком с мокрыми светлыми усами и волосами, в котором председатель и главный механик, не говоря уже о Елизавете Лукиничне, узнали инженера Веселовского.
- А-а, товарищ инженер. Вот, значит, куда вы дорожку протоптали. А мы-то за вас переживали: и присмотреть-то за ним некому. Выходит — зря беспокоились. Хозяева, штрафную гостю наберется налить?
Пустыми оказались бутылки из-под «рябиновки» и портвейна. Но Александра, словно нарочно, весь вечер только пригубливала свой стакан, так что инженер был не обижен. Пока он выпивал и закусывал тем, что заботливо подкладывала ему на тарелку Александра, врач уверенной рукой повел мелодию, подкрепляя ее своим чуть хрипловатым баритоном «меж крутых бережков Волга-речка течет». Довольная Александра подхватила второй куплет неглубоким, но теплым сопрано. И так повели они песню, что начали разглаживаться на лицах жесткие морщины, в груди вдруг сделалось просторно, как на высоком обрыве над речным простором, и душа, сбросив сдерживавшие скрепы, устремилась навстречу песне, приводя в движение сомкнутые губы, смочив неожиданной влагой глаза Николая Лукича.
Много было спето песен, взломавших скорлупу будничной скованности. И теперь после двух запевал песню подхватывали многоголосием, радостно соединяясь в ней и становясь одним целым. Веселовский, плохо зная слова, песен не пел, но увлеченный общим настроением, поводил плечами, пристукивал каблуками сапог, отбивая такт ладонью по столу. Тетка Соня, вначале слушавшая певцов со снисходительной улыбкой, и та не удержалась, когда вприскок и вприсядку пошла, полетела песня «по улице мостовой», и незаметно для себя стала отбивать ритм черенком ножа.
Ибо каждый, в ком живет хоть небольшая частица русской крови, обязательно отзовется неизвестной науке извилиной ДНК на созданный русским народом код собственной идентификации.
Расходились близко к полуночи. Провожавшая гостей Елизавета Лукинична освещала лестницу, стоя с керосиновой лампой в руках на боковой галерее, и при этом, сама того не зная, внезапно озарила председателя мыслью, до этого за весь вечер ни разу не приходившую в его разумную голову: территория рынка, находившегося в двадцати метрах от дома, была электрифицирована. Тут же, на лестнице, после краткого совещания с главным механиком и Николаем Лукичом было решено о завтрашнем визите монтера с заданием протянуть от ближайшего столба к дому электрические провода. Николай Лукич, имевший на предстоящий день иной план, заключавшийся в посещении Елизаветинского кладбища, на котором нашли последний приют отец и мать, благоразумно не стал переносить визит монтера на другой день, помня, что железо надо ковать, пока оно горячо.
Выйдя из тускло освещенной пристройки на темный двор, гости и провожатые  очутились под густо усеянным звездами небом, обещавшим, по мнению председателя, будущему лету быть особенно урожайным.
Провожать гостей пошли вдвоем: Николай Лукич и Александра. Тротуары были земляные и достаточно узкие, и потому, чтобы в темноте не оступиться в канаву, идти нужно было парами. Александра шла подруку с инженером, отправленному ночевать в его гостиничный номер, так как сама Александра должна была спать у соседей.
На всей улице горел только один фонарь, тускло освещавший запертые на ночь высокие деревянные ворота – одни из четырех ворот рынка, возле которых, виднелась примостившаяся на каменной тумбе фигура ночного сторожа в бараньем тулупе.
Обнаружив бодрствовавших, как и он сам, людей, сторож покинул свой пост и, выйдя на середину проезжей части, из вежливости пару раз кашлянув, спросил:
- Граждане гуляющие, табачку закурить у вас не найдется?
Вкусно затянувшись предложенной председателем папиросой «пушки» ленинградского гостабактреста и явно не торопясь вернуться на свой каменный насест, сторож с готовностью поведал о том, что занимало его весь вечер минувшего дня и заставляло с нетерпением ожидать окончания ночного дежурства:
- Теплая будет ночка. Для грибов – в самый раз. На прошлой неделе дождички хорошо земельку промочили. Вот гриб-то и полез. Сегодня на базаре от гриба ступить было некуда. И весь разом: и белый, и боровик, и груздь. Ведро лисичек за полтину отдавали. Поутру, как сменюсь, сразу в лес.…Ничего, моего не соберут. Есть у меня на примете одно место, откуда я ни разу без полной бельевой корзины не возвращался. Только одни белые и боровики. Полтораста штук за один заход… В сторону Мантусова… Подробнее не спрашивайте. Я туда даже свою бабу не беру. Лес – он свой секрет имеет и не всякому его откроет. Но уж коли им завладел, то береги пуще глазу, иначе лес как дал, так и забрал...Ужо пошли, что ли? По мне так и хорошо, что поздно — быстрее ночь пролетит. Ну, бывайте здоровы.
Первым довели до места председателя, который жил прямо в центре, ютясь с семьей в деревянной мансарде дома с удобствами во дворе.
Врач и главный механик, не в пример председателю, люди состоятельные, наняли упорно дожидавшегося припозднившихся клиентов извозчика. Путь их был не близкий. Оба жили на окраине города, в недавно отстроенном рабочем поселке «Новый быт».
Когда через полчаса Николай Лукич с Александрой вернулись на угол, то каменная тумба перед рыночными воротами была пустой.
Когда Александра ушла к соседям, а тетка Соня была пристроена на шведскую кровать за печкой, Николай Лукич, расположившийся несмотря на протесты Елизаветы Лукиничны, на тюфячке, разложенном на полу, поведал старшей сестре историю своей жизни. И потому ли, что с возрастом Елизавета Лукинична все более стала похожей на мать, в первый и последний раз было рассказано все без утайки. Несколько раз рассказ замирал, когда из-за печки доносились вздохи тетки Сони, в раздражении вертевшейся на жесткой кровати.
Уже побывала во дворе дома напротив рынка молочница Маня, предупрежденная Елизаветой Лукиничной о продолжавших спать гостях, с простонародной деликатностью, не поднимая шума, управившаяся со своим десятилитровым жестяным бидоном и после конфиденциальных переговоров согласившаяся продать влажный шар домашнего творога, убежала на работу бодрая Александра, кошка, налакавшись свежего молока, отправилась в сарай отсыпаться после ночной охоты, а Николай Лукич и тетка Соня еще не вставали.
Солнце по-летнему круто поднялось над крышей соседнего дома, когда во двор с полотенцем на плече и умывальными принадлежностями в руках, жмурясь от яркого света, вышел Николай Лукич. Он успел умыться и растереть свой крепкий, поросший седым волосом торс, когда во двор спустилась подурневшая после беспокойной ночи тетка Соня.
Свой утренний туалет она закончила быстро, почистив зубы и ограничившись тремя пригоршнями воды, по-кошачьи растерев их по лицу.
Завтракали по предложению Николая Лукича на свежем воздухе, в беседке.
Не успела Елизавета Лукинична спросить – не надо ли поставить вариться еще один кофейник, как за воротами раздался топот подъехавшего экипажа, и резкий, злой голос закричал невидимой лошади «Т-п-р-у-у! Стой, зараза! Стой, тебе говорю!», а через несколько мгновений в калитку заглянул, спрашивая гражданку Меркулову, паренек лет двадцати.
Это был обещанный председателем монтер. Паренек, смущенно отказавшийся от предложенной чашки кофе, имел голос молодой и бодрый, и, вообще, производил благоприятное впечатление, которое никак не вязалось с недавним грубым обращением с лошадью.
Чтобы рассеять свои сомнения Николай Лукич, приоткрыв калитку, выглянул на улицу и испытал удовлетворение, обнаружив на передке стоявшего перед воротами тарантаса в упряжке с буланой лошадкой, щипавшей траву на краю канавы, небритую личность в широко расставленных пыльных сапогах и надвинутой на серые глазки такой же пыльной кепкой. Личность сосредоточенно курила «козью ножку», то и дело цыркая слюной сквозь прокуренные зубы, и на появление Николая Лукича никак не отреагировала. Из пролетки выглядывали бухта сизого от закала провода и железные рога, увенчанные фарфоровыми наростами изоляторов.
Паренек споро взялся за дело и вскоре, к великой зависти собравшейся со всех соседних дворов ребятни, уже лез, ловко орудуя «кошками», на осветительный столб.
Николай Лукич, облачившись в старенький фартук Елизаветы Лукиничны, командовал ребятами постарше, разматывая и расправляя на земле кольца стальных проводов. Малышня лет пяти-семи и девочки постарше толпились возле лошади, деловито таская ей охапки свежесорванной травы. Совсем малыши восторженно взвизгивали и хлопали своими маленькими розовыми ладошками, когда лошадь одобрительно кивала головой, фыркая и встряхивая гривой. Все это время кучер демонстрировал полную безучастность к происходившему, лежал ничком на дне сухой канавы. И было не понятно – спит ли он или не желает участвовать, даже как зритель, в кипевших вокруг него событиях.
Работа была кончена только к четырем часам, когда монтер Паша в последний раз взобрался на столб, чтобы подключить натянутые между столбом и домом провода к линии. Следствием его последних манипуляций стали медленный поворот диска электросчетчика, прикрученного к стене в бывшей столовой между буфетом и дверью в кухню, и засветившаяся желтым светом грушевидная колба лампы, повисшая над столом на конце заплетенной косички комнатной проводки.
Обе комнаты решительно изменились, получив в качестве украшения блестящие белые фарфоровые выключатели и фарфоровые ролики с натянутыми между ними проводами. В маленькой комнате за печкой, и в темном коридоре с потолков также повисли на проводах черные стаканчики пустых пока еще патронов, так как о лампочках никто заранее не позаботился, и их предстояло купить в магазине при городской конторе энергосбыта.
К этому времени Елизавета Лукинична успела сходить на рынок, купить отборных, собранных этим утром белых грибов, сварить из них грибной суп и нажарить большую сковороду картошки с грибами.
Все проголодались и с нетерпением ожидали, когда пунктуальный монтер Паша заполнит положенные в таких случаях бумаги и примет от Николая Лукича причитающуюся за выполненную работу плату в обмен на выписанную квитанцию. Наконец все формальности были завершены.
Бульон был прозрачен и душист, порезанные и перед варкой припущенные с луком и корешками петрушки шляпки белых грибов, сохранив свой шоколадный и сливочный цвет, проскальзывали в желудок не хуже устриц. Картошка с грибами, с пахнущими укропом солеными огурцами и свежими, прямо с куста, пахучими и сахарными на разломе помидорами вызывала молчаливый восторг.
Елизавета Лукинична, всегда все подмечавшая, помнившая и не откладывавшая дело в долгий ящик, после того, как суп был разлит по тарелкам, не говоря ни слова, вышла из комнаты, спустилась во двор и, выйдя за ворота, предложила поесть кучеру, который, сидя на откосе канавы, смолил очередную самокрутку. Кучер, молча, поднялся, обмотал вожжи вокруг ствола молодого клена, росшего перед домом, во дворе сполоснул заскорузлые руки, на которые ему из ковшика полила Елизавета Лукинична, и, поднявшись по лестнице, прошел, не снимая с головы кепки, в кухню, где на столе его дожидались тарелка с супом и ломоть ржаного хлеба. Когда через какое-то время Елизавета Лукинична вошла в кухню со стаканом компота, сваренного из свежих яблок, кучера в ней не оказалось, лишь на столе стояла пустая тарелка.
Странным человеком был этот кучер. Бывший в своей прежней, а может – всего лишь приснившейся жизни офицером военно-статистического отдела управления 2-го генерал-квартирмейстера Генерального штаба Русской Императорской армии (военная разведка) капитаном Воробьевым.
Следующий день прошел в ритуальном посещении и приборке родительских могил на, теперь уже закрытом, Елизаветинском кладбище, ведущем свою историю от «моровой язвы», посетившей город при императрице Елизавете Петровне. Хорошо удобренная калием и фосфором земля дала жизнь и силу высокой и светлой березовой роще, одинаково шумевшей над заросшими травкой и цветочками самосеянцами, сглаженными временем бугорками безымянных могил и чугунными семейными оградами, и фамильными склепами, воздвигнутыми купеческой мошной и дворянской спесью.
Отец и мать Елизаветы Лукиничны и Николая Лукича покоились вместе, как жили, под общим крестом. В год кончины Луки Трифоновича смерть стала настолько частым и заурядным явлением, утратив свое сокровенное значение, что к обиде мертвецов, их закапывали в землю впопыхах, без прежнего почета.
Отслужить заупокойный молебен было некому, поскольку кладбищенская часовня стояла в забросе, заваленная многолетними наносами мусора, стаскиваемого со всего кладбища в ставшее бесполезным место, и сухими березовыми ветками, обломанными ветром и грачами, полтора столетия считавшими эту рощу своим родным домом.
Елизавета Лукинична, предусмотрительно взявшая с собой две тонкие восковые свечки, запалила их и вставила в ямки-норки, проделанные обломком березовой ветки в мягкой земле у изголовья могил. Постояли над ними, молча глядя на живые огоньки, каждый по-своему вспоминая покоившихся под могильными холмиками.
Но кому, как не Николаю Лукичу - опытному химику и материалисту, - было не знать, что мать и отец, совершив круг органических превращений, на самом деле всего лишь изменили форму жизни, из тлена и земли перейдя в годовые кольца – десятое и одиннадцатое по счету, если считать от края, бывшие шире и ярче остальных – стройной березы, нарядной белой свечой стоявшей в изголовье обеих могил, кудрявой макушкой тянувшейся к Солнцу, давая приют многочисленным и неугомонным пернатым постояльцам.
Перед уходом Елизавета Лукинична, перекрестившись, поклонилась обеим могилам поясным поклоном. Тетка Соня после короткой заминки так же перекрестилась, но, не имея практики, сделала это на западный манер. Николай Лукич, не крестясь и не кланяясь, взял с каждой могилы по горсточке земли, завернув их в носовой платок.
Когда извозчик привез их в центр города, Елизавета Лукинична попросила его остановиться около конторы «Заготзерно».
Перейдя на противоположную сторону бывшей Екатерининской, а ныне – Советской, улицы и остановившись возле углового четырехэтажного здания гостиницы «РИЦ», в которой обитал инженер Веселовский, показали Николаю Лукичу последнее место обитания семьи: двухэтажный каменный дом с широкой аркой-проездом посередине, с балконом и кованой решеткой, украшавшей фасадный карниз крыши. Над подъездом красовалась не успевшая за лето выцвести вывеска: по верху мелкими буквами – «Государственное акционерное общество «Союзхлеб РСФСР», ниже и по центру крупно– «Управление хлебозаготовок «Заготзерно».
Очевидно, работа в бывшем купеческом особняке кипела: подоконники были завалены папками, из распахнутых окон доносились кастаньетный стук деревянных счетов, перебиваемый солирующими арифмометрами, и торопливые очереди пишущих мащинок.
Поскольку вид бывшего семейного гнезда не вызвал в душе Николая Лукича иного чувства кроме холодного любопытства, было решено бывшее фамильное владение не посещать, а вместо этого – показать московским гостям новую городскую достопримечательность: восьмиметровую бетонную фигуру вождя мирового пролетариата, установленную на вершине волжского откоса, на гранитном пьедестале тридцатиметровой высоты. Вождь, обиженный на город, поднявший контрреволюционный мятеж в 1918 году, был повернут к нему спиной и боком, упорно глядя и указывая протянутой рукой в сторону родного ему Симбирска.
Правда, местные острословы утверждали, что вождь также указывает на городскую тюрьму, но это следует считать всего лишь случайным совпадением.
Теперь всякий, кто спускался мимо города вниз по реке, делал это по указанию вождя.
Но если отплатить вождю той же монетой и, оставив его за спиной, подойти к краю откоса, то перед вами предстанет Волга – с пристанями, движущимися баржами, пароходами, лодками и белыми чайками, ловящими упругими крыльями свежий волжский ветер.
Елизавета Лукинична, давно не бывавшая возле набережной, смотрела на реку с кипевшей на ней и возле нее трудовой жизнью, с не меньшими интересом и восхищением, чем Николай Лукич, отложивший эту встречу почти на четверть века.
Возможно, тетка Соня из-за того, что не была таким восторженным зрителем, первая увидела небольшой караван из трех барж, предводительствуемый колесным буксиром, глубоко сидевшими в воде от сладкой тяжести горами наваленных на них арбузов. Караван пришел с низа, из Сталинграда либо из Астрахани, и теперь готовился встать на якорь на самом бойком месте, рядом с перевозной пристанью.
- Арбузы.
- Где- арбузы?!
- Вон - на баржах.
- Айда, за арбузами!
- Да, ну тебя, Николай! По пыли переться в такую даль!
- Ничего, Соня! Нам, ведь, не в гору подниматься. Десять минут – и мы на месте. Купим арбузов, а там – на извозчика и домой. Ты – как, Лиза?
- Ты думаешь, Коля, они так сразу торговать начнут?
- Они не меньше двух недель шли, им торопиться надо, пока товар портиться не начал... Ну, тронулись, что ли?
Действительно, через десять минут все трое уже были на перевозе, где Николай Лукич разбойным свистом подозвал одного из мальчишек, крутившегося на лодке возле берега в ожидании пассажиров, желающих попасть на правый берег - «за Волгу». Съездив к заякоренным баржам, Николай Лукич скоро вернулся, держа в руках по арбузу, каждый весом килограммов по десять.
Вечером в доме на рыночной улице, в квартире в верхнем этаже, с окнами на рынок был пир-горой.
Тогда же инженером Веселовским было сделано заманчивое предложение – отправиться утром следующего дня в плаванье по Волге на рейдовом катере, бывшем в его полном распоряжении. Это предложение было принято с энтузиазмом всеми, за исключением Елизаветы Лукиничны, которая решительно отказалась ехать, заявив, что останется на хозяйстве.
При этом, один Николай Лукич, чья дружба со старшей сестрой, к неудовольствию тетки Сони, крепла день ото дня, был искренен в уговорах Елизаветы Лукиничны принять участие в обещавшим большое удовольствие круизе. Всем остальным представлялось вполне разумным ее намерение ожидать возвращения голодных путешественников с готовым ужином на столе.
Утро следующего дня было солнечным, но с усиливавшимся низовым ветром, постепенно разогнавшим на реке полуметровую волну с белыми «барашками» на гребнях.
Катер, едва отвалив от причала и повернув в направлении, указываемом каменным вождем, начал при встрече с каждой волной кивать носом, захлестываясь каскадом брызг, загнавших путешественников в небольшую остекленную каюту-салон, устроенную в носовой части катера.
Николаю Лукичу сидеть в каюте показалось скучным, поэтому он с разрешения шкипера перешел в рубку, встав по другую сторону от рулевого.
Катер, несмотря на встречную волну, шел ходко и скоро миновал то место, где из реки предстояло подняться каменным быкам будущего моста.
Когда тридцать пять лет спустя Меркулов-младший будет в месяцы летних каникул отправляться на дачу и возвращаться в город на «ОМе», обслуживающем пригородную линию, то железнодорожный мост будет им восприниматься как привычное и вполне естественное сооружение, являясь верной приметой тому, что плыть «ОМу» до городского дебаркадера остается не более пятнадцати минут.
Но в тот день Николай Лукич чувствовал досаду, представляя, как пролеты моста закроют поворот реки ниже города.
Впрочем, расстраивался Николай Лукич совершенно напрасно – инженер Веселовский все предусмотрел: каменные мостовые быки оказались не столь массивны, и ажурное переплетение мостовых пролетов, выкрашенных в шаровый цвет, получилось настолько прозрачным, что мост буквально растворился на фоне неба и поросших соснами и березами обрывистых, терракотовых берегов.
Катер шел, лавируя между красными и белыми бакенами, легко обгоняя по правому борту медлительные баржи и после упорного соперничества – пассажирский однопалубный колесный пароход, расходясь левым бортом со встречными судами, всякий раз салютуя им сигнальными флагами, с размаху вспарывая поднятую пароходами волну, так что брызги долетали до стекол рулевой рубки.
Бывалый и не менее словоохотливый шкипер развлекал представительного московского гостя рассказами о каждом встречном пароходе и его капитане.
Через полчаса миновали устье речки Качалки, хорошо изученное Александрой вместе с инженером Веселовским.
Дальше река временно повернула на восток, прикрываясь от ветра правым, высоким берегом, и волна стала меньше, позволив пассажирам, покинув каюту выйти на палубу, расположившись на деревянной скамье перед рулевой рубкой.
Левый берег реки стал ниже. Тут и там стали открываться проходы в мелкие, заросшие густыми зарослями аира заливы, дальше от волжского берега переходящие в тихие и темные протоки, петляющие между низких, поросших травой и березами берегов.
Николай Лукич мечтательно думал о том, как было бы хорошо одному заплыть на лодке в какой-нибудь из этих заливов, встать на якорь под берегом в одной из проток, где не слышен даже шум ветра в вершинах берез, где низко над зеркальной водой летают маленькие голубые бабочки и стрекозы, где между затопленными корягами ходят стаи темноспинных полосатых окуней, а на мелководье греются головастые щурята, забросить удочку и ждать поклевки крупного окуня, сороги или подлещика, а в случае редкой удачи – самого золотого леща. Проводить день и встретить ночь, сидя у пылающего костра, и дождаться рассвета, слушая как совсем близко, в скрытой туманом протоке, бьет хвостом по воде щука, заглотившая живца поставленной с вечера жерлицы.
Пока Николай Лукич предавался несбыточным мечтаниям, тетка Соня злилась от того, что все свое внимание мостостроительный инженер Веселовский, надо честно признать – весьма симпатичный и завидный кавалер, обращал преимущественно на племянницу Александру.
Тетка Соня впервые осознала, что при всей своей опытности она уже не может соперничать с молодостью. Это было горькое признание. За которое Александра должна была заплатить. Как показала жизнь, позднее по этому счету пришлось расплачиваться и ее сыну.
С каким наслаждением тетка Соня разбила бы идиллию отношений между инженером и своей племянницей, но трезво оценивая шансы на успех, она решила продемонстрировать неразборчивому инженеру провинциальную отсталость и неразвитость его избранницы.
Выбрав удобный момент, она спросила:
- Скажи, Шура, что – в вашей библиотеке следят за новинками литературы? Получаете ли вы книги новых авторов?
- Конечно, тетя Соня, очень много получаем. Не берусь судить – всех ли? Мы у себя в библиотеке диспуты организовываем по современной литературе, вечера поэзии и декламации. У нас и наши, местные, поэты выступают.
- В самом деле? И кто лично тебе из современных писателей больше нравится?
- Грин «Алые паруса», Алексей Толстой «Гиперболоид инженера Гарина», Неверов «Ташкент – город хлебный», еще – рассказы Пришвина… Пожалуй, рассказы Шолохова, но они…чересчур жестокие. Люблю читать Горького, особенно его автобиографические повести. А совсем недавно получили новую книгу: автор Фадеев, называется «Разгром» – по-моему, очень хорошо написана.
Не ожидала тетка Соня от племянницы такой прыти, поэтому пришлось зайти с другой стороны:
- У тебя, Шура, полная каша в голове. Какой же Горький современный писатель? Он полностью увяз в своем буржуазном прошлом, и все никак оттуда не выберется. Да пожалуй, уже и не сможет.
- Но, тетя, ведь, Горький – великий пролетарский писатель. Какое же у него буржуазное прошлое?
- Что он знает про современную Россию, сидя у себя на вилле в Италии? Его нынешний приезд в СССР – не более чем безнадежная попытка влить в старые мехи молодое вино.
К неудовольствию тетки Сони в разговор влез Николай Лукич, некстати покинувший рулевую рубку:
- Не удивляйся, Александра. Это она повторяет слова своего приятеля – Оськи Румкина… Ты не знаешь кто такой Оська Румкин? Ну-у! Это один из самых отъявленных рапповских головорезов, член редколлегии журнала «Начеку». Снимает скальпы с писательской братии и вывешивает их в разделе критики… Но тогда прошу объяснить, Соня: если, по-твоему, писатель Горький так безнадежно отстал, что ему нет места в современной советской литературе, зачем же ты в своих письмах к нему так настойчиво уговаривашь его вернуться в Россию насовсем, не жалея для этого чернил и дифирамбов?
- Тетечка Соня, неужели вы переписываетесь с самим Максимом Горьким?!
Эх, Александра своим простодушным восторгом оказала, сама того не подозревая, очень своевременную услугу тетке Соне, спасая от неприятного поворота темы разговора.
- Не понимаю, что удивительного в том, когда один культурный человек переписывается с другим культурным человеком?
- Конечно, конечно ничего удивительного! Но это же просто замечательно! Тетечка Соня, вы обязательно должны рассказать об этом у нас в библиотеке. Мы завтра же организуем вечер.
- Ничего я вам не должна. Как я могу что-либо рассказывать, не имея на то согласия Алексея Максимовича. Как ты можешь меня об этом просить?! Нельзя же быть настолько бестактной!
Александра, конечно, обиделась, получив грубоватый отказ тетки Сони, не подозревая, что в этот раз настоящая гроза прошла стороной.
Когда дошли до следующего поворота реки, решили ввиду сильного волнения дальше не плыть, а причалить к полузатопленной деревянной барже, используемой в качестве пристани жителями села Запенье, как оказалась, – родины шкипера катера.
Когда катер был по всем правилам ошвартован, и пассажиры сошли на берег размять ноги, шкипер, оставив на вахте поднявшегося из моторного отсека промасленного моториста, вдвоем с рулевым быстро исчезли в ближней к реке улице села, славного тем, что было родным гнездом многих волжских капитанов и лоцманов.
Шкипер с рулевым отсутствовали минут сорок, вернувшись со стеклянной бутылью молока, караваем свежеиспеченного ржаного хлеба, решетом, полным свежих куриных яиц, и лубяной корзинкой с красными помидорами и зелеными перьями лука.
Закусывали прямо на берегу. Из имевшихся в наличии трех кружек членов команды, одну, предварительно сполоснув в волжской воде, персонально выделили тетке Соне, из двух оставшихся пили молоко по очереди.
Ближе к концу походного обеда на берег прибежал десятилетний сын шкипера, притащив в жестяном тазу свежезажаренных окуней, пойманных им утром.
После того, как окуни были съедены, капитан, отдав опустевшие бутылку, решето, корзинку и таз, и в довесок – отцовские указания, отправил сына домой.
Николай Лукич хотел было дать мальчику три рубля, но шкипер решительно этому воспротивился, сказав, что нечего парня баловать.
Назад катер шел быстрее. Скрытые от ветра рулевой рубкой Николай Лукич, инженер и Александра, сидя на скамье, весело болтали и не прятались в каюту, когда время от времени вылетавшие веером из-под носа катера брызги заставляли их с криком и смехом пригибаться почти к самой палубе.
Тетка Соня весь обратный путь проделала в одиночестве, сидя в каюте. И, Бог знает, о чем она всю дорогу думала.
По возвращении домой, во время позднего обеда-ужина она ела нехотя и мало, и, рано выйдя из-за стола, прилегла на постель, сославшись на головную боль.
Поначалу никто не обратил на это особого внимания, полагая, что тетку Соню попросту укачало. Однако, скоро дело стало принимать скверный оборот: у тетки Сони разыгрался жестокий приступ мигрени, при котором малейший шум вызывал мучительные головные боли.
Тут уже все приуныли. Инженер, извинившись, засобирался уходить. Александра ушла вместе с ним. Возле больной остались Елизавета Лукинична и Николай Лукич, прилагавшие все усилия для облегчения страданий тетки Сони. Уксусный компресс был решительно ею отвергнут, впрочем, как и лист лопуха.
Николай Лукич предложил было позвать доктора Лебедева, на что тетка Соня тихо, но безапелляционным тоном заявила, что может доверить свою жизнь только доктору Шойхету – профессору кафедры общей терапии медицинского факультета московского университета.
Вечер и ночь прошли беспокойно, в исполнении просьб тетки Сони зажечь или погасить в комнате свет, открыть или закрыть окно, принести напиться воды.
К утру все были подготовлены теткой Соней для исполнения просьбы, высказанной ею во время завтрака, о скорейшем возвращении в Москву.
Николай Лукич отправился хлопотать о билетах на уходящий поздним вечером московский поезд, а Елизавета Лукинична срочно занялась закваской теста, чтобы успеть испечь на дорогу отъезжающим пирогов.
Близкий отъезд прибавил сил тетке Соне, что она поднялась с постели и с помощью Елизаветы Лукиничны упаковала все свои вещи, как раз ко времени возвращения с билетами Николая Лукича. В обед она вышла к столу, чтобы съесть тарелку супа, и снова вернулась в постель.
Николай Лукич был расстроен внезапным отъездом и старался в оставшееся время дольше побыть с сестрой, но тетка Соня постоянно требовала его внимания, отвлекая вопросами о предстоящей поездке.
Для доставки Николая Лукича и тетки Сони на перевоз через Волгу на нанятом извозчике приехал инженер Веселовский, вызвавшийся вместе с Александрой проводить отъезжавших к самому поезду.
Перед выходом из дома, когда багаж уже был привязан к коляске, по старинному обычаю присели «на дорожку».
Когда настало время прощаться, Николай Лукич несколько раз крепко поцеловал сестру и племянницу, обещая по приезду в Москву тотчас написать письмо и взяв с них обещание приехать в Москву, к нему в гости.
Когда отъезжающие и провожающие уселись в коляску, а извозчик, разобрав вожжи, уже приготовился дать лошади команду «ну,трогай», Елизавета Лукинична передала в руки брату увязанное крест-накрест суровое полотенце с теплыми еще пирогами. У тетки Сони руки были заняты чугунным будильником, который был ей вручен Елизаветой Лукиничной перед самым выходом – на память о прежнем доме – и придавал ей нелепый, бродяжий вид.
Надо думать, что пироги, испеченные старшей сестрой, очень пришлись по вкусу Николаю Лукичу, потому что вскоре по почте Елизавете Лукиничне была доставлена из Москвы посылка с прекрасной электрической духовкой для приготовления домашней выпечки. Эта духовка пережила Николая Лукича и Елизавету Лукиничну, и тетку Соню, и была отдана
кому-то из знакомых после перехода в иной мир Александры, случившегося на семьдесят третьем году ее жизни.

Рецепт пирогов Елизаветы Лукиничны с солеными огурцами
Готовится или покупается готовое дрожжевое тесто весом 1,5 кг.
Для приготовления начинки берутся 6 соленых огурцов среднего размера и 2 головки репчатого лука.
Измельченный лук пассируется на сковороде в подсолнечном масле.
Соленые огурцы, не снимая с них кожуры, измельчаются тяпкой в липовом корытце (или другим способом). Полученная масса отжимается для отделения рассола.
Обжаренный лук соединяется с отжатыми огурцами, и вместе их еще раз пассируют на сковороде с добавлением подсолнечного масла.
Тесто разделывают на колобки, которые тонко раскатывают. На них выкладывается начинка, после чего пироги защипывают.
Верхняя поверхность подготовленных пирогов надкалывается вилкой и смазывается подсоленным яичным белком, после чего пироги, выложенные на смазанный подсолнечным маслом противень, на короткое время ставят в теплое место.
После этого противень с «подошедшими» пирогами ставят в разогретую духовку.
Для того, чтобы пироги не подгорали, рекомендуется: после того, как подрумянится низ пирогов,  в духовку поставить металлическую емкость (сковороду) с водой.

Продолжение следует.


Рецензии