14. Софья Шпедт, Роман Самойлов. Либидо, мортидо,

Рассказ написан для конкурса «Соседи»

2-е место по результатам читательского голосования
 Победители номинации "Полукарповна"
Победители номинации "Левиафан"
Победители номинации "Не в бровь, а в глаз"


Работа №14
Название – Либидо, мортидо, дзюдо
 Псевдоним – Любовь Ненасытных
 Количество знаков – 35 297
 ***




Нет того урода, который не нашел бы себе пары, и нет той чепухи, которая не нашла бы себе подходящего читателя.
А.П. Чехов

1.

Рассветало. Солнечный свет острыми ослепляющими спицами пронзал сосновые кроны. Лес наполнялся хрустальной утренней прозрачностью, выгоняя из себя стылый ночной мрак. Грибники рассыпались рваной цепочкой, они просто брели – ещё слишком темно и слишком близко дорога с её ядовитыми выхлопами.

Аскольд держался поодаль, но не таился – шел сам по себе. В брезентовом плаще с капюшоном, с корзиной на скрученном бинте через плечо он выглядел обычным мужиком. Ближе всех к Аскольду, шагах в тридцати, ковыляла вертлявая сухая бабка, похожая на Щелкунчика уродливым полузакушенным ртом почти без губ. В синем тяжёлом пальто, платке и очках. Страшная. До мурашек. Аскольд подумал и немного отстал – чтобы идти чуть сзади да приглядываться, выжидать момент.

Чуть дальше по-лягушачьи хихикали тётки помоложе. В голубом и сиреневом – две пегие блондинки. Одна худая слишком, другая заскорузлая какая-то – может, пьёт, а может старая просто, так сразу не скажешь – и лицо увидал только мельком — серенько пока в лесу. В любом случае, не то.

Двинулся по цепочке дальше. Вот мужик – крупный, плечистый, в синей спецовке, очках и кепке. При усах. Шагает размашисто. Хоть бы унесло его подальше... А не соседушка ли это мой? На одной территории охотимся. Мысль была так внезапна, что Аскольд дернулся, будто врезался в стену, остановился. «В газетах было, что уши жертвам отрезает, иногда глаза выколупывает. Только мужиков убивает. Удар по голове, вырубает, видимо, потом душит. Мне-то на руку, для отвода глаз само то, но в лицо бы его увидеть, разглядеть по-лучше. Взгляд у него странный, и оглядывается всё время, будто ищет кого. И опять вот встал, башкой вращает».

А вот в жёлтом такая заманчивая кандидатка, как раз то, что надо мне: мясистая, невысокая, толстозадая. Ноги особенно хороши – такие бёдра необъятные, аппетит пробуждают бешеный! На неё и нацелился. Желтое далеко будет видно. Скорей бы уже разошлись. Голод измучил, адреналин измучил. Под коленками такие вибрации, что так и тянет присесть, чтоб утихло внутри.

Чёртова толстуха так и льнула к мужику в синем: звонко вскрикивала, оступившись на кочке, и ещё более звонко смеялась – обязательно в его сторону всякий раз. Постоянно оказывалась к Аскольду в профиль – всё время оглядывалась на усатого. На одной из полян-проплешин он её разглядел: массивный волнистый нос, блестящие зубы, влажный оранжевый рот в ошмётках дешёвой помады... Голос резкий, смех булькающий, интонации дразнящие, издевательские.

Аскольд шёл далеко позади – выжидал. Улыбался сладко и нервно, обнажая крупные крепкие зубы и чуть синюшные дёсны. Веки его время от времени подёргивались от напряжения. Он пронзал беззаботных грибников булавочно-острыми взглядами, будто все они были сейчас в его власти. Только чертова толстуха нервировала. Что за штучка такая? А этот дурак уши развесил. Вы за грибами пришли, или поржать-покуражиться?

Скорее бы уж разошлись. Шипение из корзинки – скверное дело: прокладка в обойме износилась, баллон выпускает газ. Если долго бродить – глядишь, и на выстрел не хватит. А без профессионального оружия какая охота? Не топором же, ей-богу, орудовать. Топор – это гуманитарная катастрофа. Достоевщина липкая. Если кровь на свету обнажать, выпускать из потёмок плоти на свежем воздушке, то это чёрт знает что будет. Это сейчас Аскольд выглядит человек человеком, а кровь не обманешь, как только она хлынет наружу, игры кончатся – жизнь начнётся. Лучше переходить от игр к делу в тихом, укромном месте, подальше от суеты. Аскольд запустил руку в корзину, нервно и ласково огладил под брезентом пистолет. Пневматический, ветеринарный, стреляет самовзводящимися шприцами с мощным транквилизатором.

А они идут и идут, и одна болтовня всё, под ноги не смотрят даже. Дело, кажется, идёт к голожопым кувырканиям. Не хотелось бы. Мерзко...

Что это? Все сбились в кучу, хохочут, фотографируют. Достал из-за пазухи бинокль. Сову вспугнули. Вылетела бедная из своего дупла и уселась на ветку, низко-низко, очумевшая, с глазами врастопырку. Аскольд неодобрительно покачал головой: нехорошо нервировать ночную птицу. А они бестолочи давай селфи делать, чтоб в кадр попадала.

Ох ты... Мужичок-то с толстухой пропали! Под шумок-то возьми да слиняй от компании. Не упустить бы! Так, где они были, когда все загалдели... Так-так...

Аскольд завертелся на месте, зашарил глазищами по сторонам: ну куда же ты, дурочка, от судьбы не уйдёшь. "Не бойся, сладкая, - промурчал он под нос, - я скоро, только б баллон не подвёл..."

Наконец-то! Вот они! Но мужик чуть вперёд ушёл. Убегает? Чего это он? Надкусил пончик да бросил? Не сосед, значит, обознался. Ну да это Аскольду на руку. Так... Сейчаас... сейчас-сейчас... Ну, вот уже в самый раз! Даже если она и вскрикнет, беглец не обернётся.

Пшшшик... Шприц печально плюхнулся в двух шагах. Выдохся баллон, газ растворился в утренней свежести леса, весь без остатка. Йооооо... Аскольд суетливо-судорожно убрал бесполезную железяку в корзину и долгим, мучительно-долгим взглядом попрощался с нежданно выскользнувшей из рук жертвой. Тяжко сплюнул в траву. Он уже собрался уходить, и тут заметил, как лицо толстухи скривила эдакая интимная, уродливая улыбочка: рот сладострастно приоткрылся и растянулся в ироничной ухмылке, а нижняя челюсть упрямо выдвинулась вперёд. Задорный ужас, жаркие мурашки, сладчайшее сознание собственного полного всевластия над кем-то – вот что выражала эта гримаса. Что-то в Аскольдовой голове на миг вышмыгнуло из сумерек памяти - что-то такое, о чем он думал совсем недавно. Да только досада заглушила это неясное воспоминание. Он взглянул вслед девчонке уже с некоторой опаской, но просто снова сплюнул и раздражённой походкой заспешил прочь.


2

Фира откинула голову, вздернула подбородок, уставилась на мужика в синей спецовке и начала декламировать нараспев:

- Ножи, кинжалы, спицы,
Лопаты и баг'ы.
И на мосту убийцы
 Полночной ждут по'ы.

  Пошла на х*й! - истерично заверещал мужик. - На х*й! На х*й пошла!!! Поэтка хренова...

Она вяло поёжилась, остро блеснув слезой из-под лошадиной чёлки. Из её взбитой причёски слева от макушки дерзко выбилась, вскинулась короткая, крепкая прядка, извернулась бесенячьим рожком, вздрогнула напружиненно — волос густой, живой, не какие-нибудь там жидкие лохмы — пронеслось в голове у Аскольда. Справа от макушки — неуловимую долю секунды спустя взъерепенился точно такой же рожок.

- Я уйду, - спокойно сказала она. - Но и ты сейчас быст'енько и четко помолишься и пойдешь вслед за мной.

- Куда?

- На х*й. Навсегда.


Мелкие колкие ветки лезли в лицо, цеплялись за куртку, Фира шла не разбирая дороги. Голоса, вечно поющие в ее голове, не могли теперь заглушить бешеное клокотание сердца, не могли изничтожить звучащие снова и снова обидные слова, сказанные усатым.
Чтоб помочь голосам, она, страшно картавя и не попадая в ноты, подпевала:

- … Заби'ай меня ско'ей
 увози за сто мо'ей
 и целуй меня везде
 я ведь вз'ослая уже...

Так и шла, вопя на весь лес мощным, сиплым фальцетом, запинаясь о коряги, спотыкаясь на кочках, углубляясь всё дальше и дальше в лес.

«Не он... снова не он... но где же? где..? опять ошибка..?» - разочарование пробивалось сквозь песни микробов, и картинки в ее голове сменяли одна другую. Вот он такой высокий, плечистый стучится в ее дверь, хватает ее, кидает на широкое плечо, потом в машину, потом в самолет... и слова... Ах какие слова он шепчет ей в оттопыренное ярко алеющее ухо!

Фира не заметила, как закончился лес, упустила момент, когда протопала по завалившейся металлической ограде, сквозь сетку которой сплошным ковром проросла трава. И только уткнувшись взглядом в белую гипсовую фигуру пионера с отколотыми, обрушенными руками, она остановилась. Огляделась. Сквозь переплетение ветвей виднелись одноэтажные корпуса, облупленные, заброшенные. Вокруг них сквозь едва угадывавшийся асфальт повсюду пробилась трава, почти уничтожив его. Где асфальта не было совсем, там из земли торчали сосёнки, невысокие, тоненькие - по пояс, по плечо, пушистые зелёные лапы, куцые, будто выщипанные верхушки. Страшноватые фигуры пионеров-инвалидов белели повсюду - поодиночке и группами; флагшток торчал посреди забетонированной площадки, она почти не пострадала, серела проплешиной среди буйной зелени. Сразу за деревьями, совсем близко, возвышалось двухэтажное, монументальное в своей простоте буро-желтое здание — окна заколочены, лопухи облупленной краски размером с ладонь, кое-где штукатурка обвалилась пластами. Часть букв отвалилась, но слово «столовая» угадывалось.

Фира скинула рюкзачок, бросила в траву, вспомнила песню, ту самую, что играла тогда на дискотеке... Прошлое навалилось и поглотило ее. Она сделала музыку громче, начала медленно расстегивать желтую ветровку, выписывая восьмерки огромной попой.

- … любимый мой чужой
 я буду твоей 'абой...
бог слышит стон мой
 а в ответ эхо — чужоооой...

Плавные движения плеч, руки, очерчивая полукруги, рисовали причудливые фигуры в воздухе, плавая над ее головой, будто бы сами по себе. На траву полетела блузка, юбка никак не хотела проходить через попу, но Фира, продолжая танцевать, стащила ее, оставшись в черных ажурных чулках и черном лифчике. Трусиков на ней не было. Черный треугольник густых жестких волос казался логичным дополнением к ансамблю. Тяжелые ботинки, на манер военных, остались на ногах. Фира продолжала танцевать, закрыв глаза и напевая.

- … шепни мне в тишине
 как я тебе нужна...

Ярко-зеленая скамья сияла свежей краской, стояла около крыльца. Фира опустилась на нее, потом легла, закинув руки за голову и разбросав ноги. Глаза ее оставались закрыты, песня повторялась в голове вновь и вновь. Ее руки оглаживали пышное тело, мельком пробежавшись по груди, поползли ниже, чуть задержавшись на животе, обошли кудрявый треугольник справа и слева, скользнув по бедрам, коснулись розовых открытых губ...

Сквозь сомкнутые веки Фира вдруг почувствовала, что солнце будто померкло. Она распахнула глаза. Над ней навис, бросая густую мрачную тень на белое ее тело, невысокий, щуплый мужичок. Голова большая, с обширными лопатообразными залысинами, глаза — клеенчато-бликующие чёрные колодцы, леденящий сердце мрак; губы обветренные, багровые, над нижней - слюнявой, отвисшей - чуть выступают два бульдожьих клыка. "Вампир!" - мелькнуло в Фириной голове, но она тут же одернула себя, вампиры ведь тени не отбрасывают!

Мужичок жадно пожирал ее глазами, но был в его взгляде еще и страх: так зашитый алкоголик смотрит на бутылку водки — смерть как хочется, но жуть как страшно.
Фира села. Протянула незнакомцу руку.

- Фи'а.
Мужичок всё с тем же плотоядным ужасом разглядывал ее, шаря по телу глазищами.

- Фиха! - Фира очень старалась произнести букву эр, но ей это не давалось.

Взгляд мужичка остановился на лице девушки.

- Фифа значит, — прохрипел он, неожиданно низко.

 "Фифа" улыбнулась, поднялась — он резко дёрнулся, отскочил на панически огромный шаг. Она оказалась на целую голову выше и от этого успокоилась окончательно.



3.
Фира не стала навязываться, затопталась на месте, продолжая таращиться на него и улыбаться.

- Ты здесь с кем?

- Одна.

Фира сделала к Аскольду крохотный шажок, и он опять отступил, не позволяя приблизиться этой огромной, наглой, ослепительно сисястой девке, ухмылявшейся дразняще-липкими губами...

- Ты вроде с грибниками была... — облизнулся он. — Я видел тебя с тем мужиком... Ну, здоровым таким... — выдавил он из себя, преодолевая тошноту.

Фира вздрогнула - сразу и глазами, и коленками. Отступила и села. Уставилась на свои пухлые пальчики, сплетя их в дерущем кожу нервном жесте.

- Он не захотел со мной... будто я... а я не... я... не... Я - поэт! - Она подняла вмиг размокшее и покрывшееся алыми пятнами лицо и криво улыбнулась. Улыбка получилась жалкой, но именно в этот момент странное забытое чувство посетило Аскольда, оно накрыло его так внезапно, что он растерялся.

«Наверное, глюк, — подумал он. — И что ж, так даже лучше...»
С пугающим крокодильим сочувствием на лице Аскольд шагнул к лавке, опустился на одно колено, прижал было руки к груди, но тут же схватил Фиру за пухлые коленки и втиснулся между ними, вполз в облако ее запахов, осторожно дрожащими руками расстегнул лифчик, сграбастал руками немаленькие груди и, уткнувшись в них лицом, замер, засопел, замотал головой, словно в отчаянии или под натиском какого-то близкого к отчаянию чувства... Он терся об сиськи лицом, цепляясь за сияющие кнопки сосков огромным шершавым носом и громко-громко вдыхал их тонкий сладкий запах.

Фира сомнамбуличски зашептала стихи, целуя Аскольда в макушку:

- Влажное дыхание дня,
Осколок неба в чё'ном к'уге,
Веънность одиночеству хъаня,
Мы навсегда
 Забыли д'уг о д'уге,
Навсегда...
Колен чуть выше плещется вода,
И между нами толщи мё'злой глины.
Холодные подземные глубины
 Х'анят святые наши гоода.

- Фифа, а пойдём ко мне в каморку, рюмкой чая угощу. У меня там и топчан найдётся подходящий!
- Пошли, — ответила Фира.

Аскольд поднялся с колен, уверенно взял ее за руку, потянул за собой.
Ступеньки крыльца поросли мхом. Они прошли через столовую с ее столами и стульями. Заколоченные окна почти не пропускали свет, Фира мало что увидела, разве что разбитую посуду то тут то там да толщенный слой пыли на всём, в том числе на полу, только протоптанная дорожка четко указывала направление, вела их к каморке. Аскольд провел ее через кухню, там было на удивление чисто, одна из газовых плит сияла, а небольшая горка разномастных тарелок, увенчанных большой деревянной поварешкой, казалась чужеродной. Фира успела заметить на разделочном столе большую красную кастрюлю, крышка была приоткрыта, из под нее торчал огромный сваренный масол с ошметками мяса. Она отмечала всё это машинально, не вдумываясь, в этот момент другие желания волновали ее, совсем далекие от еды мысли толпились в ее голове и рвались наружу, желая воплощаться в жизнь!

Каморка оказалась маленькой удлиненной комнатой. Простой деревянный стол, топчан, скелетированное солнышко в окне - решетка, паутина в углах, полка с книгами. Книжка «Пионеры-герои» лежала на столе, раскрытая, обложкой вверх, вокруг валялись исписанные мелким острым почерком, пожелтевшие от времени тетрадные листы.

- Ты писатель? - Фира опустилась на топчан и от изумления на какой-то миг забыла, зачем явилась сюда.

- Да нет, — смутился Аскольд, — какой там. Так, баловство одно. - Он поспешно собрал листы, вместе с книгой сунул в тумбочку, достал оттуда покрытую пылью бутыль, наспех протер рюмки заскорузлым полотенцем, скорее похожим на тряпку, разлил по рюмкам прозрачную жидкость. Не чокаясь отправил в себя одну рюмку, потом вспомнил, что девица — глюк, схватил вторую:

- За этих! за поэтов! - выдал тост и вторую опрокинул в себя же.

Фира сидела, подперев кулачком круглую щеку и молча улыбалась.
Давненько Аскольд не употреблял внутрь горячительных напитков, алкоголь быстро сотворил своё дело, Аскольд на глазах соловел, поплыл, почувствовал, как кроме голода в нем просыпаются и другие желания, такие забытые, такие жутко страшные, манящие и запретные...

Он повернулся к Фире, схватил ее за ноги и, поднатужившись, подтянул к себе, сбив покрывало. Фира рассмеялась всё тем же смехом, но теперь он уже не казался Аскольду таким гадким, как тогда в лесу. Она развалилась на топчане, размякла, отдаваясь и покоряясь его власти. Аскольд аккуратно расшнуровал один ботинок, потом другой. Делал это не торопясь, аккуратно, будто боясь спугнуть. Снял ботики оба сразу - одним осторожным, но энергичным движением. По комнате распространился такой духан, что защипало глаза, но Аскольд не был смущен - скорее даже обрадовался.

- Ка'навальные... О! Ка'навальные влюблённые!
Мы так хотели бы любить по-настоящему!
Поцелуй меня, пока ещё фальшивую, п'итворно ок'ылённую.
В глазные не'вы оголённые и голодом го'ящие...
Быть любимой - значит быть живой.
Ты ведь понимаешь всё, жестокий мой.
Го'ьки мне мечты и память вд'уг чужда.
Ты ведь понимаешь всё? Скажи, что да?
И я буду, буду б'едить тобой:
Бледным, невз'ачным, дух да голые кости...
Я словами беспамятной я'ости, жгучей злости
 Вылгу в вечности об'аз твой...

Ее голос срывался, хрипел, она то постанывала, а то и совсем замолкала, делая большие промежутки между словами. Аскольд продолжал облизывать и покусывать, как вдруг, казалось бы, ни с того ни с сего, он куснул Фиру сильнее, красный отпечаток его зубов остался на ее нежном белом бедре. Теперь ему казалось, что вот она, наконец, долгожданная цель, и вкус крови такой знакомый, безумно манящий, лишал его остатков рассудка. Фира вскрикнула от боли и среагировала мгновенно — свела ноги и сжала своими мясистыми бедрами его тонкую шею, одну ногу согнула в колене, зацепившись ступней за другую, стала душить. Аскольд захрипел, трепеща между ее ног, пытался руками ослабить хватку, но его пальцы соскальзывали с ее упругих бедер, глаза полезли из орбит, из открытого рта вытекла струйка слюны, повисла на подбородке. В его голове проносились обрывки видений... руки и ноги, отделенные от тел... головы, смотрящие на него пустыми глазницами... Всё это длилось недолго, Аскольд замер, Фира разжала ноги, он брякнулся на пол. Она села на топчан, взяла запыленную бутыль, налила себе до краев в одну из рюмок и, выдохнув в сторону, выпила ее.



4.
Аскольд лежал на грязном полу не шевелясь. Лицо его налилось, как тёмная грозовая туча. Он тяжело сопел, Фира слышала, как шмыгают сопли туда-сюда, как они булькают, видела бледно-зелёные пузыри, надувавшиеся из носа.

Время шло, Фира начала волноваться, в ее голове возникла ужасная мысль, что она слишком сильно сжала эту тонкую бледную шею своими бедрами, что, возможно, она в порыве страсти повредила этого пылкого мужчину, такого горячего и явно изголодавшегося по женской ласке... Время загустело, как обойный клей, оно почти остановилось, и Фире казалось, что прошло уже минут двадцать, когда Аскольд хрипло со стоном вздохнул, открыл глаза и уставился на нее совершенно диким взглядом. Он вращал глазищами, страшно таращился на неё, силился что-то сказать, но изо рта вырывались только хриплые стоны.
Фира соскочила с топчана, присела рядом.

- П'ости, я не хотела, — она провела по его щеке ладонью, смахивая прилипший мусор, - испугалась п'осто, ты такой ст'астный!

Фира улыбнулась, наклонилась к Аскольду и оглушительно чмокнула его в ухо.

- Уйди! - сдавленно пискнул Аскольд, отталкивая ее обеими руками. - Уйди, шалая! Фу!
Фира вскочила, закрыла зардевшееся лицо бледными ладошками. Всё оно в ладошки не поместилось, круглые пунцовые щеки остались снаружи. Она плюхнулась на топчан, неестественно выгнувшись и уткнувшись носом в стену. Плаксиво загундосила:

-Ты будешь г'уб,
Как всегда и как все.
И зачем только Бог сотво'ил мужчину таким уодом!
Ты будешь т'уп - как супе'звезда на супе'к'есте.
П'овалившись во тьму под к'углым насытившимся небосводом!

Аскольд вначале сел, потом встал на карачки, постоял так немного, раскачиваясь, видимо, набираясь сил, потом сделал рывок, оторвал руки от пола, оперся о стол и осторожно поднялся на ноги. Опустился на топчан, откинулся назад, оперся спиной о бетонную стену, тяжело вздохнул. Фира полулежала вполоборота к Аскольду, закрыв лицо руками и продолжая невнятно бормотать. Аскольд улучил момент, стараясь не шуметь, осторожно выдвинул небольшой ящичек из стола, достал шприц и с размаху всадил его в белый нежный зад. Фира вскрикнула - не столько от боли, сколько от неожиданности, резко махнула рукой, и шприц отлетел, разбрызгивая транквилизатор по всей каморке. Фира обернулась к Аскольду всем своим возмущённым телом.
- За что..? - ее мечущий молнии взгляд будто замораживало - казалось, глаза покрываются инеем. Веки асинхронно затрепетали, они неумолимо слипались, но Фира сопротивлялась, разлепляя их снова и снова. Но вот она обмякла и, издав еще один удивленный вздох, трагично шмякнулась на кушетку, взмахнув напоследок руками и опрокинув на пол початую бутылку.

Как только Фира перестала барахтаться и тихо-мирно засопела, Аскольд достал всё из того же ящичка четыре замысловатых верёвочных петли и в два счета зафиксировал ее руки и ноги на стальной раме топчана. Подёргал петли, уложил девицу поживописнее и вышел на улицу. На крыльце его, вынырнувшего из потемок, ослепило солнце, и он приложил ладонь козырьком к глазам, прищурился, привыкая к свету. Огляделся внимательно по сторонам - никого. Прислушался - тихо. Собрал Фирину одежду, поднял с земли рюкзак. Вернувшись в каморку, бросил тряпки в угол, а рюкзак на стол.

Фира лежала размякшая, от ее распластанного тела исходило пахучее тепло. Аскольд полюбовался издали, втянул хищными ноздрями воздух, полный ароматов. Приблизился. Начал с ног: обнюхал пальчики, провел языком по острым ноготкам. Большие пальцы с явным наслаждением обсосал, остальные обслюнявил все вместе, собрав их, как хворост, двумя вязанками. Фира не реагировала, она была совершенно парализована, и только тихое глубокое дыхание сообщало о том, что она жива.

Аскольд взял Фиру за щиколотки и облизнул по очереди обе ноги до колен. Ноги были слегка щетинистые и громко прошуршали под языком. Продвинулся вверх, всё больше возбуждаясь. Провёл носом от колена почти до промежности, остановившись только тогда, когда в ноздри шибануло приторным, ядовито-сладким запашком. Тут он собрался, вдохнул поглубже и, протиснув ладони под ее тяжёлые ягодицы, впился жадным ртом. Фира застонала. Аскольд вздрогнул, но не оторвался. Он жевал ее губы, как голодный, но смертельно напуганный пёс - ворча и облизываясь чуть не до глаз, бросая и снова набрасываясь, задыхаясь и захлёбываясь слюной... Он с протяжным оттягом полосовал языком ее клитор, будто пытался его размозжить... Фира стонала всё громче и, наконец, выгнулась коромыслом, привязанная, забилась в конвульсиях - и Аскольд в испуге отпрянул и даже отбежал в дальний угол, с затаённым ужасом наблюдая за этим припадком.

Фира зашевелилась, распахнула глаза, как-то враз ожила, прогнулась. Руки и ноги ее оставались связанными, она попыталась вырваться.
- Не могу шевелиться, — в ее голосе слышалось скорее удивление, чем паника.
Фира приподняла голову, а потом и села, чтобы лучше рассмотреть, что же ее держит, еще раз дернула рукам и ногами, убедилась, что веревки крепкие, плюхнулась на топчан и уставилась на Аскольда. Он стоял около топчана, глядя пустым, ничего не выражающим взглядом, куда-то поверх ее головы.
- Я попалась... как же я так попалась... что же ты мне не поможешь...
Аскольд оставался недвижим, как будто его заморозили, только взгляд его теперь переместился на Фиру, страх и отвращение были в этом взгляде. «Она не должна двигаться, — думал он, — это мерзко! как она трясет головой и как кривит губы... а смотрит так, будто я спаситель ее. Так не должно быть... а сердце будто в зарослях крапивы... жжется!»
- Ну не стой истуканом! Освободи меня! Убе'и ве'евки!
Тут Аскольд почувствовал укол гнева, слабый, едва заметный, но этот гнев был ему сейчас необходим, просто как воздух! Аскольд не мог допустить слабости, не мог позволить себе раскиснуть и размякнуть перед этой девкой. «Как она смеет командовать мной, — распалял он самого себя, — она не человек, она даже не женщина, она просто вещь, хищная вещь с острыми стеклянными глазами».
- Ну да, конечно! Сейчас!.. А язык тебе в жопу не засунуть? - выплюнул он ей в лицо.

Фира удивленно взметнула брови, на ее лице отразилась работа мыслей. Оно выражало что-то вроде: "а почему бы и нет? и почему вы говорите о жопе так, будто это что-то плохое..."
- Можно поп'обовать, — произнесла она и доверчиво улыбнулась. 
- А ну прикрой глаза бесстыжие! Прикрой, сказал! Развяжи ее... Да я тебе и зенки твои срамные сейчас в узел завяжу - вырву из башки и завяжу! И язык скручу жгутом! Чтоб не болтала. Хищная вещь! Хищная... Безмозглая... страшно хитрая штука ты! Неодушевлённая, изображаешь всё... изображаешь! Унижение изображаешь. Боль изображаешь - знаю! А откуда, где, с чего возьмётся то, что может быть унижено в тебе? А? Откуда оно у вещи? И откуда боль? То-то! Ты от рождения устроена так, чтоб впитывать грязь! Вытягивать из мужчин. Вы, хищные вещи, очищаете нас от бессмысленной злобы, слабости, глупости и миллионов сперматозоидов. И собираете всё это в себе... Ты умственно уродливое, бездушно мерзкое существо, и ты меня не обманешь!
На этом пике, сгорая и обугливаясь, Аскольд вдруг услышал над самым своим ухом шепот. Это был даже не шепот, а какое-то дребезжание и шамканье. Аскольд дернулся в сторону звука, дрогнул и развернулся всем телом. Морда лошади уткнулась прямо ему в лицо, обдав острым запахом и теплом, лошадь ухватила мягкими губами ухо Аскольда и начала его жевать. Серая в яблоко, она стояла, переступая копытами, будто в танце. Внезапно остановилась, выпустила жеванное ухо, согнула переднюю правую ногу, поднесла копыто чуть ли не к самой морде, вдруг заржала в это копыто и стала это обхохоченное копыто нервно покусывать, не отрывая темных безумных глаз от Аскольда.
- Лошадка, — промолвила Фира, Аскольд снова вздрогнул, скосил глаза.
- Ты ее видишь?
- Конечно! Такая к'асивая...
Аскольд медленно развернулся — его тело поворачивалось, а голова оставалась на месте, взгляд не отрывался от лошади, в последнюю секунду голова резко дернулась, присоединилась к телу, он сделал шаг к топчану. Чуть помедлил, освободил ее левое запястье и отпрянул, отступил на шаг назад. Они вглядывались друг в друга: он - сощурившись и сдвинув брови, чуть подавшись корпусом назад и слегка набычившись, она - раскрыв глаза широко-широко, брови вскинув удивленно и доверчиво, лицом подавшись к нему и чуть как бы поднырнув под его взгляд - устремившись навстречу снизу вверх. Протянула руку к нему - будто он видение и от этого движения если не растает, то хотя бы дрогнет, зарябит. Но Аскольд был монолитен и недвижим, он настороженно застыл и глядел каменно, беспощадно, с одним только любопытством. Чувствовалась в нём напружиненная готовность к броску...
Продолжая глядеть в его каменные глаза, Фира ощупала узел веревки на правом запястье, поддела его ногтями освобожденной руки. В момент последнего освобождающего напряжения одной короткой судорогой нарядная женственность сошла с этого глупого и некрасивого лица, сменилась хищным безумием с наадреналиненным блеском в глазах и изощрённой жестокостью, залёгшей в кривой складке перекошенного рта. Аскольд даже пошатнулся слегка от настигнувшего его панического помутнения. Он схватил со шкафа топор, лязгнув лезвием по дереву, но оказался недостаточно проворным. Энергично выгнув ступни, Фира напрягла икры, и верёвки, стягивавшие их, лопнули, она вертанулась на копчике, ударила Аскольда пыром под коленку - он взмахнул топором и упал. Она прыгнула ему на грудь, упершись одним коленом в кадык, а руками выкрутив ему запястье так, что бедняга захрипел подстреленным лосем.

5.
Аскольд обмяк в ее руках, перестал дергаться и дрожать. Фира подхватила его подмышки, уложила вялое послушное тело на топчан. Одним движением содрала рубашку, вырвав с мясом рукав, пуговицы разлетелись по комнате, несколько срикошетило в стену, одна звонко ударилась в окно. Брюки расстегнула, схватилась за обе штанины и разом сдернула их, чуть не сковырнув Аскольда с топчана. Бросила под стол. Трусы, ботинки и носки отправились вслед на брюками. После Фира уселась сверху на свою обнаженную жертву, взгромоздив свое объемное розовое тело на его тщедушное и распростертое. Нараспев заговорила:
- Тебя ещё нет - нигде, никогда.
Сидящего на лавке, г'ызущего семечки.
В адидасе, с глазами п'оз'ачными, как вода.
Но стоит сб'ызнуть пустоту живящим в'емечком,
И ты поко'но сойдёшь из бездонной лучеза'ной выси.
Кепку п'иподнимешь, глумливо отчеканишь "зд'ассте!"
Да, вот именно о таком дебильном педе'асте
 Я и мечтала, тиская по ночам свою многост'адальную писю...
Она взяла со стола рюкзак, развязала его и вытряхнула на стол содержимое. Небольшая стеклянная банка - глазные яблоки, явно человеческие, перекатывались в мутной жидкости, пялились мертвыми черными зрачками, изогнутый нож с черной деревянной ручкой, металлический фаллос с пятнами запекшейся крови, частичками кожи и волос... Нужная вещь нашлась быстро — ожерелье из ушей - маленьких и больших, усохших и совершенно свежих, толстая черная бечевка проходила сквозь мочки, под каждым ухом был узелок, чтобы оно не соскальзывало. Теперь ожерелье покоилось на ее груди, а сама Фира восседала на Аскольде и разглядывала его с той ледяной кровожадностью, с какой дети взирают на мучения насекомых... Она ухмыльнулась и полезла своим длинным тонким мизинцем к нему в нос. Достала оттуда сухую зеленую козявку, недолго думая, отправила ее к себе в рот. Стала перекатывать ее во рту, в этот момент на ее лице появилось выражение такого блаженного восторга, как будто она жевала что-то необыкновенно вкусное и приятное.
Аскольд разлепил глаза и уставился на Фиру. Она продолжала разглядывать его — холодно и заинтересованно.   
- Гово'ишь, я хищная вещь? - тихо заговорила Фира. - Хищная — да! Но не вещь! Охота на самцов — увлекательное занятие. Они думали, я ду'очка, п'остушка, жи'ная ко'ова, кото'ая не может за себя постоять. Они п'осчитались. Все. И где тепей их синие т'упики со вздувшимися ожами и с от'езанными ушами? Где они? Гниют, ублюдки, ни одну женщину больше не обидят. Мне показалось, ты д'угой... опять ошибка... - Фира извернулась, сняла с левой ноги чулок. Взявшись за концы, намотала их на кулаки, приложила к его хлипкой шее, ее руки оказались с двух сторон от шеи Аскольда, кадык подрагивал под черным капроном.
В это мгновение Фира ощутила хлёсткий шлепок по копчику и россыпь горячих брызг на пояснице. Фира замерла, оглянулась — убедиться, что ей не почудилось. Ее хищное лицо просияло, холод из глаз ушел, рот растянулся в улыбке. Она отшвырнула чулок и наклонившись, впилась губами в его губы. Чуть приподнявшись, не отрываясь от его губ, помогая себе рукой, она аккуратно погрузила в себя его член. Лицо Аскольда выражало смятение и радость одновременно. Фира оторвалась от его губ, вначале медленно, а потом всё быстрее и быстрее стала подпрыгивать на нем, извиваясь всем телом. Руки Аскольда вцепились в ее коленки, поползли вверх по бедрам. Его руки дрожали, взгляд помутился, Фира стонала всё громче, ее волосы разметались, темные завитки облепили лицо и шею, ее груди подскакивали в такт движениям, огромные соски заострились. Аскольд вдруг ухватил ее за бедра, и ритм тут же ускорился. Фира победно вскрикнула, вцепилась в его плечи, Аскольд задрожал, заграбастал ее ручищами, прижав к себе. Какое-то время их сотрясали конвульсии, потом они оба успокоились, Фира вздохнула протяжно и завалилась на топчан, между Аскольдом и стеной.
- Мне было двенадцать, — заговорил Аскольд без всяких предисловий. Фира повернулась на бок, положила одну руку ему на живот, а другой подперла голову, чтобы видеть его лицо. - Мы с мамой жили в частном доме, и я любил наблюдать за нашей соседкой. Ее деревянный туалет стоял на самом краю участка, доски редкие, между ними дыры, как будто специально, чтобы подглядывать. Она сидела там подолгу, а я просовывал свой перчик в щель между досками, прямо под рулоном с туалетной бумагой и пялился на нее. И вот я стою, разглядываю ее аппетитную задницу, сую свою пипиську в щель, глаза закрыл... она, видимо, потянулась за бумагой, а схватила мой налитый орган. Ну тут крики, вопли. Туалет был старенький, хлипкий, от всей этой вошкотни и суеты стенка рассыпалась, туалет поплыл, мы выскочили, а она глазами страшными зырит и держит меня за хоботок, вцепилась крепко, ноготками впилась. Я как тряпка болтаюсь у нее в руках и не сопротивляюсь даже. Так страшно и стыдно - брюки на ногах телепаются, надеть не успел. Притащила она меня в дом, ножницы взяла и говорит — «Отрежу тебе твою пипирку, похотливый гаденыш! Пожарю и сделаю себе бутерброд». Я затрясся, зарыдал, так страшно мне никогда больше не было — ни до ни после. А она ножницами перед лицом клацает, безумными глазищами лупает, у меня руки-ноги как будто отнялись: ни бежать не могу, ни пошевелиться. «Ладно, — говорит вдруг, — давай палец тебе отстригу, пожалею дурня». И за руку меня хвать! Припечатала ладошку к столешнице, схватила огромный нож и полоснула по мизинцу. Боли не помню, всё поплыло, я видно грохнулся в обморок, мама нашла меня около нашей калитки.
- А ты п'о соседку 'ассказывал кому-нибудь?
- Нет. Молчал. Боялся, что она меня еще раз поймает и свою первую угрозу осуществит. С тех пор с женщинами не получалось ничего... вот до сегодняшнего дня.
- Так я твоя пе'вая женщина? - Фира разом села и вытаращилась на Аскольда.
- Так и есть. Первая.
- Покажи 'уку.
Аскольд поднял левую руку, растопырил пальцы, вместо мизинца красовался обрубок. Фира приставила свою ладонь к его ладони, подергала своим целехоньким мизинцем.
- Оставайся, — пробормотал Аскольд, пряча глаза. Он всё еще лежал на топчане, смотрел в сторону, но руки не убрал, только сжал пальцы, и теперь Фирина ладошка оказалась полностью в его руке.
- Ага, — просто ответила она и улыбнулась.
Аскольд поднял голову и глянул на Фиру. Ее лицо вдруг стало серьезным, она отняла руку и стала тереть указательным пальчиком правую бровь.
- Я видела, что у тебя в каст'юльке, — сказала она еле слышно. Аскольд будто струна весь вытянулся и напрягся, даже слегка задрожал, казалось, он сейчас вскочит и бросится бежать. — Я бы хотела, — продолжала она, будто не замечая этой его перемены, — хотела, чтобы мы стали 'авны.
Аскольд моргнул, вскинул брови, шумно выдохнул.
- О чем ты?
- Хочу пода'ить тебе мой пальчик. Вот этот, с левой 'уки.
Аскольд уставился на Фиру и молча сверлил ее глазами, пока у нее не кончилось терпение. Она шлепнула его ладошкой по груди.
- Отом'и! Ты согласен или я уйду. Не хочу пона'ошку, хочу, чтобы всё по-се'ёзному у нас было.
Аскольд молча встал, взял с полки секатор, подошел к Фире. Она сидела на топчане, болтала босыми ногами.
- Давай обезболим, — предложил Аскольд, наклонившись к Фире.
- Нет! 'ежь так. Пусть всё будет как у тебя.
Аскольд нежно взял ее маленькую ручку, отделил мизинец, снял фиксатор с секатора, поместил мизинчик между лезвиями. Резко и мощно сжал их.

Эпилог
 Они шли по улице медленно, степенно, держась за руки, на прохожих не смотрели вовсе, только временами друг на друга и опять их взгляды устремлялись в какую-то одним им известную даль. Подошли к газетному киоску, женщина попросила свежую местную газетенку, когда протянула деньги, стало заметно, что на левой руке у нее всего четыре пальца, не хватает мизинца. Чуть отойдя в сторонку, они раскрыли газету и стали внимательно ее просматривать. «Маньяк затаился?» - большими жирными буквами красовался заголовок статьи. «... на вопросы журналистов следственные органы заявили, что в Муромских лесах уже в течении полугода не было найдено ни одного мужского трупа с отрезанными ушами или извлеченными глазными яблоками. По мнению экспертов такое длительное затишье может говорить о том, что маньяк больше не орудует в нашем регионе, возможно, он перебрался в другую местность или погиб при невыясненных обстоятельствах. Люди вновь стали ходить в лес, начали посещать озера и загородные зоны отдыха...».
Мужчина расстегнул куртку, сложил газету, убрал ее во внутренний карман. Сверху на клетчатой рубашке, застегнутой под горло, висел толстый черный шнурок, на нем болтались две перекрещенные белые косточки, связанные то ли тонким волосом, то ли ниткой. Мужчина быстро застегнул куртку, взял свою спутницу за руку, и они пошли дальше по улице, глядя то друг на друга, то в даль, ведомую им одним.




© Copyright: Конкурс Копирайта -К2, 2016
Свидетельство о публикации №216030500008 

обсуждение здесь http://proza.ru/comments.html?2016/03/05/8


Рецензии