Мы все играли в хоккей

Тима был странный парень. Мелкий и смурной. В нём, как мне тогда казалось, определённо бродила кровь монголо-татарского нашествия: выступающие скулы, смуглая кожа. А ещё, где-то в глубине его карих глаз тлел угольком недобрый огонёк. Татары с монголами на своих лошадёнках в своё время сюда не добрались. Поэтому, если не углубляться далеко в историю, я думаю, предки Тимы просто переехали сюда из каких-то непонятных мест. Не ясно, правда, зачем. Вряд ли за длинным рублём. Север севером, но я бы не сказал, что у местного населения карман ломился от денежных знаков с изображением Ильича. Скромно, как и везде по стране. К тому же долгие зимние холода и лето в обрез.

Они жили семьёй в своём маленьком дощатом финском домике неподалёку. Толком о них никто ничего не знал. Работали и работали себе в лесу, как и многие здесь. Сегодня мне известно, тут случались биографии – романы пиши, но тогда… Чужие родители, кого это волнует? Он много курил. Часто бывал не в настроении, да и друзей особо не искал. Мог скупо посмеяться за компанию, но дальше этого дело не шло. Снова замыкался в себе, в своём татарском одиночестве. Несмотря на видимые недостатки, у него было одно несомненное достоинство. Он играл в хоккей, в команде, чья «коробка» находилась в двух шагах от моего дома.

Тима бросил недокуренную сигарету в кучу снега убранного с поля, скопившегося за бортом. Подъехал к моим воротам, не слишком уверенно переставляя обутые в потёртую кожу стареньких коньков ноги. Сплюнул на лёд сквозь пробоину меж передних зубов, и заявил жизнеутверждающе:

– Ты не вратарь, пугало. Ты – дыра последняя. Лови…

Он подогнул колени. Клюшка в его руках приняла положение лопаты, той самой, которой убирают снег. А потом, эта «лопата» пришла в движение, зачерпнула тяжелую резиновую шайбу лежащую перед ним. И шайба полетела. Непосредственно в мой левый глаз.

Ещё двадцать минут назад я стоял за бортом, сдувая с шерстяных варежек падающий снег. Я каждый день приходил сюда смотреть, как гоняют шайбу большие мужики. Мне было двенадцать, а среди них, кто-то уже отслужил в армии, кто-то заканчивал школу. Я стоял за бортом, и мне хотелось к ним, на лёд. Чувство было жгучим, будто в детском саду, когда у приятеля из группы есть настоящая машинка с рулём и педалями, а у тебя её никогда не будет. Так и здесь: мне ничего не светило, ни по возрасту, ни по здоровью. Они бодро катались рядом со мной, нарезая круги по льду. Разыгрывали шайбу в одни ворота. Другие ворота были пусты, второго вратаря не было. Наверное, так и торчал бы я здесь бесконечно, но тут, ко мне подкатил двоюродный брат, Володька. Он давно играл в этой команде. Протянул руку, и, совершенно неожиданно, предложил:

–  Давай к нам, вторым вратарём?

– У м-меня же ф-формы нет, – планово заикаясь от  возникшего волнения, прошептал мой голос.

Заикание досталось мне в два года. Давая ребятне надолго повод для иронии, а матушке обузу таскать сына по больницам и залётным гипнотизёрам в надежде излечить. Без особого результата, правда. Иногда болезнь куда-то пропадала по независящим от меня причинам.

– Фигня, – уверенно возразил мне Володька, заметно перебирая со здоровым оптимизмом. Хмыкнул. – Форма… Подыщем, что-нибудь.

И было понятно, по сути, им без разницы, что будет находиться в воротах. Даже мешок с опилком. Просто, когда живое да ещё и шевелится, интерес к игре чувствительно выше.

Это очень странно, когда вот так исполняются твои мечты. Казалось бы, ничего и не предвещало. А ты, видя бессмысленность своих желаний, не прикладываешь  усилий, понимая, что всё равно шансов никаких. Но, оказывается, всё совершенно не так. Мы не знаем, возможно, всего лишь нахождение в нужное время, в нужном месте, и есть достаточное условие для перезагрузки будущего, независимо от твоего действия или бездействия. Что-то отщёлкивает в механическом табло отправления рейсов. Приходят в движение буквы, собираясь в  слова. И из тысячи возможных вариантов, вдруг, возникает твоё имя, а ты, неожиданно для себя самого – полетел…

Коньков не нашлось. Да они бы и не понадобились. Стоял я на коньках тогда совершенно плохо. Не оказалось и защиты. Мне привязали шпагатом к валенкам оборвыши каких-то ватных фуфаек вместо вратарских щитков. Ещё одну, почти целую, натянули поверх для объёма. Дали в руки самодельную фанерную вратарскую клюшку. А вместо маски (которой, естественно, тоже не нашлось), предложили её металлическое сеточкой подобие, закрывающее только нижнюю часть лица. Таким чучелом я и появился в своих первых хоккейных воротах.

Сегодня я улыбаюсь, понимая, насколько был нелеп, а первый в жизни отраженный мной бросок помню до сих пор. Это был Тима, он подъехал и залепил мне шайбой в левый, ничем не защищённый глаз. Продолжать дальше было бессмысленно. Глаз заплыл, слезился и ничего не видел. Уходя, я слышал его довольный, хриплый, неприятный голос в спину:

– Наигрался, пацанчик, больше не придёт.

Было больно, а ещё больше  обидно, что так быстро всё закончилось.

Я пришел на следующий день. Фингал под глазом никуда не делся, только выпуклая гематома из лиловой, благодаря бодяге и бабушкиному медному пятаку, приобрела желтый с зеленью оттенок. Напялил на себя вчерашние фуфайки, бесполезную полумаску и встал в ворота.


Рецензии