21. стена. тамбур-окурки

21. СТЕНА.  ТАМБУР -  ОКУРКИ.


Стена, непреодолимо высокая и бесконечно долгая вдоль которой плетется вереница пестро одетых существ, они уже отдаленно напоминают людей, которыми когда-то быть может были. Шевели своей толстой жопой раб усердия, и ты невольник прибыли – надзиратель-конвоир, которого называют Пророк, продолжает свой монолог – Вы достаточно много сказали в жизни своей, но мое слово станет делом для вас. Эй ты, человек-овца беги, я дарую тебе свободу! - после раздался выстрел, Пророк закурил -  Суть выстрела всегда неизменна, пуля остается пулей, равно как и каждый из вас мерзавцев мертвецом. Все, более нет средств забытья и прочих милостей, вам не о чем думать, вы у стены, остается моя проповедь на потом или после, когда свершится дело, да, я произнесу слова перед тем, как вы вновь подымитесь на ноги и перейдете черту стены. Казнь на рассвете, еще не истекли все секунды, а тебя лихорадит, словно в бреду и горячке. Рассвет сползает по стене и начинается основное действо, холодною водой с твоего лица смывают все мимические ужимки и оно исчезает, остаются лишь пустые глаза. Пророк озвучивает зычным голосом приговор обещанной проповеди, все окончательно и обжалованию не подлежит. Время пустых разговоров пройдено и изжито, теперь все предельно ясно и это дорога с билетом в один конец. Закури, вреда не пребудет, покури,  отбросив позу унылого героя преобразившись в само бесстрашие, пуля не станет шальной, ты у стены дальше дорога.


Ангелы простят, но руки не подадут. Стена высока, слова пророка еще выше, далее шаг и поцелуй пули. Бесы ждут, их предложения богаты и тебе не придется выбирать. Слышишь, как расстрельно бьётся сердце, в нем уже нет недавней малодушной тоски, что одолевала прежде, теперь только одна дорога, которой не будет конца, и ты пребудешь на этом пути долгую вечность. Команда отдана, приказ оглашен, ангелы простили, не протянув руки. Покури последнюю сигарету, взгляни на небо, таким его более не увидишь. За тем богом, которому ты поклонялся, за его исполинской тенью поглотившей весь остаток мира, копошатся бесы, они и есть его тень, серые сумерки полные лжи и обмана, клубящиеся пепельным туманом над бездонной пропастью. Пули выпущены, тело отброшено к стене, кровь оросила древний камень, ты лишился души, что тяготила и грызла так некстати ногти, после остыл и преобразился, поднялся на ноги, другими глазами посмотрел вдаль. Ты не слуга своему господину.


Мучайся вечность без сна в плену бесконечности боли, гори плотью живой на раскалённой жаровне, будь тем сукиным сыном, что привлечен к ответу, более тебе не умыть лица и рук. Мы обязательно встретимся здесь, шепчу я, не признавая более ничего, именно в этом месте, после не долгого земного пути. Плохо гореть ярким пламенем, и шутовская злоба в кулаках от бессилья. Лишен памяти одна лишь слепая боль, и кто-то всегда за спиной клеймит словами, огнем, железом, режет, рубит. Он зло, он дорога, которой не будет конца. Он тот, кто клеймит. Он тот, кто пожирает пламенем жгучим твою сочащуюся кровью плоть. Он бессердечным коновалом шинкует душу и впервые ты осознаешь, что она есть и эта боль непереносима. Компромисса не может быть, в здешней природе все предрешено. Крик выдаёт боль. Боль порождает слабость. Слабость говорит о мучениях. Мучения подтверждают правоту данной терапии. Ты же думал, что подобное во власти твоей, оказывается пуля, в долю секунды способна перевернуть мировоззрение и уверенность в себе, не пройдет и мига, как все в тебе станет на свои места. Ангел не подаст руки.


Вот и всё, метель, холода, выпить бы водки молча приглушив тоску. Пьяные быки проливают кровь на арене, голосящие певички режут правоту ломтями, машут тряпками, рвутся в лоскуты. Моя неосознанная, непрожитая поэма в прозе (тамбур – окурки) окончательно опустела на ведущих персонажей, кто-то выходит  на станции и его заменяет нечто подобное, оно человек в массе люди, но я равняюсь на таро сфинкса. Течет разговор мат, быт,  крашеная в цвет бирюзы дева с последним шансом, пытается оживить свой плоский зад танцем аппетитного филея, увы ее шансы невелики, на пальцах я вижу отметины скальпов. Дорога, напоминаю себе, это всего лишь дорога. Люди выйдут, оставив пустоту заплеванного тамбура, да трупы окурков - Уверен тот человек, который знает,  где сойдет, он никогда не задумается, куда идет поезд – эти слова принадлежат последнему губернатору Атлантиды.


Поезд тронулся. Опустевший вагон, мои сквозные исчезли. Странное волшебство, кровь испарилась, я таращусь в окно полное мглы и февральской метели. Цементный завод, водонапорная башня, двухсотый скорый из Адлера, реклама модифицированного АКМ, немного ниже вагон ресторан, повар в окровавленном фартуке курит сигару, рассматривая пейзаж унылой, узловой станции. Снуют тени по оледенелому перрону, предлагая пиво, пирожки и модифицированный АКМ, голос из сарафана утверждает об очевидном движении, мне кажется, что станция скоро исчезнет. Хлопает дверь и появляется дева с волосом цвета бирюзы, она безошибочно в пустом вагоне займет место напротив. Привет, как дела. Мальвина марионетка с душою, сказочный персонаж. Стена и что я был там, ее не пугают, ангелы высокомерны и не всем жмут руку. Главное, что билет при себе, следовательно, я пассажир имеющий право доехать до конечного пункта.


У тебя сигареты имеются? – спрашивает она, ждет ответа. Киваю в ответ – Значит здорово парниша, значит скучно не будет – ее улыбка полна вымученного оптимизма, который возродится в полную силу, когда я предложу выпить, причем не единожды и на халяву, за дух  компанейства, за знакомство. Тебе куда? Знаешь, забудь, февраль везде жопа и холодно. Опять непруха и облом, снова жизнь гордиев узел, очередной крах надежд и чаяний, попытка содрать и примерить шкуру счастья и вновь не твой размер, как всегда тобою попользовались. Грустно и тошно, завыть бы волком. Нота услышана, я разливаю коньяк, любуясь ренессансом сияющей физии, к черту все, как важен в жизни каждого алкоголь, маленькая иллюзия радости перед эшафотом повседневных проблем. Парниша вы спаситель, где бы вам ни сходить. Гнусный мерзавец и даже сам Адольф Гитлер перед вратами рая подобного не совершили бы, вы душка, славный человек. Мальвина не стесняясь культуры потребленья коньяка, разлила полные стаканы, перед выдохом молвив быстро – Ну други вздрогнем, пред ждущей вечностью и пусть во благо прольется сей нектар. Опрокинула стакан, застыв в том ожидаемом томлении, когда начнется пляска коньяка в кишках, и хмель родной ударит в голову, прогнав тоску долой, и речь певучей станет, как ручей весенний.


Кто бы мог подумать, что в пустом вагоне поезда можно скоротать осмысленно остаток ночи? Единственный человек оказывается таковым, причем с каким размахом, ее стакан пустеет и вновь он полон до краев – Подумать только это сказка, дорогой вы мой, и я подозреваю, что вы щедрый человек, а не скряга, порожденный мещанством и религиозным малодушием.  Подобных вам всегда безошибочно находишь даже в этой пустоте. Ее глаза просто поглощали меня, тем жадным любопытством туземца повстречавшего на пустынном пляже первооткрывателя континента, и коньяк лишь превращал секунды замешательства в столетья добрососедства и терпимости. Я мог представить, сколько слов сейчас прольется, моя стена и смерть от пуль, последующее муки, зарисовки проходных станций, повар вагона ресторана, все исчезнет, песком сквозь пальцы уйдет. Мальвина будет говорить без умолку и остановок до самой своей станции, которую она уже пропустила, наверное, сознательно, потому что она знает большее нежели я. Словно прочитав эти мысли мои, и чувствуя неловкую преждевременность грозящую омрачить скромный праздник. Мне кажется, эта зима будет вечной, будет всегда выть за окном метель и станции с короткими остановками наша смерть. Знаете парниша, я всегда иду в тамбур курю и делаю свой вид совершенно отрешенным, чертовы контролеры, они слуги ангела смерти и от этого мороз по коже, им бы выполнить свое плевое дельце, ссадить на оледенелый полустанок еще теплую душу -  она брезгливо скосила свою мину. Важные, бесстрастные, неодушевленные исполнители, поезд то пуст, мы те редкие пассажиры, которым радоваться надо, так пусть хоть в этой дороге мы испытаем ту малую теплоту компанейства, ведь в той жизни, кем мы были?


Я опрокинул свою порцию коньяка, освежил ее пластиковый Грааль, кем мы были? Я попытался вспомнить, а она рассмеялась, размазывая тушь, разом осушила стакан – Парниша вас более не существует, вы только здесь, минута истекшая ровно минуту назад это лишь метель, не играйте лицом своим в прошлое, не проникайте оком в грядущее. Только зима и метель. Наше с вами достояние и после уж наследие, вагон под номером 21 и теплое место с той же цифрой, из мира живых мы слились, сыграв свои роли. Рай, Ад, Чистилище, это слишком яркие глянцевые города и путь туда не близок, полон пересадок и нет экспрессов скорых, где ульем кипит движущийся состав, идущий по прямой. Не все так просто, как пишут в газетах для пассажиров, я думаю, во всем виноваты контролеры, потому что сволочи. Наливай, не хлопай ушами, сказки все это, а мне все равно, что молоть языком. Мальвина уже захмелевшая усмехнулась – Видишь все же это признаки жизни и деятельного ума, но мне черт возьми интересно, кто они? Хладные, теплые, при исполнении или так добровольцы, может активные, где их берут? Объявления? Спецкурс? По желанию? Избранные? Ведомые? Призвание? Долг? Слушай, ты их вообще видел? Личина твоя просто кричит не пониманием происходящего, и в частности, о чем я тут толкую. Парниша, вы не прилично, до невинности профанируете в данном разговоре, послушайте, вы целовали в губы вечность? О как тяжел ваш груз греха, вы, что ж по убеждению и с верой кроили мир с чужих лекал? Вы верили словам? превращая их в дело с кровью на брущатке, заблудший бедолага, уж лучше б вы убийцей были, но без идей. Мой вам совет - Никогда не спорьте с Петром, Георгием иль Михаилом, пустое дело и морду вам набьют, а может быть и хуже.


Хлопает дверь, и Мальвина вздрогнула, после секундного замешательства все же обернулась – Какие люди и просто так вошли? Господа прошу к столу! Да что ж вы оробели словно зайцы. Вот сударь прошу любить и жаловать, двух скажем так персон не приземленного полета. Тот гражданин в потертой феске и драповом пальто, никто иной, как поэт унынья и тоски Пьер Балалайкин, другой же змей желчи полный, зовется просто Афанасий Аспид. Пардон, но где же третья чума, лохматый Арамон Отребьев? Вечный безбилетник, глашатай лозунгов и мелкий бузотер, любитель дармовщины. Эти двое несмело приблизились, завидев стакан в руке Мальвины их лица приняли одинаковое выражение страдальческого попрошайничества и оттепели. Сударь, теряюсь я в неловкости своей, но вы уж с пониманием отнеситесь к просьбе, горло промочить уставшим путникам. Все перекладными, в общих вагонах, ни сна, ни покоя, чего там и кипятком разжиться неразрешимая проблема, кругом толчея, давка, смрад тел немытых, перешедший в души и гул такой стоит в ушах, хоть право сойти на полустанке и замерзнуть к черту. Тщета, тщета и суета сует. Пьер утер нос и присел рядом, его слезливые глаза прошлись по мне с таким вниманием к деталям, что я неволей потянулся к бумажнику, от этого человека исходил запах жульничества и плутовства. Сударыня, вы не позволите мне занять место у окна? Афанасий тут же проскользнул и шумно выдохнул – Я тебе говорил Пьер, а ты все знай свое, упрямый ты осел! Пустой состав еще не признак конечной станции. Мальвина удивленно переспросила – Вагоны все пусты? Более того контролеров нет – Афанасий усмехнулся – Арамон все проверил от головы до хвоста, кстати а вот и он легок на помине.


Новый персонаж действительно имел собачье лицо, если таковое можно представить или оное имеется в природе. Выпустив облако дыма в тамбуре, он вошел и растянулся в оскале неприятной улыбки – Мадмуазель Мальвина вот так встреча, мой нижайший поклон вам и всяческое уважение. Отребьев, душка вы моя скорей идите к нам, коньяк заждался вас! Этот человеко-пес без промедлений оказался подле и глаза его засияли радостью, словно ему швырнули кость. Коньяк, как все же это мило -  он пригубил немного – Господа ведь нектар в бокале, клянусь вам всеми предками своими, иль тем, что дорого, что не продашь, не суррогат, божественный напиток. Отребьев произвел поклон, прищелкнув каблуками начищенных сапог хромовой кожи. Право же фартовый день други, так в метель и стужу на оледенелом полустанке досчитывать конечность секунд своего извилистого пути. Отребьев облизнул пересохшие губы – Сударь, не сочтите за наглость, но плесните нектару. Поверьте продрогшему до кости существу. Ибо роль и тень человека по мне нечистому так велики, что не осилить, да и промысел мой в ином. Он протянул стакан – Надежду я питаю, что не иссякнет ваш запас до часа, когда насытим мы свой голод и воцарится тепло кровотока, а стужа отступит, ей за окном бесноваться.


 Знайте же, наш щедрый незнакомец, хочу заметить вам, что лицо ваше имеет редкую породу – Балалайкин снова ощупал меня этим неприятным взглядом – Что скажешь Афанасий, ты знаток по этой части? Не ледяной водой крещенья, а кровью человечьей он мазан, всмотрись в глаза  небо скорби над океаном крови, а натурой волк. Скольких сударь вы овец из стада человеков погубили? Угомонись ядом брызгать Аспид – вмешалась Мальвина – Припомни, что ты пьешь и кого пытаешься дразнить? Тебе ли не знать пропасть этого пути, и что забывчивость последняя роскошь? Сударь, они просто шарлатаны и чего греха таить, не чужды и приврать, шуты балаганные с уменьем подделывать рожи, да голоса, все это на потеху честному люду. Она посмотрела в окно, задумалась – Послушай Арамон, а может, стоит выпить за благородство низменных страстей и грязных помыслов? МИРОМ ПРАВЯТ СОБАКИ! АМИНЬ! – Отребьев рассмеялся, протянул стакан и эта порция была оправдано заслужена, мне же роль молчаливого пассажира на разливе пришлась по душе, эти пришлые персонажи так органично во все происходящее вписывались, или же просто их было интересно слушать, потому что я уже подозревал, что произойдет в тамбуре пустого состава идущего в неопределенность пути, к точке невозврата, после второй пачки сигарет, когда тамбур будет полон окурок. Коньяк был разлит.


Пить за собак в обществе волка? Как вам любезный такой поворот, наша компания поможет скрасить бесконечность вашего бытия ровно вечность, и поверьте мне на слово, скучно не будет, словно спорить о курице и её яйце. Аспид душенька блесни слезой крокодильей – Мальвина хлопнула в ладоши – Я обожаю, когда такое происходит, а если вы еще ему начислите стакан, ох, он талантлив сукин сын. Пойдемте же курить, скорее в тамбур! Да сударь, одно и тоже существо, а меж ними целая бездна ненависти и каждый заслуженно грызет свою кость, но изначально, кем они были? Волк ли тот, кто потянулся мокрым носом к теплой ладони, или же пес тот, кто презрел брошенную кость? Аспид чихнул – Забавностей премного. Мы говорим о человеке, что это такое? Мы рассуждаем о душе,  как масть пойдет. Горе, печаль, радость и счастье, судьба злодейка, ее ироничность в насмешках. Штандарты пустых цветов, околесица всяк пошлых доктрин и сплошь единственно правильных учений, и поднято знамя, идем мы вслед за глупцами, дабы познать горечь утрат и разочарование. Далее озарение, при дырявых карманах, возрождение из себя в нечто мелкое и потное, с предпосылками к паразитизму. Величие человеческой особи определяется умением убивать. Совесть и чувство вины тянут на полтора метра вглубь земли, на поверхности, ты удачлив, ты сукин сын. Давайте пить коньяк, пустому поезду не зачем искать остановку или поворот вспять, а что до тамбура? Человек, не уж-то при коньяке неиссякаемом тебе приспичило по наущению девки синей, удалиться в тамбур и курить? Все что там будет сказано, прозвучит и здесь, даже сейчас, скажи ты мне, все что угодно, хоть глупость вздорную, и я любое слово обращу в вино.


Прыткий ты Афанасий – Отребьев рассмеялся – Любишь пыль пускать в глаза. В этом уравнении все мы хороши, а меж тем тамбур ждет, и те слова, что будут сказаны там, навряд ли породнятся, как волк и пес. Балалайкин внес свою лепту – Други незачем спор этот, поезд идет своим ходом, а в тамбуре добро и зло равны количеству окурок. Мальвина дева-пава уж вы  вразумите упрямцев, разведя по углам. Скорее в тамбур – прикрикнула глашатаем девица эта под синевой и алкоголем, я знаю одно, мне предложат игру, как в обыденной жизни с мечтой о легкой наживе. Дабы после обмануть и забрать последнее у человека, в багажной сумке которого кроме коньяка ничего нет, в этом уловка.


Проклятая зима. Проклятье зимы, снег, метель, просто ни черта не видать. Отстук колес, поезд мчит и мы вместе с ним, какое странное движение, время действительно относительная величина, там холод и бесконечность, а здесь тепло и душа до первого контролера или полустанка. Мальвина покатывается со смеху, анекдоты Аспида действительно смешны, Отребьев серьезен, ему не понять общность природы волка и пса. Проклятые мысли, родня вопросам и ответы мертвы, что Балалайкин, докажи свое наследие, иль баламутом был ты? Поэт, что в жизни этой значит он? Я знал Гомера, знался и с Шекспиром, ночами летними с Сережей кутил по кабакам, бесы, ангелы, рифмы, музы, луна в черной реке, а главною небо жительницей была любовь, я тоже прославлял красоту и жизнь. Мальвина сучка, хохочет гиеной, дымит папиросой, она есть время, она вписуема везде. Я настолько пьян, что нахожу ее интересной, но она сфинкс, я не хочу разгадывать загадки, мой нынешний удел пить до тамбура.


Балалайкин аплодирует – Да, знать мертвецов, причем великих! Не это ль творческая жизнь? Среди живых, мы ищем подтвержденье прошлому и кровь, чтоб это жрать и высоко об этом написать. Но по сути, они все мясо для поэта, он приемлет не глину, чтоб после обжечь и создать, нет, он поедает наше мясо тел, словно каннибал сердца, с тем убеждением, что так он постигнет душу чужака, врага иль брата. Мир получит свое, мир насытится, мир будет аплодировать, поэт обязательно умрет. Он примерил демиурга лик, ему жизнь мала, он вырос над собою и теперь задыхается в стенах комфортного почитания, отвратной лести, он ищет спички, чтоб зажечь небо. Бедный сумасшедший! Отвратная гримаса сползает с его лица словно тающий воск, я хотел бы стать подлинно героем, без изъянов, кем-то большим и совершеннейшим, нежели сверх человек или миф. Прыгни выше головы, поиграй в бога, стань равным ему. Отребьев душка вы моя, что вы там сникли словно познали чувство вины и зубы совести? Мальвина хохотнула, икнув в ладонь, смолкла, неожиданно вперив ожесточившийся взгляд в пол – Ах Арамоша, если б можно было замолчать, поверь мне на слово, вечность бы я тогда познала, а скольких? Нет величия человеческой особи, есть жизнь и смерть, меж ними бог. Отребьев протянул стакан – Сделай добрый человек чудо, чтоб я уподобился этой сучке.


Век иной, печаль все та же, главное чтоб стакан не опустел! Балалайкин поднял руку – Господа у меня созрел тост! Как-то не по-людски выходит, застолье имеется, да и беседа идет своим чередом, а вспышки яркой, что даст толчок чему-то более выразительному,  осмысленному или просто оживит разговор, нет. Тост! За то, что есть! И более дано не будет! За миг, в котором суть божественной задумки играет в нас, играет с нами! Кто мы? Бредущие путники в метель соблазнов за пачкой сигарет? Куда идем мы, стужею холодной? Спасения ларек в Граале пиво, водка, душевность тех, кто во вьюге затерялся и сестрица оспою целованная кофием вознаградит. Так в этом ли рай, где душевность и понимание велики без меры, без любви и сострадательности, которым веришь. Просто  время ее имеет лимит, а после, когда погаснут лампы и рвение твое уж понято не будет, и даже за деньги ты не купишь ночи кусок, тебя прогонят прочь. Снова поезд, снова покидаешь вокзал? Разочарование, поклажа твоя грех, купленный кроссворд, как хочется остаться в теплоте твоей, но увы, деньги, сигареты, бег, проклятая зима. Тост! Очередной по счету, всего лишь начало. За что сейчас мы выпьем? Знайте, я желаю, чтоб больше мне никто не закрывал бы солнца. Пусть  солнце не погаснет в нас  от всяк бредовых слов, идей! Оно над всеми есть, так пусть же светит ярко!!!


Браво Пьер! Балалайкин вы величина, право же холод и горячительный эликсир порою в думающем человеке способны оживить искру и раздуть безумия пожар, чтоб все сгорело. Время не терпит слез и скорби, времени нужны герои их поступки, их пламя! Мальвина рассмеялась, Отребьев душка вы моя, что приуныли и притихли? Так мы идем курить или же продолжаем разговор? Мил человек начисли от души, чтоб по мордасам я твоим руками не прошелся, зол я! зло во мне клокочет, выход ищет, а ты чужой еще и незнакомец, дай выпить мне желательно все и сразу, злобу мою не утолит и океан. Полноте вам тише, тише и ровным дыханием колышим среду, Арамоша не бузи, вот правильно, пригуби и подыши ветрами тамбура, папироской подыми, поиграй личиной, но не нарушай закон о руке кормящей. Мальвина протянула стакан - Парниша вы разумный, мне вам не стоит объяснять, всякое бывает,  ну что солнце, пусть будет свет!


Вы в это верите? Или играете в комизм и драму с хором? Какой же свет вам надобен? Души, ума, сердца, дня? Чего  же вы алчете, переминаясь с ноги на ногу в бесчисленности углов темных и полустанков? Рать вы тех духов зла? Голодная свора злыдней, готовых пожрать любого, кто сойдет не там или замыслит аттракцион с пустыми мечтами и легким исполнением желаний, но напомню вы уже не среди людей! Я пролил коньяк на пол, я видел, как бледнели их лица, я готов был к тамбуру и последующим изысканиям. Да вы правы, всякое бывает и мне по вкусу Арамошино веселье, хмельная дурь да глупые ветра от бобов.


Мы стали пить молча, так всегда после лишних слов еще наполовину неосознанных, когда хмель шальной гоняет мысль, как девку молодую все как в природе, но человек он наследит всегда и снова во благо иль во зло, поди уж разбери. Есть слезы, есть провидение, есть заунывный хор. Драма плачет слезой и кровью, пока не грохнется с шумом ступив на корку случая. Ведь до представления, тут некий цезарь наследил и после тетка прибиралась и лаялась с небритым мужиком, что от войны бежал трусливо хвост поджав,  боялся потрох сучий смерти, вшей окопных, крови и пил беспробудно – Ты сука не видела войны! – кричал всегда воруя деньги в кошельке. Герой спивался, во сне он видел мертвых с тех мрачных берегов, они требовали платы, этот сукин сын монеты их увел в час погребенья, он от страха ссался и кричал в бреду, стал отпетым квартирантом. Мальвина рассмеялась, сколько судеб нелепостью своей тревожит мерный ток Леты. Поверьте мне, Арамоша, он добрый пес, что ж вы так сударь, словно гопник презрели прощенье и милосердие? Будьте благородны и высоки моралью, ведь щедрость ваша в коньяке не знает меры, так соответствуйте во всем, чтоб после слово о вас осталось доброе меж злых языков, это переживет пирамиды и сфинкса.


Я смотрел в окно, беснуется метель, она отчаянно царапает стекло, воет от бессилья и очередная попытка дробью хлесткой рассыпается по окну, завывает ветер. Проклятые, заблудшие, безликие, во мраке их не видно, но они там бредут неведомо куда. Стонут, и ветер  подхватывает, уносит вдаль, превращает эти звуки в вой и ледяную крупу, он пронизывает коченеющие тела, вырывает последние крупицы тлеющей души и остается леденящий вой, крупою вонзающийся в оконное стекло. Мы же, что юные боги пьяны, беззаботны, нам еще интересна кровь и жизнь. Та свалка за окном скрыта метелью и далека, словно вечность, но это иллюзия или  самообман.  Мы абсолютно уверены, что поезд уносит нас прочь от беды, но в действительности неумолимо приближаемся к самоей глубине этой бездушной стужи, поэтому нет контролеров. Весь балаган теперь зависит от степени опьянения, когда (Я) во мнении оппонента превозобладает над разумом, и кто-то дернет стоп-кран.


Афанасий икнув и утерев рот рукавом, принялся возражать - Все не о том господа, не про то, нет в нашей беседе житейской простоты кроме анекдотов, куда-то лезем мы все ввысь душою воспарить, с каких таких делов? Капут просрали души на ратном поприще деяний наших! Раскаяние наше даже не запоздало, а смехотворно, чего греха таить, все мы черны как мавры южной ночью, нас не найдут, нас не спасут, нам тьма родня и давайте просто пить, может следующий полустанок будет бойня. От крови всегда исходит тепло и есть шанс поживиться, однажды я так пережил ночь. Врешь отродье! Ночь эту не переждать! Нет столь сильного существа я бы знал, у-у-у морда лживая! – Арамон пригрозил кулаком Аспиду. Пьян собака и в правду пьян наш бузотер! Каково господа принял  близко к сердцу. Что ж раунд первый, в тамбур други дымить папиросами и плевать на пол!


Тамбур, бытие после Эдема, шутки да плевки покуда не навалит народу, уж после толчея да всяк прилипчивые лиходеи норовящие выпотрошить то кошелек, то душу. Азартен ты иль молчалив, вспыльчив или сдержан, кроток не будь, выкури сигарету сплюнь на пол, покинь эту суетность. Здесь ощутимо дыхание мира ночи и тусклый свет лампы, лица совсем не человечьи, жуткие гримасы, натягивающие не менее устрашающие улыбки, о чем-то говорят, но по большей части врут, о, как сладка эта ложь, как легко ты готов примкнуть к этому действу и приукрасить никчемную серость свою блестками и мишурою лжи. Ты наивно полагаешь, тебе поверят? Они чудовища тебе глупому еще не ведом страх, но они ловят на слове и после тамбур заполняет мрак их сущности. Нет пароля свыше, чтоб тут  в полумраке тихо поджав хвост сдристнуть, сглатывая горечь слезы и позора. Как же легко бытие в налитых кровью глазах этого пьяного дурака, уподобленного быку на заклание. Стая предвкушает свой пир, скулит, метит, территорию кровавой трапезы мочою. Одна большая жертва насыщает порядок данных минут, но все будет кончено намного раньше.


Аспид и Арамон разошлись по углам.  Будут дуться, что с них взять, упрямые ослы, вам бы затеряться в бесконечности дураков, авось бы сдержаннее стали. Хмель сударь, хмель, он с роком и судьбою дружен, от чего же мы так тянемся к нему? От судьбы не уйти, рок неизбежен, так с хмелем все же веселей, осилить дорогу, влекущую в бездну горизонта. Мальвина закурила – Парниша солнца больше не будет, нам остались только разговоры и вы я думаю пока фартовый малый, ведь ваш коньяк, еще как вижу я не иссяк в бездонной фляжке. Знаете господь тоже фаталист. Вошел Пьер, достал папиросы, быстро прошелся взглядом по нашим физиономиям, после закурил – Вы как-то приуныли Балалайкин, такой триумф и кислая капуста во взгляде вашем. О мон шерри, ведь я поэт уныния тоски, играю роль, всего лишь эту роль. Он выпустил облако сизого дыма - Вам не кажется, что поезд набирает ход? Отребьев прилип рожею к окну - Верно, Аспид ну ка ты давай живей, чего остолбенел! – прикрикнул он. Мальвина улыбнулась, хлопнула в ладоши – Неведом и далек наш путь. Станций более не будет очень долго, вы сукины везучие сыны, ох, если я права! Вся эта пестрая компашка уставилась на меня. Добрый человек продолжим наше скромное веселье! Ваш коньяк сударь. Балалайкин просиял новою монетой.  Нектар, что в чудо превращает эту серость полустанков, вперед к заветному!


Бросайте папиросу, она пророческой не станет, в ней истины на ржавый гвоздь не наберется, поверьте мне, данный миг прекрасен – Балалайкин потянул меня снова в вагон. Поймите сударь, я не требую, но поверьте, архи важно данное событие спрыснуть коньяком. Вы просто не представляете, как это здорово, что станций более не будет! Остальные попутчики не отставали, в каждом лице пылало веселье, во всей вселенной не было счастливее вагона. Это удача, вертлявая да взбалмошная девка, но коль появится, то прямо в губы поцелуем одурманит, кровь закипит, и жизнь так крепко полюбишь, и крылья есть у тебя. Так надобно не спугнуть и чин по чину принять благосклонность данной особы, все любят дары и подарки, а ширина улыбки вашей равна душе, так скальтесь же во всю широту рта. Отребьев ударился в пляс, сопровождаемый веселыми подвываниями или обрывками кабацких пошлых распевок, поди разбери, когда разгорался чад кутежа. Еще! Еще! До головокружения и падений, дикого смеха, неестественно округленных глаз, почему бы не упиться, когда дозволено!


Парниша вы лейте ваш нектар, не беспокоясь о нас. Суть этого всплеска эмоций вам не понять, да и незачем нагружать вас причинами. Балалайкин криво усмехнулся, утер текущую слюну – Все в огонь, все в пепел! Эй, человек ты не задумывался, почему при вседозволенности всегда возникает желание жечь? Пожары, они манят, притягивают словно магнит – он прикрыл глаза, залпом осушил стакан, вдохнул и выдохнул. За этой промерзшей чернотой, опутанной множеством рельс – он выдержал паузу – Как ужасен и мертв гул этого ветра и завывания метели, безнадега такая, что ее не перепить, так пахнет смерть, холодом и льдом. Так вот, в краю далеком, где поездам нет боле места, начинается океан. Сплошь из огня он состоит, громаднейшее без конца и края алое пожарище с набегающими волнами, разбивающимися о черные скалы, снопами искр. Раскаленный воздух, зной, пожирающий выступающий пот, вы бредете кромкою берега, утопая по щиколотку в песке или пепле, обжигающий ветер треплет ваши волосы, но в нем нет чада или дыма. Папироса тут же истлевает в руке, и ветер подхватывает горсть пепла. Только представьте какова там ночь, это стоит увидеть. Поэзия в чистом, первозданном виде,  ради которой можно продать душу.


Пьер вернитесь к нам в сообщество тоски с унынием в суету, тот мир далек и под запретом, он для вас не досягаем. Мы едем с дарами, да в чертоги родимые, сквозь мрака бездонную пустоту стрелою летим и звонкий отстук колес наша песнь златая. Хорошо то, как други! Мальвина глуповато хохотнув протянула стакан – Парниша о таком везенье можно положительно долго помнить. Странно, все же вы угрюмый малый, хотя щедрый, словно добрый волшебник из сказки. Правда, на практике чудом живота не наполнишь, чудо это иная плоскость. Это та живая вода, которую не разбавишь чем-либо житейским. Из чуда соткано все, эти незримые нити связывают мирозданье и составляют его – Мальвина усмехнулась на ум пришедшей мысли, перевела взгляд на компаньонов – Как я устала от этого беспризорного кочевья в вечных нечистотах, как горько разочарование мое от счастья к которому всегда стремилась, я упустила чудо, использовав лишь шансы, шансы и вот. Это ты чего удумала? Слезою пир наш утопить? Арамон вскочил – Змея, тебе ли слезы лить? Мы тут не в божьем доме с камнем на сердце от совершенного греха, нас и водою поили и петлею щекотали, да огнем грели и кто раскаялся? Не слышу вас честное братство? Что скажешь Афанасий, иль ты досточтимый Пьер? Змея вон о чуде – Уймись песья морда! Мальвина вскочила, схватив Отребьева за ворот – Уродец потешный, что в тебе осталось красивого? Душегуб, скотина бездушная – она оттолкнула Отребьева с силою, что тот, попятившись, плюхнулся на пол, резко вскочил, глазенки его сузились, рот искривился. А что это мы так вскипели, словно проснулось сознание, достоинство и гордость, вам голубчик не по нраву обращение, так извольте, я себе могу это позволить. Арамон тут же сдулся, стал так мал и ничтожен, слова Мальвины имели свой вес.


Афанасий почесал бороду, только сейчас я обратил внимание, что у него окладистая,  густая, рыжая борода – Арамоша не к месту, фу, уйди с глаз долой, покури, пометь тамбур. Делом своим мелким займись, как нальют, так позовем тебя, не мозоль око. Отребьев молча удалился. Бывает с ним такое, буза иль что похлеще, лезет на рожон. Хотя к черту дурака, рожа его казенная все стерпит. Пьер усмехнулся, все эти беседы салонно-духовного толка не в его характере, он как палач, ремесло определяет мировоззрение, поэтому друзья будем снисходительны. Пьер перевел свой взгляд на Мальвину, я почувствовал его страх, он тоже боялся этой болезненно худой девы с волосом цвета бирюзы, видимо она заправляла этой чудной компанией. Вот видите добрый и щедрый молчун, что я лишена бесед о чуде и душе,  может быть о боге.  Все под запретом, сами боятся и мне не позволяют и всякий раз - Мальвина не обнаружила подходящих слов и щелкнула пальцами, вот только найдется подходящий попутчик и суетные эти людишки тут как тут, все превращают в балаган, театр и вертеп. Налей, будь добр, хоть сделаюсь я пьяной, но и они терпимее станут. Шуты, паяцы, тьфу на вас. Ты злишься от того, что змеи не умеют плакать! – эти слова выкрикнул из тамбура Отребьев.


Нет, каков нахал? Это уже не буза. Я уверена, что это попытка оспорить мое главенство, что вы сникли Пьер? Я смотрел, как она распаляется, как ползут первые языки пламени скандала, она превращалась действительно в змею готовую слепо без разбора жалить. Странная дева с волосом цвета бирюзы и тоскою по чуду, выпей со мной. Я тот человек, вернее то, что осталось, но я видел чудо лично –  коньяк пролился в стакан.  Ведь мы едем туда, где чуду места нет. Эту черноту и злую метель за окном пешим шагом не преодолеть, если предположить возвращение обратно. Ни кровь, ни души, не растопят лед сокрытый во мраке. Представьте меня тем единственно важным пассажиром, за которым отправили скорый «Экспресс» без мнимых и реальных существ, где нет контролеров, конвоя и прочего. Предположите также, что я знаю, куда на самом деле мы направляемся и почему торопимся, ваша радость может быть ошибочной и преждевременной. Пейте сударыня, мои слова только игра, незачем нам голос из тамбура слушать, если его цена стакан, то мы платежеспособны. После рюмки второй, он возлюбит нас, как ближних, не имея души, он все же привязан к стакану. Упадническая тема привязанность – грустно мямлил Пьер – Далее всегда следует нечто приземленное, в чем нет желания признаться даже самому себе. Еще мы зависимы от привязанностей, а это читай слабина. Эдак мы и дышать перестанем. Позвольте есть миры и существа иные, они не менее реальны, чем мы с вами и заправляет разум там совсем другой. Да мир духов, иная явь. Мир по ту сторону бытия, за которым присутствует что-то еще, а мы тут мерим расстояние словом, делом, человеком да по себе, кафтану своему.  Если вдруг приподымет время завесу этой снежной пелены и мрака. Если мы увидим те полчища, что бредут во мраке, чей закон власть имеет там?


Что тут скажешь? Мир сотворенный богом, обжитой нами мир в котором придумывать собственно ничего не надо. Все имеет имя от истоков времен, законы, которые были, есть и будут бесстрастными, какими их словами не пеленали бы, это все работает, сменяет друг друга. Балалайкин поднялся и молча уставился в окно – Подумайте, нас нет еще. Но, все уже задумано, воплощено. Известно, записано и решено. Наказано, прощено и прочее, прочее, а нас пока нет. Пьер усмехнулся - Творец ведь он все знал, даже расценки на бессмертную душу. Мальвина обняла его – Не нагоняй тоску. Эй, где ты там песья морда?! Крепчает градус твоего нектара добрый человек, мы уж начинаем быть теми, кем когда-то были – обратилась она ко мне давая понять, что праздник должен продолжаться. Отребьев бесшумно подошел, шмыгнул носом - Сама понимаешь, не пришит я к чему-то колену, просто качусь. Угости человек коньячиной, чтоб я с нервом совладал – жалостно протянул Арамон. Бога будут писать, и бога будут переписывать, тема остается свежей, есть ли бог? или же его стоит продумать, чтоб после отработать по схеме, когда он есть всегда.


Послушайте,  вы действительно  важная персона, что курьерский мчит без остановок и конвоя? Мальвина попыталась изобразить удивление, неужели вас сударь кровью крестили? Но в глазах ваших человечья тоска, я такую уже видела. Неужели идея вас вела по трупам, заражая окружающий мир безумием? Итог плачевен, одиночество в мире людей, ты остаешься наедине с безумием своим. Смерть, власть, нажива все поделено и роздано, вожди племен чеканят новый мир, но только ты шел за идеей. Остальные рай земной растили, но не утопию твою. Мальвина протянула стакан - Налейте добрый друг и не забудьте остальных, хоть поезд и летит стрелою, но конечная станция не близко. Сейчас в нас воцарилось равенство, ни крови, ни души, лишь коньяк пляшет огнем очага в промерзших кишках. Главное, что разговор идет, звучат слова без пыток, следовательно, ни боли, мольбы, угроз и воплей всхлипов, хрипов и прочего не предвидится в ближайшие часы. Нас не потревожат ровно до того места, с которого начнется другой путь – Право же какое счастье, что мы в вагоне, а не там – Мальвина вздрогнула отодвинувшись от окна – Там чудовищная пустота – она замолчала, уперев глаза в пол. Афанасий вздохнул тяжко – Дело понятное, свезло нам, так идет лишь простакам фартовым не от мира. Сударь, поверьте оказаться там, уж лучше ад, чем пустота без времени и лютый холод. Вы вечность околеваете, но смерти нет, ни сна, ни дня. Мрак и небытие, без лучика света – Балалайкин усмехнулся – Нет чувства плоти, от которой боль идет, но есть вездесущий холод,  бездонная чернота мрака непроглядного и снег который не увидишь никогда. Ты мечешься из стороны в сторону, также хаотично, как эти снежинки в вихрях метели. Ты ли бежишь? Или гонят тебя? Как хочется увидеть вдалеке лучик спасительного полустанка, пусть даже самого захудалого, чтоб прибиться и верить, надеяться, ждать, утешать себя мыслью, что остановится поезд в котором не будет контролеров. Тусклый шаткий свет в безмерной пустоте холода и вьюги, в окне оживает твое отражение, как же оно ужасно и ничтожно.


Ни луковки, ни корки хлеба, ничего и есть все, что окружает, и чем ты являешься. Надежда твоя и память, кто перевесит, когда они заговорят?  Чудо. Закрытые двери забытого полустанка, иней искрится на ржавом замке и покачивается фонарь. Смотритель как всегда крепко спит у теплой печи и мурлычет кошка, еще там будет большой лохматый пес, чьи грустные глаза смотрят на языки пламени. Это чудо, что три живых существа присутствуют в окружившей все пустоте, они сладко дремлют в своей блаженной неге и это чудо, а ты просто хочешь их сожрать, чтобы прогнать холод. Жизнь твоя брюхо волчье и леденящий душу вой. Тебе не узнать чуда, не разглядеть, не понять.


Отребьев встрепенулся – Эх грусть треклятая, эх безвременье, эх пустота! Скука-печаль да голод, трусость-глупость да лень! Скольких бесов еще позвать на именины сердца в тамбур? Напиться бы до беспамятства и зиму эту забыть навсегда, не чувствовать метель и холод, не видеть и не знать. Пусть лучше бесконечность сигарет и дыма, да малый пятак заплеванного пола, но только здесь и сейчас, навсегда. Хватит, я говорю, достаточно! Сыт по горло! Арамоша ты чего? Не кисни, мы с удачею уже на ты! Скоро будем там, где щедрот просыплется немало на наши головы летним дождем, там отдых и покой, кури, плюй, сколько душе угодно. Мальвина подмигнула Отребьеву и провела ладонью по голове, после взъерошив волосы – Право же чудным бываешь ты – она замолчала, правда улыбка ее стала еще шире без лукавства – В тамбур господа!


Какое-то время молчали, быть может слушая отстук колес, тусклая лампа, нереально бледно-багровые лица, в темном углу силуэт задумчивого поэта меняющего тоску на унынье, но глаза его определенно шарят в твоих карманах. Песья голова Отребьев плюнул смачно на пол и в плевке затушил окурок, вынул новую папиросу, повертев меж пальцев, ловко подбросил, клацнув зубами, оскалился в довольной ухмылке ожидая похвалы. Я протянул ему фляжку, сам закурил, Арамон приложился и тут же закашлялся – Спирт! – после сумел выдавить он, тамбур наполнился смехом. Ну что Арамоша, прошла грусть-печаль, хлебнул водицы живой? Того гляди от коньяков благородных и на луну завоешь! Мальвину это веселило. А вы тоже хороши завели разговоры нудные да пространные, он приложился еще разок и глазенки его увлажнились, наполнились искорками пляшущими – Вот это дело наше, эликсир от всех бед. Убедите меня, что тьма глубока словно бездна, я только споткнусь, как человек, которому все по колено. Выпью еще и после встану и уже колосс, иль титан, что мне ваша вечность, коль минута данная, настоящая, сейчас пьянит, окрыляет! Я ей повелитель! Она моя, о ней не поспоришь – Отребьев отбросил папиросу. Я забудусь и боле ничего, минута эта есть все!


Балалайкин хлопнул в ладоши – Браво Отребьев! Сейчас вы похожи на себя, а не тот потертый, мятый пассажир, каким вас занесло в этот поезд. Огонь в венах моих зажигает сердце и мысли подобны искрам, срываются с языка, вылетают снопами, подхватываемые ветром, зажигают небо и землю. Сплетаются в причудливые живые узоры пожарищ, зарниц! Мир полыхает алым, не усидеть истине голым задом на этих углях. Деятельный яркий эпизод, это моя минута! Ваша вечность это зола и пепел моего мира, настоящего, равного минуте и самого живого. Отребьев поднял фляжку и снова отпил – Огонь в венах моих – он достал папиросу приблизил к губам и после громко отрыгнул, изо рта вырвались языки пламени, папироса вспыхнула – Я мог бы стать вполне порядочным драконом, а не заплевывать тамбуры в ожидании минут. Браво Арамон! Вы порою бываете, так откровенно правы, что я готов поверить каждому вашему слову, более того, подписаться под каждым – Балалайкин отвесил поклон и любезно приоткрыл дверь тамбура. Друзья прошу вас, проходите, продолжим наше скромное веселье -  Мальвина королевна наша, мне кажется или тамбур вам милей, чем душевное пространство теплого вагона?


Отгадайте загадку. К кому при свете дня приходит бог, а ночью темной сатана? Афанасий усмехнулся и протянул стакан – Или вот, заспорили два демона могучих, лень и глупость, кто из них сильней, кто ж рассудить возьмется спор их? Аспид опрокинул стакан залпом, отер рукавом подбородок – Все же здорово сидим! Хорошо так внутри, мне даже кажется, что я живой человек, который едет домой с ярмарки – он на какое-то время замолчал, видно было, что теплое воспоминание промелькнуло в его памяти, грубоватые черты лица смягчились. Дома ждут твоих рассказов да гостинцев – снова повисла пауза. Только вот есть всегда место ночью темной, где начинается разбой с грабежом и человекоубийством, не поверите, но чистая правда, самые кровожадные разбойники, коих я знавал не мало, все были падки на сладости. Мальвина уставилась на Афанасия – Тебя послушать, то и в поезд сели мы не тот, к истокам едем, а щедрый господин совсем не та персона. Аспид хватит, загадки вот валяй, строчи. Глянь, как Арамоша весь напрягся и взмок от стараний. Посмотри, как загадка в нем мышленье пробудила, но не лей ты душу, в вагоне этом, некому прощать. Пьер ты чего притих?


Да я сударыня о ярмарках все думал, после карнавалы да балы с пирами вспомнил. Хотя и наш тесный круг право тоже интересен, словно мы играем при высоких ставках, когда потери ощутимы и вкус имеют очень горький. Афанасий, все же желчи полон ты, может, выпьем? Добрый, щедрый господин не откажи ты нашей просьбе, вероятно и набившей оскомину, но эта ночь длинна, в ней нет загадок звезд и луны, эта густая чернота пуста и чудовищна. Остается просьба наша и слова, слова, слова, которыми живем мы, как искрами пылающий очаг. Молчание же приблизит расставание, а после финал, но при окружающем мраке это страшно.


Балалайкин махнув стакан, встрепенулся, глаза его оживились, с них пала та поволока псевдо разочарованности и тоски – Кстати, о словах, это они придают аппетит всему. Конечно же, вы вправе заметить, что слова это есть название всему, что было, есть и будет под солнцем и луною, и будете правы. Но аппетит, это умение правильно произнести, каждая буковка это оттенок и полутень, придающие всему слову, загадочность, вкрадчивость, не познаваемость, двойственность, множественность значений и прочее. Слово стоит за грехопадением, слово стоит за спасением души, если нас лишить слова, мы все превратимся в пантомиму, причем бесправную и ничтожную. Слово порождает дело и меня не переубедить в этом. Я никогда не поверю, что мой предок бессловесный, что рычал и скулил, не ведая покоя, был способен разбиванием черепов врага, породить мало-мальски стоящее слово, ведущее к эволюции и развитию истории. Слово и привело тебя Пьер сюда, твоя хитрость поглотила тебя целиком, твое слово превратилось во вполне себе гадкие, подлые делишки, поэтому прекращай свой балаган, иль ты тут тоже собрался раем торговать? Балалайкин рассмеялся – Коньяк друзья, всего лишь коньяк. Но аппетит до слов не пустая тема. Пьер я догадываюсь, что вы нам хотите преподнести, это очередная история о подтасовке фактов, спекуляциях и откровенная наглая ложь. Земные царства держатся на штыках и питаются плотью и кровью, миф о золотом веке, это миф, который подпирают хилые спины брехунов с чернильницами. За всю историю земли, мне не довелось встретить дракона, который обожал бы полевые цветы, а волк дружил с ягненком. Царство божие, это царство духа, причем самого гуманного в мире. Плоть это вещь, о ней необходимо заботиться, но вещь не вечна. Все мы легко верили словам о бессмертии души, тайно пытаясь в свой сосуд влить несколько капель вечности, тем самым продлить часы и дни. Да, Пьер тогда ты ловко торговал аппетитом и эликсиром молодости, всем обещал, что сможем взять бессмертие за крылья и подчинить в свою угоду. Требуется не многое, то, что есть и никогда никем не осязаемо, душа. Профукали. Да словесная уловка, приведшая когда-то к фиаско рода людского, вновь и вновь находит почитателей, но как не изворотлив ты, хитер, матер и беспринципен, итог плачевен. Мрак, не знающий границ, поди, найди дорогу. Бон аппетит синьоры – Мальвина разом осушила стакан и расхохоталась, словно в драме.


После ее лицо снова сделалось пьяным и рассеяно-улыбчивым -  Все суета сует и томление духа – после произнесла она. Арамоша, чего там за окном? Тьма и метель злая сударыня – ответил Отребьев – А поезд наш едет или стоит?  Зачем же время тратить все впустую! Коньяк, не иссяк ли у щедрого господина попутчика? Вижу что нет, все хотела спросить Афанасий, много ли лиходеев погубила сладость? Правильно, их ремесло заведомо губительное, а сладости пустое. Это я так к слову, накатила мыслишка из прошлого – Аспид придвинулся к стеклу – Чудовища дневного света, их тени, кем они станут в здешнем мраке? В стекло ударила глухая дробь ледяной крупы, прошла по крыше и растворилась в завывании метели. Эк, воют тошно – Отребьев поморщился – Все же други мрак ужасен, вот небеса в огне, это поэзия. Балалайкин усмехнулся, протянул стакан – Арамоша ты порою мне напоминаешь феномен, а не бузотера с понятным мировоззрением. Нет, господа желаю все же праздника, карнавала, маскарада, древней мистерии! Пусть праздник будет с нами, пусть праздник будет в нас!!!


Мальвина поднялась, проделав несколько изящных па, она расхохоталась смехом изрядно падшей пьяной девки, подобными нотами наполнен любой бардак на планете. Маски, веселье и вино. Огонь рвущий ночь и затмевающий звезды, более нет лиц и власти дня. Храмов для богов. Смерти от нищеты. Богатств украшенных могил. Любви растворимой злом  красоты.  Спесью глупцов захмелевших от  крови. Стада идущего на убой. Нет этого! Нет ничего! Всем этим хламом мифов и легенд, состоящих из слов, мы разжигаем огонь праздника! Искры взметаются к небу, твоя нагота и суть вся, сосредоточены в случайной маске, выражения которой ты не знаешь, вот это интрига, вот дивный маскарад! Время исчезает в нескончаемом потоке вина, и ты теряешься навсегда в секундах сплетающих паутину ночного неба, пьешь зелье или кровь, а важно ли это? Боги порядка пылают в огне, боги созидатели, искрами пронизывают бесконечность черноты ночи и тихо тлеют, исчезают в небытие. Боги хаоса и смерти, уподобленные презренным тварям, копошатся у бездн, наполненных нечистотами, потрохами, грехом и души многих роятся, словно мухи там. Озерная гладь неба полыхает отражением праздничного пожарища и мир превращается в огненный маскарад. Прохлада вина упоительна, разломленный гранат истекающий соком в кольцах ядовитой змеи, просыпанная соль завета, цифры страниц или нумерация кругов ада. Все пьянит, все пестро и кружится в танце вымышленных существ, тех чудовищ позабытых в темноте детских страхов, криках ночного леса, могильного холода кладбищ, парующей крови оконченной битвы, глазках бусинах крысы несущей чуму. Каков этот вселенский бал, каков его размах и персоны пришедшие, и идущие, никаких приглашений и сословных каст. Твое желание, праздник всегда с тобой, хватай мудреца за бороду, ибо он мертвецки пьян и прощает все твои дикости, ешь его, пей его в каждую секунду пылающего бытия! Ты никогда более не уснешь, праздник бесконечен, ты исчезнешь в нем навсегда.


Будущее в цепких руках тех кто распродает мир и хранит вырученное в земле предков. Круговорот душ в природе, предсказания грядущих катастроф и войн, царство бога не скорое дело. Миролюбивые люди, кровавые войны, не убий, для начала раскрой глаза шире, после причастия придёт слово, и ты узнаешь, что лицо не твое. Маска эта легка и ты чувствуешь озорство, за которым следует поступок. Зелено вино и маски оживают, начинают говорить беспрестанно, они вежливы и лживы, до бесконечности, до рвотных спазмов, ты хочешь их придать огню, не замечая, что сам уже в огне. Человек, продавший этот мир, жмет тебе руку, его глаза холодны и пусты, сколько он пожрал человечины, скольким младенцам накинул петлю? Его рука тверда, а намерение продать еще больше просто колоссально, ты толкаешь его в огонь и заливаешься смехом, чистым и звонким. Искры взметаются в небо, гудит пламя костра, расползается по нагим в конвульсиях телам, они не ведают, они никогда не узнают им все божья роса.


Мальвина шумно выдохнула, протянула стакан – Плесните сударь мне этого нектара, может в данной порции растворился грамм счастья и теплота души. Нет, право же вы славный, компанейский малый, вы умеете быть, органично вписываясь и в разговор, и в действо. Только подумайте, каждый норовит прыгнуть выше своей головы, каждый, при этом забывая один простой закон. (Не завышайте цены своей в глазах того дельца, который ежедневно продает мир, со всеми человеческими потрохами, этот мерзавец видит вас насквозь и просто развлекается, подтрунивает, чтоб после, зло пошутить и поверьте мне, это еще мягко сказано). Я говорю вам правду, вот свидетели мои, бузотер, желчь и болтливый лицедей, они не дадут соврать. Праздник ведь прекрасен, а цена? Поверьте, все разрешится и утихнет, дабы тлеть, сколько потребуется, хотя, не занимайте головы подобным! Может, в тамбур подышим ветром и закурим, чтоб снова вдохнуть холод вечной стужи и спирта прихватите, Арамоша будет только рад и вероятно покажет фокусы.


Стена после этого преображения, когда слова, как и кровь вытекли, загустели, превратились в пятна, пришло молчание и тишина. Остался лишь слух и глаза, все остальное перешло во второстепенность, потеряв значимость. Я рассматривал мрак сквозь стекло, и он был рядом, рвался в вагон, не смея переступить тусклый свет тамбура, разбить лампу, вырвать дым сигарет и тепло, заполнить нутро ледяной крошкой и чернилами. Стена, я приближаюсь к границе пространства соединяющего две точки, за этой геометрией будет подъем на гору и есть вероятность, что выше. Поезд мчит, не сбавляя ходу, льется в стаканы коньяк, кто-то мне говорил, это действенный способ, чтоб обнаружить искомое и избежать последствий. Я даже не знаю, как это правильно истолковать. Порою мудрость всего лишь словесная уловка, ангажированные фокусы Арамона, за которыми пошлость и плевки на полу, раздавленные окурки. Друг мой, что вы так приуныли? Неужели печаль иль скорбь завладели вашим сердцем, я сделал три глотка, и впустил огонь в себя, протянул фляжку Мальвине. Благодарю вас, она втянула воздух и приложилась, передала фляжку Арамону, сама прикрыла глаза, прислонилась к стене и медленно вытянула сигарету – Это пожар, господа, всепоглощающее пламя. Хлопнула дверь и в тамбуре появился Балалайкин - Как вы скоры, за вами не поспеть. Пьер, а что вас там задержало в вагоне? Появился смысл дольше находиться, или новые пассажиры? Крысиная рожа, на сумку глаз свой положил – рассмеявшись Отребьев, швырнул окурком в Пьера.


Пьер – с укором растягивая единственную гласную, Мальвина подошла к поэту - Как же так? Мне тоже стало интересно, когда они перейдут черту? Дабы весь этот балаган бесконечных слов прекратился и темная сущность  их нутра наконец-то сбросит маски долой. Браво дамы и господа, браво! - я не выдержал и зааплодировал, пытаясь унять приступы смеха. Никогда, слышите, никогда не садитесь в пустой поезд, едущий в неизвестном направлении без остановок. Поверьте, однозначно этот маршрут не ведет к спасению или чему-то избавительному, прибыльному – повисла пауза, от которой стынет кровь, свет конвульсивно подрагивал. Одинокий попутчик с неиссякаемым эликсиром в неведомых сосудах, его невероятная щедрость.  Я бы задумался, честное слово. Молчаливый и сосредоточенный, умеющий слушать бесконечно, предупредительный в обхождении. Похож ли он на простодушную жертву в мире мрака и сонных полустанков? Вы наивно полагали, что игра за вами. Никогда, замечу я вам. Вас откармливали и вы хмелели, теряя нить уводящую во тьму.  Кто же я?


Следуйте господа бесприютные за мной, я первым вошел в вагон. Секрет сумки в нем разгадка, ваш шанс, я полагаю, что именно в этом предположении вы были абсолютно уверены. Сейчас, мы в последний раз осушим наши кубки и к великому не удовольствию, вы все поймете, можете закурить. Состав вздрогнул и стал притормаживать, лица этой колоритной четверки мрачнели, наполняясь пепельными оттенками тревоги, затем обреченности. Ногою я подтолкнул сумку к проходу, в котором намертво застыли мои попутчики. Ну что поэт, протягивай свой кубок, я наполню его до краев  пеплом и скорбью. Теперь же вы, дева с волосом цвета бирюзы, испейте до дна, свою чашу забытья и тлена чудес, коим нет места под солнцем. Вот и ваш дикий мед, господин потрошитель с огненной бородою, прими и испей сладкого яду. Хлопнула дверь, раздался визг, и после леденящее завывание метели. Вот и все, песьей морде боле не сотворить бузы при свете ламп, его минута жизни сочтена, и свеча погасла от порыва ветра. Отныне и до скончания веков, лишь темнота и злые волки компания его.


Пьем любезные в последний раз, далее бесконечная дорога. Смелее, что ж вы оробели, секрет уж близок. Пейте, говорю я вам! Прикрикнул я, и они разом осушили стаканы – Великолепно, право же мне и самому не терпится вам показать. Я расстегнул замок и протянул Мальвине изумрудного цвета пыльную бутыль – Знакомьтесь, ваш сударыня пустой сосуд. Можете не благодарить, вы пили все это время душу, которой по закону следовало быть в другом составе и вагоне, теперь она вся ваша, без остатка. Пьер, возьмите свой сосуд и Аспид, вот ваш винный мех. Состав еще раз вздрогнул, и замер. Вой метели усиливался, стекло остервенело грызла ледяная крошка. Могу порадовать я вас друзья случайные, вскоре вы почувствуете не хитрую метаморфозу. Просто чудо или волшебство. Удачи. Свет ламп тускнел, вагон заполнял холод и ледяная пыль. Я сбросил маску человека, за которой оживала глубина бездны ее неутолимый голод, бесконечный мрак. Я освободил крылья и направился к выходу, оставляя за спиной тускнеющий свет ламп. Мрак вскоре рассеется и возникнет стена.


КОНЕЦ.
 


Рецензии